Обама Барак.

Земля обетованная

ПРЕДИСЛОВИЕ

Начал писать эту книгу вскоре после окончания моего президентства — после того, как мы с Мишель в последний раз сели в самолет Air Force One и отправились на запад на долгожданный отдых. Настроение в самолете было горько-сладким. Мы оба были истощены, физически и эмоционально, не только трудами предыдущих восьми лет, но и неожиданными результатами выборов, на которых моим преемником был выбран человек, диаметрально противоположный всему, за что мы выступали. Тем не менее, доведя свой этап гонки до конца, мы получали удовлетворение от осознания того, что сделали все, что могли, и что, как бы я ни оступился на посту президента, какие бы проекты я ни надеялся, но не смог осуществить, страна сейчас находится в лучшем состоянии, чем когда я начинал. В течение месяца мы с Мишель спали допоздна, ели неторопливые ужины, совершали долгие прогулки, плавали в океане, подводили итоги, восстанавливали нашу дружбу, заново открывали нашу любовь и планировали менее насыщенный событиями, но, надеюсь, не менее удовлетворительный второй акт. И к тому времени, когда я был готов вернуться к работе и сел за стол с ручкой и желтым блокнотом (я по-прежнему люблю писать от руки, считая, что компьютер придает даже самым грубым черновикам слишком гладкий блеск и придает полуготовым мыслям маску опрятности), у меня в голове уже был четкий план книги.

Прежде всего, я надеялся дать честную картину моего пребывания на посту президента — не только историческую справку о ключевых событиях, произошедших при мне, и важных фигурах, с которыми я взаимодействовал, но и рассказ о некоторых политических, экономических и культурных перекрестных течениях, которые помогли определить проблемы, с которыми столкнулась моя администрация, и выбор, который я и моя команда сделали в ответ. По возможности я хотел дать читателям представление о том, каково это — быть президентом Соединенных Штатов; я хотел немного приоткрыть занавес и напомнить людям, что при всей своей власти и помпезности президентство — это всего лишь работа, а наше федеральное правительство — такое же человеческое предприятие, как и любое другое, и мужчины и женщины, работающие в Белом доме, ежедневно испытывают такое же сочетание удовлетворения, разочарования, служебных трений, ошибок и маленьких триумфов, как и остальные их сограждане. И наконец, я хотел рассказать более личную историю, которая могла бы вдохновить молодых людей, рассматривающих возможность жизни на государственной службе: как моя карьера в политике началась с поиска места, куда я мог бы вписаться, способа объяснить различные нити моего смешанного наследия, и как только присоединив свою повозку к чему-то большему, чем я сам, я в конечном итоге смог найти общество и цель своей жизни.

Я полагал, что смогу сделать все это на пятистах страницах. Я рассчитывал закончить за год.

Справедливости ради следует сказать, что процесс написания книги проходил не совсем так, как я планировал. Несмотря на мои лучшие намерения, книга продолжала расти в объеме и длине — причина, по которой я в конце концов решил разбить ее на два тома. Я с болью осознаю, что более одаренный писатель мог бы найти способ рассказать ту же историю с большей краткостью (в конце концов, мой домашний кабинет в Белом доме находился рядом со спальней Линкольна, где под стеклом витрины покоится подписанный экземпляр Геттисбергского послания из 272 слов). Но каждый раз, когда я садился писать — будь то описание ранних фаз моей предвыборной кампании, или преодоление моей администрацией финансового кризиса, или переговоры с русскими о контроле над ядерным оружием, или силы, приведшие к "арабской весне" — я обнаруживал, что мой разум сопротивляется простому линейному повествованию. Часто я чувствовал себя обязанным предоставить контекст для решений, принятых мной и другими, и не хотел переносить эту информацию в сноски или концевые сноски (я ненавижу сноски и концевые сноски). Я обнаружил, что не всегда могу объяснить свои мотивы, просто ссылаясь на массивы экономических данных или вспоминая исчерпывающий брифинг в Овальном кабинете, поскольку они формировались под влиянием разговора с незнакомцем во время предвыборной кампании, посещения военного госпиталя или урока детства, который я получил много лет назад от своей матери. Неоднократно в моих воспоминаниях всплывали, казалось бы, случайные детали (попытка найти незаметное место, чтобы покурить вечером; мы с сотрудниками смеялись, играя в карты на борту Air Force One), которые запечатлели, так, как никогда не смогут запечатлеть публичные записи, мой жизненный опыт за те восемь лет, которые я провел в Белом доме.

Помимо того, что я не мог полностью предвидеть, как будут развиваться события в течение трех с половиной лет после того последнего полета на борту Air Force One. Сейчас, когда я сижу здесь, страна по-прежнему находится во власти глобальной пандемии и сопутствующего ей экономического кризиса: более 178 000 американцев погибли, предприятия закрыты, миллионы людей остались без работы. По всей стране люди из всех слоев общества вышли на улицы в знак протеста против гибели безоружных чернокожих мужчин и женщин от рук полиции. Возможно, самым тревожным является то, что наша демократия, похоже, стоит на пороге кризиса — кризиса, корни которого лежат в фундаментальном противостоянии двух противоположных видений того, чем является Америка и какой она должна быть; кризиса, в результате которого политическое тело разделено, озлоблено и недоверчиво, и который допускает постоянное нарушение институциональных норм, процедурных гарантий и приверженности основным фактам, которые и республиканцы, и демократы когда-то считали само собой разумеющимися.

Это соревнование, конечно, не ново. Во многих отношениях он определил американский опыт. Оно заложено в основополагающих документах, которые одновременно провозглашают всех людей равными и в то же время причисляют раба к трем пятым человека. Он находит свое выражение в самых ранних судебных решениях, например, когда председатель Верховного суда прямо объясняет коренным американцам, что права их племени на передачу собственности не имеют законной силы, поскольку суд завоевателя не способен признать справедливые требования завоеванных. Это спор, который велся на полях Геттисберга и Аппоматтокса, а также в залах Конгресса, на мосту в Сельме, через виноградники Калифорнии и на улицах Нью-Йорка — спор, в котором участвовали солдаты, но чаще всего профсоюзные организаторы, суфражисты, носильщики Пульмана, студенческие лидеры, волны иммигрантов и активисты ЛГБТК, вооруженные лишь пикетными знаками, брошюрами или парой маршевых туфель. В основе этой многолетней борьбы лежит простой вопрос: Заботимся ли мы о том, чтобы реальность Америки соответствовала ее идеалам? Если да, то действительно ли мы верим, что наши понятия о самоуправлении и свободе личности, равенстве возможностей и равенстве перед законом применимы ко всем? Или мы вместо этого на практике, если не по закону, стремимся оставить все это для привилегированного круга лиц?

Я понимаю, что есть те, кто считает, что пришло время отбросить миф — что изучение прошлого Америки и даже беглый взгляд на сегодняшние заголовки показывают, что идеалы этой нации всегда были вторичны по отношению к завоеванию и порабощению, расовой кастовой системе и хищному капитализму, и что притворяться иначе — значит быть соучастником игры, которая была подстроена с самого начала. И я признаюсь, что в процессе написания этой книги, когда я размышлял о своем президентстве и обо всем, что произошло с тех пор, бывали моменты, когда мне приходилось спрашивать себя, не был ли я слишком сдержан, говоря правду так, как я ее видел, не был ли я слишком осторожен в словах и делах, будучи убежден, что, обращаясь к тому, что Линкольн называл лучшими ангелами нашей природы, у меня было больше шансов повести нас в направлении Америки, которую нам обещали.

Я не знаю. Что я могу сказать точно, так это то, что я еще не готов отказаться от возможности существования Америки — не только ради будущих поколений американцев, но и ради всего человечества. Ибо я убежден, что пандемия, которую мы переживаем в настоящее время, является одновременно проявлением и просто перерывом в неумолимом движении к взаимосвязанному миру, в котором народы и культуры не могут не сталкиваться. В этом мире глобальных цепочек поставок, мгновенных переводов капитала, социальных сетей, транснациональных террористических сетей, изменения климата, массовой миграции и постоянно растущей сложности мы должны научиться жить вместе, сотрудничать друг с другом и признавать достоинство других, иначе мы погибнем. И поэтому мир наблюдает за Америкой — единственной великой державой в истории, состоящей из людей со всех уголков планеты, представляющей все расы, вероисповедания и культурные традиции, чтобы увидеть, сможет ли наш эксперимент с демократией сработать. Чтобы понять, сможем ли мы сделать то, что никогда не делала ни одна другая страна. Чтобы увидеть, сможем ли мы на самом деле соответствовать смыслу нашего кредо.

Присяжные еще не определились. К моменту выхода в свет этого первого тома в США пройдут выборы, и хотя я считаю, что ставки не могут быть выше, я также знаю, что ни одни выборы не решат этот вопрос. Если я не теряю надежды, то только потому, что научился верить в своих сограждан, особенно в новое поколение, чья убежденность в равной ценности всех людей кажется второй натурой, и кто настаивает на претворении в жизнь тех принципов, о которых им говорили их родители и учителя, но в которые они сами, возможно, никогда до конца не верили. Как никто другой, эта книга предназначена для этих молодых людей — это приглашение вновь переделать мир и с помощью упорного труда, решимости и большой дозы воображения создать Америку, которая, наконец, будет соответствовать всему лучшему, что есть в нас.

Август 2020 года

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.

СТАВКА

ГЛАВА 1

Из всех комнат, залов и достопримечательностей, составляющих Белый дом и его территорию, я больше всего любил Западную колоннаду.

В течение восьми лет эта пешеходная дорожка определяла мой день — минутный путь из дома в офис и обратно под открытым небом. Здесь каждое утро я ощущал первый порыв зимнего ветра или пульс летнего зноя; здесь я собирался с мыслями, перебирая в голове предстоящие встречи, готовя аргументы для скептически настроенных членов Конгресса или встревоженных избирателей, готовясь к принятию этого решения или медленно развивающегося кризиса.

В первые годы существования Белого дома кабинеты руководителей и резиденция первой семьи располагались под одной крышей, а Западная колоннада была не более чем дорожкой к конюшням. Но когда Тедди Рузвельт вступил в должность, он решил, что одно здание не может вместить современный персонал, шестерых шумных детей и его рассудок. Он приказал построить то, что стало Западным крылом и Овальным кабинетом, и за десятилетия и смену президентов колоннада приобрела нынешнюю конфигурацию: кронштейн к Розовому саду на севере и западе — толстая стена с северной стороны, немая и не украшенная, за исключением высоких полулунных окон; величественные белые колонны с западной стороны, словно почетный караул, обеспечивающий безопасный проход.

Как правило, я хожу медленно — гавайской походкой, как любит говорить Мишель, иногда с оттенком нетерпения. Однако на колоннаде я шел по-другому, осознавая историю, которая здесь творилась, и тех, кто предшествовал мне. Моя походка стала длиннее, шаги немного бодрее, мой топот по камню отражался от сотрудников Секретной службы, следовавших за мной в нескольких ярдах сзади. Когда я достигал пандуса в конце колоннады (наследие Рузвельта и его инвалидного кресла — я представляю его улыбающимся, с подбородком, зажатым в зубах портсигаром, когда он напряженно катится вверх по склону), я махал рукой охраннику в форме, стоявшему у стеклянной двери. Иногда охранник сдерживал удивленную стайку посетителей. Если у меня было время, я пожимал им руки и спрашивал, откуда они. Но обычно я просто поворачивал налево, проходил вдоль внешней стены кабинета и проскальзывал в боковую дверь у Овального кабинета, где здоровался с личным персоналом, брал свое расписание и чашку горячего чая и приступал к делам дня.

Несколько раз в неделю я выходил на колоннаду, чтобы застать смотрителей, всех сотрудников Службы национальных парков, работающими в Розовом саду. В основном это были пожилые мужчины, одетые в зеленую униформу цвета хаки, к которой иногда добавлялась шляпа для защиты от солнца или объемное пальто от холода. Если я не опаздывал, я мог остановиться, чтобы похвалить их за свежие посадки или спросить об ущербе, нанесенном предыдущим ночным штормом, и они со спокойной гордостью рассказывали о своей работе. Они были немногословными людьми; даже друг с другом они изъяснялись жестом или кивком, каждый из них был сосредоточен на своей индивидуальной задаче, но все они двигались с синхронной грацией. Одним из старейших был Эд Томас, высокий, жилистый чернокожий мужчина с впалыми щеками, который проработал в Белом доме сорок лет. Когда я встретил его в первый раз, он потянулся в задний карман за тряпкой, чтобы вытереть грязь, прежде чем пожать мне руку. Его рука, покрытая венами и узлами, как корни дерева, обхватила мою. Я спросил, как долго еще он намерен оставаться в Белом доме, прежде чем уйти на пенсию.

"Я не знаю, господин президент", — сказал он. "Мне нравится работать. Немного тяжеловато для суставов. Но я думаю, что могу остаться, пока вы здесь. Убедиться, что сад выглядит хорошо".

О, как хорошо выглядел этот сад! Тенистые магнолии, возвышающиеся на каждом углу; живые изгороди, густые и насыщенно-зеленые; крабовые яблони, подстриженные именно так. А цветы, выращиваемые в теплицах в нескольких милях отсюда, давали постоянный взрыв цвета — красные, желтые, розовые и пурпурные; весной тюльпаны, собранные в пучки, с наклоненными к солнцу головками; летом — лавандовый гелиотроп, герань и лилии; осенью — хризантемы, маргаритки и полевые цветы. И всегда несколько роз, в основном красных, но иногда желтых или белых, каждая из которых расцветает.

Каждый раз, когда я шел по колоннаде или смотрел в окно Овального кабинета, я видел работу мужчин и женщин, которые трудились снаружи. Они напоминали мне маленькую картину Нормана Рокуэлла, которую я держал на стене рядом с портретом Джорджа Вашингтона и над бюстом доктора Кинга: пять крошечных фигурок с разным оттенком кожи, рабочие в комбинезонах, поднятые на веревках в хрустящее голубое небо, чтобы начистить лампу Леди Свободы. Мужчины на картине, смотрители в саду — они были стражами, думал я, тихими священниками доброго и торжественного порядка. И я говорил себе, что должен работать так же усердно и так же тщательно, как они.

Со временем мои прогулки по колоннаде обрастали воспоминаниями. Конечно, это были большие публичные события — объявления, сделанные перед фалангой камер, пресс-конференции с иностранными лидерами. Но были и моменты, которые мало кто видел — Малия и Саша, мчащиеся друг за другом, чтобы поприветствовать меня во время неожиданного дневного визита, или наши собаки, Бо и Санни, несущиеся по снегу, их лапы погружались так глубоко, что подбородки были белыми от бороды. Бросание футбольных мячей в яркий осенний день или утешение помощника после личных трудностей.

Такие образы часто мелькали в моем сознании, прерывая любые расчеты, занимавшие меня. Они напоминали мне об уходящем времени, иногда наполняя меня тоской — желанием повернуть время вспять и начать все сначала. Во время утренней прогулки это было невозможно, так как стрелка времени тогда двигалась только вперед; впереди ждал день; нужно было сосредоточиться только на том, что предстоит.

Ночью все было по-другому. Во время вечерней прогулки до резиденции с портфелем, набитым бумагами, я старался замедлить шаг, иногда даже останавливался. Я вдыхал воздух с запахом земли, травы и пыльцы, слушал ветер или стук дождя. Иногда я смотрел на свет, падающий на колонны, на царственную массу Белого дома, на его флаг на крыше, ярко освещенный, или смотрел на монумент Вашингтона, пронзающий черное небо вдали, иногда замечая луну и звезды над ним или мерцание пролетающего самолета.

В такие моменты я удивлялся странному пути и идее, которые привели меня в это место.

Я не происхожу из политической семьи. Мои бабушка и дедушка по материнской линии были выходцами со Среднего Запада, в основном шотландско-ирландского происхождения. Их можно было бы назвать либералами, особенно по стандартам канзасских городков времен депрессии, в которых они родились, и они старательно следили за новостями. "Это часть того, как быть хорошо информированным гражданином", — говорила мне моя бабушка, которую мы все звали Тоот (сокращение от Туту, или бабушка, на гавайском языке), просматривая утреннюю газету Honolulu Advertiser. Но у нее и моего дедушки не было никаких твердых идеологических или партийных пристрастий, кроме того, что они считали здравым смыслом. Они думали о работе — моя бабушка была вице-президентом по эскроу в одном из местных банков, мой дедушка — продавцом страховых полисов, — об оплате счетов и мелких развлечениях, которые могла предложить жизнь.

И вообще, они жили на Оаху, где ничто не казалось таким срочным. После нескольких лет, проведенных в таких разных местах, как Оклахома, Техас и штат Вашингтон, они наконец переехали на Гавайи в 1960 году, через год после создания штата. Теперь большой океан отделял их от бунтов, протестов и прочих подобных вещей. Единственный политический разговор, который я могу вспомнить у моих бабушки и дедушки, пока я рос, был связан с прибрежным баром: Мэр Гонолулу снес любимое заведение дедушки, чтобы обновить пляжную полосу в дальнем конце Вайкики.

Дед так и не простил его за это.

Моя мать, Энн Данэм, была другой, полной сильных мнений. Единственный ребенок моих бабушки и дедушки, она бунтовала против условностей в средней школе — читала поэтов-битников и французских экзистенциалистов, ездила с подругой в Сан-Франциско на несколько дней, никому ничего не говоря. В детстве я слышала от нее о маршах за гражданские права и о том, почему война во Вьетнаме была ошибочной катастрофой; о женском движении (да, за равную оплату труда, но не за то, чтобы не брить ноги) и о войне с бедностью. Когда мы переехали жить в Индонезию к моему отчиму, она обязательно объяснила, в чем грехи правительственной коррупции ("Это просто воровство, Барри"), даже если казалось, что все этим занимаются. Позже, летом, когда мне исполнилось двенадцать лет, когда мы отправились в месячный семейный отпуск, путешествуя по Соединенным Штатам, она настояла на том, чтобы мы каждый вечер смотрели Уотергейтские слушания, давая свои собственные комментарии ("Чего вы ожидаете от маккартиста?").

Она не ограничивалась только заголовками. Однажды, когда она узнала, что я был частью группы, которая дразнила ребенка в школе, она усадила меня перед собой, поджав губы от разочарования.

"Знаешь, Барри, — сказала она (это прозвище, которое она и мои бабушка с дедушкой использовали для меня, когда я рос, часто сокращали до "Бар", произносится "Медведь"), — в мире есть люди, которые думают только о себе. Им все равно, что происходит с другими людьми, лишь бы получить то, что они хотят. Они опускают других людей, чтобы почувствовать свою значимость.

"Есть люди, которые поступают наоборот, которые способны представить, что чувствуют другие, и убедиться, что они не делают того, что причиняет боль людям.

"Итак, — сказала она, глядя мне прямо в глаза. "Каким человеком ты хочешь быть?".

Я чувствовал себя паршиво. Как она и хотела, ее вопрос остался со мной надолго.

Для моей матери мир был полон возможностей для нравоучений. Но я никогда не знала, чтобы она участвовала в политической кампании. Как и мои бабушка и дедушка, она с подозрением относилась к платформам, доктринам, абсолютам, предпочитая выражать свои ценности на более мелком полотне. "Мир сложен, Бар. Поэтому он и интересен". Огорченная войной в Юго-Восточной Азии, она провела там большую часть своей жизни, впитывая язык и культуру, создавая программы микрокредитования для бедных людей задолго до того, как микрокредитование стало модным в международном развитии. Возмущенная расизмом, она не раз и не два выходила замуж не за представителя своей расы и в дальнейшем одарила двух своих детей, родившихся в коричневом цвете, неиссякаемой любовью. Раздраженная общественными ограничениями, налагаемыми на женщин, она развелась с обоими мужчинами, когда они оказались властными или разочаровывающими, сделала карьеру по собственному выбору, воспитывала детей в соответствии со своими собственными стандартами приличия и делала все, что ей чертовски нравилось.

В мире моей матери личное действительно было политическим — хотя она вряд ли воспользовалась бы этим лозунгом.

Все это не означает, что она не имела амбиций в отношении своего сына. Несмотря на финансовые трудности, она, мои бабушка и дедушка отправили меня в Punahou, лучшую подготовительную школу на Гавайях. Мысль о том, что я не пойду в колледж, никогда не посещала меня. Но никто в моей семье никогда бы не предположил, что когда-нибудь я смогу занять государственную должность. Если бы вы спросили мою маму, она могла бы предположить, что я стану руководителем филантропического учреждения, такого как Фонд Форда. Мои бабушка и дедушка хотели бы, чтобы я стал судьей или великим судебным адвокатом, как Перри Мейсон.

Дедушка говорил: "Можно было бы использовать его умный рот".

Так как я не знал своего отца, он не имел особого значения. Я смутно понимал, что какое-то время он работал на кенийское правительство, а когда мне было десять лет, он приехал из Кении, чтобы погостить у нас месяц в Гонолулу. Это был первый и последний раз, когда я его видел; после этого я слышал о нем только через случайные письма, написанные на тонкой голубой бумаге для авиапочты, которая была заранее отпечатана, чтобы сложить и отправить без конверта. "Твоя мама сказала мне, что ты думаешь, что, возможно, захочешь изучать архитектуру", — гласило одно письмо. "Я думаю, что это очень практичная профессия, которой можно заниматься в любой точке мира".

Этого было мало.

Что касается мира за пределами моей семьи, то большую часть моего подросткового возраста они видели не начинающего лидера, а скорее нерадивого студента, страстного баскетболиста с ограниченными способностями и непрекращающегося, преданного тусовщика. Никакого студенческого самоуправления для меня не было, никаких скаутов-орлят или стажировки в офисе местного конгрессмена. В старших классах мы с друзьями не обсуждали ничего, кроме спорта, девушек, музыки и планов на выпивку.

Трое из этих ребят — Бобби Титкомб, Грег Орм и Майк Рамос — остались моими самыми близкими друзьями. По сей день мы можем часами смеяться над историями о нашей непутевой юности. В более поздние годы они с преданностью, за которую я всегда буду им благодарен, бросались в мои кампании, становясь такими же искусными защитниками моих достижений, как и все на MSNBC.

Но были и такие моменты во время моего президентства — после того, как они наблюдали, как я выступаю перед большой аудиторией, скажем, или принимаю серию четких приветствий от молодых морских пехотинцев во время экскурсии по базе — когда их лица выдавали некоторое недоумение, как будто они пытались примирить седеющего мужчину в костюме и галстуке с неопределенным мужчиной-ребенком, которого они когда-то знали.

Этот парень? Они, должно быть, говорили себе. Как, черт возьми, это произошло?

И если бы мои друзья спросили меня об этом напрямую, я не уверен, что у меня был бы хороший ответ.

Я знаю, что где-то в старших классах я начал задавать вопросы — об отсутствии отца и выборе матери; о том, как получилось, что я оказался в месте, где мало людей похожи на меня. Многие вопросы касались расы: Почему черные играют в профессиональный баскетбол, но не тренируют его? Что имела в виду та девочка из школы, когда сказала, что не считает меня чернокожим? Почему все чернокожие мужчины в боевиках были психами с лезвиями, за исключением, может быть, одного приличного чернокожего парня — конечно же, закадычного друга, которого всегда в итоге убивали?

Но меня волновала не только раса. Это был еще и класс. Выросший в Индонезии, я видел зияющую пропасть между жизнью богатой элиты и обнищавших масс. У меня было зарождающееся понимание племенной напряженности в стране моего отца — ненависти, которая может существовать между теми, кто внешне выглядит одинаково. Я был ежедневным свидетелем, казалось бы, тесной жизни моих бабушек и дедушек, разочарований, которые они заполняли телевизором, спиртным, а иногда новым прибором или машиной. Я заметила, что моя мать платила за свою интеллектуальную свободу хроническими финансовыми трудностями и периодическим хаосом в личной жизни, и я стала прислушиваться к не очень тонкой иерархии среди моих одноклассников по подготовительной школе, в основном связанной с тем, сколько денег было у их родителей. А еще меня тревожил тот факт, что, несмотря на все утверждения моей матери, хулиганы, обманщики и самовыдвиженцы, похоже, преуспевали, в то время как те, кого она считала хорошими и порядочными людьми, похоже, сильно облажались.

Все это тянуло меня в разные стороны. Казалось, что из-за странности моего наследия и миров, которые я пересекал, я был одновременно отовсюду и ниоткуда, комбинацией плохо сочетающихся частей, как утконос или какой-то воображаемый зверь, заключенный в хрупкую среду обитания, не знающий своего места. И я чувствовал, не понимая до конца, почему или как, что если я не смогу сшить свою жизнь воедино и расположить себя вдоль какой-то твердой оси, то в конечном итоге я, по сути, проживу свою жизнь в одиночестве.

Я ни с кем не говорил об этом, ни с друзьями, ни с семьей. Я не хотел ранить их чувства или выделяться еще больше, чем я уже выделился. Но я нашла убежище в книгах. Привычка к чтению была делом рук моей матери, привитая мне в раннем детстве — она прибегала к ней всякий раз, когда я жаловалась на скуку, или когда она не могла позволить себе отправить меня в международную школу в Индонезии, или когда мне приходилось сопровождать ее в офис, потому что у нее не было няни.

Иди почитай книгу, сказала бы она. Потом вернись и расскажи мне, чему ты научился.

Было несколько лет, когда я жила с бабушкой и дедушкой на Гавайях, пока мама продолжала работать в Индонезии и воспитывала мою младшую сестру Майю. Без мамы, которая придиралась ко мне, я не так много училась, о чем с готовностью свидетельствовали мои оценки. Затем, примерно в десятом классе, все изменилось. Я до сих пор помню, как мы пошли с бабушкой и дедушкой на распродажу в церковь Центрального союза, расположенную через дорогу от нашей квартиры, и оказались перед корзиной старых книг в твердом переплете. По какой-то причине я начал вытаскивать названия, которые мне нравились или казались смутно знакомыми — книги Ральфа Эллисона и Лэнгстона Хьюза, Роберта Пенна Уоррена и Достоевского, Д. Х. Лоуренса и Ральфа Уолдо Эмерсона. Дедушка, который рассматривал набор подержанных клюшек для гольфа, бросил на меня растерянный взгляд, когда я подошел с коробкой книг.

"Планируете открыть библиотеку?"

Моя бабушка шикнула на него, найдя мой внезапный интерес к литературе восхитительным. Будучи практичной, она все же посоветовала мне сосредоточиться на заданиях в классе, прежде чем погружаться в "Преступление и наказание".

В итоге я прочитал все эти книги, иногда допоздна, после тренировки по баскетболу и посиделок с друзьями, иногда после бодисерфинга в субботу днем, сидя в одиночестве в старом расшатанном дедушкином Ford Granada с полотенцем на талии, чтобы не намочить обивку. Когда я закончил с первым набором книг, я отправился на другие распродажи в поисках новых. Многое из того, что я читал, я понимал лишь смутно; я стал обводить незнакомые слова, чтобы посмотреть их в словаре, хотя к расшифровке произношения я относился менее скрупулезно — к двадцати годам я уже знал значение слов, которые не мог произнести. В этом не было никакой системы, никакой рифмы или закономерности. Я был похож на юного возившегося в гараже родителей, собиравшего старые катодно-лучевые трубки, болты и обрывки проводов, не зная, что я буду с этим делать, но будучи уверенным, что это пригодится, когда я пойму природу своего призвания.

-

Мой интерес к книгам, вероятно, объясняет, почему я не только выжил в средней школе, но и поступил в колледж Оксидентал в 1979 году с тонкими, но проходными знаниями по политическим вопросам и рядом полусознательных мнений, которые я излагал во время поздних ночных посиделок в общежитии.

Оглядываясь назад, неловко признавать, до какой степени мое интеллектуальное любопытство в первые два года обучения в колледже совпадало с интересами различных женщин, с которыми я пытался познакомиться: Маркс и Маркузе, чтобы мне было что сказать длинноногой социалистке, жившей в моем общежитии; Фанон и Гвендолин Брукс для гладкокожей студентки факультета социологии, которая не сводила с меня глаз; Фуко и Вульф для неземной бисексуалки, которая носила в основном черное. В качестве стратегии для подбора девушек мой псевдоинтеллектуализм оказался в основном бесполезным; я нашел себя в ряде любовных, но целомудренных дружеских отношений.

Тем не менее, эти слабые попытки служили цели: в моем сознании сформировалось нечто, приближающееся к мировоззрению. Мне помогала горстка профессоров, которые терпимо относились к моим неумелым учебным привычкам и юношеским претензиям. Еще больше мне помогла горстка студентов постарше — чернокожие ребята из глубинки, белые, которые пробивались в колледж из маленьких городков, латиноамериканцы первого поколения, иностранные студенты из Пакистана, Индии или стран Африки, стоящих на грани хаоса. Они знали, что для них важно; когда они выступали в классе, их взгляды были основаны на реальных сообществах, реальной борьбе. Вот что означает сокращение бюджета в моем районе. Позвольте мне рассказать вам о моей школе, прежде чем вы будете жаловаться на позитивные действия. Первая поправка — это прекрасно, но почему правительство США ничего не говорит о политических заключенных в моей стране?

Два года, проведенные мной в Occidental, стали началом моего политического пробуждения. Но это не означало, что я верил в политику. За редким исключением, все, что я видел о политиках, казалось сомнительным: высушенные феном волосы, волчьи ухмылки, бромиды и самобичевание на телевидении, в то время как за закрытыми дверями они добивались расположения корпораций и других денежных интересов. Они были актерами в подстроенной игре, решил я, и я не хотел в ней участвовать.

Мое внимание привлекло нечто более широкое и менее традиционное — не политические кампании, а общественные движения, в которых обычные люди объединялись для осуществления перемен. Я стал студентом суфражистов и первых организаторов труда, Ганди, Леха Валеса и Африканского национального конгресса. Больше всего меня вдохновляли молодые лидеры движения за гражданские права — не только доктор Кинг, но и Джон Льюис и Боб Мозес, Фанни Лу Хамер и Дайана Нэш. В их героических усилиях — хождении от двери к двери для регистрации избирателей, сидении за обеденным столом и маршах под песни свободы — я увидел возможность практического применения ценностей, которым меня учила моя мать; как можно построить власть, не опуская других, а поднимая их. Это была настоящая демократия в действии — демократия не как дар свыше, не как дележ трофеев между группами интересов, а демократия, которая была заработана, трудом каждого. Результатом стало не только изменение материальных условий, но и чувство достоинства людей и сообществ, связь между теми, кто раньше казался далеким друг от друга.

Я решил, что это идеал, к которому стоит стремиться. Мне просто нужно было сосредоточиться. После второго курса я перевелась в Колумбийский университет, решив, что это будет новый старт. В течение трех лет в Нью-Йорке, поселившись в нескольких ветхих квартирах, избавившись от старых друзей и вредных привычек, я жил как монах — читал, писал, заполнял дневники, редко посещал студенческие вечеринки и даже не ел горячей пищи. Я погрузился в свои мысли, озабоченный вопросами, которые, казалось, наслаивались один на другой. Что заставляло одни движения добиваться успеха, а другие терпеть неудачу? Является ли признаком успеха, когда часть дела поглощается обычной политикой, или это признак того, что дело было захвачено? Когда компромисс был приемлемым, а когда — продажным, и как понять разницу?

О, каким серьезным я был тогда — таким яростным и беззлобным! Когда я вспоминаю свои дневниковые записи того времени, я чувствую огромную привязанность к тому молодому человеку, которым я был, жаждущему оставить след в мире, желающему быть частью чего-то великого и идеалистического, чего, как казалось, не существовало. В конце концов, это была Америка начала 1980-х годов. Социальные движения предыдущего десятилетия утратили свою живость. Набирал силу новый консерватизм. Рональд Рейган был президентом, экономика переживала спад, холодная война была в самом разгаре.

Если бы я путешествовал в прошлое, я мог бы посоветовать молодому человеку, которым я был, отложить на минуту книги, открыть окна и впустить немного свежего воздуха (моя привычка курить тогда была в полном расцвете). Я бы сказал ему расслабиться, пойти познакомиться с людьми и насладиться удовольствиями, которые жизнь припасла для тех, кому за двадцать. Те немногие друзья, которые у меня были в Нью-Йорке, пытались дать мне похожие советы.

"Тебе нужно стать легче, Барак".

"Ты такой идеалист. Это здорово, но я не знаю, возможно ли то, что ты говоришь, на самом деле".

Я сопротивлялся этим голосам. Я сопротивлялся именно потому, что боялся, что они правы. Что бы я ни вынашивал в эти часы, проведенные в одиночестве, какое бы видение лучшего мира я ни позволил расцвести в теплице моего юного разума, оно вряд ли могло выдержать даже простую проверку в разговоре. В сером свете манхэттенской зимы и на фоне всеобъемлющего цинизма того времени мои идеи, высказанные вслух в классе или за чашкой кофе с друзьями, выглядели причудливыми и надуманными. И я знал это. На самом деле, это одна из тех вещей, которые, возможно, спасли меня от превращения в полноценного чудака до того, как я достиг двадцати двух лет; на каком-то базовом уровне я понимал абсурдность своего видения, насколько велика пропасть между моими грандиозными амбициями и тем, что я реально делал в своей жизни. Я был похож на молодого Уолтера Митти; Дон Кихот без Санчо Пансы.

Это тоже можно найти в моих дневниковых записях того времени — довольно точной хронике всех моих недостатков. Предпочтение пустого созерцания действиям. Определенная сдержанность, даже застенчивость, возможно, связанная с моим гавайским и индонезийским воспитанием, но также являющаяся результатом глубокого самосознания. Чувствительность к отказу или глупому виду. Возможно, даже фундаментальная лень.

Я взяла на себя ответственность очистить эту мягкость с помощью режима самосовершенствования, от которого я никогда полностью не избавилась. (Мишель и девочки отмечают, что по сей день я не могу войти в бассейн или океан, не чувствуя себя вынужденным проплыть круги. "Почему бы тебе просто не поплавать?" — говорят они с усмешкой. "Это весело. Вот… мы покажем тебе, как"). Я составляла списки. Я начал заниматься спортом, бегать вокруг водохранилища Центрального парка или вдоль Ист-Ривер и питаться банками тунца и вареными яйцами. Я избавился от лишних вещей — кому нужно больше пяти рубашек?

К какому великому конкурсу я готовилась? Что бы это ни было, я знала, что не готова. Эта неуверенность, это сомнение в себе не позволяли мне слишком быстро соглашаться на простые ответы. Я приобрел привычку подвергать сомнению свои собственные предположения, и это, как мне кажется, в конечном итоге пригодилось не только потому, что не позволило мне стать невыносимым, но и потому, что сделало меня прививку от революционных формул, принятых многими левыми на заре эпохи Рейгана.

Конечно, это было верно, когда дело касалось расовых вопросов. Я пережил свою долю расовых оскорблений и мог слишком хорошо видеть непреходящее наследие рабства и Джима Кроу, когда проходил по Гарлему или районам Бронкса. Но, благодаря биографии, я научился не слишком легко заявлять о своей виктимности и сопротивляться мнению некоторых чернокожих, которых я знал, что белые люди — неисправимые расисты.

Убежденность в том, что расизм не был неизбежен, может также объяснить мою готовность защищать американскую идею: то, чем была страна, и то, чем она может стать.

Мои мама, бабушка и дедушка никогда не были шумными в своем патриотизме. Чтение клятвы верности на уроках, размахивание маленькими флажками на Четвертое июля — все это воспринималось как приятные ритуалы, а не священные обязанности (их отношение к Пасхе и Рождеству было практически таким же). Даже служба деда во Второй мировой войне преуменьшалась; он больше рассказывал мне о питании пайками "К" — "Ужасно!" — чем о славе марша в армии Паттона.

И все же гордость за то, что я американец, представление о том, что Америка — самая великая страна на земле, — это всегда было само собой разумеющимся. В молодости я не одобрял книги, в которых отвергалось понятие американской исключительности; вступал в долгие, затяжные споры с друзьями, которые утверждали, что американский гегемон является корнем угнетения во всем мире. Я жил за границей; я знал слишком много. С тем, что Америка вечно не соответствует своим идеалам, я охотно соглашался. Версию американской истории, которую преподают в школах, где рабство замалчивается, а истребление коренных американцев практически не упоминается, я не защищал. Ошибочное использование военной мощи, хищничество транснациональных корпораций — да, да, я все это понимал.

Но идея Америки, обещание Америки: за это я цеплялся с упрямством, которое удивляло даже меня. "Мы считаем эти истины самоочевидными, что все люди созданы равными" — это была моя Америка. Америка, о которой писал Токвиль, сельская местность Уитмена и Торо, где нет людей, которые были бы хуже или лучше меня; Америка пионеров, отправляющихся на запад в поисках лучшей жизни, или иммигрантов, прибывающих на остров Эллис, движимых жаждой свободы.

Это была Америка Томаса Эдисона и братьев Райт, заставлявших мечту взлететь, а Джеки Робинсона — украсть дом. Это были Чак Берри и Боб Дилан, Билли Холидей в Village Vanguard и Джонни Кэш в тюрьме Фолсом — все те неудачники, которые брали отходы, которые другие не замечали или выбрасывали, и создавали красоту, которую никто не видел раньше.

Это была Америка Линкольна в Геттисберге, Джейн Аддамс, работающей в чикагском поселении, усталых солдат в Нормандии, доктора Кинга на Национальном молле, призывающего других и себя к мужеству.

Это были Конституция и Билль о правах, созданные несовершенными, но блестящими мыслителями, которые рассуждали о том, как создать систему, одновременно прочную и способную к изменениям.

Америка, которая могла бы объяснить меня.

"Мечтай, Барак", — так обычно заканчивались споры с моими друзьями по колледжу, когда какой-нибудь самодовольный ублюдок бросал передо мной газету, заголовки которой трубили о вторжении США в Гренаду, или о сокращении программы школьных обедов, или о других неутешительных новостях. "Извините, но это ваша Америка".

-

Таково было мое состояние, когда я окончил университет в 1983 году: большие идеи и некуда идти. Не было ни движений, к которым можно было бы присоединиться, ни самоотверженного лидера, за которым можно было бы последовать. Ближе всего к тому, о чем я думал, было нечто под названием "организация сообществ" — работа на низовом уровне, которая объединяла обычных людей вокруг вопросов, волнующих местных жителей. После нескольких неудачных попыток устроиться на работу в Нью-Йорке, я узнал о вакансии в Чикаго, где я работал с группой церквей, которые пытались стабилизировать общины, пострадавшие от закрытия сталелитейных заводов. Ничего грандиозного, но было с чего начать.

Я уже писал в другом месте о своих организаторских годах в Чикаго. Победы были небольшими и преходящими в районах, где я проводил свое время, где в основном проживали чернокожие представители рабочего класса; моя организация была маленьким игроком в попытках справиться с изменениями, которые охватили не только Чикаго, но и города по всей стране — упадок производства, бегство белых, рост обособленного и разобщенного андеркласса, даже когда новый класс знания начал подпитывать джентрификацию в городском ядре.

Но если мое собственное влияние на Чикаго было небольшим, то город изменил ход моей жизни.

Для начала, это заставило меня выйти из собственной головы. Я должен был слушать, а не просто теоретизировать о том, что важно для людей. Мне пришлось просить незнакомых людей присоединиться ко мне и друг к другу в реальных проектах — ремонте парка, удалении асбеста из жилищного проекта или создании программы продленного дня. Я пережил неудачу и научился держать себя в руках, чтобы сплотить тех, кто доверился мне. Я достаточно часто терпел отказы и оскорбления, чтобы перестать их бояться.

Другими словами, я повзрослел — и ко мне вернулось чувство юмора.

Я полюбила мужчин и женщин, с которыми работала: мать-одиночку, живущую в разрушенном квартале, которая каким-то образом устроила всех четверых детей в колледж; ирландского священника, который каждый вечер открывал двери церкви, чтобы у детей был выбор, кроме банды; уволенного сталевара, который вернулся в школу, чтобы стать социальным работником. Их истории о трудностях и скромных победах снова и снова подтверждали для меня основную порядочность людей. На их примере я увидел, какие преобразования происходят, когда граждане привлекают к ответственности своих лидеров и институты, даже в таких незначительных вопросах, как установка знака "Стоп" на оживленном углу или увеличение числа полицейских патрулей. Я заметил, как люди стали стоять немного прямее, увидели себя по-другому, когда узнали, что их голос имеет значение.

Благодаря им я разрешил остававшиеся вопросы о своей расовой принадлежности. Оказалось, что не существует единого способа быть черным; достаточно просто стараться быть хорошим человеком.

Благодаря им я открыла для себя сообщество веры — что это нормально, сомневаться, задавать вопросы и все равно стремиться к чему-то за пределами здесь и сейчас.

И поскольку в церковных подвалах и на крыльцах бунгало я слышал те же самые ценности — честность, трудолюбие, сочувствие, — которые мне вдалбливали мать, бабушка и дедушка, я стал доверять той общей нити, которая существует между людьми.

Иногда я не могу не задаваться вопросом, что было бы, если бы я остался в организации или хотя бы в какой-то ее версии. Как и многие местные герои, которых я встречал на протяжении многих лет, я мог бы создать организацию, способную изменить облик района или части города. Укоренившись глубоко в обществе, я мог бы направить деньги и воображение на то, чтобы изменить не весь мир, а только это одно место или один набор детей, делая работу, которая затронула жизнь соседей и друзей каким-то измеримым и полезным способом.

Но я не остался. Я уехал в Гарвардскую юридическую школу. И вот здесь история становится более туманной в моем сознании, а мои мотивы — открытыми для интерпретации.

Я говорил себе тогда — и люблю говорить до сих пор — что я ушел из организации, потому что видел, что работа, которой я занимался, была слишком медленной, слишком ограниченной, не способной соответствовать потребностям людей, которым я надеялся служить. Местный центр подготовки рабочих мест не мог компенсировать тысячи рабочих мест в сталелитейной промышленности, потерянных из-за закрытия завода. Программа продленного дня не могла компенсировать хронически недофинансированные школы или детей, которых воспитывали бабушки и дедушки, потому что оба родителя отбывали срок. По каждому вопросу, казалось, мы постоянно сталкивались с кем-то — политиком, бюрократом, каким-то далеким генеральным директором, — кто имел возможность улучшить ситуацию, но не сделал этого. А когда мы добивались от них уступок, то чаще всего это было слишком мало и слишком поздно. Нам нужна была власть, чтобы формировать бюджеты и направлять политику, а эта власть находилась в другом месте.

Более того, я понял, что всего за два года до моего приезда в Чикаго началось движение за перемены, которое было как социальным, так и политическим — глубокое стремительное течение, которое я не смог полностью оценить, потому что оно не соответствовало моим теориям. Это было движение за избрание Гарольда Вашингтона первым чернокожим мэром города.

Казалось, что она возникла из ниоткуда, как низовая политическая кампания, какую только видела современная политика. Небольшая группа чернокожих активистов и бизнес-лидеров, уставших от хронической предвзятости и несправедливости самого сегрегационного большого города Америки, решила зарегистрировать рекордное число избирателей, а затем призвала коренастого конгрессмена с огромным талантом, но ограниченными амбициями баллотироваться на должность, которая казалась недосягаемой.

Никто не думал, что у него есть шанс; даже Гарольд был настроен скептически. Кампания работала по принципу "из рук в рот", в основном за счет неопытных добровольцев. Но затем это произошло — какая-то форма спонтанного сгорания. Люди, которые никогда не думали о политике, которые даже никогда не голосовали, увлеклись этим делом. Старшеклассники и школьники стали носить синие пуговицы кампании. Коллективное нежелание продолжать мириться с постоянным накоплением несправедливости и оскорблений — все эти фиктивные остановки на дорогах и подержанные учебники; все эти случаи, когда чернокожие проходили мимо полевого дома Паркового округа в Норт-Сайде и замечали, насколько он красивее, чем тот, что находится в их районе; все эти случаи, когда их обходили при продвижении по службе или отказывали в банковских кредитах — собрались как циклон и опрокинули мэрию.

К тому времени, когда я приехал в Чикаго, Гарольд был на полпути своего первого срока. Городской совет, некогда служивший резиновым штампом для старика Дейли, разделился на расовые лагеря, контролирующее большинство белых олдерменов блокировало каждую реформу, которую предлагал Гарольд. Он пытался хитрить и заключать сделки, но они не сдвигались с места. Это было захватывающее телевидение, племенное и сырое, но оно ограничило возможности Гарольда для тех, кто его избрал. Потребовался федеральный суд, перерисовывающий расовую карту олдерменов, чтобы Гарольд наконец получил большинство и вышел из тупика. И прежде чем он смог осуществить многие из обещанных им перемен, он умер от сердечного приступа. Отпрыск старого порядка, Рич Дейли, в конечном итоге вернул себе трон своего отца.

Находясь вдали от центра событий, я наблюдал за развитием этой драмы и пытался усвоить ее уроки. Я видел, как огромная энергия движения не могла быть поддержана без структуры, организации и навыков управления. Я видел, как политическая кампания, основанная на расовом возмещении, независимо от того, насколько она разумна, порождает страх и обратную реакцию и в конечном итоге ограничивает прогресс. А в стремительном распаде коалиции Гарольда после его смерти я увидел опасность полагаться на одного харизматического лидера в осуществлении перемен.

И все же, какой силой он был в течение этих пяти лет. Несмотря на препятствия, при нем Чикаго изменился. Городские службы, от обрезки деревьев до уборки снега и ремонта дорог, стали более равномерно распределяться по районам. В бедных кварталах были построены новые школы. Городские должности больше не зависели только от патронажа, а деловые круги наконец-то начали обращать внимание на отсутствие разнообразия в своих рядах.

Прежде всего, Гарольд давал людям надежду. То, как черные чикагцы говорили о нем в те годы, напоминало то, как определенное поколение белых прогрессистов говорило о Бобби Кеннеди — дело было не столько в том, что он сделал, сколько в том, что он заставил вас почувствовать. Как будто все было возможно. Как будто мир был твоим, чтобы переделать его.

Для меня это стало семенем. Это заставило меня впервые задуматься о том, что я хочу когда-нибудь баллотироваться на государственную должность. (Я был не единственным, кого это вдохновило — вскоре после избрания Гарольда Джесси Джексон объявил, что будет баллотироваться в президенты). Разве не туда переместилась энергия движения за гражданские права — в избирательную политику? Джон Льюис, Эндрю Янг, Джулиан Бонд — разве не они баллотировались в президенты, решив, что именно здесь они могут добиться наибольших изменений? Я знал, что там есть подводные камни — компромиссы, постоянная погоня за деньгами, потеря идеалов и неустанное стремление к победе.

Но, возможно, был и другой путь. Может быть, вы могли бы генерировать ту же энергию, то же чувство цели не только внутри черной общины, но и по всей расовой линии. Может быть, при достаточной подготовке, знании политики и умении управлять, можно было бы избежать некоторых ошибок Гарольда. Может быть, принципы организации можно было бы использовать не только для проведения кампании, но и для управления — для поощрения участия и активной гражданской позиции среди тех, кто остался в стороне, и для того, чтобы научить их не только доверять своим избранным лидерам, но и доверять друг другу и самим себе.

Так я говорил себе. Но это была не вся история. Я также боролся с более узкими вопросами, касающимися моих собственных амбиций. Как бы многому я ни научилась в организации, мне нечем было похвастаться в плане конкретных достижений. Даже моя мать, женщина, которая всегда маршировала под другой барабан, беспокоилась обо мне.

"Я не знаю, Бар, — сказала она мне однажды на Рождество. "Ты можешь всю жизнь работать вне институтов. Но ты можешь добиться большего, пытаясь изменить эти институты изнутри".

"К тому же, поверьте мне, — сказала она с горьким смешком. "Быть без гроша в кармане — это переоценка".

И вот осенью 1988 года я отправился со своими амбициями туда, где амбиции почти не выделялись. Валедикторианы, президенты студенческого самоуправления, знатоки латыни, чемпионы дебатов — люди, которых я встретил в Гарвардской юридической школе, были, как правило, впечатляющими юношами и девушками, которые, в отличие от меня, выросли с оправданной уверенностью в том, что им суждено прожить жизнь, полную последствий. То, что у меня там все получилось, я связываю в основном с тем, что я был на несколько лет старше своих одноклассников. В то время как многие чувствовали себя обремененными нагрузкой, для меня дни, проведенные в библиотеке или, что еще лучше, на диване в моей квартире за пределами кампуса, с приглушенным звуком игры в мяч, казались абсолютной роскошью после трех лет организации общественных собраний и стучания в двери на холоде.

Было еще вот что: Изучение права, как оказалось, не так уж сильно отличалось от того, чем я занимался в годы одиноких размышлений над гражданскими вопросами. Какие принципы должны определять отношения между человеком и обществом, и как далеко простираются наши обязательства перед другими людьми? В какой степени правительство должно регулировать рынок? Как происходят социальные изменения, и как правила могут гарантировать, что каждый имеет право голоса?

Я не мог насытиться этим материалом. Мне нравились перепалки, особенно с более консервативными студентами, которые, несмотря на наши разногласия, ценили то, что я серьезно относилась к их аргументам. Во время дискуссий в классе моя рука постоянно поднималась вверх, что вызывало заслуженное закатывание глаз. Я ничего не мог с этим поделать; это было похоже на то, как если бы после многих лет, проведенных взаперти со странной одержимостью — жонглированием, скажем, или глотанием шпаг — я теперь оказался в цирковой школе.

Энтузиазм компенсирует множество недостатков, говорю я своим дочерям — по крайней мере, так было со мной в Гарварде. На втором курсе меня избрали первым чернокожим главой юридического обозрения, что вызвало небольшой резонанс в национальной прессе. Я подписал контракт на написание книги. Предложения о работе поступали со всей страны, и предполагалось, что мой путь теперь намечен, как и путь моих предшественников в "Юридическом обозрении": Я буду клерком у судьи Верховного суда, буду работать в одной из ведущих юридических фирм или в офисе прокурора Соединенных Штатов, а когда придет время, я смогу, если захочу, попробовать себя в политике.

Это было захватывающее зрелище. Единственный человек, который подвергал сомнению этот гладкий путь восхождения, был, похоже, я. Все произошло слишком быстро. Большие зарплаты, которые мне сулили, внимание — все это было похоже на ловушку.

К счастью, у меня было время обдумать свои дальнейшие действия. И в любом случае, самое важное решение, которое предстояло принять, в конечном итоге не будет иметь ничего общего с юриспруденцией.

ГЛАВА 2

Когда мы познакомились, Мишель Лавогн Робинсон уже занималась юридической практикой. Ей было двадцать пять лет, она была юристом в Sidley & Austin, чикагской фирме, где я работал летом после первого курса юридического факультета. Она была высокой, красивой, веселой, общительной, щедрой и безумно умной, и я был сражен наповал почти с первой секунды, как только увидел ее. Фирма поручила ей присматривать за мной, чтобы я знала, где находится ксерокс в офисе, и вообще чувствовала себя желанной гостьей. Это также означало, что мы вместе ходили на ланчи, что позволяло нам сидеть и разговаривать — сначала о работе, а потом и обо всем остальном.

В течение следующих нескольких лет, во время школьных каникул и когда Мишель приезжала в Гарвард в составе команды рекрутеров Sidley, мы вдвоем ходили обедать и совершали долгие прогулки вдоль реки Чарльз, говорили о кино, семье и местах в мире, которые мы хотели бы увидеть. Когда ее отец неожиданно умер от осложнений, вызванных рассеянным склерозом, я вылетел, чтобы быть с ней, а она утешала меня, когда я узнал, что у дедушки прогрессирующий рак простаты.

Другими словами, мы стали не только друзьями, но и любовниками, и по мере приближения окончания моего юридического факультета мы осторожно кружили вокруг перспективы совместной жизни. Однажды я взял ее с собой на семинар по организации, который проводил в качестве одолжения для друга, руководившего общественным центром в Саут-Сайде. Участницами семинара были в основном матери-одиночки, некоторые из них находились на социальном обеспечении, мало кто имел какие-либо навыки работы на рынке. Я попросила их описать свой мир, каким он был и каким бы они хотели его видеть. Это было простое упражнение, которое я делал много раз, способ для людей соединить реальность их сообщества и их жизни с тем, что они могли бы изменить. После этого, когда мы шли к машине, Мишель переплела свою руку с моей и сказала, что ее тронуло мое легкое общение с женщинами.

"Вы дали им надежду".

"Им нужно больше, чем надежда", — сказал я. Я попытался объяснить ей конфликт, который я чувствовал: между работой по изменению системы и противодействием ей; желанием руководить, но при этом дать людям возможность самим добиваться изменений; желанием быть в политике, но не в ней.

Мишель посмотрела на меня. "Мир, как он есть, и мир, каким он должен быть", — мягко сказала она.

"Что-то вроде этого".

Мишель была оригинальна; я не знал никого, похожего на нее. И хотя этого еще не произошло, я уже начал думать, что могу сделать ей предложение. Для Мишель брак был само собой разумеющимся — органичный следующий шаг в таких серьезных отношениях, как наши. Для меня, выросшего с матерью, чьи браки были недолговечными, необходимость официально оформлять отношения всегда казалась менее насущной. Мало того, в те первые годы нашего ухаживания наши споры могли быть ожесточенными. Каким бы самоуверенным я ни был, она никогда не сдавалась. Ее брат, Крейг, звезда баскетбола в Принстоне, который работал в инвестиционно-банковской сфере, прежде чем стать тренером, шутил, что семья не думает, что Мишель ("Миша", как они ее называли) когда-нибудь выйдет замуж, потому что она слишком крутая — ни один парень не сможет за ней угнаться. Странно, но мне это в ней нравилось: то, что она постоянно бросала мне вызов и держала меня честным.

А о чем думала Мишель? Я представляю ее до нашей встречи, очень похожую на молодого профессионала, одетую по фигуре, сосредоточенную на своей карьере и делающую все так, как должно быть сделано, без времени на ерунду. И тут в ее жизнь врывается этот странный парень с Гавайев, с неряшливым гардеробом и безумными мечтами. В этом была часть моей привлекательности, говорила она мне, я отличался от парней, с которыми она выросла, от мужчин, с которыми она встречалась. Я отличался даже от ее собственного отца, которого она обожала: человека, который так и не закончил муниципальный колледж, которого в тридцать с небольшим лет поразил рассеянный склероз, но который никогда не жаловался и каждый день ходил на работу, посещал все танцевальные концерты Мишель и баскетбольные матчи Крейга, всегда присутствовал в своей семье, которая была его гордостью и радостью.

Жизнь со мной обещала Мишель кое-что еще, те вещи, которых, как она видела, ей не хватало в детстве. Приключения. Путешествия. Разрушение ограничений. Так же, как ее корни в Чикаго — ее большая, расширенная семья, ее здравый смысл, ее желание быть хорошей матерью, прежде всего, — обещали якорь, которого мне не хватало большую часть моей юности. Мы не просто любили друг друга, смеялись друг над другом и разделяли одни и те же основные ценности — в нас была симметрия, то, как мы дополняли друг друга. Мы могли прикрывать друг друга, охранять слепые зоны друг друга. Мы могли быть командой.

Конечно, это был еще один способ сказать, что мы очень разные, по опыту и темпераменту. Для Мишель дорога к хорошей жизни была узкой и полной опасностей. Семья была всем, на что можно было рассчитывать, большой риск не принимался легкомысленно, а внешний успех — хорошая работа, красивый дом — никогда не заставлял чувствовать себя двусмысленно, потому что неудачи и нужда были вокруг тебя, всего лишь увольнение или расстрел. Мишель никогда не беспокоилась о том, чтобы не продаться, потому что рост в Саут-Сайде означал, что ты всегда, на каком-то уровне, был аутсайдером. По ее мнению, препятствия на пути к успеху были достаточно очевидны, их не нужно было искать. Сомнения возникали из-за необходимости доказывать, независимо от того, насколько хорошо ты справляешься, что твое место в комнате — доказывать это не только тем, кто сомневался в тебе, но и самому себе.

Когда учеба в юридическом колледже подходила к концу, я рассказал Мишель о своем плане. Я не буду работать клерком. Вместо этого я перееду обратно в Чикаго, постараюсь продолжать заниматься общественной работой и одновременно вести юридическую практику в небольшой фирме, специализирующейся на гражданских правах. Если представится хорошая возможность, сказал я, то я даже смогу выставить свою кандидатуру на выборах.

Все это не стало для нее сюрпризом. Она доверяла мне, говорила, что я делаю то, что считаю правильным.

"Но я должна сказать тебе, Барак, — сказала она, — я думаю, что то, что ты хочешь сделать, очень трудно. Я хочу сказать, что хотела бы я иметь твой оптимизм. Иногда мне это удается. Но люди могут быть такими эгоистичными и просто невежественными. Я думаю, что многие люди не хотят, чтобы их беспокоили. И мне кажется, что в политике полно людей, готовых на все ради власти, которые думают только о себе. Особенно в Чикаго. Я не уверен, что вы когда-нибудь это измените".

"Я могу попробовать, не так ли?" сказал я с улыбкой. "Какой смысл иметь шикарную юридическую степень, если ты не можешь рискнуть? Если это не сработает, значит, не сработает. У меня все будет хорошо. У нас все будет хорошо".

Она взяла мое лицо в свои руки. "Ты когда-нибудь замечал, что если есть трудный путь и легкий путь, ты каждый раз выбираешь трудный путь? Как ты думаешь, почему?"

Мы оба рассмеялись. Но я мог сказать, что Мишель думала, что она что-то поняла. Это было озарение, которое будет иметь последствия для нас обоих.

После семи лет знакомства мы с Мишель поженились в Объединенной церкви Христа Тринити 3 октября 1992 года, когда более трехсот наших друзей, коллег и членов семьи радостно теснились на скамьях. Службу вел пастор церкви, преподобный Джеремайя А. Райт-младший, которого я узнал и которым восхищался во время своей организаторской деятельности. Мы были счастливы. Наше совместное будущее официально начиналось.

Я сдала экзамен, а затем на год отложила юридическую практику, чтобы провести проект "Голосуй!" в преддверии президентской гонки 1992 года — одну из крупнейших акций по регистрации избирателей в истории Иллинойса. После возвращения из нашего медового месяца на побережье Калифорнии я преподавал на юридическом факультете Чикагского университета, закончил свою книгу и официально начал работать в Davis, Miner, Barnhill & Galland, небольшой фирме по защите гражданских прав, которая специализировалась на делах о дискриминации в сфере занятости и занималась недвижимостью для групп по доступному жилью. Мишель тем временем решила, что с нее хватит корпоративного права, и перешла в Департамент планирования и развития города Чикаго, где проработала полтора года, после чего согласилась возглавить некоммерческую программу по развитию молодежного лидерства под названием Public Allies.

Нам обоим нравилась наша работа и люди, с которыми мы работали, и со временем мы стали участвовать в различных общественных и филантропических мероприятиях. Мы ходили на бальные игры и концерты и делили ужины с расширяющимся кругом друзей. Мы смогли купить скромную, но уютную квартиру в Гайд-парке, прямо напротив озера Мичиган и Промонтори-Пойнт, всего в нескольких минутах ходьбы от дома, где жил Крейг со своей молодой семьей. Мать Мишель, Мэриан, все еще жила в семейном доме в Саут-Шор, менее чем в пятнадцати минутах езды, и мы часто навещали ее, угощаясь жареной курицей с зеленью, тортом из красного бархата и барбекю, приготовленным дядей Мишель Питом. Наевшись, мы садились вокруг кухни и слушали, как ее дяди рассказывают истории о взрослении, смех становился громче по мере того, как затягивался вечер, а двоюродные братья, племянники и племянницы подпрыгивали на диванных подушках, пока их не отправляли во двор.

Когда мы ехали домой в сумерках, мы с Мишель иногда говорили о том, что у нас будут свои дети — какими они будут, сколько их будет, а может быть, собака, — и представляли себе все, что мы будем делать вместе, как семья.

Нормальная жизнь. Продуктивная, счастливая жизнь. Этого должно было быть достаточно.

Но летом 1995 года неожиданно, благодаря странной цепочке событий, перед ним открылась политическая возможность. Действующему конгрессмену от Второго округа штата Иллинойс Мелу Рейнольдсу было предъявлено обвинение по нескольким пунктам, включая якобы имевший место секс с шестнадцатилетней волонтеркой избирательной кампании. Если бы он был осужден, то для его замены срочно были бы проведены специальные выборы.

Я не жил в этом округе, и мне не хватало узнаваемости имени и базы поддержки, чтобы начать гонку в Конгрессе. Однако сенатор штата от нашего района Элис Палмер имела право претендовать на это место, и незадолго до того, как конгрессмен был осужден в августе, она бросила свою шляпу в кольцо. Палмер, афроамериканка, бывший педагог с глубокими корнями в обществе, имела солидный, хотя и ничем не примечательный послужной список и пользовалась симпатией прогрессистов и некоторых старых черных активистов, которые помогли Гарольду избраться; и хотя я не знал ее, у нас были общие друзья. Основываясь на работе, которую я проделал для проекта "Голосуй! меня попросили помочь ее начинающейся кампании, и по прошествии нескольких недель несколько человек предложили мне подумать о выдвижении своей кандидатуры на освободившееся место Элис в сенате.

Прежде чем поговорить с Мишель, я составил список плюсов и минусов. Сенатор штата не был гламурной должностью — большинство людей понятия не имели, кто такие законодатели их штата, а Спрингфилд, столица штата, была печально известна старыми добрыми придирками, логроллингом, payola и другими политическими махинациями. С другой стороны, мне нужно было с чего-то начинать и платить взносы. Кроме того, законодательное собрание штата Иллинойс заседало всего несколько недель в году, что означало, что я мог продолжать преподавать и работать в юридической фирме.

Лучше всего, что Элис Палмер согласилась поддержать меня. Поскольку суд над Рейнольдсом еще не завершился, было трудно предположить, как все сложится. Технически для Элис было бы возможно баллотироваться в Конгресс, сохраняя возможность сохранить свое место в штате, если она проиграет в более крупной гонке, но она настаивала мне и другим, что она покончила с сенатом и готова двигаться дальше. Вместе с предложением поддержки от нашего местного олдермена Тони Преквинкля, который мог похвастаться лучшей организацией в районе, мои шансы выглядели более чем хорошими.

Я подошел к Мишель и сделал свое предложение. "Считайте это пробным запуском", — сказал я.

"Хмф."

"Окунаем пальцы ног в воду".

"Верно".

"И что ты думаешь?"

Она поцеловала меня в щеку. "Я думаю, что это то, что ты хочешь сделать, поэтому ты должен это сделать. Только обещай, что мне не придется проводить время в Спрингфилде".

Перед тем как нажать на курок, мне нужно было в последний раз проконсультироваться с одним человеком. В начале года моя мать заболела, и у нее диагностировали рак матки.

Прогноз был плохим. По крайней мере, раз в день мысль о ее потере заставляла мое сердце сжиматься. Я прилетел на Гавайи сразу после того, как она получила новости, и с облегчением обнаружил, что она выглядит как обычно и находится в хорошем расположении духа. Она призналась, что ей было страшно, но она хотела, чтобы ее лечение было как можно более агрессивным.

"Я никуда не уйду, — сказала она, — пока вы не подарите мне внуков".

Она восприняла новость о моем возможном участии в выборах в сенат штата со свойственным ей энтузиазмом, настаивая, чтобы я рассказал ей все подробности. Она признала, что это будет много работы, но моя мама никогда не считала тяжелую работу чем-то хорошим.

"Убедитесь, что Мишель не против", — сказала она. "Не то чтобы я была экспертом по браку. И не смей использовать меня как оправдание, чтобы не делать этого. У меня и без того хватает забот, чтобы чувствовать, что все откладывают свою жизнь на потом. Это нездорово, понимаешь?".

"Понятно".

Через семь месяцев после постановки диагноза ситуация изменилась в худшую сторону. В сентябре мы с Мишель полетели в Нью-Йорк, чтобы вместе с Майей и моей мамой попасть на консультацию к специалисту в клинику Memorial Sloan Kettering. В середине курса химиотерапии она физически преобразилась. Ее длинные темные волосы исчезли, глаза казались впалыми. Хуже того, по оценке специалиста, ее рак находился на четвертой стадии, и возможности лечения были ограничены. Наблюдая за тем, как моя мама сосет кубики льда, потому что ее слюнные железы отключились, я изо всех сил старалась сделать храброе лицо. Я рассказывала ей смешные истории о своей работе и пересказывала сюжет фильма, который только что посмотрела. Мы смеялись, когда Майя — она была на девять лет младше меня и тогда училась в Нью-Йоркском университете — напомнила мне, каким властным старшим братом я был. Я держал маму за руку, проверяя, удобно ли ей, прежде чем она улеглась отдохнуть. Затем я вернулся в гостиничный номер и заплакал.

Именно во время этой поездки в Нью-Йорк я предложила маме пожить у нас в Чикаго; бабушка была слишком стара, чтобы ухаживать за ней постоянно. Но моя мать, всегда являвшаяся архитектором своей судьбы, отказалась. "Лучше я буду в знакомом и теплом месте", — сказала она, глядя в окно. Я сидела, чувствуя себя беспомощной, и думала о том, какой длинный путь она прошла за свою жизнь, каким неожиданным должен был быть каждый шаг на этом пути, полным счастливых случайностей. Я ни разу не слышал, чтобы она зацикливалась на разочарованиях. Вместо этого она, казалось, находила маленькие радости повсюду.

До этого.

"Жизнь странная штука, не так ли?" — мягко сказала она.

Так и было.

Следуя совету матери, я бросилась в свою первую политическую кампанию. Мне смешно вспоминать, какая это была пустая операция — не более сложная, чем кампания в студенческий совет. Не было ни опросников, ни исследователей, ни закупок на телевидении или радио. Мое объявление 19 сентября 1995 года состоялось в гостинице Ramada Inn в Гайд-парке, с крендельками и чипсами и парой сотен сторонников — вероятно, четверть из них были родственниками Мишель. Наша предвыборная литература состояла из карточки размером восемь на четыре дюйма с моей фотографией, похожей на паспорт, нескольких строк биографии и четырех или пяти пунктов, которые я набрала на компьютере. Я распечатал ее в Kinko's.

Я не преминул нанять двух политических ветеранов, с которыми познакомился, работая над проектом "Голосуй! Кэрол Энн Харвелл, руководитель моей кампании, была высокой и нахальной, ей было около сорока лет, и она работала в офисе в Вест-Сайде. Хотя она казалась неудержимо веселой, она знала толк в жесткой чикагской политике. Рон Дэвис, большой медведь-гризли, был нашим полевым директором и экспертом по петициям. У него было седое афро, нечесаные волосы на лице и очки в толстой проволочной оправе, его массу скрывала расстегнутая черная рубашка, которую он, казалось, носил каждый день.

Рон оказался незаменимым: В Иллинойсе действуют строгие правила доступа к избирательным бюллетеням, призванные усложнить жизнь претендентам, не имеющим партийной поддержки. Чтобы попасть в избирательный бюллетень, кандидату нужно было, чтобы более семисот зарегистрированных избирателей, проживающих в округе, подписали петицию, которая распространялась и заверялась кем-то, кто также проживал в округе. Хорошая" подпись должна была быть разборчивой, точно привязанной к местному адресу и от зарегистрированного избирателя. Я до сих пор помню, как мы впервые собрались за столом в нашей столовой, Рон пыхтел и отдувался, раздавая клипборды с прикрепленными к ним петициями, а также досье на избирателей и лист с инструкциями. Я предложил, что прежде чем говорить о петициях, мы должны организовать несколько форумов по встрече с кандидатами, может быть, составить несколько программных документов. Кэрол и Рон посмотрели друг на друга и рассмеялись.

"Босс, позвольте мне сказать вам кое-что", — сказала Кэрол. "Ты можешь оставить все это дерьмо с Лигой женщин-избирателей на после выборов. Сейчас единственное, что имеет значение, это эти петиции. Те, против кого ты баллотируешься, будут проверять их с особой тщательностью, чтобы убедиться, что твои подписи законны. Если это не так, вы не сможете играть. И я гарантирую вам, что как бы мы ни были осторожны, примерно половина подписей окажется недействительной, поэтому мы должны получить по крайней мере в два раза больше подписей, чем они говорят".

"В четыре раза больше", — поправил Рон, передавая мне планшет.

Настроенный должным образом, я поехал в один из районов, выбранных Роном для сбора подписей. Это было похоже на мои ранние организаторские дни: я ходил от дома к дому, некоторых людей не было дома или они не хотели открывать дверь; женщины в бигуди для волос с резвящимися детьми, мужчины, занятые работой во дворе; иногда молодые люди в футболках и тряпках, у которых изо рта пахло алкоголем, когда они осматривали квартал. Были и те, кто хотел поговорить со мной о проблемах в местной школе или о насилии с применением огнестрельного оружия, которое проникало в район, который раньше был стабильным, принадлежащим рабочему классу. Но в основном люди брали планшет, расписывались в нем и старались как можно быстрее вернуться к своим делам.

Если для меня стучаться в двери было вполне стандартным занятием, то для Мишель это был новый опыт, которая с готовностью посвящала часть каждого уикенда помощи. И хотя она часто собирала больше подписей, чем я, со своей мегаваттной улыбкой и рассказами о том, как выросла всего в нескольких кварталах от дома, улыбок не было и два часа спустя, когда мы возвращались в машину, чтобы ехать домой.

"Все, что я знаю, — сказала она в какой-то момент, — это то, что я должна действительно любить тебя, чтобы тратить свое субботнее утро на это".

В течение нескольких месяцев нам удалось собрать в четыре раза больше подписей, чем требовалось. Когда я не работал в фирме или не преподавал, я посещал клубы кварталов, церковные собрания и дома престарелых, доводя свои доводы до избирателей. Я не был великолепен. Моя ораторская речь была жесткой, в ней было много политики и мало вдохновения и юмора. Мне также было неловко говорить о себе. Как организатора, меня учили всегда оставаться на заднем плане.

Однако мне стало лучше, я стал более спокойным, и постепенно ряды моих сторонников росли. Я заручился поддержкой местных чиновников, пасторов и нескольких прогрессивных организаций; я даже подготовил несколько программных документов. И я хотел бы сказать, что именно так закончилась моя первая кампания — отважный молодой кандидат и его опытная, красивая и терпеливая жена, начав с нескольких друзей в своей столовой, сплотили народ вокруг нового бренда политики.

Но все было не так. В августе 1995 года наш опальный конгрессмен был окончательно осужден и приговорен к тюремному заключению; на конец ноября были назначены внеочередные выборы. Когда его место освободилось, а сроки были официально определены, в предвыборную гонку включились и другие, помимо Элис Палмер, в том числе Джесси Джексон-младший, который привлек к себе внимание всей страны благодаря волнующему представлению своего отца на Демократической национальной конвенции 1988 года. Мы с Мишель знали и любили Джесси-младшего. Его сестра Сантита была одной из лучших подруг Мишель в школе и подружкой невесты на нашей свадьбе. Он был настолько популярен, что его объявление сразу же изменило динамику гонки, поставив Элис в крайне невыгодное положение.

А поскольку специальные выборы в Конгресс должны были состояться за несколько недель до подачи петиций на место Алисы в сенате, моя команда начала беспокоиться.

"Тебе лучше проверить еще раз, чтобы убедиться, что Элис не собирается шутить с тобой, если она проиграет Джесси-младшему", — сказал Рон.

Я покачала головой. "Она обещала мне, что не сбежит. Дала мне слово. И она сказала это публично. Даже в газетах".

"Все в порядке, Барак. Но не могли бы вы проверить еще раз, пожалуйста?"

Я так и сделал, позвонил Элис и еще раз заверил ее, что независимо от того, что произошло с ее баллотированием в Конгресс, она все равно намерена уйти из политики штата.

Но когда Джесси-младший уверенно победил на внеочередных выборах, а Элис заняла лишь незначительное третье место, что-то изменилось. В местной прессе стали появляться сообщения о кампании "Черновик Элис Палмер". Несколько ее давних сторонников попросили о встрече, и когда я пришел, они посоветовали мне выйти из гонки. Они сказали, что сообщество не может позволить себе уступить Элис ее стаж. Я должна быть терпеливой, моя очередь еще придет. Я стоял на своем — у меня были волонтеры и доноры, которые уже вложили много средств в кампанию, в конце концов; я поддерживал Элис, даже когда Джесси-младший вошел, но зал был непоколебим. К тому времени, когда я поговорил с Элис, стало ясно, куда движутся события. На следующей неделе она провела пресс-конференцию в Спрингфилде, объявив, что в последнюю минуту подает собственные петиции, чтобы попасть в избирательный бюллетень и сохранить свое место.

"Я же говорила", — сказала Кэрол, затягиваясь сигаретой и выпуская тонкую струйку дыма к потолку.

Я чувствовал себя разочарованным и преданным, но решил, что еще не все потеряно. За предыдущие несколько месяцев мы создали хорошую организацию, и почти все выборные должностные лица, которые поддержали меня, сказали, что останутся с нами. Рон и Кэрол были настроены менее оптимистично.

"Не хотелось бы говорить вам, босс, — сказала Кэрол, — но большинство людей до сих пор понятия не имеют, кто вы такой. Черт, они также не знают, кто она такая, но — без обид, сейчас — "Элис Палмер" — это чертовски лучшее имя для голосования, чем "Барак Обама". "

Я понял ее точку зрения, но сказал им, что мы собираемся довести дело до конца, несмотря на то, что многие известные чикагцы вдруг стали призывать меня отказаться от участия в гонке. И вот однажды днем Рон и Кэрол приехали ко мне домой, запыхавшиеся и выглядевшие так, будто выиграли в лотерею.

"Петиции Алисы", — сказал Рон. "Они ужасны. Худшее, что я когда-либо видел. Все эти негры, которые пытались выбить тебя из гонки, не потрудились сделать работу. Из-за этого ее могут вычеркнуть из бюллетеня".

Я просмотрел неофициальные подсчеты, проведенные Роном и волонтерами нашей кампании. Это была правда: петиции, поданные Алисой, были заполнены недействительными подписями: люди, чьи адреса находились за пределами округа, несколько подписей с разными именами, но одинаковым почерком. Я почесал голову. "Я не знаю, ребята…"

"Ты не знаешь что?" сказала Кэрол.

"Я не знаю, хочу ли я так побеждать. То есть, да, я зол на то, что произошло. Но эти правила голосования не имеют особого смысла. Я бы предпочел просто победить ее".

Кэрол отступила назад, ее челюсть сжалась. "Эта женщина дала тебе слово, Барак!" — сказала она. "Мы все здесь надрывали свои задницы, основываясь на этом обещании. И теперь, когда она пытается поиметь тебя и даже не может сделать это правильно, ты собираешься спустить ей это с рук? Ты не думаешь, что они вычеркнули бы тебя из бюллетеня за секунду, если бы могли?" Она покачала головой. "Нет, Барак. Ты хороший парень… вот почему мы верим в тебя. Но если ты оставишь это, ты можешь вернуться к работе профессора и все такое, потому что политика не для тебя. Тебя загрызут, и ты не принесешь никому ни малейшей пользы".

Я посмотрела на Рона, который тихо сказал: "Она права".

Я откинулся в кресле и зажег сигарету. Я чувствовал себя зависшим во времени, пытаясь расшифровать то, что чувствовал нутром. Насколько сильно я этого хотел? Я напомнил себе о том, чего, по моему мнению, я мог бы добиться на этом посту, как много я готов работать, если бы у меня был шанс.

"Хорошо", — сказал я наконец.

"Хорошо!" сказала Кэрол, ее улыбка вернулась. Рон собрал свои бумаги и положил их в сумку.

Процесс занял бы пару месяцев, но с моим решением в тот день гонка была фактически завершена. Мы подали документы в Чикагскую комиссию по выборам, и когда стало ясно, что комиссия примет решение в нашу пользу, Элис выбыла из гонки. Пока мы занимались этим, мы также вычеркнули из бюллетеня несколько других демократов с плохими петициями. Не имея демократического оппонента и имея лишь символическую республиканскую оппозицию, я шел в сенат штата.

Какими бы ни были мои представления о более благородном виде политики, им придется подождать.

Я полагаю, что из той первой кампании можно извлечь полезные уроки. Я научился уважать тонкости и нюансы политики, внимание к деталям, ежедневный труд, который может оказаться разницей между победой и поражением. Это также подтвердило то, что я уже знал о себе: какими бы ни были мои предпочтения в отношении честной игры, я не люблю проигрывать.

Но урок, который остался со мной дольше всего, не имеет ничего общего с механикой кампании или жесткой политикой. Он связан с телефонным звонком, который я получил от Майи на Гавайях в один из дней в начале ноября, задолго до того, как я узнал, как сложится моя гонка.

"Она приняла плохой оборот, Бар", — сказала Майя.

"Насколько плохо?"

"Я думаю, тебе нужно прийти сейчас".

Я уже знала, что состояние моей матери ухудшается; я разговаривала с ней всего несколько дней назад. Услышав в ее голосе новый уровень боли и покорности, я заказала билет на Гавайи на следующую неделю.

"Она может говорить?" спросил я Майю.

"Я так не думаю. Она то исчезает, то пропадает".

Я положил трубку и позвонил в авиакомпанию, чтобы перенести свой рейс на утро. Я позвонила Кэрол, чтобы отменить некоторые мероприятия кампании и обсудить, что нужно сделать в мое отсутствие. Через несколько часов Майя перезвонила.

"Прости, милая. Мамы больше нет". Она так и не пришла в сознание, сказала мне сестра; Майя сидела у ее больничной койки и читала вслух из книги народных сказок, пока наша мама ускользала.

На той неделе мы провели поминальную службу в японском саду за Центром Восток-Запад при Гавайском университете. Я вспомнил, как играл там в детстве, как моя мама сидела на солнце и наблюдала за мной, когда я кувыркался в траве, прыгал по каменным ступенькам и ловил головастиков в ручье, который протекал с одной стороны. После этого мы с Майей поехали на смотровую площадку возле Коко Хед и развеяли ее прах в море, а волны разбивались о скалы. И я подумал о том, что мои мама и сестра остались одни в больничной палате, а меня не было рядом, так занятого своими великими делами. Я знал, что никогда не смогу вернуть тот момент. Вдобавок к своей печали я испытывал сильный стыд.

Если вы не живете на южной оконечности Чикаго, самый быстрый путь в Спрингфилд лежит через шоссе I-55. В час пик на выезде из центра города и в западных пригородах движение замедляется до ползучего; но как только вы проезжаете Джолиет, все открывается: прямая, гладкая асфальтовая трасса проходит на юго-запад через Блумингтон (родину страховой компании State Farm и пивных орешков) и Линкольн (названный в честь президента, который помог зарегистрировать город, когда он был еще юристом) и проносит вас мимо миль и миль кукурузы.

В течение почти восьми лет я совершал эту поездку, обычно один, обычно за три с половиной часа, мотаясь туда и обратно в Спрингфилд в течение нескольких недель осенью и на протяжении большей части зимы и ранней весны, когда законодательное собрание Иллинойса выполняло основную часть своей работы. Я ехал туда во вторник вечером после ужина и возвращался домой в четверг вечером или в пятницу утром. Сотовая связь прекратилась примерно в часе езды от Чикаго, и единственными сигналами, которые регистрировались на циферблате после этого, были разговорное радио и станции христианской музыки. Чтобы не заснуть, я слушал аудиокниги, чем длиннее, тем лучше — в основном романы (Джон ле Карре и Тони Моррисон были любимыми), а также истории, о Гражданской войне, Викторианской эпохе, падении Римской империи.

Когда меня спрашивали, я рассказывал скептически настроенным друзьям, как многому я научился в Спрингфилде, и, по крайней мере, первые несколько лет это было правдой. Из всех пятидесяти штатов Иллинойс лучше всего отражает демографическую ситуацию в стране: здесь есть и кишащий мегаполис, и разросшиеся пригороды, и фермерские угодья, и фабричные города, и регион даунстейт, который считается скорее южным, чем северным. В любой день под высоким куполом Капитолия можно было увидеть срез Америки в полной мере, как ожившее стихотворение Карла Сэндбурга. Здесь были и дети, толкающие друг друга во время экскурсии, и хорошо одетые банкиры, работающие со своими телефонами, и фермеры в кепках с семенами, ищущие возможности расширить шлюзы, которые позволяют промышленным баржам доставлять их урожай на рынок. Вы увидите латиноамериканских мам, желающих профинансировать новый детский сад, и байкеров среднего возраста с бараньими отростками и в кожаных куртках, пытающихся остановить очередную законодательную попытку заставить их носить шлемы.

В те первые месяцы я не высовывался. Некоторые мои коллеги с подозрением относились к моей странной фамилии и гарвардской родословной, но я делал домашнюю работу и помогал собирать деньги для кампаний других сенаторов. Я познакомился со своими коллегами-законодателями и их сотрудниками не только в зале заседаний сената, но и на баскетбольной площадке, во время игры в гольф и во время еженедельных двухпартийных игр в покер, которые мы организовывали — с лимитом в два доллара и тремя ставками, в комнате стоял густой дым, разговоры и медленное шипение открываемой очередной банки пива.

Помогло то, что я уже знал лидера меньшинства в сенате, грузного чернокожего мужчину лет шестидесяти по имени Эмиль Джонс. Он прошел путь через ряды одной из традиционных приходских организаций при Дейли-старшем и представлял округ, в котором я когда-то организовывался. Так мы впервые встретились: Я привел группу родителей к нему в офис, требуя встречи, чтобы добиться финансирования программы подготовки к колледжу для молодежи района. Вместо того, чтобы отказать нам в помощи, он пригласил нас войти.

"Возможно, вы не знаете, — сказал он, — но я ждал вашего появления!". Он объяснил, что у него самого не было возможности закончить колледж; он хотел убедиться, что больше государственных денег будет направлено в заброшенные черные районы. "Я оставлю на ваше усмотрение, что нам нужно", — сказал он мне, хлопнув по спине, когда моя группа покидала его кабинет. "Вы оставляете политику мне".

Конечно, Эмиль добился финансирования программы, и наша дружба перешла в сенат. Он странно гордился мной и почти защищал мои реформаторские взгляды. Даже когда ему очень нужно было проголосовать за сделку, которую он готовил (получение лицензии на азартные игры на речных судах в Чикаго было его особой навязчивой идеей), он никогда не удавил бы меня, если бы я сказал, что не могу этого сделать — хотя он был не против произнести несколько отборных ругательств, когда отправлялся пробовать кого-то другого.

"Барак — другой", — сказал он однажды одному из сотрудников. "Он идет куда-то".

При всем моем усердии и доброй воле Эмиля, никто из нас не мог изменить один суровый факт: мы были в меньшинстве. Республиканцы в сенате Иллинойса приняли тот же бескомпромиссный подход, который Ньют Гингрич в то время использовал для подавления демократов в Конгрессе. Республиканцы осуществляли абсолютный контроль над тем, какие законопроекты выходят из комитета и какие поправки принимаются. В Спрингфилде было специальное обозначение для младших членов меньшинства вроде меня — "грибы", потому что "вас кормят дерьмом и держат в неведении".

Иногда я оказывался в состоянии формировать важные законы. Я помог убедиться, что иллинойский вариант национального законопроекта о реформе системы социального обеспечения, подписанного Биллом Клинтоном, обеспечит достаточную поддержку тем, кто переходит на работу. После одного из постоянных скандалов в Спрингфилде Эмиль поручил мне представлять фракцию в комитете по обновлению законов об этике. Никто больше не хотел работать, считая, что это гиблое дело, но благодаря хорошему взаимопониманию с моим коллегой-республиканцем Кирком Диллардом мы приняли закон, который ограничил некоторые из наиболее постыдных практик, сделав невозможным, например, использование средств, выделенных на избирательную кампанию, на личные вещи, такие как пристройка к дому или шуба. (После этого были сенаторы, которые не разговаривали с нами неделями).

Более типичным был случай, когда в конце первой сессии я поднялся со своего места, чтобы выступить против вопиющего налогового послабления для какой-то привилегированной отрасли, когда штат сокращал услуги для бедных. Я выстроил свои факты и подготовился с тщательностью судебного адвоката; я указал, почему такие необоснованные налоговые льготы нарушают консервативные рыночные принципы, в которые, как утверждали республиканцы, они верят. Когда я сел за стол, ко мне подошел председатель сената Пейт Филип — мускулистый, беловолосый бывший морской пехотинец, печально известный тем, что с удивительной непринужденностью оскорблял женщин и людей с другим цветом кожи.

"Это была чертовски хорошая речь", — сказал он, жуя незажженную сигару. "Сделал несколько хороших замечаний".

"Спасибо."

"Возможно, вы даже изменили многие умы", — сказал он. "Но вы не изменили ни одного голоса". С этими словами он подал сигнал председательствующему и с удовлетворением наблюдал, как на доске загорелись зеленые лампочки, означающие "за".

Это была политика в Спрингфилде: серия сделок, в основном скрытых от глаз, законодатели взвешивали конкурирующие давления различных интересов с бесстрастностью базарных торговцев, при этом внимательно следя за горсткой идеологических горячих кнопок — оружие, аборты, налоги, — которые могут вызвать тепло со стороны их базы.

Дело не в том, что люди не знали разницы между хорошей и плохой политикой. Это просто не имело значения. Все в Спрингфилде понимали, что в 90 процентах случаев избиратели дома не обращают на это внимания. Сложный, но достойный компромисс, отступление от партийной ортодоксии в поддержку новаторской идеи — это может стоить вам ключевого одобрения, крупной финансовой поддержки, руководящего поста или даже выборов.

Смогли бы вы заставить избирателей обратить на себя внимание? Я пытался. Вернувшись в округ, я принимал практически любое приглашение, которое попадалось на моем пути. Я начал писать регулярную колонку для Hyde Park Herald, районного еженедельника с аудиторией менее пяти тысяч читателей. Я проводил городские собрания, расставляя закуски и стопки законодательных обновлений, а затем обычно сидел там со своим одиноким сотрудником, поглядывая на часы, в ожидании толпы, которая так и не пришла.

Я не могу винить людей за то, что они не пришли. Они были заняты, у них были семьи, и, конечно, большинство дебатов в Спрингфилде казались им далекими. Между тем, по тем немногим резонансным вопросам, которые волновали моих избирателей, они, вероятно, уже согласились со мной, поскольку границы моего округа, как и почти всех округов в Иллинойсе, были проведены с хирургической точностью, чтобы обеспечить доминирование одной партии. Если я хотел увеличить финансирование школ в бедных кварталах, если я хотел расширить доступ к первичному медицинскому обслуживанию или переподготовке уволенных работников, мне не нужно было убеждать своих избирателей. Люди, которых мне нужно было привлечь и убедить — они жили в другом месте.

К концу второй сессии я почувствовал, как атмосфера Капитолия давит на меня — бесполезность пребывания в меньшинстве, цинизм многих моих коллег, носимый как почетный знак. Несомненно, это проявлялось. Однажды, когда я стоял в ротонде после того, как внесенный мною законопроект провалился, ко мне подошел лоббист из лучших побуждений и обнял меня за плечи.

"Ты должен перестать биться головой о стену, Барак", — сказал он. "Ключ к выживанию здесь — это понимание того, что это бизнес. Как продажа автомобилей. Или химчистка на соседней улице. Если ты начнешь верить, что это нечто большее, это сведет тебя с ума".

Некоторые политические ученые утверждают, что все, что я говорил о Спрингфилде, описывает именно то, как должен работать плюрализм; что торговля лошадьми между группами интересов, возможно, не вдохновляет, но она поддерживает демократию. И, возможно, в то время мне было бы легче согласиться с этим аргументом, если бы не жизнь, которой мне не хватало дома.

Первые два года в законодательном органе прошли нормально — Мишель была занята своей работой, и хотя она сдержала свое обещание не приезжать в столицу штата, кроме как на мою присягу, мы все равно вели неспешные разговоры по телефону в те вечера, когда меня не было дома. Однажды осенью 1997 года она позвонила мне в офис, ее голос дрожал.

"Это происходит".

"Что происходит?"

"Ты станешь папой".

Я собирался стать папой. Как полны радости были последующие месяцы! Я жил в соответствии со всеми клише будущего отца: посещал занятия по Ламазу, пытался понять, как собрать детскую кроватку, читал книгу "Что ожидать, когда ждешь ребенка" с ручкой в руках, чтобы подчеркнуть ключевые моменты. Около шести утра четвертого июля Мишель ткнула меня пальцем и сказала, что пора ехать в больницу. Я возилась, собирала сумку, которую поставила у двери, и всего через семь часов на свет появилась Малия Энн Обама, восемь фунтов и пятнадцать унций совершенства.

Среди множества ее талантов, наша новая дочь обладала хорошими способностями: без сессии, без занятий и без крупных дел, над которыми нужно было работать, я мог взять отпуск до конца лета. Будучи по натуре совой, я работал в позднюю смену, чтобы Мишель могла поспать, укладывая Малию на свои бедра, чтобы почитать ей, когда она смотрела на меня большими вопросительными глазами, или дремал, когда она лежала у меня на груди, за нами были отрыжка и какашки, такие теплые и безмятежные. Я подумал о поколениях мужчин, которые пропустили такие моменты, подумал о своем собственном отце, отсутствие которого сформировало меня больше, чем то короткое время, которое я провел с ним, и понял, что на земле нет места, где бы я хотел быть.

Но напряжение молодого родительства в конце концов дало о себе знать. После нескольких счастливых месяцев Мишель вернулась на работу, а я вернулся к жонглированию тремя работами. Нам повезло найти замечательную няню, которая присматривала за Малией в течение дня, но добавление к нашему семейному предприятию сотрудника на полный рабочий день сильно ударило по бюджету.

Мишель несла на себе основную тяжесть всего этого, перемещаясь между материнством и работой, не будучи уверенной в том, что она хорошо справляется ни с тем, ни с другим. В конце каждого вечера, после кормления, купания, сказки, уборки квартиры, попыток отследить, забрала ли она вещи из химчистки, и записки себе, чтобы назначить встречу с педиатром, она часто падала в пустую постель, зная, что весь цикл начнется заново через несколько коротких часов, пока ее муж будет заниматься "важными делами".

Мы стали чаще спорить, обычно поздно вечером, когда оба были совершенно вымотаны. "Это не то, на что я подписывалась, Барак", — сказала Мишель в какой-то момент. "Я чувствую, что делаю это в одиночку".

Меня это задевало. Если я не работала, я была дома — и если я была дома и забывала прибраться на кухне после ужина, то это происходило потому, что мне приходилось засиживаться допоздна за экзаменами или дорабатывать конспект. Но даже когда я строила свою защиту, я знала, что не справляюсь. Внутри гнева Мишель скрывалась более сложная правда. Я пыталась донести множество вещей до множества разных людей. Я выбирал трудный путь, как она и предсказывала в те времена, когда наше бремя было легче, а наши личные обязанности не были так переплетены. Сейчас я думала о том обещании, которое дала себе после рождения Малии: что мои дети будут знать меня, что они вырастут, зная о моей любви к ним, чувствуя, что я всегда ставила их на первое место.

Сидя в тусклом свете нашей гостиной, Мишель больше не казалась сердитой, только грустной. "Стоит ли оно того?" — спросила она.

Я не помню, что я сказал в ответ. Я знаю, что не мог признаться ей, что больше не уверен.

Оглядываясь назад, трудно понять, почему вы совершили глупость. Я не имею в виду мелочи — порчу любимого галстука, потому что вы пытались есть суп в машине, или выгнутую спину, потому что вас уговорили сыграть в футбол на День благодарения. Я имею в виду глупый выбор, сделанный после серьезных раздумий: те случаи, когда вы определяете реальную проблему в своей жизни, анализируете ее, а затем с полной уверенностью приходите к совершенно неправильному ответу.

Это было мое участие в выборах в Конгресс. После многочисленных разговоров мне пришлось признать, что Мишель была права, когда сомневалась, оправдывает ли разница, которую я делаю в Спрингфилде, жертвы. Однако вместо того, чтобы облегчить свою ношу, я пошел в противоположном направлении, решив, что мне нужно прибавить газу и добиться более влиятельного поста. Примерно в это же время конгрессмен-ветеран Бобби Раш, бывший "Черный пантер", бросил вызов мэру Дейли на выборах 1999 года и потерпел поражение, не добившись успеха даже в своем собственном округе.

Я думал, что кампания Раша была неинтересной, без обоснования, кроме туманного обещания продолжить наследие Гарольда Вашингтона. Если он так действовал в Конгрессе, я решил, что могу сделать лучше. Обсудив это с несколькими доверенными советниками, я попросил своих сотрудников провести внутренний опрос, чтобы выяснить, будет ли гонка против Раша жизнеспособной. Наша неформальная выборка дала нам шанс. Используя полученные результаты, я смог убедить нескольких своих близких друзей помочь в финансировании гонки. И тогда, несмотря на предупреждения более опытных политиков о том, что Раш сильнее, чем кажется, и несмотря на недоумение Мишель по поводу того, что я мог подумать, что ей будет лучше, если я буду в Вашингтоне, а не в Спрингфилде, я объявил о выдвижении своей кандидатуры на пост конгрессмена от Первого округа Конгресса.

Почти с самого начала гонка обернулась катастрофой. Через несколько недель после начала гонки из лагеря Раша донесся грохот: Обама — аутсайдер; его поддерживают белые; он — гарвардский элитист. А это имя — он вообще черный?

Собрав достаточно денег для проведения соответствующего опроса, я обнаружил, что Бобби имеет 90 процентов узнаваемости имени в округе и 70 процентов рейтинга одобрения, в то время как только 11 процентов избирателей вообще знали, кто я такой. Вскоре после этого взрослый сын Бобби был трагически застрелен, что вызвало бурю сочувствия. Я фактически приостановил свою кампанию на месяц и смотрел по телевидению репортаж о похоронах, проходивших в моей собственной церкви, где председательствовал преподобный Джеремайя Райт. Уже находясь на тонком льду дома, я отправился с семьей на Гавайи на сокращенные рождественские каникулы, но губернатор созвал специальную законодательную сессию для голосования по поддержанной мной мере по контролю за оружием. Поскольку восемнадцатимесячная Малия заболела и не могла лететь, я пропустил голосование и был подвергнут резкой критике со стороны чикагской прессы.

Я проиграл тридцать очков.

Когда я разговариваю с молодыми людьми о политике, я иногда предлагаю эту историю в качестве наглядного урока того, чего делать не следует. Обычно я добавляю постскриптум, описывая, как через несколько месяцев после моей потери мой друг, обеспокоенный тем, что я впал в уныние, настоял на том, чтобы я присоединился к нему на Демократической национальной конвенции 2000 года в Лос-Анджелесе ("Тебе нужно вернуться на лошадь", — сказал он.) Но когда я приземлился в аэропорту Лос-Анджелеса и попытался взять напрокат машину, мне отказали, потому что лимит моей карты American Express был превышен. Мне удалось добраться до Staples Center, но потом я узнал, что удостоверение, которое мне выдал мой друг, не позволяло пройти на конференц-зал, и мне пришлось безрезультатно кружить по периметру и наблюдать за происходящим на установленных телевизионных экранах. Наконец, после неловкого эпизода, когда мой друг не смог провести меня на вечеринку, в которой он участвовал, я вернулся в отель на такси, поспал на диване в его номере и улетел обратно в Чикаго как раз в тот момент, когда Эл Гор принимал номинацию.

Это забавная история, особенно в свете того, где я в итоге оказался. Я говорю своей аудитории о непредсказуемости политики и о необходимости быть стойким.

О чем я не упоминаю, так это о своем мрачном настроении во время обратного полета. Мне было почти сорок, я был без гроша в кармане, пережил унизительное поражение, и мой брак был напряженным. Возможно, впервые в жизни я почувствовал, что свернул не туда; что все запасы энергии и оптимизма, которые, как я думал, у меня есть, весь потенциал, на который я всегда рассчитывал, был израсходован впустую. Хуже того, я понял, что баллотироваться в Конгресс меня побудила не бескорыстная мечта изменить мир, а необходимость оправдать уже сделанный выбор, удовлетворить свое эго или подавить зависть к тем, кто достиг того, чего не достиг я.

Другими словами, я стал тем самым, от чего, будучи молодым человеком, предостерегал себя. Я стал политиком — и не очень хорошим политиком.

ГЛАВА 3

После поражения от Бобби Раша я позволил себе несколько месяцев поныть и зализать раны, прежде чем решил, что мне нужно изменить свои приоритеты и взяться за дело. Я сказал Мишель, что должен стать лучше для нее. У нас родился ребенок, и хотя я все еще отсутствовал чаще, чем ей хотелось бы, она, по крайней мере, заметила мои усилия. Я планировал свои встречи в Спрингфилде так, чтобы чаще бывать дома к ужину. Я старался быть более пунктуальным и более присутствующим. И 10 июня 2001 года, не прошло и трех лет после рождения Малии, мы испытали тот же взрыв радости — то же полнейшее изумление, — когда появилась Саша, такая же пухленькая и милая, как ее сестра, с густыми черными кудрями, перед которыми невозможно было устоять.

В течение следующих двух лет я вела более спокойную жизнь, полную маленьких удовлетворений, довольная балансом, который я, казалось, установила. Я наслаждался тем, как Малия втискивалась в свое первое балетное трико или брала ее за руку, когда мы шли в парк; как малышка Саша смеялась и хохотала, когда я баюкал ее ножки; как дыхание Мишель замедлялось, ее голова прижималась к моему плечу, когда она засыпала на середине старого фильма. Я вновь посвятил себя работе в сенате штата и наслаждался временем, проведенным со своими студентами в юридической школе. Я серьезно взглянул на наши финансы и составил план погашения долгов. В более медленном ритме моей работы и удовольствий отцовства я начал рассматривать варианты жизни после политики — возможно, преподавать и писать полный рабочий день, или вернуться к юридической практике, или устроиться на работу в местный благотворительный фонд, как когда-то предполагала моя мать.

Другими словами, после моего неудачного участия в выборах в Конгресс я испытал определенный отказ если не от желания изменить мир к лучшему, то, по крайней мере, от настойчивого убеждения, что это должно быть сделано на более широкой сцене. То, что могло бы начаться как чувство покорности по поводу ограничений, которые судьба наложила на мою жизнь, стало больше похоже на благодарность за щедрость, которую она уже принесла.

Однако два обстоятельства не позволили мне окончательно порвать с политикой. Во-первых, демократы Иллинойса получили право контролировать перекройку карт округов штата с учетом новых данных переписи населения 2000 года, благодаря причуде в конституции штата, согласно которой спор между палатой представителей, контролируемой демократами, и республиканским сенатом разрешался путем выбора имени из одной из старых печных шляп Авраама Линкольна. Обладая такой властью, демократы могли обратить вспять республиканскую джерримендеринг предыдущего десятилетия и значительно повысить шансы на то, что после выборов 2002 года демократы в сенате окажутся в большинстве. Я знал, что еще один срок, и у меня наконец-то появится шанс принять несколько законопроектов, сделать что-то значимое для людей, которых я представлял, и, возможно, закончить свою политическую карьеру на более высокой ноте, чем та, на которой она была сейчас.

Второй фактор был скорее инстинктом, чем событием. С момента избрания я старался каждое лето проводить несколько дней, посещая различных коллег в их родных округах по всему Иллинойсу. Обычно я ездил со своим главным помощником по сенату Дэном Шомоном — бывшим репортером UPI в очках с толстыми стеклами, безграничной энергией и неистовым голосом. Мы бросали клюшки для гольфа, карту и пару комплектов одежды в багажник моего джипа и отправлялись на юг или запад, прокладывая себе путь в Рок-Айленд или Пинкнивилль, Алтон или Карбондейл.

Дэн был моим главным политическим советником, хорошим другом и идеальным попутчиком: с ним было легко разговаривать, он прекрасно переносил молчание и разделял мою привычку курить в машине. Он также обладал энциклопедическими знаниями о политике штата. В первый раз, когда мы отправились в поездку, я заметил, что он немного нервничает по поводу того, как люди в штате могут отреагировать на чернокожего юриста из Чикаго с арабским именем.

"Никаких модных рубашек", — проинструктировал он, прежде чем мы ушли.

"У меня нет модных рубашек", — сказал я.

"Хорошо. Только поло и хаки".

"Понятно".

Несмотря на опасения Дэна, что я буду чувствовать себя не в своей тарелке, во время наших путешествий меня больше всего поразило то, насколько знакомым казалось все вокруг — будь то ярмарка округа, профсоюзный зал или крыльцо на чьей-то ферме. В том, как люди описывали свои семьи или работу. В их скромности и гостеприимстве. В их энтузиазме по поводу школьного баскетбола. В еде, которую они подавали, — жареной курице, печеных бобах и формочках для желе. В них я услышал отголоски моих бабушки и дедушки, моей мамы, мамы и папы Мишель. Те же ценности. Те же надежды и мечты.

После рождения детей эти экскурсии стали более нерегулярными. Но простой, повторяющийся вывод, который они сделали, остался со мной. До тех пор, пока жители моего чикагского района и районов на севере штата остаются чужими друг другу, я понимал, что наша политика никогда по-настоящему не изменится. Политикам всегда будет слишком легко подпитывать стереотипы, которые ставят черных против белых, иммигрантов против коренных жителей, сельские интересы против городских.

Если бы, с другой стороны, кампания могла каким-то образом бросить вызов господствующим в Америке политическим представлениям о том, насколько мы разобщены, тогда, возможно, стало бы возможным построить новый договор между гражданами страны. Инсайдеры больше не смогли бы играть одну группу против другой. Законодатели могли бы освободиться от необходимости так узко определять интересы своих избирателей и свои собственные. СМИ могли бы обратить внимание и рассматривать вопросы не в зависимости от того, какая сторона выиграла или проиграла, а в зависимости от того, были ли достигнуты наши общие цели.

В конце концов, разве не этого я добивался — политики, которая соединила бы расовые, этнические и религиозные разногласия Америки, а также множество нитей моей собственной жизни? Возможно, я был нереалистичен; возможно, такие разногласия были слишком глубоко укоренившимися. Но как бы я ни старался убедить себя в обратном, я не мог избавиться от ощущения, что еще слишком рано отказываться от своих глубочайших убеждений. Как бы я ни пытался убедить себя, что с политической жизнью покончено или почти покончено, в глубине души я понимал, что еще не готов к этому.

Когда я задумался о будущем, стало ясно одно: политика наведения мостов, которую я себе представлял, не подходит для гонки в Конгрессе. Проблема была структурной, вопрос в том, как были проведены линии округов: В округе с преобладанием чернокожего населения, как тот, в котором я жил, в общине, которая долгое время страдала от дискриминации и пренебрежения, тест для политиков чаще всего будет определяться в расовых терминах, как и во многих белых сельских округах, которые чувствовали себя обделенными. Насколько хорошо вы будете противостоять тем, кто не похож на нас, спрашивали избиратели, тем, кто воспользовался нами, кто смотрит на нас свысока?

С такой узкой политической базой можно добиться перемен; имея определенный стаж, можно добиться улучшения обслуживания своих избирателей, вернуть крупный проект или два в свой родной округ и, работая с союзниками, попытаться повлиять на национальные дебаты. Но этого будет недостаточно, чтобы снять политические ограничения, из-за которых так трудно обеспечить здравоохранение для тех, кто в нем больше всего нуждается, или лучшие школы для детей из бедных семей, или рабочие места там, где их нет; те же ограничения, под которыми Бобби Раш трудился каждый день.

Я понял, что для того, чтобы действительно встряхнуть ситуацию, мне нужно выступать перед как можно более широкой аудиторией. И лучший способ сделать это — баллотироваться на пост главы штата, как, например, в Сенат США.

Когда я сейчас вспоминаю о наглости и безрассудстве моего желания начать предвыборную гонку в Сенат США после оглушительного поражения, трудно не признать возможность того, что я просто отчаянно жаждал еще одной попытки, как алкоголик, оправдывающий последнюю рюмку. Но это было совсем не так. Вместо этого, когда я прокручивал эту идею в голове, я ощутил большую ясность — не столько в том, что я выиграю, сколько в том, что я могу выиграть, и что если я выиграю, то смогу оказать большое влияние. Я видел это, чувствовал это, как бегущий защитник, который видит отверстие на линии схватки и знает, что если он сможет достаточно быстро добраться до этого отверстия и прорваться через него, то между ним и конечной зоной не будет ничего, кроме открытого поля. Вместе с этой ясностью пришло параллельное осознание: Если я не справлюсь с этой задачей, значит, пора уходить из политики — и если я приложу к этому все усилия, то смогу сделать это без сожаления.

Тихо, в течение 2002 года, я начал проверять это предположение. Глядя на политический ландшафт Иллинойса, я увидел, что идея о том, что малоизвестный чернокожий законодатель штата может попасть в Сенат США, не была совсем уж надуманной. Несколько афроамериканцев уже выигрывали выборы на уровне штата, включая бывшего сенатора США Кэрол Мозли Браун, талантливого, но неуравновешенного политика, чья победа всколыхнула страну до того, как ее погубила серия самоповреждений, связанных с финансовой этикой. Между тем, республиканец, победивший ее, Питер Фицджеральд, был богатым банкиром, чьи резко консервативные взгляды сделали его относительно непопулярным в нашем все более демократическом штате.

Я начал с разговора с трио моих приятелей по покеру в сенате штата — демократами Терри Линком, Денни Джейкобсом и Ларри Уолшем, чтобы узнать, считают ли они, что я смогу конкурировать в анклавах белого рабочего класса и сельской местности, которые они представляли. Судя по тому, что они увидели во время моих визитов, они решили, что я смогу, и все согласились поддержать меня, если я буду баллотироваться. Так же поступили и ряд белых прогрессивных выборных должностных лиц вдоль берега озера в Чикаго, а также несколько независимых латиноамериканских законодателей. Я спросил Джесси-младшего, есть ли у него интерес баллотироваться, и он ответил отрицательно, добавив, что готов оказать мне поддержку. Конгрессмен Дэнни Дэвис, добродушный третий чернокожий конгрессмен в делегации Иллинойса, тоже подписался. (Я вряд ли могу обвинить Бобби Раша в меньшем энтузиазме).

Самым важным был Эмиль Джонс, который теперь мог стать председателем сената штата и, следовательно, одним из трех самых влиятельных политиков в Иллинойсе. На встрече в его офисе я отметил, что ни один из действующих сенаторов США не является афроамериканцем и что политика, за которую мы вместе боролись в Спрингфилде, действительно нуждается в чемпионе в Вашингтоне. Я добавил, что если он поможет избрать в Сенат США кого-то из своих, то это, несомненно, вызовет недовольство некоторых белых республиканцев старой гвардии в Спрингфилде, которые, по его мнению, всегда продавали его, что, как мне кажется, ему особенно понравилось.

С Дэвидом Аксельродом я пошел другим путем. Медиа-консультант, который ранее был журналистом и среди клиентов которого были Гарольд Вашингтон, бывший сенатор США Пол Саймон и мэр Ричард М. Дейли, Аксельрод приобрел национальную репутацию умного, жесткого и искусного рекламщика. Я восхищался его работой и знал, что его участие в кампании придаст моей зарождающейся кампании авторитет не только в штате, но и среди национальных доноров и экспертов.

Я также знал, что его будет трудно продать. Он сказал мне: "Это слишком", — сказал он в тот день, когда мы встретились за обедом в бистро River North. Экс был одним из многих, кто предостерегал меня от участия в проекте Бобби Раша. Между сытными укусами своего сэндвича он говорил мне, что я не могу позволить себе второй проигрыш. И он сомневался, что кандидат, чье имя рифмуется с "Усама", сможет набрать голоса жителей штата. Кроме того, к нему уже обратились по крайней мере два других вероятных кандидата в Сенат — государственный контролер штата Дэн Хайнс и мультимиллионер, управляющий хедж-фондом Блэр Халл — оба они, похоже, имели гораздо больше шансов на победу, поэтому привлечение меня в качестве клиента, скорее всего, обойдется его фирме в кругленькую сумму.

"Подождите, пока Рич Дейли уйдет на пенсию, а затем баллотируйтесь на пост мэра", — заключил он, вытирая горчицу со своих усов. "Так будет лучше".

Конечно, он был прав. Но я не играл с общепринятыми шансами. И в Эксе я почувствовал — под всеми данными опросов, стратегическими записками и тезисами, которые были инструментами его профессии, — кого-то, кто видел себя не просто наемным убийцей; кого-то, кто мог бы быть его родственным духом. Вместо того чтобы спорить о механике кампании, я попытался обратиться к его сердцу.

"Вы когда-нибудь думали о том, что Кеннеди и Бобби Кеннеди, похоже, умеют находить лучшее в людях?" спросил я. "Или задумывались, каково это — помогать LBJ принимать закон о правах голоса, или FDR принимать социальное обеспечение, зная, что ты сделал жизнь миллионов людей лучше? Политика не обязательно должна быть тем, чем ее считают люди. Она может быть чем-то большим".

Внушительные брови Экса поднялись вверх, когда он осмотрел мое лицо. Должно быть, было ясно, что я не просто пытаюсь убедить его, я убеждаю себя. Через несколько недель он позвонил и сказал, что после обсуждения этого вопроса со своими деловыми партнерами и женой Сьюзан он решил взять меня в качестве клиента. Прежде чем я успел поблагодарить его, он добавил оговорку.

"Твой идеализм будоражит, Барак… но если ты не соберешь пять миллионов баксов, чтобы показать это по телевизору, чтобы люди могли это услышать, у тебя нет шансов".

После этого я, наконец, почувствовал, что готов испытать себя в отношениях с Мишель. Сейчас она работала исполнительным директором по связям с общественностью в больничной системе Чикагского университета, что давало ей больше свободы действий, но все же требовало от нее совмещения профессиональных обязанностей высокого уровня с координацией встреч с девочками и забиранием их из школы. Поэтому я был немного удивлен, когда вместо ответа "Нет, Барак!" она предложила обсудить это с некоторыми из наших близких друзей, включая Марти Несбитта, успешного бизнесмена, чья жена, доктор Анита Бланшар, родила обеих наших девочек, и Валери Джарретт, блестящего и хорошо связанного адвоката, которая была начальником Мишель в городском отделе планирования и стала для нас как старшая сестра. Тогда я еще не знал, что Мишель уже добралась до Марти и Валери и поручила им отговорить меня от моей глупости.

Мы собрались в квартире Валери в Гайд-парке, и за долгим поздним завтраком я объяснил ход своих мыслей, расписал сценарии, которые приведут нас к выдвижению от Демократической партии, и ответил на вопросы о том, чем эта гонка будет отличаться от предыдущих. С Мишель я не стал скрывать, сколько времени меня не будет. Но это было все, я пообещал, что если я проиграю в этой гонке, мы навсегда покончим с политикой.

К тому времени, как я закончил, Валери и Марти были убеждены, несомненно, к огорчению Мишель. Для нее это не было вопросом стратегии, не считая того, что мысль о еще одной кампании нравилась ей примерно так же, как зубная боль. Больше всего ее беспокоило влияние на наши семейные финансы, которые все еще не полностью оправились от предыдущей кампании. Она напомнила мне, что у нас есть студенческие кредиты, ипотека и долги по кредитным картам, о которых нужно думать. Мы еще не начали откладывать деньги на образование наших дочерей, и, кроме того, баллотирование в Сенат потребует от меня прекращения юридической практики, чтобы избежать конфликта интересов, что еще больше снизит наши доходы.

"Если вы проиграете, мы окажемся еще глубже в яме", — сказала она. "А что будет, если вы выиграете? Как мы сможем содержать два дома, в Вашингтоне и Чикаго, когда мы едва можем содержать один?".

Я предвидел это. "Если я выиграю, дорогая, — сказал я, — это привлечет внимание всей страны. Я буду единственным афроамериканцем в Сенате. С более высоким профилем я смогу написать еще одну книгу, и она будет продаваться большим тиражом, что покроет дополнительные расходы".

Мишель резко рассмеялась. Я заработал немного денег на своей первой книге, но ничего близкого к тому, что потребовалось бы для оплаты расходов, о которых я сейчас говорил. По мнению моей жены — да и большинства людей, я думаю, — недописанная книга вряд ли была финансовым планом.

"Другими словами, — сказала она, — у вас в кармане есть волшебные бобы. Это то, о чем вы мне говорите. У тебя есть волшебные бобы, и ты собираешься посадить их, и за ночь огромный бобовый стебель вырастет высоко в небо, и ты заберешься на него, убьешь великана, который живет в облаках, а потом принесешь домой гусыню, несущую золотые яйца. Вот так?"

"Что-то вроде этого", — сказал я.

Мишель покачала головой и посмотрела в окно. Мы обе знали, о чем я прошу. Еще один срыв. Еще одна авантюра. Еще один шаг в направлении того, чего я хотел, а она не хотела.

"Вот и все, Барак", — сказала Мишель. "В последний раз. Но не жди от меня никакой агитации. На самом деле, ты даже не должен рассчитывать на мой голос".

В детстве я иногда наблюдал, как мой дедушка-коммерсант пытался продать по телефону полисы страхования жизни, его лицо выражало страдание, когда он делал холодные звонки по вечерам из нашей квартиры на десятом этаже высотки в Гонолулу. В первые месяцы 2003 года я часто думал о нем, сидя за своим столом в скудно обставленной штаб-квартире моей недавно начатой кампании в Сенат, под плакатом Мухаммеда Али, триумфально стоящего над поверженным Сонни Листоном, и пытаясь подбодрить себя, чтобы сделать еще один звонок по сбору средств.

Кроме Дэна Шомона и кентуккийца Джима Коули, которого мы наняли в качестве руководителя кампании, наш штат состоял в основном из ребят лет двадцати, только половина из которых получала зарплату, а двое из них были еще студентами. Мне было особенно жаль моего единственного штатного специалиста по сбору средств, которому приходилось подталкивать меня к тому, чтобы я брал трубку телефона и просил пожертвования.

Становился ли я лучше в роли политика? Я не могу сказать. На первом запланированном форуме кандидатов в феврале 2003 года я был скован и неэффективен, не смог заставить свой мозг работать в аккуратных фразах, которых требовали такие форматы. Но мой проигрыш Бобби Рашу дал мне четкий план, как улучшить свою игру: Мне нужно было более эффективно взаимодействовать со СМИ, научиться доносить свои идеи в кратких звуковых фразах. Мне нужно было построить кампанию, в которой меньше внимания уделялось бы политическим документам и больше — общению один на один с избирателями. И мне нужно было собрать деньги — много денег. Мы провели множество опросов, которые, казалось, подтверждали, что я могу победить, но только если мне удастся повысить свою узнаваемость с помощью дорогостоящей телевизионной рекламы.

И все же, какой бы змеиной ни была моя гонка в Конгрессе, эта была очаровательной. В апреле Питер Фицджеральд решил не участвовать в перевыборах. Кэрол Мозли Браун, которая, вероятно, получила бы номинацию демократов на свое прежнее место, необъяснимым образом решила баллотироваться в президенты, оставив конкурс открытым. В первичной гонке против шести других демократов я занялся поиском поддержки от профсоюзов и популярных членов нашей делегации в Конгрессе, чтобы укрепить свои позиции в штате и среди либералов. При поддержке Эмиля и демократического большинства в сенате штата я инициировал принятие целого ряда законопроектов, от закона, требующего видеозаписи допросов в делах о смертной казни, до расширения налогового кредита на заработанный доход, что укрепило мои позиции как эффективного законодателя.

Национальный политический ландшафт также склонялся в мою пользу. В октябре 2002 года, еще до объявления своей кандидатуры, меня пригласили выступить против предстоящего вторжения США в Ирак на антивоенном митинге в центре Чикаго. Для будущего кандидата в Сенат политика была мутной. И Экс, и Дэн считали, что четкая и недвусмысленная позиция против войны поможет на демократических выборах. Другие предупреждали, что, учитывая настроение в стране после событий 11 сентября (в то время национальные опросы показывали, что 67 процентов американцев выступают за военные действия против Ирака), вероятность хотя бы краткосрочного военного успеха, а также мое и без того непростое имя и родословную, оппозиция войне может искалечить мою кандидатуру к моменту выборов.

"Америка любит надирать задницы", — предупредил один из друзей.

Я размышлял над этим вопросом около суток и решил, что это будет мой первый тест: Смогу ли я провести ту кампанию, которую обещал себе? Я напечатал короткую речь, пять или шесть минут, и, удовлетворенный тем, что она отражает мои честные убеждения, отправился спать, не отправив ее на проверку команде. В день митинга на Федерал Плаза собралось более тысячи человек, а главным выступающим был Джесси Джексон. Было холодно, дул порывистый ветер. Когда назвали мое имя и я подошел к микрофону, раздались аплодисменты, заглушаемые варежками и перчатками.

"Позвольте мне начать с того, что, хотя этот митинг был объявлен антивоенным, я стою перед вами как человек, который не является противником войны при любых обстоятельствах".

Толпа притихла, не понимая, куда я клоню. Я рассказал о крови, пролитой за сохранение Союза и начало нового рождения свободы; о гордости за то, что мой дед добровольцем ушел воевать после Перл-Харбора; о моей поддержке наших военных действий в Афганистане и моей собственной готовности взять в руки оружие, чтобы предотвратить новое 11 сентября. "Я не выступаю против всех войн", — сказал я. "Против чего я выступаю, так это против глупой войны". Далее я утверждал, что Саддам Хусейн не представлял непосредственной угрозы для США или их соседей, и что "даже успешная война против Ирака потребует от США оккупации неопределенной продолжительности, неопределенной стоимости, с неопределенными последствиями". В конце я предположил, что если президент Буш ищет борьбы, ему следует закончить работу против Аль-Каиды, прекратить поддержку репрессивных режимов и отучить Америку от ближневосточной нефти.

Я занял свое место. Толпа аплодировала. Покидая площадь, я предполагал, что мое выступление будет не более чем сноской. В новостях почти не упоминалось о моем присутствии на митинге.

Всего через несколько месяцев после того, как возглавляемая США военная коалиция начала бомбить Багдад, демократы начали выступать против войны в Ираке. По мере роста числа жертв и хаоса пресса начала задавать вопросы, которые следовало задавать с самого начала. Низовой активизм поднял малоизвестного губернатора Вермонта Говарда Дина на борьбу с кандидатами в президенты 2004 года, такими как Джон Керри, которые голосовали в поддержку войны. Короткая речь, которую я произнес на антивоенном митинге, вдруг показалась провидческой и начала распространяться в Интернете. Моим молодым сотрудникам пришлось объяснять мне, какое отношение имеют "блоги" и "MySpace" к тому потоку новых добровольцев и пожертвований, которые мы вдруг стали получать.

Будучи кандидатом, я развлекался. В Чикаго я проводил субботы, погружаясь в этнические кварталы — мексиканские, итальянские, индийские, польские, греческие — ел и танцевал, участвовал в парадах, целовал младенцев и обнимал бабушек. По воскресеньям я посещал черные церкви, некоторые из которых были скромными магазинчиками, зажатыми между маникюрными салонами и фастфудами, а другие — огромными мегацерквями с парковками размером с футбольное поле. Я путешествовал по пригородам, от лиственного, усеянного особняками Северного побережья до городов к югу и западу от города, где нищета и заброшенные здания делали некоторые из них неотличимыми от самых неблагополучных районов Чикаго. Каждые пару недель я отправлялся на окраину штата — иногда сам, но чаще с Иеремией Поуделом или Анитой Декер, двумя талантливыми сотрудниками, которые руководили моей работой там.

Общаясь с избирателями в первые дни кампании, я, как правило, затрагивал вопросы, по которым баллотировался — прекращение налоговых льгот для компаний, которые перемещают рабочие места за границу, или продвижение возобновляемых источников энергии, или облегчение доступа детей к колледжу. Я объяснил, почему я выступал против войны в Ираке, признавая выдающуюся службу наших солдат, но задаваясь вопросом, зачем мы начали новую войну, если мы не закончили войну в Афганистане, в то время как Усама бин Ладен все еще был на свободе.

Однако со временем я стал больше внимания уделять тому, чтобы слушать. И чем больше я слушал, тем больше люди открывались. Они рассказывали мне о том, каково это — быть уволенным после целой жизни работы, или каково это — когда на твой дом обращают взыскание, или когда приходится продавать семейную ферму. Они рассказывали мне о том, что не могут позволить себе медицинскую страховку, и о том, как иногда они ломали таблетки, которые им выписывали врачи, пополам, надеясь, что так лекарство будет действовать дольше. Они рассказывали о молодых людях, которые уезжают, потому что в их городе нет хорошей работы, а другие вынуждены бросать колледж, едва закончив его, потому что не могут оплатить обучение.

Моя речь стала не столько изложением позиций, сколько летописью этих разрозненных голосов, хором американцев со всех уголков штата.

"Дело вот в чем", — сказал бы я. "Большинство людей, откуда бы они ни были родом, как бы они ни выглядели, ищут одно и то же. Они не пытаются разбогатеть. Они не ждут, что кто-то другой сделает то, что они могут сделать для себя сами.

"Но они ожидают, что если они хотят работать, то должны быть в состоянии найти работу, которая обеспечит семью. Они ожидают, что не должны разориться только потому, что заболели. Они ожидают, что их дети смогут получить хорошее образование, которое подготовит их к новой экономике, и они смогут позволить себе колледж, если приложат усилия. Они хотят быть в безопасности, от преступников или террористов. И они считают, что после всей своей трудовой жизни они должны иметь возможность достойно и с уважением уйти на пенсию.

"Вот и все. Это не так уж много. И хотя они не ждут, что правительство решит все их проблемы, в глубине души они знают, что при небольшом изменении приоритетов правительство могло бы помочь".

В комнате становилось тихо, и я отвечал на несколько вопросов. Когда встреча заканчивалась, люди выстраивались в очередь, чтобы пожать мне руку, взять литературу о кампании или поговорить с Иеремией, Анитой или местным волонтером о том, как они могут принять участие в кампании. И я ехал в следующий город, зная, что история, которую я рассказывал, была правдивой; убежденный, что эта кампания больше не про меня, и что я стал просто проводником, через который люди могут осознать ценность своих собственных историй, свою собственную ценность, и поделиться ими друг с другом.

В спорте или политике трудно понять точную природу импульса. Но к началу 2004 года он у нас был. Axe попросила нас снять две телевизионные рекламы: В первой я говорил прямо в камеру, заканчивая ее слоганом "Да, мы можем". (Я думал, что это банально, но Axe тут же обратился к высшим силам, показав рекламу Мишель, которая сочла ее "совсем не банальной"). Во втором ролике была Шейла Саймон, дочь любимого бывшего сенатора штата Пола Саймона, который умер после операции на сердце за несколько дней до того, как планировал публично поддержать меня.

Мы выпустили рекламу всего за четыре недели до праймериз. За короткое время моя поддержка выросла почти вдвое. Когда пять крупнейших газет штата поддержали меня, Axe переделал рекламу, чтобы подчеркнуть это, объяснив, что чернокожие кандидаты, как правило, выигрывают от проверки больше, чем белые. Примерно в это время кампания моего ближайшего соперника пошла ко дну после того, как новостные издания опубликовали подробности из ранее опечатанных судебных документов, в которых его бывшая жена заявляла о домашнем насилии. 16 марта 2004 года, в день демократических праймериз, мы набрали почти 53 процента голосов на нашем поле из семи человек — не только больше, чем все остальные кандидаты-демократы вместе взятые, но и больше, чем все голоса республиканцев, которые были отданы на праймериз в штате.

Я помню только два момента той ночи: восторженные визги наших дочерей (возможно, с небольшим страхом для двухлетней Саши), когда на вечеринке в честь победы выстрелили конфетти; и восторженный Аксельрод, сообщивший мне, что я победил во всех, кроме одного, округах для большинства белых в Чикаго, который когда-то был эпицентром расового сопротивления Гарольду Вашингтону. ("Гарольд улыбается нам сегодня", — сказал он).

Я помню и следующее утро, когда после почти полного отсутствия сна я спустился на Центральный вокзал, чтобы пожать руки пассажирам, направлявшимся на работу. Начал падать легкий снег, хлопья были густыми, как лепестки цветов, и когда люди узнавали меня и пожимали мне руку, все они, казалось, улыбались одинаково — как будто мы вместе совершили что-то удивительное.

Следующие несколько месяцев Топор описал как "выстрел из пушки", и это было именно так. Наша кампания в одночасье стала общенациональной новостью, телеканалы требовали интервью, а избранные чиновники со всей страны звонили с поздравлениями. Дело было не только в том, что мы победили, и даже не в неожиданно большом перевесе; наблюдателей заинтересовало то, как мы победили, получив голоса представителей всех демографических групп, в том числе из южных и сельских белых округов. Эксперты рассуждали о том, что моя кампания говорит о состоянии расовых отношений в Америке, а из-за моей ранней оппозиции войне в Ираке — о том, что она может сказать о том, куда движется Демократическая партия.

У моей кампании не было возможности праздновать; мы просто старались не отставать. Мы привлекли дополнительных, более опытных сотрудников, включая директора по коммуникациям Роберта Гиббса, жесткого, быстро соображающего алабамца, который работал в кампании Керри. Хотя опросы показывали, что я почти на двадцать очков опережаю своего республиканского оппонента Джека Райана, его резюме заставляло меня с осторожностью относиться к чему-либо как к само собой разумеющемуся — он был банкиром из Goldman Sachs, который уволился, чтобы преподавать в церковно-приходской школе для детей из неблагополучных семей, и чья внешность звезды утренников отшлифовывала грани его очень обычной республиканской платформы.

К счастью для нас, ничего из этого не воплотилось в предвыборной кампании. Райан подвергся порке со стороны прессы, когда, пытаясь обвинить меня в том, что я либерал с большими расходами и налогами, он использовал ряд графиков с цифрами, которые оказались дико и очевидно неверными. Позже его осудили за то, что он отправил в отставку молодого сотрудника, который агрессивно преследовал меня с ручной видеокамерой, заходя за мной в туалеты и зависая даже тогда, когда я пытался поговорить с Мишель и девочками, надеясь поймать меня на каком-нибудь ляпе. Окончательный удар был нанесен, когда в прессу попали запечатанные документы о разводе Райана, в которых его бывшая жена утверждала, что он заставлял ее посещать секс-клубы и пытался принудить ее к сексу в присутствии незнакомых людей. В течение недели Райан снялся с предвыборной гонки.

Когда до всеобщих выборов оставалось всего пять месяцев, у меня неожиданно не оказалось соперника.

"Все, что я знаю, — объявил Гиббс, — это то, что после того, как все закончится, мы поедем в Вегас".

Тем не менее, я придерживался напряженного графика, часто завершая дневные дела в Спрингфилде, а затем отправляясь в соседние города на мероприятия кампании. На обратном пути с одного из таких мероприятий мне позвонил кто-то из штаба Джона Керри и пригласил меня выступить с основным докладом на Демократической национальной конвенции, которая пройдет в Бостоне в конце июля. То, что я не чувствовал ни головокружения, ни нервозности, говорило о невероятности только что прошедшего года. Аксельрод предложил собрать команду, чтобы начать процесс подготовки речи, но я отмахнулся от него.

"Позвольте мне попробовать", — сказал я ему. "Я знаю, что я хочу сказать".

В течение следующих нескольких дней я писал свою речь, в основном по вечерам, растянувшись на кровати в отеле Renaissance в Спрингфилде, на фоне игры в мяч, заполняя желтый блокнот своими мыслями. Слова приходили быстро, это был итог политики, которую я искал с тех первых лет в колледже, и внутренней борьбы, которая подтолкнула меня к путешествию туда, где я сейчас нахожусь. Моя голова была полна голосов: моей матери, моих бабушки и дедушки, моего отца; людей, с которыми я организовывал свои организации и друзей на предвыборных кампаниях. Я думал обо всех тех, с кем я сталкивался, у кого было много причин для горечи и цинизма, но кто отказался идти этим путем, кто продолжал тянуться к чему-то высшему, кто продолжал тянуться друг за другом. В какой-то момент я вспомнил фразу, которую услышал однажды во время проповеди моего пастора, Джеремайи Райта, и которая передавала этот дух.

Смелость надежды.

Позже Экс и Гиббс обменивались историями о поворотах и перипетиях, предшествовавших вечеру, когда я выступал на съезде. Как нам пришлось договариваться о времени, которое мне было отведено (первоначально восемь минут, но поторговались до семнадцати). Болезненные сокращения моего первоначального черновика, сделанные Эксом и его умелым партнером Джоном Каппером, в результате которых он стал лучше. Отложенный рейс в Бостон, когда моя законодательная сессия в Спрингфилде затянулась до ночи. Первая тренировка на телесуфлере, когда мой тренер Майкл Шихан объяснил, что микрофоны работают нормально, так что "вам не нужно кричать". Мой гнев, когда молодой сотрудник Керри сообщил нам, что мне пришлось вырезать одну из моих любимых реплик, потому что номинант намеревался взять ее для своей собственной речи. ("Вы сенатор штата, — услужливо напомнил мне Экс, — а они предоставили вам национальную сцену…. Я не думаю, что прошу слишком многого"). Мишель за кулисами, прекрасная в белом, сжимает мою руку, с любовью смотрит в мои глаза и говорит мне: "Только не облажайся, приятель!". Мы вдвоем смеялись, были глупыми, когда наша любовь всегда была лучше всего, а затем вступление старшего сенатора от Иллинойса Дика Дурбина: "Позвольте мне рассказать вам об этом Бараке Обаме…".

Я только один раз до конца просмотрел запись своей речи на съезде в 2004 году. Я сделал это в одиночестве, уже после окончания выборов, пытаясь понять, что произошло в зале в тот вечер. Со сценическим гримом я выгляжу неправдоподобно молодо, и я вижу нервозность в самом начале, места, где я говорю слишком быстро или слишком медленно, мои жесты немного неловкие, выдающие мою неопытность.

Но в речи наступает момент, когда я нахожу свой каденс. Толпа затихает, а не ревет. Это тот самый момент, который я узнал в последующие годы, в определенные волшебные ночи. Есть физическое ощущение, ток эмоций, который проходит туда-сюда между вами и толпой, как будто ваши и их жизни внезапно соединяются вместе, как на кинопленке, проецируясь назад и вперед во времени, и ваш голос ползет прямо к краю трещины, потому что на мгновение вы чувствуете их глубоко; вы видите их целиком. Вы прикоснулись к какому-то коллективному духу, к тому, что мы все знаем и чего желаем — к чувству связи, которое преодолевает наши различия и заменяет их гигантской волной возможностей — и как все вещи, которые имеют наибольшее значение, вы знаете, что этот момент мимолетен и что скоро чары будут разрушены.

До того вечера я думал, что понимаю силу СМИ. Я видел, как реклама Аксельрода вывела меня в лидеры на праймериз, как незнакомые люди внезапно сигналили и махали руками из своих машин или как дети подбегали ко мне на улице и со всей серьезностью говорили: "Я видел вас по телевизору".

Но это было воздействие иного масштаба — нефильтрованная, прямая трансляция для миллионов людей, с клипами, передаваемыми миллионам других через кабельные новостные шоу и Интернет. Уходя со сцены, я знал, что речь прошла хорошо, и я не был так уж удивлен толпой людей, встречавших нас на различных мероприятиях съезда на следующий день. Однако, как бы ни было приятно внимание, которое я получил в Бостоне, я полагал, что оно было косвенным. Я полагал, что это были политические наркоманы, люди, которые следили за происходящим минута за минутой.

Однако сразу после съезда мы с Мишель и девочками погрузили свои вещи и отправились в недельное путешествие на фургоне по штату Иллинойс, чтобы показать избирателям, что я по-прежнему сосредоточен на Иллинойсе и не стал слишком большим для своих штанов. Мы были в нескольких минутах от нашей первой остановки, ехали по шоссе, когда Джеремайе, моему директору по штату, позвонили из штата.

"Хорошо… хорошо… я поговорю с водителем".

"Что случилось?" спросил я, уже немного измотанный недосыпанием и суматошным графиком.

"Мы ожидали, что в парке будет около ста человек, — сказал Иеремия, — но сейчас они насчитали не менее пятисот. Они попросили нас снизить скорость, чтобы у них было время справиться с переполнением".

Через двадцать минут мы подъехали и увидели, что, похоже, весь город заполонил парк. Здесь были родители с детьми на плечах, пожилые люди на шезлонгах, размахивающие маленькими флажками, мужчины в клетчатых рубашках и кепках с семечками, многие из которых, конечно, просто любопытствовали, чтобы посмотреть, из-за чего поднялась шумиха, но другие терпеливо стояли в спокойном ожидании. Малия выглянула в окно, не обращая внимания на попытки Саши отпихнуть ее с дороги.

"Что все люди делают в парке?" спросила Малия.

"Они пришли повидаться с папой", — сказала Мишель.

"Почему?"

Я повернулся к Гиббсу, который пожал плечами и просто сказал: "Вам понадобится лодка побольше".

На каждой последующей остановке нас встречали толпы, в четыре-пять раз превышающие те, что мы видели раньше. И сколько бы мы ни говорили себе, что интерес угаснет и шарик сдуется, сколько бы ни пытались уберечься от самоуспокоенности, сами выборы стали почти второстепенной задачей. К августу республиканцы, не найдя местного кандидата, готового баллотироваться (хотя бывший тренер "Чикагских медведей" Майк Дитка публично флиртовал с этой идеей), неуклюже наняли консервативного фанатика Алана Киза. ("Видите, — сказал Гиббс с ухмылкой, — у них есть свой черный парень!") Помимо того, что Киз был жителем Мэриленда, его жесткое морализаторство по поводу абортов и гомосексуализма не понравилось жителям Иллинойса.

"Иисус Христос не стал бы голосовать за Барака Обаму!" провозглашал Киз, каждый раз намеренно неправильно произнося мое имя.

Я обошел его более чем на сорок очков — самый большой перевес в сенатской гонке за всю историю штата.

Наше настроение в ночь выборов было приглушенным не только потому, что наша гонка стала предрешенной, но и из-за национальных результатов. Керри проиграл Бушу; республиканцы сохранили контроль над Палатой представителей и Сенатом; даже лидер демократического меньшинства в Сенате, Том Дашл из Южной Дакоты, потерпел поражение. Карл Роув, политический вдохновитель Джорджа Буша, кричал о своей мечте установить постоянное республиканское большинство.

Тем временем мы с Мишель были измотаны. Мои сотрудники подсчитали, что за предыдущие восемнадцать месяцев я взял ровно семь выходных. Шесть недель до моей присяги в качестве сенатора США мы использовали для того, чтобы заняться бытовыми мелочами, на которые практически не обращали внимания. Я полетел в Вашингтон, чтобы встретиться со своими будущими коллегами, провести собеседование с потенциальными сотрудниками и подыскать самую дешевую квартиру. Мишель решила, что она и дети останутся в Чикаго, где у нее был круг поддержки семьи и друзей, не говоря уже о работе, которую она очень любила. Хотя мысль о том, что большую часть года придется жить врозь три дня в неделю, заставляла мое сердце замирать, я не мог поспорить с ее логикой.

В остальном мы не слишком задумывались о случившемся. Мы провели Рождество на Гавайях с Майей и Тутом. Мы пели колядки, строили замки из песка и смотрели, как девочки разворачивают подарки. Я бросила цветок леи в океан на том месте, где мы с сестрой развеяли прах моей матери, и оставила один на Национальном мемориальном кладбище Тихого океана, где покоится мой дедушка. После Нового года вся семья полетела в Вашингтон. В ночь перед моей присягой Мишель была в спальне нашего гостиничного номера и готовилась к приветственному ужину для новых членов Сената, когда мне позвонил редактор моей книги. Речь на съезде подняла мою переизданную книгу, которая уже несколько лет не выходила из печати, на вершину списка бестселлеров. Она звонила, чтобы поздравить меня с успехом и сообщить, что мы заключили сделку на новую книгу, на этот раз с ошеломляющим авансом.

Я поблагодарил ее и повесил трубку, как раз когда Мишель вышла из спальни в сверкающем формальном платье.

"Ты такая красивая, мамочка", — сказала Саша. Мишель покружилась перед девочками.

"Ладно, ребята, ведите себя хорошо", — сказал я и поцеловал их, прежде чем попрощаться с мамой Мишель, которая в этот вечер сидела с ребенком. Мы шли по коридору к лифту, как вдруг Мишель остановилась.

"Что-то забыла?" спросил я.

Она посмотрела на меня и недоверчиво покачала головой. "Я не могу поверить, что ты действительно все это провернул. Кампания. Книга. Все это".

Я кивнул и поцеловал ее в лоб. "Волшебные бобы, детка. Волшебные бобы".

Как правило, самая большая проблема для начинающего сенатора в Вашингтоне — заставить людей обратить внимание на все, что вы делаете. В итоге я столкнулся с противоположной проблемой. По сравнению с моим реальным статусом нового сенатора, шумиха, окружавшая меня, приобрела комический характер. Репортеры постоянно допытывались у меня о моих планах, чаще всего спрашивая, не собираюсь ли я баллотироваться в президенты. Когда в день моего приведения к присяге один из репортеров спросил: "Как вы оцениваете свое место в истории?". Я рассмеялся, объяснив, что только что прибыл в Вашингтон, занимаю девяносто девятое место по старшинству, еще не голосовал и не знаю, где находятся туалеты в Капитолии.

Я не лукавил. Баллотироваться в Сенат и без того казалось чем-то недостижимым. Я был рад, что оказался там, и с нетерпением ждал начала работы. Чтобы противостоять любым завышенным ожиданиям, мы с командой смотрели на пример Хиллари Клинтон, которая четырьмя годами ранее вошла в Сенат под шумок и завоевала репутацию трудолюбивой, содержательной и внимательной к своим избирателям женщины. Быть рабочей лошадью, а не выставочной лошадью — такова была моя цель.

Никто по темпераменту не подходил для реализации такой стратегии лучше, чем мой новый руководитель аппарата, Пит Раус. Почти шестидесятилетний, седеющий, похожий на медведя панда, Пит проработал на Капитолийском холме почти тридцать лет. Его опыт работы, в последнее время в качестве руководителя аппарата Тома Дэшла, и широкие связи по всему городу привели к тому, что люди с нежностью называли его 101-м сенатором. Вопреки стереотипу о вашингтонских политических оперативниках, у Пита была аллергия на свет софитов, а под мрачной, суровой внешностью скрывалась почти застенчивость, что объясняло его многолетнюю холостяцкую жизнь и привязанность к своим кошкам.

Потребовалось немало усилий, чтобы убедить Пита взять на себя работу по обустройству моего офиса для новичков. По его словам, его меньше беспокоил большой шаг вниз в статусе, чем возможность того, что это не оставит ему достаточно времени, чтобы помочь найти работу для всех младших сотрудников, которые после поражения Дашла остались без работы.

Именно эта неизменная порядочность и прямота, а также его знания сделали Пита просто находкой. Именно на основе его репутации я смог набрать первоклассный персонал для пополнения рядов в моем офисе. Наряду с Робертом Гиббсом в качестве директора по коммуникациям, мы привлекли ветерана, работавшего на холмах, Криса Лу в качестве директора по законодательству; Марка Липперта, молодого остроумного военно-морского резервиста, в качестве сотрудника по внешней политике; и Алиссу Мастромонако, старшего лейтенанта президентской кампании Керри, чье детское лицо скрывало непревзойденный талант к поиску проблем и организации мероприятий, в качестве директора по составлению расписаний. Наконец, мы добавили вдумчивого, симпатичного двадцатитрехлетнего Джона Фавро. Фавс, как его стали называть, также работал в кампании Керри и был выбором номер один и Гиббса, и Пита в качестве нашего спичрайтера.

"Разве я не встречал его раньше?" спросил я Гиббса после интервью.

"Да… это тот парень, который пришел и сказал тебе, что Керри украл одну из твоих реплик на съезде".

Я все равно его нанял.

Под руководством Пита команда открыла офисы в Вашингтоне, Чикаго и нескольких районах штата. Чтобы подчеркнуть нашу ориентацию на избирателей дома, Алисса составила амбициозный график городских собраний в Иллинойсе — тридцать девять в первый год. Мы ввели строгую политику избегания национальной прессы и воскресных утренних шоу, вместо этого уделяя внимание газетам и телекомпаниям Иллинойса. Самое главное, Пит разработал сложную систему работы с почтой и запросами избирателей, часами занимаясь с молодыми сотрудниками и стажерами, работавшими в отделе корреспонденции, навязчиво редактируя их ответы и убеждаясь, что они знакомы со всеми федеральными агентствами, которые занимаются потерянными чеками социального обеспечения, прекращенными выплатами ветеранам или кредитами от Администрации малого бизнеса.

"Людям могут не нравиться ваши голоса, — сказал Пит, — но они никогда не обвинят вас в том, что вы не отвечаете на почту!"

С офисом в надежных руках я мог посвятить большую часть своего времени изучению вопросов и знакомству со своими коллегами-сенаторами. Моя задача была облегчена щедростью старшего сенатора от Иллинойса Дика Дурбина, друга и ученика Пола Саймона и одного из самых талантливых дебатеров в Сенате. В культуре больших эго, где сенаторы, как правило, не очень жалуют младшего партнера, который собирает больше прессы, чем они, Дик был неизменно полезен. Он представил меня в зале заседаний Сената, настоял на том, чтобы его сотрудники разделили с нами заслуги в различных иллинойских проектах, и сохранял терпение и хорошее настроение, когда на завтраках для избирателей, которые мы совместно проводили в четверг утром, посетители проводили большую часть времени, прося у меня фотографии и автографы.

То же самое можно сказать и о Гарри Риде, новом лидере демократов. Путь Гарри в Сенат был по меньшей мере таким же маловероятным, как и мой. Он родился в грязной нищете в маленьком городке Прожектор, штат Невада, в семье шахтера и прачки, и провел свои ранние годы в хижине без водопровода и телефона. Каким-то образом, царапая и царапая, он поступил в колледж, а затем в юридический факультет Университета Джорджа Вашингтона, работая между занятиями в форме офицера полиции Капитолия Соединенных Штатов, чтобы оплатить свой путь, и он первым скажет вам, что никогда не терял эту трещину на плече.

"Знаешь, Барак, в детстве я занимался боксом", — сказал он своим шепелявым голосом при нашей первой встрече. "И, черт возьми, я не был великим спортсменом. Я не был большим и сильным. Но у меня были две вещи, которые меня устраивали. Я мог выдержать удар. И я не сдавался".

Это чувство преодоления долгих трудностей, вероятно, объясняет, почему, несмотря на разницу в возрасте и опыте, мы с Гарри нашли общий язык. Он был не из тех, кто проявляет много эмоций, и вообще у него была смущающая привычка отказываться от обычных любезностей в разговоре, особенно по телефону. Вы могли оказаться на середине предложения и обнаружить, что он уже повесил трубку. Но, как и Эмиль Джонс в законодательном собрании штата, Гарри из кожи вон лез, чтобы позаботиться обо мне, когда дело касалось назначений в комитеты, и держал меня в курсе дел Сената, несмотря на мой низкий ранг.

На самом деле, такая коллегиальность казалась нормой. Старые "быки" Сената — Тед Кеннеди и Оррин Хэтч, Джон Уорнер и Роберт Берд, Дэн Иноуе и Тед Стивенс — все поддерживали дружеские отношения через проход, работая с легкой близостью, которую я считал типичной для Великого поколения. Более молодые сенаторы общались меньше и принесли с собой более резкие идеологические грани, которые стали характерны для Палаты представителей после эпохи Гингрича. Но даже с самыми консервативными членами я часто находил общий язык: Например, Том Кобурн из Оклахомы, набожный христианин и непреклонный скептик в отношении государственных расходов, стал искренним и внимательным другом, наши сотрудники вместе работали над мерами по повышению прозрачности и сокращению растрат при заключении государственных контрактов.

Во многих отношениях мой первый год в Сенате был похож на повторение моих первых лет работы в законодательном собрании Иллинойса, хотя ставки были выше, свет прожекторов ярче, а лоббисты более искусны в облечении интересов своих клиентов в одежды великих принципов. В отличие от законодательного собрания штата, где многие члены довольствовались тем, что не высовывались, часто не понимая, что, черт возьми, происходит, мои новые коллеги были хорошо информированы и не стеснялись высказывать свое мнение, из-за чего заседания комитетов затягивались до бесконечности, и я стал гораздо более сочувственным к тем, кто страдал от моего собственного многословия в юридической школе и Спрингфилде.

Будучи в меньшинстве, я и мои коллеги-демократы не имели практически никакого влияния на то, какие законопроекты выходили из комитетов и получали право голоса на заседании Сената. Мы наблюдали за тем, как республиканцы выдвигали бюджеты, которые недофинансировали образование или ослабляли экологические гарантии, чувствуя себя беспомощными после заявлений, которые мы делали перед практически пустой палатой и немигающим взглядом C-SPAN. Неоднократно мы мучились над голосованием, которое было направлено не столько на продвижение политики, сколько на подрыв демократов и создание почвы для будущих кампаний. Как и в Иллинойсе, я пытался сделать все возможное, чтобы повлиять на политику на периферии, продвигая скромные, внепартийные меры — финансирование для защиты от вспышки пандемии, скажем, или восстановление льгот для одного из классов ветеранов Иллинойса.

Как бы ни разочаровывали некоторые аспекты работы Сената, я не возражал против ее медленного темпа. Будучи одним из самых молодых его членов и имея 70-процентный рейтинг одобрения в Иллинойсе, я знал, что могу позволить себе быть терпеливым. В какой-то момент я подумал о том, чтобы баллотироваться на пост губернатора или, да, даже президента, руководствуясь убеждением, что исполнительная должность даст мне больше шансов определять повестку дня. Но сейчас, когда мне сорок три года и я только начинаю работать на национальной сцене, я решил, что у меня есть все время в мире.

Мое настроение еще больше поднялось благодаря улучшениям на домашнем фронте. За исключением плохой погоды, дорога из Вашингтона в Чикаго занимала не больше времени, чем поездка в Спрингфилд и обратно. А когда я оказывался дома, я не был так занят или отвлечен, как во время предвыборной кампании или во время совмещения трех работ, что оставляло мне больше времени, чтобы отвезти Сашу в танцевальный класс по субботам или прочитать Малии главу из "Гарри Поттера", прежде чем уложить ее спать.

Улучшившееся финансовое положение также избавило нас от множества стрессов. Мы купили новый дом, большой, красивый георгианский дом напротив синагоги в Кенвуде. За умеренную плату молодой друг семьи и начинающий повар по имени Сэм Касс согласился делать покупки и готовить здоровую пищу, которой хватало на всю неделю. Майк Сигнатор — отставной менеджер Commonwealth Edison, работавший волонтером во время кампании, — решил остаться моим водителем на полставки, практически став членом нашей семьи.

Самое важное, что благодаря финансовой поддержке, которую мы теперь могли обеспечить, моя свекровь, Мэриан, согласилась сократить время своей работы и помогать присматривать за девочками. Мудрая, веселая, все еще достаточно молодая, чтобы бегать за четырех- и семилетними детьми, она облегчала жизнь всем. Она также любила своего зятя и вставала на мою защиту всякий раз, когда я опаздывал, был неаккуратен или не справлялся с работой.

Дополнительная помощь дала нам с Мишель то дополнительное время вместе, которого нам так долго не хватало. Мы больше смеялись, снова вспомнив, что мы лучшие друзья друг друга. Но помимо этого, что удивило нас обоих, так это то, как мало нас изменили новые обстоятельства. Мы продолжали оставаться домоседами, сторонясь блестящих вечеринок и званых вечеров в честь карьерного роста, потому что не хотели отказываться от вечеров с девочками, потому что нам казалось глупым наряжаться слишком часто, и потому что Мишель, вечно рано встающая, хотела спать после десяти часов. Вместо этого мы проводили выходные, как всегда: я играл в баскетбол или водил Малию и Сашу в ближайший бассейн, Мишель бегала по делам в Target и организовывала для девочек игровые свидания. Мы ужинали или устраивали барбекю с семьей и нашим узким кругом друзей — особенно с Валери, Марти, Анитой, Эриком и Шерил Уитакер (пара врачей, чьи дети были одного возраста с нашими), а также с Кайе и Веллингтоном Уилсонами, которых ласково называли "мама Кайе" и "папа Веллингтон", пожилой парой (он был администратором муниципального колледжа на пенсии, она — сотрудником программы в местном фонде и великолепным поваром), которых я знала еще со времен моей организаторской деятельности и которые считали себя моими суррогатными родителями в Чикаго.

Это не значит, что нам с Мишель не пришлось приспосабливаться. Люди теперь узнавали нас в толпе, и как бы они ни были благосклонны к нам, внезапная потеря анонимности смущала нас. Однажды вечером, вскоре после выборов, мы с Мишель пошли посмотреть биографический фильм "Рэй" с Джейми Фоксом в главной роли и были удивлены, когда наши коллеги по залу зааплодировали, когда мы вошли в кинотеатр. Иногда, когда мы ходили ужинать, мы замечали, что люди за соседними столиками либо хотят завязать долгий разговор, либо становятся очень тихими, пытаясь услышать, что мы говорим.

Девочки тоже заметили. Однажды во время моего первого лета в качестве сенатора я решил сводить Малию и Сашу в зоопарк Линкольн-парка. Майк Сигнатор предупредил меня, что толпы людей в прекрасный воскресный день могут быть немного подавляющими, но я настоял на поездке, уверенный, что солнцезащитные очки и бейсболка защитят меня от любого внимания. И первые полчаса или около того все шло по плану. Мы посетили львов, прогуливающихся за стеклом в доме больших кошек, и корчили смешные рожицы человекообразным обезьянам, и все это без какого-либо беспокойства. Затем, когда мы остановились, чтобы посмотреть в путеводителе для посетителей направление к морским львам, мы услышали мужской крик.

"Обама! Эй, смотрите… это Обама! Эй, Обама, можно с тобой сфотографироваться?".

В следующий момент нас окружили семьи, люди тянулись за рукопожатием или автографом, родители усаживали своих детей рядом со мной, чтобы сфотографироваться. Я подала знак Майку, чтобы он отвел девочек посмотреть на морских львов без меня. В течение следующих пятнадцати минут я отдалась своим избирателям, ценя их ободряющие слова, напоминая себе, что это часть того, на что я подписалась, но чувствуя, как мое сердце немного замирает при мысли о том, что мои дочери будут гадать, что случилось с их папой.

Я наконец-то воссоединилась с детьми, и Майк предложил оставить зоопарк и найти тихое место, где можно купить мороженое. Пока мы ехали, Майк милосердно молчал, а вот девочки — не очень.

"Я думаю, тебе нужен псевдоним", — заявила Малия с заднего сиденья.

"Что такое псевдоним?" спросил Саша.

"Это вымышленное имя, которое вы используете, когда не хотите, чтобы люди знали, кто вы", — объяснила Малия. "Например, "Джонни МакДжон Джон". "

Саша хихикнула. "Да, папочка… ты должен быть Джонни Макджон Джон!".

"И тебе нужно замаскировать свой голос", — добавила Малия. "Люди узнают это. Ты должна говорить более высоким голосом. И быстрее".

"Папа говорит так медленно", — сказала Саша.

"Давай, папа", — сказала Малия. "Попробуй". Она перешла на самый высокий, быстрый голос, какой только могла, и сказала: "Привет! Я Джонни МакДжон Джон!".

Не в силах сдержаться, Майк разразился смехом. Позже, когда мы вернулись домой, Малия с гордостью объяснила свою схему Мишель, которая погладила ее по голове.

"Это отличная идея, милый, — сказала она, — но единственный способ для папы замаскироваться — это сделать операцию, чтобы прижать уши".

Одной из особенностей работы в Сенате, которая приводила меня в восторг, была возможность влиять на внешнюю политику, чего не мог позволить себе законодательный орган штата. Еще со времен колледжа я особенно интересовался ядерными вопросами, поэтому еще до принятия присяги я написал Дику Лугару, председателю Комитета по международным отношениям, чьей главной темой было нераспространение ядерного оружия, и сообщил ему, что надеюсь работать с ним.

Ответ Дика был восторженным. Республиканец из Индианы и двадцативосьмилетний ветеран Сената, он был надежным консерватором по внутренним вопросам, таким как налоги и аборты, но во внешней политике он отражал благоразумные, интернационалистские импульсы, которыми долгое время руководствовались основные республиканцы, такие как Джордж Буш-старший. В 1991 году, вскоре после распада Советского Союза, Дик объединился с демократом Сэмом Нанном для разработки и принятия закона, который позволил Америке помочь России и бывшим советским республикам в обеспечении безопасности и деактивации оружия массового уничтожения. Закон Нанна-Лугара, как его стали называть, оказался смелым и надежным достижением — в течение следующих двух десятилетий было деактивировано более 7500 ядерных боеголовок, а его реализация помогла наладить отношения между американскими и российскими чиновниками по национальной безопасности, которые были критически важны для управления опасным переходным периодом.

В 2005 году разведка сообщила, что экстремистские группы, такие как Аль-Каида, рыскают по плохо охраняемым аванпостам на территории бывшего советского блока в поисках оставшихся ядерных, химических и биологических материалов. Мы с Диком начали обсуждать, как можно использовать существующие рамки Нанна-Лугара для дальнейшей защиты от таких угроз. Именно поэтому в августе того года я оказался вместе с Диком на военном самолете, направляясь с недельным визитом в Россию, Украину и Азербайджан. Хотя необходимость следить за ходом реализации проекта Нанна-Лугара сделала такие визиты для Дика обычным делом, для меня это была первая официальная зарубежная поездка, и за годы работы я наслушался рассказов о поездках в Конгресс — не слишком напряженном графике, пышных ужинах и шопинге. Однако если так и должно было быть, то Дик не понял, о чем идет речь. Несмотря на свои семьдесят с лишним лет, он сохранял неумолимый темп. После целого дня встреч с российскими официальными лицами в Москве мы пролетели пару часов на юго-восток до Саратова, а затем проехали еще час, чтобы посетить секретное ядерное хранилище, где американское финансирование помогло повысить уровень безопасности вокруг российских ракет. (Нас также угостили борщом и рыбным желатином, который Дик увлеченно ел, а я раскладывал его по тарелке, как шестилетний ребенок).

Посетив город Пермь вблизи Уральских гор, мы бродили по кладбищу корпусов ракет СС-24 и СС-25 — последних остатков тактических ядерных боеголовок, когда-то нацеленных на Европу. В Донецке, на востоке Украины, мы осмотрели установку, где склады обычного оружия — боеприпасов, высококачественной взрывчатки, ракет класса "земля-воздух" и даже крошечных бомб, спрятанных в детских игрушках, — были собраны со всей страны и теперь подлежали уничтожению. В Киеве хозяева отвезли нас в полуразрушенный, неохраняемый трехэтажный комплекс в центре города, где Нанн-Лугар финансировал установку новых систем хранения образцов биологических исследований времен холодной войны, включая сибирскую язву и бубонную чуму. Все это было отрезвляюще, все это было доказательством способности людей использовать изобретательность на службе безумия. Но для меня, после стольких лет, проведенных на внутренних проблемах, эта поездка была еще и бодрящей — напоминанием о том, насколько велик мир и каковы глубокие человеческие последствия решений, принимаемых в Вашингтоне.

Наблюдение за работой Дика оставило неизгладимое впечатление. Его гномий лик всегда застывал в безмятежной улыбке, он неустанно отвечал на мои вопросы. Меня поразила тщательность, точность и мастерское владение фактами, которые он демонстрировал на встречах с иностранными чиновниками. Я наблюдал за его готовностью переносить не только задержки в пути, но и бесконечные рассказы и полуденные рюмки водки, зная, что общая вежливость говорит о разных культурах и в конечном итоге может иметь значение для продвижения американских интересов. Для меня это был полезный урок дипломатии, пример того, какое реальное влияние может оказать сенатор.

Затем разразилась буря, и все изменилось.

В течение недели, которую я провел в поездке с Диком, тропическая погодная система, сформировавшаяся над Багамскими островами, пересекла Флориду и опустилась в Мексиканский залив, набирая энергию в более теплых водах и зловеще нацеливаясь на южные берега Соединенных Штатов. К тому времени, когда делегация нашего Сената приземлилась в Лондоне для встречи с премьер-министром Тони Блэром, свирепая и полномасштабная катастрофа была уже на подходе. Ураган "Катрина", обрушившийся на берег со скоростью 125 миль в час, сравнял с землей целые населенные пункты вдоль побережья Мексиканского залива, разрушил дамбы и оставил под водой большую часть Нового Орлеана.

Я не спал полночи, просматривая выпуски новостей, ошеломленный мутным, первобытным кошмаром, проплывающим по экрану телевизора. Там были плавающие трупы, пожилые пациенты, запертые в больницах, стрельба и мародерство, беженцы, сбившиеся в кучу и потерявшие надежду. Видеть такие страдания было достаточно плохо; видеть медленную реакцию правительства, уязвимость стольких бедных людей и представителей рабочего класса заставляло меня стыдиться.

Несколько дней спустя я вместе с Джорджем Г. У. и Барбарой Буш, а также Биллом и Хиллари Клинтон посетил Хьюстон, где тысячи людей, перемещенных ураганом, были доставлены в аварийные убежища, созданные внутри разросшегося конференц-комплекса Astrodome. Вместе с Красным Крестом и FEMA город работал круглосуточно, чтобы обеспечить людей предметами первой необходимости, но когда я переходил от койки к койке, меня поразило, что многие из этих людей, большинство из которых были чернокожими, были брошены задолго до урагана, зарабатывая на жизнь на периферии без сбережений и страховки. Я слушал их рассказы о потерянных домах и пропавших во время наводнения близких, о том, что они не смогли эвакуироваться, потому что у них не было машины или они не могли перевезти больного родителя. Эти люди ничем не отличались от тех, кого я организовывал в Чикаго, ничем не отличались от некоторых тетушек и кузин Мишель. Мне напомнили, что как бы ни изменились мои обстоятельства, их обстоятельства не изменились. Не изменилась и политика страны. Забытые люди и забытые голоса оставались повсюду, игнорируемые правительством, которое часто казалось слепым или безразличным к их нуждам.

Я воспринял их трудности как упрек, и, будучи единственным афроамериканцем в Сенате, решил, что пришло время прекратить мораторий на выступления в национальных СМИ. Я выступил в новостных программах, утверждая, что, хотя я не верю, что расизм был причиной неудачного реагирования на катастрофу Катрина, это говорит о том, как мало правящая партия и Америка в целом вложили в решение проблем изоляции, бедности из поколения в поколение и отсутствия возможностей, которые сохраняются в больших районах страны.

Вернувшись в Вашингтон, я вместе с коллегами разрабатывал планы по восстановлению региона Персидского залива в составе Комитета по национальной безопасности и правительственным делам. Но жизнь в Сенате казалась другой. Сколько лет нужно провести в палате, чтобы действительно изменить жизнь людей, которых я встретил в Хьюстоне? Сколько слушаний в комитетах, провальных поправок и бюджетных положений, согласованных с непокорным председателем, потребуется, чтобы компенсировать ошибочные действия одного директора FEMA, функционера Агентства по охране окружающей среды или ставленника Министерства труда?

Это чувство нетерпения усугубилось, когда несколько месяцев спустя я в составе небольшой делегации Конгресса посетил Ирак. Спустя почти три года после вторжения под руководством США администрация уже не могла отрицать катастрофу, в которую превратилась война. Распустив иракские вооруженные силы и позволив шиитскому большинству агрессивно смещать большое количество мусульман-суннитов с государственных постов, американские чиновники создали ситуацию, которая была хаотичной и все более опасной — кровавый межконфессиональный конфликт, отмеченный эскалацией нападений смертников, взрывами на обочинах дорог и взрывами автомобилей на людных рыночных улицах.

Наша группа посетила американские военные базы в Багдаде, Фаллудже и Киркуке, и с вертолетов Black Hawk, которые перевозили нас, вся страна выглядела изможденной, города были изрыты минометными обстрелами, дороги были жутко тихими, пейзаж покрыт пылью. На каждой остановке мы встречали командиров и солдат, умных и смелых, движимых убеждением, что при должном количестве военной поддержки, технической подготовки и смазки для локтя Ирак когда-нибудь сможет повернуть в нужную сторону. Но мои беседы с журналистами и с горсткой высокопоставленных иракских чиновников говорили о другом. По их словам, злые духи были развязаны, а убийства и репрессии между суннитами и шиитами сделали перспективу примирения далекой, если не недостижимой. Единственное, что удерживало страну вместе, — это тысячи молодых солдат и морских пехотинцев, которых мы направили на службу, многие из них едва окончили среднюю школу. Более двух тысяч из них уже погибли, и еще многие тысячи были ранены. Казалось очевидным, что чем дольше затягивается война, тем больше наши войска становятся мишенями для врага, которого они часто не видят и не понимают.

Возвращаясь в США, я не мог избавиться от мысли о том, что эти дети расплачиваются за высокомерие таких людей, как Дик Чейни и Дональд Рамсфелд, которые поспешно втянули нас в войну, основываясь на ошибочной информации, и отказались, тем не менее, полностью продумать последствия. Тот факт, что более половины моих коллег-демократов одобрили это фиаско, наполнил меня беспокойством совершенно иного рода. Я задавался вопросом, что может случиться со мной, чем дольше я оставался в Вашингтоне, чем больше вживался и чувствовал себя комфортно. Теперь я видел, как это может произойти — как инкрементализм и декорум, бесконечное позиционирование для следующих выборов и групповое мышление панелей кабельных новостей — все это сговорилось, чтобы разрушить ваши лучшие инстинкты и уничтожить вашу независимость, пока все, во что вы когда-то верили, не будет полностью потеряно.

Если раньше я был на грани довольства, считая, что нахожусь на правильной работе, занимаюсь нужным делом в приемлемом темпе, то Катрина и мой визит в Ирак положили конец всему этому. Перемены должны были наступить быстрее — и мне предстояло решить, какую роль я буду играть в их осуществлении.

ГЛАВА 4

Не проходит ни одной недели, чтобы я не встретил кого-нибудь — друга, сторонника, знакомого или совершенно незнакомого человека, который настаивает на том, что с первой встречи со мной или когда услышал мое выступление по телевидению, он знал, что я буду президентом. Они говорят мне это с любовью, убежденностью и определенной долей гордости за свою политическую проницательность, талант или прорицание. Иногда они облекают это в религиозную форму. У Бога был план для вас, говорят они мне. Я улыбаюсь и говорю, что хотел бы, чтобы они сказали мне это, когда я думал о том, чтобы баллотироваться; это избавило бы меня от многих стрессов и сомнений в себе.

По правде говоря, я никогда не верил в судьбу. Меня беспокоит то, что она поощряет покорность среди бедных и самоуспокоенность среди сильных мира сего. Я подозреваю, что Божий план, каким бы он ни был, действует в масштабах, слишком больших, чтобы признать наши земные несчастья; что в течение одной жизни случайности и обстоятельства определяют больше, чем мы хотим признать; и что лучшее, что мы можем сделать, это попытаться соотнести себя с тем, что мы считаем правильным, и построить некоторый смысл из нашей путаницы, и с изяществом и нервом играть в каждый момент с той рукой, которая нам выпала.

Я знаю, что к весне 2006 года идея о том, что я буду баллотироваться в президенты на следующих выборах, хотя и оставалась маловероятной, уже не казалась мне чем-то из ряда вон выходящим. Каждый день наш офис в Сенате был завален запросами СМИ. Мы получали в два раза больше почты, чем другие сенаторы. Каждая партия штата и каждый кандидат на ноябрьских промежуточных выборах хотели, чтобы я стал хедлайнером их мероприятий. А наши заученные отрицания того, что я планирую баллотироваться, только разжигали спекуляции.

Однажды днем Пит Раус вошел в мой кабинет и закрыл за собой дверь.

"Я хочу спросить тебя кое о чем", — сказал он.

Я поднял глаза от писем избирателей, которые подписывал. "Стреляй".

"Изменились ли ваши планы на 2008 год?"

"Я не знаю. Должны ли они?"

Пит пожал плечами. "Я думаю, что первоначальный план остаться в стороне от внимания и сосредоточиться на Иллинойсе имел смысл. Но ваш профиль не падает. Если есть хоть малейший шанс, что ты рассматриваешь этот вариант, я бы хотел написать служебную записку с описанием того, что нам нужно сделать, чтобы сохранить твои возможности. Вы не против?"

Я откинулся в кресле и уставился в потолок, осознавая последствия своего ответа. "Логично", — наконец сказал я.

"Хорошо?" спросил Пит.

"Хорошо." Я кивнула, возвращаясь к своим бумагам.

"Мастер меморандумов" — так некоторые сотрудники называли Пита. В его руках ничтожный меморандум превращался в форму искусства, каждый из них был эффективным и, как ни странно, вдохновляющим. Через несколько дней он распространил пересмотренную дорожную карту на оставшуюся часть года для рассмотрения моей командой. Она предусматривала расширение графика поездок для поддержки большего числа кандидатов-демократов на промежуточных выборах, встречи с влиятельными партийными чиновниками и донорами, а также переработанную речь.

В последующие месяцы я следовал этому плану, представляя себя и свои идеи перед новой аудиторией, оказывая поддержку демократам в колеблющихся штатах и колеблющихся округах и путешествуя по тем уголкам страны, где я никогда не был. От ужина Джефферсона-Джексона в Западной Вирджинии до ужина Моррисона-Эксона в Небраске — мы посетили их все, собрав полные залы и сплотив войска. Однако каждый раз, когда кто-то спрашивал, собираюсь ли я баллотироваться в президенты, я продолжал отнекиваться. "Сейчас я сосредоточен на том, чтобы вернуть Бена Нельсона в Сенат, где он нам нужен", — говорил я.

Обманывал ли я их? Обманывал ли я себя? Трудно сказать. Я проверял, я полагаю, прощупывал, пытался соотнести то, что я видел и чувствовал, путешествуя по стране, с абсурдностью начала национальной кампании. Я знал, что жизнеспособная президентская кандидатура — это не то, во что ты просто вляпался. Если все сделано правильно, это глубоко стратегическое начинание, медленно и тихо выстраиваемое в течение долгого времени, требующее не только уверенности и убежденности, но и кучи денег, а также достаточного количества обязательств и доброй воли со стороны других людей, чтобы провести вас через все пятьдесят штатов и два года подряд на праймериз и голосованиях.

Уже несколько моих коллег-сенаторов-демократов — Джо Байден, Крис Додд, Эван Байх и, конечно же, Хиллари Клинтон — заложили основу для возможного участия в выборах. Некоторые из них уже баллотировались раньше; все готовились годами и имели опытных сотрудников, доноров и местных чиновников, готовых помочь. В отличие от меня, большинство из них могли похвастаться значимыми законодательными достижениями. И они мне нравились. Они хорошо ко мне относились, в целом разделяли мои взгляды на проблемы и были более чем способны провести эффективную кампанию и, более того, создать эффективный Белый дом. Если я убеждался, что могу увлечь избирателей так, как они не могут — если я подозревал, что только более широкая коалиция, чем они могли создать, другой язык, чем они использовали, может встряхнуть Вашингтон и дать надежду тем, кто в ней нуждается — я также понимал, что мой статус фаворита был отчасти иллюзией, результатом дружественного освещения в СМИ и чрезмерного аппетита ко всему новому. Я знал, что это увлечение может в одно мгновение смениться на противоположное, и восходящая звезда превратится в безвольного юнца, самонадеянно полагающего, что он сможет управлять страной менее чем в середине своего первого срока.

Лучше повременить, сказал я себе. Заплатить взносы, собрать читы, дождаться своей очереди.

Ярким весенним днем Гарри Рид попросил меня зайти к нему в кабинет. Я поднялся по широкой мраморной лестнице из зала заседаний Сената на второй этаж, и с каждой ступенькой на меня смотрели неулыбчивые, темноглазые портреты давно умерших людей. Гарри встретил меня в приемной и провел в свой кабинет — большую комнату с высоким потолком, с такой же замысловатой лепниной, изразцами и захватывающим видом, как и у других высокопоставленных сенаторов, но без памятных вещей или фотографий рукопожатий со знаменитостями, которые украшали другие кабинеты.

"Позвольте мне перейти к делу", — сказал Гарри, как будто он был известен светской беседой. "В нашей фракции много людей, планирующих баллотироваться в президенты. Я с трудом могу сосчитать их всех. И они хорошие люди, Барак, поэтому я не могу публично принимать чью-либо сторону…".

"Послушай, Гарри, просто чтобы ты знал, я не…"

"Но, — сказал он, прервав меня, — я думаю, тебе нужно подумать о том, чтобы участвовать в этом цикле. Я знаю, что вы говорили, что не будете этого делать. И конечно, многие скажут, что тебе нужно больше опыта. Но позвольте мне сказать вам кое-что. Еще десять лет в Сенате не сделают вас лучшим президентом. Вы мотивируете людей, особенно молодежь, меньшинства, даже белых людей со средним достатком. Это другое, понимаете. Люди ищут что-то другое. Конечно, это будет трудно, но я думаю, что вы сможете победить. Шумер тоже так считает".

Он встал и направился к двери, давая понять, что встреча окончена. "Ну, это все, что я хотел тебе сказать. Так что подумай об этом, хорошо?"

Я вышел из его кабинета ошеломленный. Насколько хорошие отношения сложились у меня с Гарри, я знал его как самого практичного из политиков. Спускаясь по лестнице, я думал, не было ли в его словах какого-то уклона, какой-то изощренной игры, в которую он играет, но я был слишком тусклым, чтобы понять это. Но когда я позже разговаривал с Чаком Шумером, а затем с Диком Дурбином, они передали мне одно и то же послание: Страна отчаянно нуждалась в новом голосе. Я никогда не был бы в лучшем положении для баллотирования, чем сейчас, и с моими связями с молодыми избирателями, меньшинствами и независимыми, я мог бы расширить карту таким образом, что помог бы другим демократам в нижней части избирательного бюллетеня.

Я не делился этими разговорами со своими старшими сотрудниками и ближайшими друзьями, чувствуя, что ступил на минное поле и не должен делать никаких резких движений. Когда я обдумал все это с Питом, он предложил мне провести еще один разговор, прежде чем я задумаюсь о более серьезном рассмотрении того, что может повлечь за собой гонка.

"Вам нужно поговорить с Кеннеди", — сказал он. "Он знает всех игроков. Он сам участвовал в соревнованиях. Он даст вам некоторую перспективу. И по крайней мере, он скажет вам, планирует ли он поддерживать кого-то еще".

Наследник самого известного имени в американской политике, Тед Кеннеди к тому времени был ближе всего к живой легенде Вашингтона. За более чем четыре десятилетия работы в Сенате он был в авангарде всех основных прогрессивных идей, от гражданских прав до минимальной заработной платы и здравоохранения. Своей огромной массой, огромной головой и гривой седых волос он заполнял собой любую комнату, в которую входил, и был тем редким сенатором, который привлекал к себе внимание всякий раз, когда осторожно поднимался со своего места в зале, искал в кармане костюма очки или свои заметки, а его культовый бостонский баритон начинал каждую речь словами "Спасибо, госпожа президент". Аргументация разворачивалась — лицо краснело, голос повышался, доходя до крещендо, как в проповеди о возрождении, независимо от того, насколько обыденным был рассматриваемый вопрос. А потом речь заканчивалась, занавес опускался, и он снова становился прежним, добродушным Тедди, прохаживаясь по проходу, чтобы проверить перекличку или сесть рядом с коллегой, положив руку на его плечо или предплечье, шепча ему на ухо или разражаясь искренним смехом — таким, что вам становилось все равно, что он, возможно, успокаивает вас для какого-то будущего голоса, который может ему понадобиться.

Офис Тедди на третьем этаже здания сената Рассела был отражением этого человека — очаровательный и полный истории, его стены были загромождены фотографиями Камелота, моделями парусников и картинами Кейп-Кода. Одна картина особенно привлекла мое внимание: темные, зубчатые скалы, изгибающиеся на фоне неспокойного, покрытого белыми пятнами моря.

"Мне потребовалось много времени, чтобы сделать это правильно", — сказал Тедди, подойдя ко мне. "Три или четыре попытки".

"Это стоило усилий", — сказал я.

Мы уселись в его внутреннем святилище, с задернутыми шторами и мягким светом, и он начал рассказывать истории — о плавании, своих детях и различных драках, которые он пережил в Сенате. Смешные истории, забавные истории. Время от времени он дрейфовал по какому-то несвязанному течению, а затем возвращался на прежний курс, иногда произнося лишь обрывки мыслей, при этом мы оба знали, что это спектакль, что мы просто приближаемся к истинной цели моего визита.

"Итак…", — наконец сказал он, — "я слышал, что поговаривают о том, что вы баллотируетесь в президенты".

Я сказал ему, что это маловероятно, но, тем не менее, мне нужен его совет.

"Да, но кто сказал, что есть сто сенаторов, которые смотрят в зеркало и видят президента?". Тедди усмехнулся про себя. "Они спрашивают: "Есть ли у меня то, что нужно?". Джек, Бобби, я тоже, давным-давно. Все пошло не так, как планировалось, но все складывается по-своему, я полагаю…"

Он замолчал, погрузившись в свои мысли. Наблюдая за ним, я задавалась вопросом, как он оценивает свою собственную жизнь и жизни своих братьев, ужасную цену, которую каждый из них заплатил в погоне за мечтой. Затем, так же внезапно, он вернулся, его глубокие голубые глаза были устремлены на меня, все по делу.

"Я не буду заходить рано", — сказал Тедди. "Слишком много друзей. Но я могу сказать тебе вот что, Барак. Сила вдохновлять — это редкость. Такие моменты, как этот, — редкость. Ты думаешь, что можешь быть не готов, что ты сделаешь это в более подходящее время. Но вы не выбираете время. Время выбирает вас. Либо вы используете то, что может оказаться единственным шансом, который у вас есть, либо вы решаете, что готовы жить с осознанием того, что этот шанс прошел мимо вас".

Мишель почти не обращала внимания на происходящее. Сначала она просто игнорировала всю эту суету. Она перестала смотреть политические новости и отмахивалась от всех нетерпеливых вопросов друзей и сослуживцев о том, планирую ли я баллотироваться. Когда однажды вечером дома я упомянул о разговоре с Гарри, она просто пожала плечами, и я не стал поднимать эту тему.

Однако по мере того, как продолжалось лето, разговоры стали просачиваться сквозь щели и трещины нашей домашней жизни. Наши вечера и выходные казались нормальными, пока Малия и Саша крутились вокруг, но я чувствовал напряжение, когда мы с Мишель оставались одни. Наконец, однажды ночью, когда девочки уже спали, я вошел в комнату, где она смотрела телевизор, и выключил звук.

"Ты знаешь, что я ничего этого не планировал", — сказал я, садясь рядом с ней на диван.

Мишель уставилась на безмолвный экран. "Я знаю", — сказала она.

"Я понимаю, что мы едва успели перевести дух. И еще несколько месяцев назад идея о том, что я могу бежать, казалась безумной".

"Ага".

"Но учитывая все, что произошло, я чувствую, что мы должны серьезно рассмотреть эту идею. Я попросил команду подготовить презентацию. Как будет выглядеть график кампании. Сможем ли мы победить. Как это может повлиять на семью. Я имею в виду, если мы вообще собирались это сделать…"

Мишель прервала меня, ее голос задыхался от эмоций.

"Ты сказал "мы"?" — спросила она. "Ты имеешь в виду себя, Барак. Не мы. Это твое дело. Я поддерживала тебя все это время, потому что я верю в тебя, хотя я ненавижу политику. Я ненавижу то, как она разоблачает нашу семью. Ты знаешь это. И теперь, наконец, у нас есть некоторая стабильность… даже если это все еще не нормально, не то, как я бы выбрал для нас жить… и теперь ты говоришь мне, что собираешься баллотироваться в президенты?".

Я потянулся к ее руке. "Я не сказал, что я бегу, дорогая. Я просто сказал, что мы не можем отбросить эту возможность. Но я могу рассматривать ее только в том случае, если ты согласна". Я сделал паузу, видя, что ее гнев не рассеивается. "Если ты не считаешь, что мы должны, то мы не будем. Все просто. Последнее слово за тобой".

Мишель подняла брови, как бы говоря, что не верит мне. "Если это действительно так, то ответ — нет", — сказала она. "Я не хочу, чтобы ты баллотировался в президенты, по крайней мере, не сейчас". Она окинула меня тяжелым взглядом и встала с дивана. "Боже, Барак… Когда же этого будет достаточно?".

Прежде чем я успел ответить, она ушла в спальню и закрыла дверь.

Как я могу винить ее за такие чувства? Даже предположив возможность баллотироваться, вовлекая своих сотрудников, прежде чем попросить ее благословения, я поставил ее в невыносимое положение. На протяжении многих лет я просил Мишель о стойкости и терпении, когда дело касалось моих политических начинаний, и она давала их — неохотно, но с любовью. И каждый раз я возвращался снова, прося о большем.

Почему я должен был подвергать ее этому? Было ли это просто тщеславие? Или, возможно, что-то более темное — сырой голод, слепые амбиции, обернутые в туманный язык служения? Или я все еще пытался доказать свою состоятельность отцу, который бросил меня, оправдать звездные ожидания моей матери в отношении ее единственного сына и преодолеть все сомнения в себе, оставшиеся после рождения ребенка смешанной расы? "Как будто у тебя есть дыра, которую нужно заполнить", — сказала мне Мишель в самом начале нашего брака, после того как она наблюдала, как я работаю над собой почти до изнеможения. "Вот почему ты не можешь сбавить обороты".

По правде говоря, я думала, что уже давно решила эти проблемы, найдя подтверждение в своей работе, безопасность и любовь в своей семье. Но теперь я задавалась вопросом, смогу ли я когда-нибудь по-настоящему избавиться от того, что во мне нуждалось в исцелении, что заставляло меня стремиться к большему.

Может быть, невозможно разделить свои мотивы. Я вспомнил проповедь доктора Мартина Лютера Кинга-младшего, которая называется "Инстинкт барабанщика". В ней он говорит о том, что в глубине души мы все хотим быть первыми, прославиться своим величием; мы все хотим "возглавить парад". Далее он указывает, что такие эгоистические импульсы можно примирить, совместив стремление к величию с более бескорыстными целями. Вы можете стремиться быть первым в служении, первым в любви. Для меня это казалось удовлетворительным способом сгладить круг, когда речь шла о низменных и высших инстинктах. Только теперь я столкнулся с очевидным фактом, что жертвы никогда не были только моими. Семья была втянута в эту поездку, оказалась на линии огня. Дело доктора Кинга и его дары могли оправдать такие жертвы. Но могли ли мои?

Я не знал. Какова бы ни была природа моей веры, я не мог укрыться в представлении о том, что Бог призывает меня баллотироваться в президенты. Я не мог притворяться, что просто откликаюсь на некое невидимое притяжение Вселенной. Я не мог утверждать, что незаменим в деле свободы и справедливости, или отрицать ответственность за бремя, которое я возложу на свою семью.

Обстоятельства могли открыть дверь в президентскую гонку, но ничто за эти месяцы не помешало мне закрыть ее. Я мог бы легко закрыть дверь и сейчас. И тот факт, что я этого не сделал, что вместо этого я позволил двери открыться шире, — это все, что нужно было знать Мишель. Если одним из требований к кандидату на самый могущественный пост в мире была мания величия, то, похоже, я прошел испытание.

Такими мыслями было окрашено мое настроение, когда в августе я отправился в семнадцатидневный тур по Африке. В Южной Африке я прокатился на лодке до острова Роббен и постоял в крошечной камере, где Нельсон Мандела провел большую часть своих двадцати семи лет в тюрьме, сохраняя веру в то, что перемены придут. Я встретился с членами Верховного суда ЮАР, побеседовал с врачами в клинике ВИЧ/СПИДа и провел время с епископом Десмондом Туту, чей радостный дух я узнал во время его визитов в Вашингтон.

"Так это правда, Барак, — сказал он с лукавой улыбкой, — что ты собираешься стать нашим первым африканским президентом Соединенных Штатов? Мы все очень гордимся этим!".

Из Южной Африки я вылетел в Найроби, где Мишель и девочки в сопровождении нашей подруги Аниты Бланшар и ее детей присоединились ко мне. Реакция кенийцев на наше присутствие, дополненная освещением в местной прессе, была на высшем уровне. Посещение Кибера, одного из крупнейших трущоб Африки, привлекло тысячи людей, которые собирались вдоль извилистых дорожек из красной грязи, скандируя мое имя. Моя сводная сестра Аума предусмотрительно организовала семейную поездку в провинцию Ньянза, чтобы мы могли познакомить Сашу и Малию с родовым домом нашего отца в западном регионе страны. Отправляясь туда, мы были удивлены, увидев людей, выстроившихся в очередь и машущих руками вдоль многокилометрового шоссе. А когда мы с Мишель остановились у передвижной медицинской клиники, чтобы публично сдать тест на ВИЧ в качестве демонстрации своей безопасности, собралась многотысячная толпа, заполонившая наш автомобиль и заставившая команду дипломатической безопасности по-настоящему испугаться. Только когда мы поехали на сафари, припарковавшись среди львов и диких змей, нам удалось избежать суматохи.

"Клянусь, Барак, эти люди думают, что ты уже президент!" пошутила Анита однажды вечером. "Просто забронируй мне место в самолете Air Force One, хорошо?".

Ни Мишель, ни я не смеялись.

Пока семья возвращалась в Чикаго, я продолжил свой путь, побывал на границе Кении и Сомали, где получил информацию о сотрудничестве США и Кении в борьбе с террористической группировкой "Аль-Шабаб"; перелетел на вертолете из Джибути в Эфиопию, где американские военнослужащие оказывали помощь в ликвидации последствий наводнения; и, наконец, полетел в Чад, чтобы посетить беженцев из Дарфура. На каждой остановке я видел мужчин и женщин, занятых героической работой в невозможных обстоятельствах. На каждой остановке мне говорили, как много еще Америка могла бы сделать для облегчения страданий.

И на каждой остановке меня спрашивали, баллотируюсь ли я в президенты.

Всего через несколько дней после возвращения в Штаты я вылетел в Айову, чтобы выступить с основным докладом на ежегодной жареной картошке сенатора Тома Харкина — ритуал, который приобретает дополнительную важность в преддверии президентских выборов, учитывая, что Айова всегда была первым штатом, где проходило первичное голосование. Я принял приглашение за несколько месяцев до этого — Том попросил меня выступить именно для того, чтобы избежать необходимости выбирать между всеми претендентами на президентское кресло, но теперь мое появление только разжигало спекуляции. Когда мы покидали ярмарочную площадь после моего выступления, меня остановил Стив Хильдебранд, бывший политический директор Демократического комитета сенаторской кампании и старая рука Айовы, которого Пит попросил показать мне все вокруг.

"Это самый горячий прием, который я когда-либо видел здесь", — сказал Стив. "Ты можешь выиграть Айову, Барак. Я чувствую это. И если ты выиграешь Айову, ты сможешь выиграть номинацию".

Иногда казалось, что меня подхватило течением, понесло по течению чужих ожиданий, прежде чем я четко определила свои собственные. Температура поднялась еще выше, когда месяц спустя, всего за несколько недель до промежуточных выборов, вышла моя вторая книга. Я работал над ней весь год, по вечерам в своей квартире в Вашингтоне и по выходным после того, как Мишель и девочки ложились спать; даже в Джибути, где я несколько часов пытался отправить по факсу исправленные гранки страниц своему редактору. Я никогда не планировал, что книга будет служить манифестом предвыборной кампании; я просто хотел интересно изложить свои идеи о текущем состоянии американской политики и продать достаточное количество экземпляров, чтобы оправдать свой солидный аванс.

Но политическая пресса и общественность восприняли его не так. Продвижение этой программы означало, что я практически безостановочно выступал по телевидению и радио, а в сочетании с очень заметными выступлениями от имени кандидатов в Конгресс я все больше и больше походил на кандидата.

Во время поездки из Филадельфии в Вашингтон, где на следующее утро я должен был выступить в программе "Встреча с прессой", Гиббс и Экс, а также деловой партнер Экса, Дэвид Плауфф, спросили меня, что я планирую сказать, когда ведущий программы, Тим Рассерт, неизбежно спросит меня о моих планах.

"Он собирается запустить старую запись", — объяснил Экс. "Ту, где вы недвусмысленно говорите, что не будете баллотироваться в президенты в 2008 году".

Я слушал несколько минут, пока они втроем придумывали различные способы уклониться от ответа на вопрос, прежде чем прервать их.

"Почему бы мне просто не сказать правду? Не могу ли я просто сказать, что два года назад у меня не было намерения баллотироваться, но обстоятельства изменились, изменилось и мое мышление, и я планирую серьезно подумать об этом после окончания промежуточных экзаменов?".

Им понравилась эта идея, они признали, что это кое-что говорит о странностях политики, что такой прямой ответ будет считаться новаторским. Гиббс также посоветовал мне предупредить Мишель, предсказав, что прямое предположение о том, что я могу баллотироваться, вызовет немедленное усиление ажиотажа в СМИ.

Именно это и произошло. Мое признание в программе "Встреча с прессой" попало в заголовки газет и вечерние новости. В Интернете появилась петиция "Уберите Обаму", собравшая тысячи подписей. Национальные обозреватели, в том числе несколько консервативных, написали статьи, призывающие меня баллотироваться, а журнал Time опубликовал статью под заголовком "Почему Барак Обама может стать следующим президентом".

Однако, судя по всему, не все были уверены в моих перспективах. Гиббс сообщил, что когда он остановился у киоска на Мичиган-авеню, чтобы взять экземпляр "Тайм", продавец-индиец посмотрел на мою фотографию и предложил ответ из двух слов: "Да ну на фиг".

Мы хорошо посмеялись над этим. И когда спекуляции вокруг моей кандидатуры усиливались, мы с Гиббсом повторяли эту фразу как заклинание, которое помогало нам сохранять связь с реальностью и отгонять растущее чувство, что события выходят из-под нашего контроля. Толпа на моей последней остановке перед промежуточными выборами, вечернем митинге в Айова-Сити в поддержку кандидата в губернаторы от демократов, была особенно бурной. Стоя на сцене и глядя на тысячи людей, собравшихся там, их дыхание поднималось, как туман, сквозь свет прожекторов, их лица были обращены вверх в ожидании, их возгласы заглушали мой хриплый голос, я чувствовал себя так, будто наблюдаю сцену из фильма, а фигура на сцене — не моя собственная.

Когда я вернулся домой поздно вечером, в доме было темно, а Мишель уже спала. Приняв душ и просмотрев стопку почты, я забрался под одеяло и начал дремать. В этом промежуточном пространстве между бодрствованием и сном я представил, как шагаю к какому-то порталу, светлому, холодному и безвоздушному месту, необитаемому и отрезанному от мира. А позади себя, из темноты, я услышал голос, резкий и четкий, как будто кто-то был рядом со мной и произносил одно и то же слово снова и снова.

Нет. Нет. Нет.

Я вскочил с кровати, сердце бешено колотилось, и я спустился вниз, чтобы налить себе выпить. Я сидел один в темноте, потягивая водку, мои нервы звенели, мой мозг внезапно перегрузился. Оказалось, что мой самый сильный страх больше не был связан ни с неактуальностью, ни с тем, что я застряну в Сенате, ни даже с проигрышем президентской гонки.

Страх пришел от осознания того, что я могу победить.

На волне антипатии к администрации Буша и войне в Ираке демократы в ноябре выиграли практически все важные выборы, получив контроль над Палатой представителей и Сенатом. Как бы усердно мы ни работали, чтобы помочь достичь этих результатов, у меня и моей команды не было времени праздновать. Вместо этого, начиная со следующего дня после выборов, мы начали планировать возможный путь к Белому дому.

Наш специалист по опросам, Пол Харстад, просмотрел цифры и обнаружил, что я уже вхожу в первый эшелон кандидатов. Мы обсудили календарь праймериз и избирательных кампаний, понимая, что для такой начинающей кампании, как моя, все будет зависеть от победы в первых штатах, особенно в Айове. Мы проанализировали, как может выглядеть реалистичный бюджет, и как мы будем собирать сотни миллионов долларов, которые потребуются только для победы в демократической номинации. Пит и Алисса представили планы по совмещению моих обязанностей в Сенате с поездками в рамках кампании. Аксельрод написал записку, в которой изложил темы потенциальной кампании и рассказал, как, учитывая полное презрение избирателей к Вашингтону, мое послание перемен может компенсировать мой очевидный недостаток опыта.

Несмотря на то, что у них было мало времени, все выполняли свои задания тщательно и аккуратно. Особенно меня впечатлил Дэвид Плауфф. В возрасте около тридцати лет, невысокий и напряженный, с резкими чертами лица и четкими, но неформальными манерами, он бросил колледж, чтобы работать в ряде демократических кампаний, а также руководил комитетом Демократической кампании в Конгресс, прежде чем присоединиться к консалтинговой фирме Аксельрода. Однажды я сидел и слушал, как он описывал, как мы могли бы организовать низовую организационную работу по штатам, используя нашу базу волонтеров и Интернет, а позже я сказал Питу, что если мы сделаем это, то Плауфф покажется мне очевидным выбором для руководителя кампании.

"Он превосходен", — сказал Пит. "Хотя, возможно, его придется немного убедить. У него молодая семья".

Это был один из самых поразительных моментов в наших дискуссиях в том месяце: Вся команда демонстрировала амбивалентность, которая совпадала с моей собственной. Дело было не только в том, что моя кандидатура оставалась маловероятной; и Плауфф, и Аксельрод прямо сказали, что для того, чтобы я смог победить Хиллари Клинтон, "национальный бренд", нам придется вести игру, близкую к идеальной. Нет, их больше беспокоило то, что, в отличие от меня, они видели президентские кампании вблизи. Они слишком хорошо знали изнурительный характер этого предприятия. Они понимали, что это будет тяжело не только для меня и моей семьи, но и для них и их семей.

Мы бы постоянно находились в дороге. Пресса была бы беспощадна в своем внимании — "безостановочная колоноскопия", как назвал это Гиббс. Я бы почти не видел Мишель и детей в течение года, по крайней мере, двух лет, если бы нам повезло выиграть праймериз.

"Я буду честен, Барак", — сказал мне Экс после одной встречи. "Процесс может быть захватывающим, но в основном это страдание. Это как стресс-тест, ЭКГ души. И при всем вашем таланте я не знаю, как вы отреагируете. Ты тоже не знаешь. Все это настолько безумно, настолько недостойно и жестоко, что нужно быть немного патологическим, чтобы сделать то, что нужно для победы. И я просто не знаю, есть ли в тебе этот голод. Я не думаю, что вы будете несчастны, если никогда не станете президентом".

"Это правда", — сказал я.

"Я знаю, что это так", — сказал Экс. "И как человек, это сильная сторона. Но для кандидата это слабость. Возможно, вы слишком нормальны, слишком хорошо устроены, чтобы баллотироваться в президенты. И хотя политический консультант во мне думает, что было бы здорово увидеть, как ты это сделаешь, та часть меня, которая является твоим другом, надеется, что ты этого не сделаешь".

Мишель тем временем тоже разбиралась со своими чувствами. Она спокойно слушала во время встреч, время от времени задавая вопросы о расписании кампании, о том, чего от нее ждут и что это может означать для девочек. Постепенно ее сопротивление идее моего участия в выборах ослабло. Возможно, помогло то, что она услышала неприукрашенную правду о том, что собой представляет кампания, ее худшие страхи стали конкретными и конкретными, а значит, более преодолимыми. Возможно, помогли разговоры с Валери и Марти, двумя нашими самыми верными друзьями, людям, чьему мнению она безоговорочно доверяла. Или толчок, который она получила от своего брата, Крейга — человека, который преследовал свои собственные маловероятные мечты, сначала играя в профессиональный баскетбол, а затем став тренером, хотя это означало отказ от прибыльной карьеры в банковской сфере.

"Она просто боится", — сказал он мне однажды за кружкой пива. Он рассказал, как Мишель и ее мать смотрели его баскетбольные матчи в старших классах, но если счет становился хоть немного близким, они уходили и ждали в туннеле, они оба были слишком напряжены, чтобы оставаться на своих местах. "Они не хотели видеть, как я проигрываю", — говорит Крейг. "Они не хотели видеть меня обиженным или разочарованным. Мне пришлось объяснить, что это часть соревнований". Он был за то, чтобы я получил шанс стать президентом, и сказал, что планирует обсудить это со своей сестрой. "Я хочу, чтобы она увидела более широкую картину", — сказал он. "Шанс соревноваться на таком уровне — это не то, от чего можно отказаться".

Однажды в декабре, накануне нашей поездки на Гавайи, наша команда провела последнее совещание, которое должно было стать последним, прежде чем я решу, двигаться дальше или нет. Мишель терпеливо выдержала часовое обсуждение кадровых вопросов и логистики потенциального объявления, прежде чем вклиниться с важным вопросом.

"Вы сказали, что есть много других демократов, которые способны выиграть выборы и стать президентом. Вы сказали мне, что единственная причина для вас баллотироваться — это если вы можете предоставить что-то, чего не могут другие. В противном случае оно того не стоит. Верно?"

Я кивнул.

"Итак, мой вопрос: почему ты, Барак? Почему тебе нужно быть президентом?"

Мы смотрели друг на друга через стол. На мгновение показалось, что мы одни в комнате. Мысленно я вернулся к тому моменту, когда семнадцать лет назад мы впервые встретились, я пришел в ее офис с опозданием, немного влажный от дождя, Мишель поднялась из-за стола, такая милая и уверенная в себе в адвокатской блузке и юбке, и последовавший за этим легкий разговор. В ее круглых темных глазах я увидел уязвимость, которую, как я знал, она редко показывала. Уже тогда я понял, что она особенная, что мне нужно будет узнать ее, что это женщина, которую я смогу полюбить. Как мне повезло, подумал я.

"Барак?"

Я вынырнул из задумчивости. "Верно", — сказал я. "Почему я?" Я назвал несколько причин, о которых мы говорили раньше. Что я смогу зажечь новый вид политики, или привлечь новое поколение к участию, или преодолеть разногласия в стране лучше, чем другие кандидаты.

"Но кто знает?" сказал я, оглядывая стол. "Нет никакой гарантии, что мы сможем это провернуть. Но одно я знаю наверняка. Я знаю, что в тот день, когда я подниму правую руку и принесу присягу, чтобы стать президентом Соединенных Штатов, мир начнет смотреть на Америку по-другому. Я знаю, что дети по всей этой стране — черные дети, испаноязычные дети, дети, которые не вписываются в общество — они тоже увидят себя по-другому, их горизонты расширятся, их возможности увеличатся. И одно это… это того стоит".

В комнате было тихо. Марти улыбался. Валери разрыдалась. Я видел, как разные члены команды мысленно представляли себе это — приведение к присяге первого афроамериканского президента Соединенных Штатов.

Мишель смотрела на меня, казалось, целую вечность. "Ну, милый", — сказала она наконец, — "это был довольно хороший ответ".

Все рассмеялись, и собрание перешло к другим делам. Спустя годы те, кто был в зале, будут иногда упоминать об этой встрече, понимая, что мой ответ на вопрос Мишель был импровизированным изложением общей веры, тем, что запустило всех нас в то, что стало долгим, трудным и невероятным путешествием. Они вспомнят об этом, когда увидят, как маленький мальчик трогает мои волосы в Овальном кабинете, или когда учительница сообщит, что после моего избрания дети в ее классе в центре города стали лучше учиться.

И это правда: отвечая на вопрос Мишель, я предвосхитил то, как я надеялся, что даже заслуживающая доверия кампания сможет расшатать некоторые пережитки расового прошлого Америки. Но втайне я знал, что достижение этой цели означает и нечто более личное.

Если мы победим, думал я, это будет означать, что моя кампания в Сенат США не была просто глупой удачей.

Если бы мы победили, это означало бы, что то, что привело меня в политику, не было просто несбыточной мечтой, что Америка, в которую я верил, была возможна, что демократия, в которую я верил, была в пределах досягаемости.

Если бы мы победили, это означало бы, что я не один верил, что мир не обязательно должен быть холодным, непрощающим местом, где сильные охотятся на слабых, а мы неизбежно возвращаемся в кланы и племена, сопротивляясь неизвестности и прячась от темноты.

Если бы эти убеждения воплотились в жизнь, то моя собственная жизнь обрела бы смысл, и я мог бы передать это обещание, эту версию мира своим детям.

Когда-то давно я заключил пари, и вот настал момент расплаты. Я собирался переступить некую невидимую черту, которая неумолимо изменит мою жизнь, причем так, как я еще не мог себе представить, и так, как мне может не понравиться. Но остановиться сейчас, повернуть назад, потерять самообладание — это было неприемлемо.

Я должен был увидеть, как все это будет происходить.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ.

ДА, МЫ МОЖЕМ

ГЛАВА 5

Ярким февральским утром 2007 года я стоял на сцене перед Старым Капитолием штата в Спрингфилде — на том самом месте, где Эйб Линкольн произнес свою речь "Дом разделен", будучи членом законодательного собрания штата Иллинойс, — и объявил о выдвижении своей кандидатуры на пост президента. При температуре ниже нуля мы опасались, что холод отпугнет людей, но к тому времени, когда я подошел к микрофону, на площади и прилегающих улицах собралось более пятнадцати тысяч человек, все они были в праздничном настроении, одетые в парки, шарфы, лыжные шапки и наушники, многие из них держали самодельные или предоставленные кампанией знаки OBAMA, их коллективное дыхание витало, как облака.

Моя речь, транслировавшаяся по кабельному телевидению, отражала основные темы нашей кампании — необходимость фундаментальных перемен; необходимость решения долгосрочных проблем, таких как здравоохранение и изменение климата; необходимость преодоления надоевшего вашингтонского партийного раскола; необходимость вовлечения и активности граждан. Мишель и девочки присоединились ко мне на сцене, чтобы помахать рукой ревущей толпе, когда я закончил, а массивные американские флаги, развешанные на соседних зданиях, стали впечатляющим фоном.

Оттуда мы с командой вылетели в Айову, где через одиннадцать месяцев состоится первое в стране соревнование за номинацию, и где мы рассчитывали на раннюю победу, которая поможет нам обойти более опытных соперников. На серии встреч в городских собраниях нас снова приветствовали тысячи сторонников и любопытствующих. За кулисами одного из мероприятий в Сидар-Рапидс я услышал, как ветеран политических операций в Айове объяснял одному из пятидесяти или около того национальных репортеров, которые следили за нами, что "это ненормально".

Глядя на кадры того дня, трудно не погрузиться в ностальгию, которая до сих пор владеет моими бывшими сотрудниками и сторонниками — ощущение, что мы начали волшебную поездку; что в течение двух лет мы поймаем молнию в бутылку и доберемся до чего-то важного и истинного в Америке. Но хотя толпы, волнение, внимание СМИ в тот день — все это предвещало мою жизнеспособность в гонке, я должен напомнить себе, что в то время ничто не казалось легким или предопределенным, что снова и снова возникало ощущение, что наша кампания сойдет с рельсов, и что в самом начале не только мне, но и многим, кто обращал на это внимание, казалось, что я не особенно хороший кандидат.

Во многом мои проблемы были прямым следствием того шума, который мы подняли, и ожиданий, которые с этим связаны. Как объяснил Экс, большинство президентских кампаний по необходимости начинаются с малого — "вне Бродвея", как он это называл; небольшая толпа, небольшие площадки, освещаемые местными сетями и небольшими газетами, где кандидат и его или ее команда могли проверить реплики, сгладить перегибы, совершить падение или пережить приступ страха перед сценой, не привлекая особого внимания. У нас не было такой роскоши. С первого дня я чувствовал себя как в центре Таймс-сквер, и под светом прожекторов моя неопытность проявилась.

Больше всего мои сотрудники боялись, что я сделаю "ляп" — выражение, используемое в прессе для описания любой неудачной фразы кандидата, которая показывает невежество, невнимательность, нечеткость мышления, бесчувственность, злобу, хамство, лживость или лицемерие, или просто считается достаточно далекой от общепринятой мудрости, чтобы сделать кандидата уязвимым для нападок. Согласно этому определению, большинство людей совершают от пяти до десяти ляпов в день, и каждый из нас рассчитывает на терпение и добрую волю своей семьи, коллег и друзей, которые заполнят пробелы, поймут нашу мысль и в целом будут считать нас лучшими, а не худшими.

В результате, мои первоначальные инстинкты были направлены на то, чтобы отмахнуться от некоторых предупреждений моей команды. Например, когда мы ехали на конечную остановку в Айове в день объявления, Экс поднял взгляд от своего справочника.

"Знаешь, — сказал он, — город, в который мы едем, произносится как "Ватерлоо".

"Верно", — сказал я. "Ватерлоо".

Экс покачал головой. "Нет, это Ватер-лу. Не Ватер-лу".

"Сделай это для меня еще раз".

"Ватер-лу", — сказал Экс, его губы сжались.

"Еще раз".

Экс нахмурился. "Ладно, Барак… это серьезно".

Однако не потребовалось много времени, чтобы понять, что как только вы объявили о выдвижении своей кандидатуры на пост президента, обычные правила речи перестали действовать; микрофоны были повсюду, и каждое слово, вылетающее из ваших уст, записывалось, усиливалось, тщательно изучалось и препарировалось. На городском собрании в Эймсе, штат Айова, во время первого тура после объявления, я объяснял свое несогласие с войной в Ираке, когда я небрежно сказал, что непродуманное решение администрации Буша привело к тому, что более трех тысяч жизней наших молодых солдат были "потрачены впустую". Как только я произнес это слово, я пожалел об этом. Я всегда старался проводить различие между своими взглядами на войну и признательностью за жертвы наших военнослужащих и их семей. Лишь несколько печатных изданий заметили мою оплошность, и быстрое "mea culpa" сгладило все разногласия. Но это было напоминание о том, что слова имеют иной вес, чем раньше, и когда я представил, как моя неосторожность может повлиять на семью, все еще скорбящую о потере любимого человека, мое сердце сжалось.

По своей природе я — продуманный оратор, что, по меркам кандидатов в президенты, помогло мне сохранить относительно низкий коэффициент ляпов. Но во время предвыборной кампании моя осторожность в обращении со словами породила другую проблему: Я был просто многословен, и это было проблемой. Когда мне задавали вопрос, я был склонен давать обрывистые и пространные ответы, мой ум инстинктивно разбивал каждый вопрос на кучу компонентов и подкомпонентов. Если у каждого аргумента было две стороны, я обычно придумывал четыре. Если в каком-то утверждении, которое я только что сделал, было исключение, я не просто указывал на него, я давал сноски. "Вы зарываете зацепку!" практически кричал Экс, слушая, как я продолжаю, продолжаю и продолжаю. В течение дня или двух я послушно сосредоточивался на краткости, но вдруг обнаруживал, что не в состоянии удержаться от десятиминутного объяснения нюансов торговой политики или темпов таяния Арктики.

"Что вы думаете?" сказал бы я, довольный своей тщательностью, уходя со сцены.

"У тебя пятерка по викторине", — ответил бы Экс. "Но голосов нет".

Это были проблемы, которые я мог решить со временем. Более серьезной проблемой, когда мы вступили в весну, был тот факт, что я был ворчливым. Одной из причин этого, как я теперь понимаю, была двухлетняя кампания в Сенате, год работы в мэриях в качестве сенатора и месяцы поездок от имени других кандидатов. Как только адреналин, вызванный объявлением, выветрился, весь масштаб предстоящей мне работы обрушился на меня с новой силой.

И это было изнурительно. Когда я не был в Вашингтоне по делам Сената, я вскоре оказывался в Айове или в одном из других первых штатов, работая по шестнадцать часов в день, шесть с половиной дней в неделю, ночуя в Hampton Inn, Holiday Inn, AmericInn или Super 8. Я просыпался после пяти-шести часов и пытался втиснуть тренировку в любое место, которое мы могли найти (запомнилась старая беговая дорожка в задней части солярия), затем собирал свою одежду и съедал бессистемный завтрак; перед тем, как запрыгнуть в фургон и сделать звонки по сбору средств по дороге на первую в этот день встречу в мэрии; перед интервью местной газете или новостной станции, несколькими встречами с местными партийными лидерами, остановкой в туалете и, возможно, заскочить в местную закусочную, чтобы пожать руку; перед тем, как запрыгнуть обратно в фургон, чтобы набрать еще долларов. Я повторял все это три или четыре раза, при этом куда-то вклинивался холодный сэндвич или салат, прежде чем, наконец, забредал в другой мотель около девяти часов вечера, пытался дозвониться Мишель и девочкам до того, как они лягут спать, читал информационные материалы на следующий день, папка постепенно выскальзывала из моих рук, когда усталость выбивала меня из колеи.

И это еще не считая перелетов в Нью-Йорк, Лос-Анджелес, Чикаго или Даллас для сбора средств. Это была жизнь не гламурная, но однообразная, и перспектива восемнадцати непрерывных месяцев такой жизни быстро истощила мой дух. Я сделал ставку на президентскую гонку, привлек большую команду людей, выпрашивал деньги у незнакомых людей и пропагандировал видение, в которое верил. Но я скучал по жене. Я скучал по своим детям. Я скучал по своей кровати, по постоянному душу, по правильному столу за правильной едой. Я скучал по отсутствию необходимости повторять одно и то же пять, шесть или семь раз в день.

К счастью, вместе с Гиббсом (у которого было телосложение, опыт и общая нервозность, чтобы держать меня сосредоточенным в дороге), у меня было еще два компаньона, которые помогли мне преодолеть мое первоначальное состояние.

Первым из них был Марвин Николсон, наполовину канадец, обладавший легким обаянием и невозмутимым характером. В свои тридцать с лишним лет и ростом метр восемьдесят восемь Марвин успел поработать на разных должностях, от кэдди для гольфа до бармена в стрип-клубе, прежде чем четыре года назад устроился на работу в качестве телохранителя Джона Керри. Это странная роль — телохранитель: личный помощник и мастер на все руки, ответственный за то, чтобы у кандидата было все необходимое для работы, будь то любимая закуска или пара таблеток Advil, зонтик, когда мокро, или шарф, когда холодно, или имя председателя округа, который идет к вам для рукопожатия. Марвин действовал с таким мастерством и изяществом, что стал чем-то вроде культовой фигуры в политических кругах, что привело к тому, что мы наняли его в качестве директора нашей поездки, который вместе с Алиссой и группой подготовки координировал поездки, следил за тем, чтобы у меня были необходимые материалы, и держал меня хотя бы близко к графику.

Потом был Реджи Лав. Выросший в Северной Каролине, сын чернокожих родителей из среднего класса, шести футов четыре дюйма и мощного телосложения, Реджи играл в баскетбол и футбол в университете Дьюка до того, как Пит Раус нанял его в качестве помощника в моем офисе в Сенате. (В качестве примера: Люди часто выражают удивление по поводу моего роста — чуть больше шести футов одного метра, что я отчасти объясняю годами, когда Реджи и Марвин были карликами на фотографиях). Под руководством Марвина двадцатипятилетний Реджи взял на себя обязанности телохранителя, и хотя поначалу ему приходилось нелегко — он как-то умудрился забыть мой портфель в Майами и пиджак в Нью-Гэмпшире в течение одной и той же недели — его серьезная рабочая этика и дурашливый добрый юмор быстро сделали его любимцем всех участников кампании.

На протяжении большей части двух лет Гиббс, Марвин и Реджи были моими опекунами, моими якорями нормальной жизни и постоянным источником комического облегчения. Мы играли в карты и бильярд. Мы спорили о спорте и обменивались музыкой. (Реджи помог мне обновить плейлист хип-хопа, который остановился на Public Enemy). Марвин и Реджи рассказывали мне о своей социальной жизни в дороге (сложной) и о своих приключениях на различных местных остановках после окончания работы (иногда там были тату-салоны и джакузи). Мы подшучивали над Реджи по поводу его юношеского невежества (однажды, когда я упомянул Пола Ньюмана, Реджи сказал: "Это ведь тот самый парень с салатной заправкой, да?"), а над Гиббсом — по поводу его аппетитов (на ярмарке штата Айова Гиббсу было трудно выбрать между жареным во фритюре "Твинки" и жареным во фритюре батончиком "Сникерс", пока женщина за прилавком не сказала: "Дорогой, почему ты должен выбирать?").

При любой возможности мы играли в баскетбол. Даже в самом маленьком городке был школьный спортзал, и если не было времени на полноценную игру, мы с Реджи все равно засучивали рукава и играли в H-O-R-S-E, пока я ждал выхода на сцену. Как и любой настоящий спортсмен, он оставался яростным соперником. Иногда я просыпался на следующий день после игры один на один и едва мог ходить, хотя я был слишком горд, чтобы показать свой дискомфорт. Однажды мы играли с группой пожарных из Нью-Гэмпшира, у которых я пытался заручиться поддержкой. Это были обычные воины выходного дня, немного моложе меня, но в худшей форме. После первых трех раз, когда Реджи перехватил мяч на паркете и сделал громогласный бросок, я объявил тайм-аут.

"Что ты делаешь?" спросил я.

"Что?"

"Вы понимаете, что я пытаюсь заручиться их поддержкой, верно?"

Реджи посмотрел на меня в недоумении. "Ты хочешь, чтобы мы проиграли этим ничтожествам?"

Я задумался на секунду.

"Нет", — сказал я. "Я бы не стал заходить так далеко. Просто держи это достаточно близко, чтобы они не слишком разозлились".

Проводя время с Реджи, Марвином и Гиббсом, я нашел передышку от давления кампании, маленькую сферу, где я был не кандидатом, не символом, не голосом поколения и даже не боссом, а скорее просто одним из парней. Это, по мере того как я пробирался через те первые месяцы, казалось более ценным, чем любая ободряющая речь". Гиббс все же попытался пойти по пути ободряющей беседы со мной в один момент, когда мы садились в самолет в конце очередного бесконечного дня, после особенно плоского выступления. Он сказал мне, что я должен больше улыбаться, помнить, что это великое приключение и что избиратели любят счастливых воинов.

"Тебе весело?" — спросил он.

"Нет", — сказал я.

"Мы можем сделать что-нибудь, чтобы было веселее?"

"Нет".

Сидя на сиденье перед нами, Реджи подслушал разговор и обернулся, чтобы посмотреть на меня с широкой ухмылкой. "Если тебя это утешит, — сказал он, — я провожу время всей своей жизни".

Так и было — хотя я не сказала ему об этом в то время.

В то же время я много и быстро учился. Я проводил часы, покорно просматривая толстые справочники, подготовленные моими сотрудниками, вдыхая последние исследования о ценности образования детей младшего возраста, о новых разработках в области аккумуляторных батарей, которые сделают чистую энергию более доступной, и о манипулировании Китаем своей валютой для увеличения экспорта.

Оглядываясь назад, я понимаю, что делал то, что большинство из нас обычно делает, когда мы не уверены или барахтаемся: Мы тянемся к тому, что кажется знакомым, к тому, в чем, как нам кажется, мы хороши. Я знал политику; я знал, как потреблять и обрабатывать информацию. Потребовалось некоторое время, чтобы понять, что моя проблема заключалась не в отсутствии плана из десяти пунктов. Скорее, это была моя общая неспособность свести вопросы к их сути, рассказать историю, которая помогла бы объяснить американскому народу все более неопределенный мир и дать ему почувствовать, что я, как президент, могу помочь ему сориентироваться в нем.

Мои более опытные оппоненты уже понимали это. Я рано опозорился в их присутствии на форуме по здравоохранению, спонсируемом Международным союзом работников сферы обслуживания, который состоялся в Лас-Вегасе субботним вечером в конце марта 2007 года. Плауфф противился моему участию. По его мнению, такие "скотские встречи", когда кандидаты выступают перед той или иной группой интересов демократов, играют на руку инсайдерам и отнимают время от непосредственного общения с избирателями. Я не согласился. Здравоохранение — это вопрос, который меня сильно волновал, не только потому, что во время предвыборной кампании я услышал много разрушительных историй из личной жизни, но и потому, что я никогда не забуду свою мать в последние дни ее жизни, которая беспокоилась не только о шансах на выживание, но и о том, сможет ли ее страховка сохранить ее платежеспособность во время лечения.

Как оказалось, мне следовало прислушаться к мнению Плюффе. В моей голове было слишком много фактов и слишком мало ответов. Перед большой аудиторией работников здравоохранения я спотыкался, мямлил, хмыкал и ябедничал на сцене. В ответ на острые вопросы мне пришлось признаться, что у меня пока нет четкого плана по обеспечению доступного здравоохранения. В зале можно было услышать сверчков. Associated Press опубликовало статью с критикой моего выступления на форуме, которую тут же подхватили издания по всей стране, под болезненным заголовком IS OBAMA ALL STYLE AND LITTLLE SUBSTANCE?

Мое выступление резко контрастировало с выступлениями Джона Эдвардса и Хиллари Клинтон, двух ведущих претендентов. Эдвардс, красивый и отшлифованный бывший кандидат в вице-президенты, в 2004 году ушел из Сената, чтобы стать помощником Джона Керри, затем сделал вид, что открыл центр по борьбе с бедностью, но на самом деле никогда не прекращал вести постоянную президентскую кампанию. Хотя я не знал его хорошо, Эдвардс никогда не производил на меня особого впечатления: Несмотря на то, что у него были корни из рабочего класса, его новоиспеченный популизм казался мне синтетическим и проверенным опросами, политическим эквивалентом одной из тех бойз-бэндов, придуманных маркетинговым отделом студии. Но в Лас-Вегасе я был удручен, наблюдая, как он излагает четкое предложение о всеобщем охвате населения, демонстрируя все те качества, которые сделали его успешным судебным адвокатом в Северной Каролине.

Хиллари была еще лучше. Как и многие другие, я провел 1990-е годы, наблюдая за Клинтонами издалека. Я восхищался выдающимся талантом и интеллектуальной мощью Билла. Если меня не всегда устраивали конкретные детали его так называемых триангуляций — подписание закона о реформе социального обеспечения с недостаточной защитой тех, кто не мог найти работу, риторика о жесткой борьбе с преступностью, которая привела бы к резкому росту числа заключенных в федеральных тюрьмах, — я ценил мастерство, с которым он направлял прогрессивную политику и Демократическую партию обратно к избираемости.

Что касается бывшей первой леди, то она произвела на меня не меньшее впечатление, но вызвала больше симпатии. Возможно, это потому, что в истории Хиллари я увидела следы того, через что прошли моя мать и бабушка: все они были умными, амбициозными женщинами, которые страдали от ограничений своего времени, вынужденные ориентироваться на мужское эго и социальные ожидания. Если Хиллари стала осторожной, возможно, слишком зажатой — кто может ее винить, учитывая нападки, которым она подвергалась? В Сенате мое благоприятное мнение о ней в основном подтвердилось. Во всех наших беседах она производила впечатление трудолюбивой, приятной в общении и всегда безупречно подготовленной. У нее также был хороший, искренний смех, который, как правило, поднимал настроение всем окружающим.

То, что я решил баллотироваться, несмотря на присутствие Хиллари в гонке, было связано не столько с оценкой ее личных недостатков, сколько с моим чувством, что она просто не может избежать злобы, обид и закостенелых предположений, возникших в годы Белого дома Клинтонов. Справедливо это или нет, но я не понимал, как она сможет преодолеть политические разногласия в Америке, изменить методы ведения бизнеса в Вашингтоне или дать стране новый старт, в котором она так нуждалась. Однако, наблюдая, как она страстно и со знанием дела говорит о здравоохранении на сцене на форуме SEIU, и слыша восторженные возгласы толпы после ее выступления, я подумал, не ошибся ли я в своих расчетах.

Этот форум вряд ли станет последним, когда Хиллари — или, если на то пошло, половина первичного поля — превзошла меня, так как вскоре стало казаться, что мы собираемся на дебаты раз в две или три недели. Я и сам никогда не был особенно хорош в таких форматах: Мои долгие отступления и предпочтение сложных ответов работали против меня, особенно на сцене с семью опытными профессионалами и одной минутой на ответ. Во время наших первых дебатов в апреле модератор объявлял время по крайней мере дважды, прежде чем я закончил говорить. Когда меня спросили, как бы я справился с многочисленными террористическими атаками, я сказал о необходимости координации федеральной помощи, но забыл упомянуть об очевидной необходимости преследовать преступников. В течение следующих нескольких минут Хиллари и остальные по очереди указывали на мою оплошность. Их тон был мрачным, но блеск в их глазах говорил: "Получи, новичок".

После игры Экс был мягок в своей послематчевой критике.

"Ваша проблема, — сказал он, — в том, что вы все время пытаетесь ответить на вопрос".

"Разве не в этом суть?" сказал я.

"Нет, Барак, — сказал Экс, — дело не в этом. Суть в том, чтобы донести свою идею. Каковы ваши ценности? Каковы ваши приоритеты? Это то, что волнует людей. Послушайте, в половине случаев модератор просто использует вопрос, чтобы попытаться поставить вас в тупик. Ваша задача — не попасть в расставленную им ловушку. Возьмите любой вопрос, который они вам зададут, дайте им быструю реплику, чтобы казалось, что вы на него ответили… а затем говорите о том, о чем хотите говорить".

"Это чушь собачья", — сказал я.

"Именно", — сказал он.

Я был разочарован в Эксе и еще больше разочарован в себе. Но после просмотра повтора дебатов я понял, что его проницательность трудно отрицать. Самые эффективные ответы на дебатах, казалось, были направлены не на освещение, а на то, чтобы вызвать эмоции, или определить врага, или дать понять избирателям, что вы, как никто другой на этой сцене, были и всегда будете на их стороне. Легко было отмахнуться от этого упражнения как от поверхностного. Но, опять же, президент — это не юрист, не бухгалтер и не летчик, нанятый для выполнения узкоспециализированной задачи. Мобилизация общественного мнения, формирование рабочих коалиций — вот в чем заключалась работа. Нравится мне это или нет, но людьми движут эмоции, а не факты. Вызывать лучшие, а не худшие эмоции, подкреплять эти лучшие ангелы нашей природы разумом и здравой политикой, выступать и при этом говорить правду — вот планку, которую мне нужно было преодолеть.

В то время как я старался обуздать свои промахи, Плауфф вел бесперебойную работу из нашей штаб-квартиры в Чикаго. Я видел его нечасто, но уже начинал понимать, что у нас с ним много общего. Мы оба были аналитиками и уравновешенными людьми, в целом скептически относились к условностям и притворству. Но если я мог быть рассеянным, безразличным к мелким деталям, неспособным поддерживать порядок в картотеке, постоянно терять только что переданные мне записки, ручки и мобильные телефоны, то Плауфф оказался гением управления.

С самого начала он безоговорочно и непоколебимо сосредоточился на победе в Айове. Даже когда телеведущие и некоторые из наших сторонников называли нас идиотами за такую целеустремленность, он не позволял никому ни на йоту отклониться от стратегии, будучи уверенным, что это наш единственный путь к победе. Плауфф ввел военную дисциплину, предоставив каждому члену нашей команды — от Экса до самого младшего организатора — определенный уровень автономии, требуя при этом подотчетности и строгого следования процессу. Он ограничил зарплаты, чтобы устранить ненужные разногласия среди сотрудников. Он целенаправленно отвлекал ресурсы от раздутых консалтинговых контрактов и медиа-бюджетов, чтобы дать нашим организаторам на местах все необходимое. Будучи помешанным на данных, он набрал команду интернет-дилетантов, которые разработали цифровую программу, опередившую на многие годы не только другие кампании, но и многие частные корпорации.

Суммируйте все это, и за шесть месяцев, начав с нуля, Плауфф построил достаточно сильную предвыборную кампанию, чтобы сравняться с машиной Клинтон. Он спокойно наслаждался этим фактом. Это была еще одна вещь, которую я понял о Плауффе: Под скромной личиной и глубокими убеждениями он просто любил сражаться. Политика была его спортом, и в выбранном им деле он был таким же конкурентоспособным, как Реджи в баскетболе. Позже я спросил Экса, предполагал ли он, насколько хорошим архитектором кампании окажется его тогдашний младший партнер. Экс покачал головой.

"Чертово откровение", — сказал он.

В президентской политике самая лучшая стратегия мало что значит, если у вас нет ресурсов для ее реализации, и это было второе, что было у нас в запасе: деньги. Учитывая, что Клинтоны на протяжении почти трех десятилетий создавали национальную базу доноров, мы исходили из того, что Хиллари будет иметь огромное преимущество в сборе средств перед нами. Но жажда перемен в Америке оказалась сильнее, чем мы предполагали.

В самом начале наша работа по сбору средств шла по традиционной схеме: Крупные доноры из больших городов выписывали и собирали большие чеки. Пенни Прицкер, бизнесвумен и давний друг из Чикаго, была председателем национального финансового отдела нашей кампании, привнеся в нее организационную хватку и обширную сеть связей. Джулианна Смут, наш жесткий и опытный финансовый директор, создала команду экспертов и обладала даром попеременно ласково уговаривать, стыдить, а иногда и пугать меня, заставляя участвовать в бесконечной борьбе за доллары. У нее была прекрасная улыбка, но глаза убийцы.

Я привык к этому, отчасти из-за необходимости, но также и потому, что со временем наши доноры стали понимать и даже ценить мои условия. Я говорил им, что речь идет о строительстве лучшей страны, а не об эгоизме или престиже. Я выслушивал их точку зрения на тот или иной вопрос, особенно если они обладали определенным опытом, но я не менял свою позицию в угоду им. Если бы у меня была свободная минута, то благодарственные письма, которые я писал, и звонки с поздравлениями были бы адресованы не им, а нашим волонтерам и молодым сотрудникам на местах.

И если я выиграю, они могут рассчитывать на то, что я повышу их налоги.

Такое отношение потеряло для нас нескольких доноров, но помогло развить культуру среди сторонников, для которых не важны привилегии или статус. И так или иначе, с каждым последующим месяцем состав нашей донорской базы менялся. Небольшие пожертвования — десяти-, двадцати- или стодолларовые — начали поступать, в основном через Интернет, от студентов колледжей, которые обещали оплатить свой бюджет на Starbucks на время кампании, или от бабушек, которые собирали деньги в швейном кружке. В общей сложности в сезон праймериз мы собрали миллионы от мелких доноров, что позволило нам бороться в каждом штате за каждый голос. Больше, чем сами деньги, дух, стоящий за пожертвованиями, чувство сопричастности, которое передавали сопроводительные письма и сообщения по электронной почте, наполняли кампанию низовой энергией. Это не зависит только от вас, говорили нам эти пожертвования. Мы здесь, на земле, миллионы из нас, разбросанные по всей стране, и мы верим. Мы все в деле.

Помимо сильной операционной стратегии и эффективного сбора средств среди населения, третий элемент поддерживал на плаву и кампанию, и наш дух в тот первый год: работа нашей команды из Айовы и ее неутомимого лидера Пола Тьюса.

Пол вырос в Маунтин-Лейк, фермерском городке, расположенном в юго-западном углу штата Миннесота, месте, где все друг друга знали и присматривали друг за другом, где дети везде ездили на велосипедах и никто не запирал свои двери, и где каждый ученик занимался всеми видами спорта, потому что для того, чтобы собрать полную команду, никто из тренеров не мог позволить себе сократить кого-либо.

Маунтин-Лейк также был консервативным местом, что несколько выделяло семью Тьюс. Мама Пола рано привила ему верность Демократической партии, которая уступала только верности лютеранской вере. Когда ему было шесть лет, он терпеливо объяснял однокласснику, что тот не должен поддерживать республиканцев, "потому что твоя семья небогата". Четыре года спустя он горько плакал, когда Джимми Картер проиграл Рональду Рейгану. Отец Пола настолько гордился увлечением сына политикой, что поделился этим эпизодом со своим другом, учителем обществоведения в средней школе города, который, в свою очередь, надеясь, что интерес десятилетнего ребенка к общественным делам может вдохновить угрюмых подростков, рассказал об этом своему классу. В течение следующих нескольких дней старшие дети безжалостно дразнили Пола, корча рожицы, как плаксы, всякий раз, когда замечали его в коридорах.

Пола это не остановило. В старших классах он организовал танцы, чтобы собрать деньги для кандидатов-демократов. В колледже он стажировался у местного представителя штата, а на президентских выборах 1988 года ему удалось каким-то образом передать один из двух участков Маунтин-Лейка своему любимому кандидату Джесси Джексону, чем он особенно гордился.

К тому времени, когда я познакомился с ним в 2007 году, Пол работал практически над всеми видами кампаний, которые только можно себе представить: от выборов мэра до выборов в Конгресс. Он работал руководителем избирательного штата Айова у Эла Гора и директором по полевым операциям по всей стране в Демократическом комитете сенаторской кампании. К тому времени ему было тридцать восемь лет, но выглядел он старше: коренастый, слегка лысеющий, с бледными светлыми усами и такой же бледной кожей. В Поле Тьюсе не было ничего модного; его поведение могло быть жестким, а его одежда никогда не казалась подходящей, особенно зимой, когда, как истинный миннесотец, он надевал всевозможные фланелевые рубашки, пуховики и лыжные шапочки. Он был из тех людей, которым удобнее разговаривать с фермерами на кукурузном поле или пить в салуне на углу, чем общаться с высокооплачиваемыми политическими консультантами. Но, сидя с ним, вы быстро понимали, что он знает свое дело. Более того: Под тактическими соображениями, подробной историей голосования по округам и политическими анекдотами вы могли услышать — если слушали достаточно внимательно — сердце десятилетнего мальчика, который достаточно переживал, достаточно верил, чтобы плакать на выборах.

Каждый, кто когда-либо баллотировался в президенты, наверняка скажет вам, что в победе в Айове нет ничего простого. Это один из нескольких американских штатов, в которых проводятся избирательные собрания, чтобы определить, каких кандидатов поддержат их делегаты. В отличие от традиционных первичных выборов, на которых граждане голосуют в частном порядке и в удобное для них время, собрание избирателей — это скорее возврат к демократии в стиле "мэрии", когда избиратели приходили в назначенный час, обычно в школьный спортзал или библиотеку на своем участке, и по-соседски обсуждали достоинства каждого кандидата столько, сколько требовалось для выявления победителя. Такая демократия, основанная на широком участии, имела много положительных сторон, но она требовала много времени — собрание могло длиться три часа и более — и от участников требовалось, чтобы они были хорошо информированы, готовы голосовать публично и были достаточно целеустремленными, чтобы посвятить этому вечер. Неудивительно, что избирательные собрания, как правило, привлекали небольшой и статичный срез электората Айовы, состоящий из пожилых избирателей, партийных функционеров, давних приверженцев — тех, кто в целом придерживается проверенных и верных взглядов. Это означало, что участники демократических выборов с большей вероятностью поддержат такую известную личность, как Хиллари Клинтон, чем кого-то вроде меня.

С самого начала Тьюс внушил Плауффе, а Плауффе, в свою очередь, внушил мне, что если мы хотим победить в Айове, нам нужно вести кампанию другого типа. Нам придется работать больше и дольше, лицом к лицу, чтобы завоевать традиционных посетителей избирательных участков. Что еще более важно, нам придется убедить множество вероятных сторонников Обамы — молодых людей, цветного населения, независимых — преодолеть различные препятствия и трудности и принять участие в голосовании в первый раз. Для этого Тьюс настаивал на немедленном открытии офисов во всех девяноста девяти округах Айовы; и в каждый офис мы нанимали молодого сотрудника, который, не имея ни зарплаты, ни ежедневного контроля, должен был отвечать за создание собственного местного политического движения.

Это были большие инвестиции и авантюра, но мы дали Тьюсу зеленый свет. Он приступил к работе с выдающейся командой помощников, которые помогли разработать его план: Митч Стюарт, Мэригрейс Галстон, Энн Филипик и Эмили Парселл, все они были умными, дисциплинированными, с опытом участия в нескольких кампаниях — и моложе тридцати двух лет.

Больше всего времени я провел с Эмили, которая была уроженкой Айовы и работала на бывшего губернатора Тома Вилсака. Тьюс решил, что она будет особенно полезна мне, когда я буду ориентироваться в местной политике. Ей было двадцать шесть лет, она была одной из самых молодых в группе, с темными волосами и в разумной одежде, и достаточно миниатюрной, чтобы сойти за выпускницу средней школы. Я быстро обнаружил, что она знает практически всех демократов в штате и без стеснения давала мне очень конкретные инструкции на каждой остановке, рассказывая, с кем я должен поговорить и какие вопросы больше всего волнуют местное сообщество. Эта информация доносилась бесстрастным монотонным тоном, а взгляд говорил о низкой терпимости к глупости — возможно, Эмили унаследовала это качество от своей мамы, которая три десятилетия проработала на заводе Motorola и при этом смогла обеспечить себе учебу в колледже.

В течение долгих часов, которые мы проводили в дороге между мероприятиями в арендованном фургоне кампании, я делал все возможное, чтобы добиться улыбки от Эмили — шутками, остротами, каламбурами, шальными замечаниями о размере головы Реджи. Но мое обаяние и остроумие неизменно разбивались о камни ее твердого, немигающего взгляда, и я остановился на том, что старался делать именно то, что она мне говорила.

Митч, Мэригрейс и Энн позже расскажут о специфике своей работы, которая включала в себя коллективный отбор всех нестандартных идей, которые Тьюс регулярно предлагал на совещаниях.

"У него было по десять в день", — объяснял Митч. "Девять были смешными, а одна была гениальной". Митч был плотным жителем Южного Дакота, который раньше работал в политике Айовы, но никогда не сталкивался с таким страстным эклектиком, как Тьюс. "Если он трижды предлагал мне одну и ту же идею, — вспоминает он, — я понимал, что в этом что-то есть".

Заручиться поддержкой Нормы Лайон, "Леди масляная корова" из Айовы, которая на ярмарке штата каждый год лепит корову в натуральную величину из соленого масла, и сделать заранее записанный звонок с объявлением о своей поддержке нас, который мы затем разнесли по всему штату — гениально. (Позже она создала двадцатитрехфунтовый "масляный бюст" моей головы — тоже, вероятно, идея Тьюса).

Настаивать на том, чтобы мы установили рекламные щиты вдоль шоссе с рифмованными фразами, разворачивающимися в последовательности, как в старой рекламе Burma-Shave 1960-х годов (TIME FOR CHANGE… LET'S SHIFT GEARS… VOTE 4 THE GUY… WITH BIG EARS… OBAMA 08) — не так гениально.

Обещание сбрить брови, если команда достигнет недостижимой цели — собрать сто тысяч карточек сторонников — не было гениальным до самого конца кампании, когда команда действительно достигла цели, и тогда это стало гениальным. ("Митч тоже побрился", — объяснила бы Мэригрейс. "У нас есть фотографии. Это было ужасно").

Тьюс задал тон нашей работе в Айове — низовой, без иерархии, непочтительный и слегка маниакальный. Никто, включая старших сотрудников, доноров или высокопоставленных лиц, не был освобожден от необходимости постучать в дверь. В первые недели он повесил на каждой стене в каждом офисе таблички с девизом, автором которого был он сам: УВАЖАТЬ, РАСШИРЯТЬ ВОЗМОЖНОСТИ, ВКЛЮЧАТЬ. Если мы серьезно относимся к новому виду политики, объяснял он, то она должна начинаться прямо на местах, с каждого организатора, готового слушать людей, уважать то, что они хотят сказать, и относиться ко всем — включая наших оппонентов и их сторонников — так, как мы хотим, чтобы относились к нам. В заключение он подчеркнул важность поощрения избирателей к участию, вместо того, чтобы просто продавать им кандидата, как коробку стирального порошка.

Любого, кто нарушал эти ценности, ругали, а иногда и отстраняли от работы. Когда во время еженедельной конференц-связи нашей команды новый организатор пошутил о том, почему он присоединился к кампании, сказав что-то о "ненависти к брючным костюмам" (ссылка на любимый наряд Хиллари в кампании), Тьюс отчитал его в длинной тираде, которую слышали все остальные организаторы. "Это не то, за что мы выступаем", — сказал он, — "даже в частном порядке".

Команда приняла это близко к сердцу, особенно потому, что Тьюс практиковал то, что проповедовал. Несмотря на редкие вспышки гнева, он не переставал показывать людям, насколько они важны. Когда умер дядя Мэригрейс, Тьюс объявил Национальный день Мэригрейс и заставил всех в офисе надеть розовое. Он также попросил меня записать сообщение о том, что в этот день он должен делать все, что говорит Мэригрейс. (Конечно, Мэригрейс пришлось терпеть триста дней, когда Тьюс и Митч жевали табак в офисе, поэтому бухгалтерская книга так и не была полностью сбалансирована).

Подобное товарищество пронизывало всю операцию в Айове. Не только в штаб-квартире, но, что более важно, среди почти двухсот полевых организаторов, которых мы разместили по всему штату. В общей сложности в том году я провел в Айове восемьдесят семь дней. Я пробовал кулинарные блюда в каждом городе, играл в мяч со школьниками на любой площадке, которую мы могли найти, и испытал все возможные погодные явления, от воронкообразных облаков до бокового снега. Все это время эти молодые мужчины и женщины, работающие бесконечное количество часов за прожиточный минимум, были моими умелыми проводниками. Большинство из них едва закончили колледж. Многие участвовали в своих первых кампаниях и находились далеко от дома. Некоторые выросли в Айове или в сельской местности Среднего Запада, знакомы с устоями и образом жизни средних городов, таких как Су-Сити или Алтуна. Но это было нетипично. Соберите наших организаторов в одной комнате, и вы увидите итальянцев из Филадельфии, евреев из Чикаго, негров из Нью-Йорка и азиатов из Калифорнии; детей бедных иммигрантов и детей богатых пригородов; инженеров, бывших добровольцев Корпуса мира, ветеранов вооруженных сил и выпускников средних школ. По крайней мере, на первый взгляд, не было никакой возможности связать их дико разнообразный опыт с теми людьми, чьи голоса нам так нужны.

И все же они устанавливали связи. Приезжая в город с вещевым мешком или маленьким чемоданом, живя в свободной спальне или подвале какого-нибудь первого местного сторонника, они проводили месяцы, знакомясь с местом — посещали местную парикмахерскую, устанавливали карточные столы перед продуктовым магазином, выступали в Ротари-клубе. Они помогали тренировать детскую лигу, помогали местным благотворительным организациям, звонили своим мамам, чтобы узнать рецепт бананового пудинга, чтобы не прийти на вечеринку с пустыми руками. Они научились прислушиваться к местным волонтерам — большинство из них были намного старше, у них была своя работа, семьи и заботы — и научились привлекать новых. Они работали каждый день до изнеможения и боролись с приступами одиночества и страха. Месяц за месяцем они завоевывали доверие людей. Они больше не были чужаками.

Каким тонизирующим средством были эти молодые ребята из Айовы! Они наполняли меня оптимизмом, благодарностью и ощущением того, что я прошел полный круг. В них я увидел себя в двадцать пять лет, приехавшего в Чикаго, растерянного и идеалистичного. Я вспомнил драгоценные связи, которые я установил с семьями в Саут-Сайде, ошибки и маленькие победы, сообщество, которое я нашел — похожее на то, что сейчас создавали для себя наши полевые организаторы. Их опыт заставил меня вернуться к тому, почему я вообще пришел в правительство, к идее о том, что, возможно, политика может быть меньше связана с властью и позиционированием и больше — с сообществом и связями.

Наши волонтеры по всей Айове, возможно, верят в меня, подумал я про себя. Но они работали так усердно, как работали, в основном благодаря этим молодым организаторам. Так же, как эти дети, возможно, подписались на работу в кампании из-за чего-то, что я сказал или сделал, но теперь они принадлежали волонтерам. Что двигало ими, что поддерживало их, независимо от кандидата или конкретного вопроса, — это дружба и отношения, взаимная преданность и прогресс, рожденный совместными усилиями. Это и их раздражительный босс в Де-Мойне, который обещал сбрить брови, если они добьются успеха.

К июню наша кампания переломила ход событий. Благодаря стремительному росту пожертвований через Интернет, наши финансовые показатели продолжали значительно превосходить прогнозы, что позволило нам раньше времени выйти на телеканалы Айовы. Поскольку школа на лето закончилась, Мишель и девочки смогли чаще ездить со мной в дорогу. Передвижение по Айове в фургоне, их болтовня на заднем плане, когда я делал звонки; наблюдение за тем, как Реджи и Марвин побеждают Малию и Сашу в марафонских играх в UNO; ощущение нежного веса одной или другой дочери, спящей рядом со мной на ногах после обеда; и всегда обязательные остановки на мороженое — все это наполняло меня радостью, которую я переносил на свои публичные выступления.

Характер этих выступлений также изменился. Когда первоначальная новизна моей кандидатуры прошла, я обнаружил, что выступаю перед более управляемыми толпами, несколько сотен, а не тысяч, что дало мне возможность еще раз встретиться с людьми один на один и выслушать их истории. Супруги военнослужащих рассказывали о повседневных трудностях, связанных с ведением домашнего хозяйства и борьбой с ужасом перед возможными плохими новостями с фронта. Фермеры рассказали о давлении, которое заставило их уступить свою независимость крупным агропромышленным концернам. Уволенные работники рассказали мне о бесчисленных способах, которыми существующие программы по обучению работе подвели их. Владельцы малого бизнеса рассказывали о том, на какие жертвы они шли, оплачивая медицинскую страховку своих сотрудников, пока не заболел один работник и страховые взносы стали не по карману всем, включая их самих.

Под влиянием этих историй моя речь стала менее абстрактной, менее головной и более сердечной. Люди слышали, как их собственные жизни отражаются в этих историях, узнавали, что они не одиноки в своих трудностях, и с этим знанием все больше и больше людей записывались в волонтеры от моего имени. Проведение кампании в таком более розничном, человеческом масштабе также давало возможность случайных встреч, которые оживляли кампанию.

Именно это произошло, когда я посетил Гринвуд, Южная Каролина, в один из июньских дней. Хотя большую часть времени я проводил в Айове, я также регулярно посещал другие штаты, такие как Нью-Гэмпшир, Невада и Южная Каролина, чьи праймериз и собрания избирателей должны были пройти быстро. Поездка в Гринвуд стала результатом опрометчивого обещания, которое я дал влиятельному законодателю, предложившему поддержать меня, но только если я посещу ее родной город. Как выяснилось, мой визит был неудачно выбран: он пришелся на особенно тяжелую неделю, на фоне плохих результатов опросов, плохих статей в газетах, плохого настроения и плохого сна. Не помогло и то, что Гринвуд находился более чем в часе езды от ближайшего крупного аэропорта, мы ехали под проливным дождем, и когда я наконец прибыл в муниципальное здание, где должно было состояться мероприятие, внутри собралось всего двадцать человек или около того — все они были такими же влажными, как и я, от грозы.

День прошел впустую, подумал я про себя, мысленно перечисляя все другие дела, которыми я мог бы заняться. Я шел по своим делам, пожимал руки, спрашивал людей, чем они зарабатывают на жизнь, спокойно пытался рассчитать, как быстро я смогу выбраться оттуда, как вдруг услышал пронзительный голос.

"Зажигательно!"

Я и мои сотрудники были поражены, думая, что это, возможно, адепт, но, не пропустив ни одного удара, остальная часть зала ответила в унисон.

"Готов к работе!"

И снова тот же голос крикнул: "Зажигаем!". И снова группа ответила: "Готовы к работе!".

Не понимая, что происходит, я повернулся, чтобы посмотреть за спину, и мой взгляд упал на источник суматохи: чернокожую женщину средних лет, одетую так, словно она только что пришла из церкви, в цветастом платье, большой шляпе и с ухмылкой от уха до уха, включающей блестящий золотой зуб.

Ее звали Эдит Чайлдс. Помимо того, что она работала в совете округа Гринвуд и в местном отделении NAACP, а также была профессиональным частным детективом, оказалось, что она была хорошо известна именно этим призывом-откликом. Она начинала его на футбольных матчах в Гринвуде, на парадах четвертого июля, на собраниях общины или в любое другое время, когда ей взбредало в голову.

В течение следующих нескольких минут Эдит руководила комнатой, выкрикивая "Зажигай! Готовы к работе!" снова и снова, снова и снова. Сначала я был в замешательстве, но решил, что с моей стороны было бы невежливо не присоединиться. И очень скоро я начал чувствовать себя как бы воодушевленным! Я начал чувствовать, что готов идти! Я заметил, что все присутствующие на собрании вдруг тоже заулыбались, и после окончания скандирования мы уселись и в течение следующего часа говорили об обществе, стране и о том, что мы можем сделать, чтобы она стала лучше. Даже после того, как я покинул Гринвуд, в течение всего оставшегося дня, время от времени, я указывал на кого-нибудь из своих сотрудников и спрашивал: "Вы воодушевлены?". В конце концов, это стало призывным кличем кампании. И это, я полагаю, была та часть политики, которая всегда доставляла мне наибольшее удовольствие: та часть, которая не поддается диаграмме, которая не поддается планированию или анализу. То, как, когда это работает, кампания — и, следовательно, демократия — оказывается хором, а не сольным актом.

Еще один урок, который я получил от избирателей: Им было неинтересно слушать, как я повторяю общепринятую мудрость. В течение первых нескольких месяцев кампании я хотя бы подсознательно беспокоился о том, что думают вашингтонские авторитеты. Стремясь к тому, чтобы меня считали достаточно "серьезным" или "президентским", я стал скованным и застенчивым, подрывая тем самым те самые доводы, которые побудили меня участвовать в кампании. Но к лету мы вернулись к первым принципам и стали активно искать возможности бросить вызов вашингтонским правилам игры и сказать суровую правду. На собрании профсоюза учителей я выступал не только за более высокие зарплаты и большую гибкость в классе, но и за большую подотчетность — последнее вызвало оглушительную тишину, а затем шумные возгласы в зале. В Детройтском экономическом клубе я сказал руководителям автомобильных компаний, что в качестве президента я буду настаивать на повышении стандартов экономии топлива, против чего яростно выступала "большая тройка" автопроизводителей. Когда группа под названием "Айованцы за разумные приоритеты", спонсируемая известными мороженщиками Беном и Джерри, собрала десять тысяч подписей людей, обязующихся принять участие в выборах кандидата, который обещал сократить оборонный бюджет Пентагона, мне пришлось позвонить Бену или Джерри — не помню, кому именно — и сказать, что, хотя я согласен с целью и очень хочу их поддержки, я не могу в качестве президента быть скован обязательствами, которые я дал, когда дело касалось нашей национальной безопасности. (В итоге группа решила поддержать Джона Эдвардса).

Я начал отличаться от своих соперников-демократов не только по очевидным причинам. Во время дебатов в конце июля мне показали изображения Фиделя Кастро, иранского президента Махмуда Ахмадинежада, северокорейского лидера Ким Чен Ира и еще нескольких деспотов и спросили, готов ли я встретиться с любым из них в течение первого года пребывания на посту. Не раздумывая, я ответил "да" — я готов встретиться с любым мировым лидером, если посчитаю, что это может продвинуть интересы США.

Можно было подумать, что я сказал, что мир плоский. Когда дебаты закончились, Клинтон, Эдвардс и многие другие кандидаты набросились на меня, обвиняя в наивности и настаивая на том, что встреча с американским президентом — это привилегия, которую нужно заслужить. Пресс-корпус в большинстве своем, похоже, был с этим согласен. Возможно, даже несколькими месяцами ранее я мог бы засомневаться, пересмотреть свой выбор слов и выпустить после этого уточняющее заявление.

Но теперь я стоял на ногах и был уверен в своей правоте, особенно в том, что Америка не должна бояться взаимодействовать со своими противниками или добиваться дипломатического решения конфликта. Насколько я понимал, именно это пренебрежение дипломатией привело Хиллари и остальных — не говоря уже об основной прессе — к тому, что Джордж Буш ввязался в войну.

Другой внешнеполитический аргумент возник всего несколько дней спустя, когда во время выступления я упомянул, что если бы Усама бин Ладен был у меня на прицеле на территории Пакистана, а пакистанское правительство не хотело или не могло его схватить или убить, я бы выстрелил. Это не должно было никого особенно удивить: еще в 2003 году я обосновал свое несогласие с войной в Ираке, частично полагая, что она отвлечет нас от уничтожения Аль-Каиды.

Но такой прямой разговор противоречил публичной позиции администрации Буша; правительство США поддерживало двойную фикцию, что Пакистан является надежным партнером в войне против терроризма и что мы никогда не посягали на пакистанскую территорию в погоне за террористами. Мое заявление ввергло Вашингтон в двухпартийную суматоху: Джо Байден, председатель сенатского комитета по международным отношениям, и кандидат в президенты от республиканцев Джон Маккейн выразили мнение, что я не готов быть президентом.

На мой взгляд, эти эпизоды указывают на степень, в которой вашингтонский внешнеполитический истеблишмент все делал наоборот — предпринимал военные действия без предварительной проверки дипломатических возможностей, соблюдал дипломатические тонкости в интересах сохранения статус-кво именно тогда, когда требовались действия. Она также показала степень, до которой лица, принимающие решения в Вашингтоне, последовательно не смогли найти общий язык с американским народом. Мне никогда не удалось бы полностью убедить национальных экспертов в своей правоте, но в опросах после каждой из этих стычек стала проявляться забавная тенденция — избиратели демократических праймериз соглашались со мной.

Наличие таких существенных аргументов освободило меня, напомнило о том, почему я баллотировался. Они помогли мне вновь обрести голос кандидата. Эта уверенность проявилась несколько дебатов спустя, на утреннем мероприятии в университете Дрейка в Айове. Модератор, Джордж Стефанопулос из ABC, быстро дал Джо Байдену возможность объяснить, почему именно я не готов стать президентом. К тому времени, как я получил возможность ответить, пять минут спустя, мне пришлось выслушать, как практически каждый другой кандидат на сцене стучит на меня.

"Ну, знаете, чтобы подготовиться к этим дебатам, я катался на бамперных машинках на ярмарке штата", — сказал я, используя фразу, которую придумал Экс, ссылаясь на мою широко разрекламированную поездку с Малией и Сашей на ярмарку штата в начале той недели. Аудитория рассмеялась, и в течение следующего часа я с удовольствием спорил со своими оппонентами, утверждая, что любому избирателю-демократу, пытающемуся понять, кто представляет реальные изменения по сравнению с провальной политикой Джорджа Буша, не нужно смотреть дальше, чем соответствующие позиции тех из нас, кто выступал на сцене. Впервые с начала дебатов я наслаждался собой, и в то утро все эксперты сошлись во мнении, что я победил.

Это был приятный результат, хотя бы потому, что не пришлось терпеть унылые взгляды команды.

"Ты убил его!" сказал Экс, хлопая меня по спине.

"Думаю, мы будем настаивать на том, чтобы все дебаты проводились в восемь утра!" пошутил Плауфф.

"Это не смешно", — сказал я. (Я не был и не являюсь утренним человеком).

Мы погрузились в машину и начали ехать к следующей остановке. Вдоль всего маршрута были слышны крики наших сторонников, стоявших в несколько рядов, еще долго после того, как они скрылись из виду.

"Зажигательно!"

"Готов к работе!"

Частью причины, по которой модераторы уделили мне так много внимания во время дебатов в университете Дрейка, была публикация опроса ABC, согласно которому я впервые лидировал в Айове, хотя и всего на 1 %, над Клинтон и Эдвардсом. Гонка, безусловно, была близкой (более поздние опросы вернули меня на третье место), но нельзя было отрицать, что наша организация в Айове оказывает влияние, особенно среди молодых избирателей. Это чувствовалось в толпах — в их размерах, энергии и, что самое важное, в количестве карточек сторонников и подписей волонтеров, которые мы собирали на каждой остановке. До начала голосования осталось менее шести месяцев, и наша сила только росла.

К сожалению, наш прогресс не был заметен в национальных опросах. Наша концентрация на Айове и в меньшей степени на Нью-Гэмпшире означала, что мы сделали минимальные закупки на телевидении и выступления в других местах, и к сентябрю мы по-прежнему отставали от Хиллари примерно на двадцать пунктов. Плауфф сделал все возможное, чтобы объяснить прессе, почему национальные опросы бессмысленны на этой ранней стадии, но безрезультатно. Я все чаще стал отвечать на тревожные телефонные звонки сторонников по всей стране, многие из которых предлагали советы по политике, рекламные предложения, жалобы на то, что мы пренебрегли той или иной группой интересов, и общие вопросы о нашей компетентности.

Два события окончательно перевернули ход повествования, причем первое произошло не по нашей вине. На дебатах в конце октября в Филадельфии Хиллари, чье выступление до этого момента было практически безупречным, запуталась, не желая дать прямой ответ на вопрос о том, должны ли работники без документов получать водительские права. Несомненно, ее тренировали подстраховаться, поскольку этот вопрос разделил демократическую базу. Ее попытки перепрыгнуть через забор только усилили и без того распространенное впечатление, что она является обычным вашингтонским политиком, что усилило контраст, который мы надеялись создать.

А затем произошло то, что произошло на ужине Джефферсона-Джексона в Айове 10 ноября, и это было сделано нами. Традиционно ужин Джефферсона-Джексона стал сигналом к последнему рывку перед днем выборов и своего рода барометрическим показателем того, на каком этапе находится гонка. Каждый кандидат выступал с десятиминутной речью без записей перед ареной из восьми тысяч потенциальных участников выборов, а также перед национальными СМИ. Таким образом, это была ключевая проверка привлекательности нашего послания и нашей организационной способности в последние несколько недель.

Мы сделали все возможное для успешного выступления, выстроив автобусы, чтобы привезти сторонников из всех 99 округов штата, и превзошли явку других кампаний. Джон Ледженд дал короткий концерт перед началом выступления от нашего имени для более чем тысячи человек, а когда все закончилось, мы с Мишель возглавили всю процессию по улице к арене, где проходил ужин, рядом с нами выступал накачанный местный школьный корпус барабанщиков и бурильщиков под названием Isiserettes, их радостный грохот придавал нам вид армии-завоевателя.

Сама речь выиграла для нас день. До этого момента моей политической карьеры я всегда настаивал на том, чтобы писать основную часть любой важной речи самостоятельно, но, поскольку я вел кампанию без перерыва, у меня никак не было времени написать речь на ужине JJ самостоятельно. Мне пришлось довериться Фавсу, под руководством Экса и Плауффа, чтобы подготовить проект, который эффективно резюмировал бы мою версию номинации.

И Фавс справился. В тот критический момент нашей кампании, при моем скромном участии, этот парень, всего несколько лет как окончивший колледж, подготовил великолепную речь, которая не просто показала разницу между мной и моими соперниками, между демократами и республиканцами. В ней говорилось о проблемах, с которыми мы столкнулись как нация, от войны до изменения климата и доступности здравоохранения, и о необходимости нового и ясного руководства, отмечалось, что исторически партия была наиболее сильна с лидерами, которые вели "не по опросам, а по принципу… не по расчету, а по убеждению". Это соответствовало моменту, соответствовало моим стремлениям попасть в политику и, я надеялся, соответствовало стремлениям страны.

Я заучивал речь в течение нескольких поздних ночей после того, как мы закончили кампанию. И к тому времени, когда я закончил ее произносить — по счастливой случайности, последним из кандидатов — я был уверен в ее эффекте, как и после своего выступления на Демократическом национальном съезде тремя с половиной годами ранее.

Оглядываясь назад, можно сказать, что именно в тот вечер, когда состоялся ужин JJ, я убедился в том, что мы победим в Айове и, следовательно, выиграем номинацию. Не обязательно потому, что я был самым отточенным кандидатом, но потому, что у нас было правильное послание для того времени и мы привлекли молодых людей с огромными талантами, чтобы они бросились за дело. Тьюс разделял мою оценку, сказав Митчу: "Я думаю, что сегодня мы выиграли Айову". (Митч, который организовывал весь вечер и вообще был на взводе — он страдал от бессонницы, опоясывающего лишая и выпадения волос на протяжении большей части кампании — убежал в туалет, чтобы его вырвало, по крайней мере, второй раз за этот день). Эмили была настроена так же оптимистично, хотя по ней этого нельзя было сказать. После того как я закончил, восторженная Валери подбежала к Эмили и спросила, что она думает.

"Это было здорово", — сказала Эмили.

"Ты не выглядишь очень взволнованной".

"Это мое взволнованное лицо".

Кампания КЛИНТОН, очевидно, почувствовала изменения. До этого момента Хиллари и ее команда в основном избегали прямого участия в нашей кампании, предпочитая оставаться в стороне и поддерживать свое значительное преимущество в национальных опросах. Но в течение следующих нескольких недель они сменили курс, решив жестко преследовать нас. В основном это были стандартные вопросы, поднимались вопросы о моем недостатке опыта и способности противостоять республиканцам в Вашингтоне. К несчастью для них, две линии атаки, которые привлекли наибольшее внимание, оказались неудачными.

Первая выросла из стандартной фразы в моей речи, в которой я сказал, что баллотируюсь в президенты не потому, что мне это причитается, и не потому, что я всю жизнь хотел быть президентом, а потому, что время требует чего-то нового. Лагерь Клинтона выпустил меморандум со ссылкой на пресс-клип, в котором один из моих учителей в Индонезии утверждал, что в детском саду я написал сочинение о том, что хочу стать президентом — доказательство того, что мой исповедуемый идеализм был лишь маскировкой для безжалостных амбиций.

Когда я услышал об этом, я рассмеялся. Как я сказал Мишель, идея о том, что кто-то за пределами моей семьи помнит что-то из того, что я говорил или делал почти сорок лет назад, была немного надуманной. Не говоря уже о том, что трудно увязать мой очевидный юношеский план мирового господства со средними оценками в средней школе и употреблением наркотиков, неясным пребыванием в качестве общественного организатора и связями со всевозможными политически неудобными персонажами.

Конечно, в течение следующего десятилетия мы обнаружили, что абсурдность, бессвязность или отсутствие фактической поддержки не помешали различным сумасбродным теориям обо мне, распространяемым политическими противниками, консервативными новостными изданиями, критическими биографами и т. п., получить реальную поддержку. Но, по крайней мере, в декабре 2007 года оппозиционное исследование командой Клинтона того, что я называл "моими детсадовскими файлами", было воспринято как признак паники и широко растиражировано.

Менее забавным было интервью, в котором Билли Шахин, сопредседатель кампании Клинтон в Нью-Гэмпшире, предположил репортеру, что мое самораскрытие о предыдущем употреблении наркотиков окажется фатальным в матче против кандидата от республиканцев. Я не считал, что общий вопрос о моих юношеских похождениях выходит за рамки, но Шахин пошел немного дальше, намекая на то, что, возможно, я также торговал наркотиками. Интервью вызвало фурор, и Шахин быстро ушел со своего поста.

Все это произошло накануне наших последних дебатов в Айове. В то утро и Хиллари, и я были в Вашингтоне на голосовании в Сенате. Когда мы с командой прибыли в аэропорт для перелета в Де-Мойн, оказалось, что зафрахтованный самолет Хиллари припаркован прямо рядом с нашим. Перед взлетом Хума Абедин, помощница Хиллари, нашла Реджи и сообщила ему, что сенатор надеется поговорить со мной. Я встретил Хиллари на асфальте, Реджи и Хума стояли в нескольких шагах от меня.

Хиллари извинилась за Шахин. Я поблагодарил ее, а затем предложил нам обеим лучше контролировать наших суррогатов. На это Хиллари разволновалась, ее голос стал резче, когда она заявила, что моя команда регулярно занимается несправедливыми нападками, искажениями и нечестными приемами. Мои попытки снизить температуру не увенчались успехом, и разговор резко закончился, а Хиллари все еще была в явном гневе, когда садилась в самолет.

Во время полета в Де-Мойн я пытался понять, что испытывала Хиллари. Женщина с огромным интеллектом, она трудилась, жертвовала собой, терпела публичные нападки и унижения, и все это ради карьеры своего мужа, воспитывая при этом замечательную дочь. Вне Белого дома она создала новую политическую идентичность, позиционируя себя с мастерством и упорством, чтобы стать абсолютным фаворитом на победу в президентских выборах. Как кандидат, она выступала почти безупречно, проверяя все пункты, выигрывая большинство дебатов, собирая огромные деньги. И вот теперь, неожиданно обнаружить, что она находится в тесном противостоянии с человеком на четырнадцать лет моложе, которому не пришлось платить те же взносы, у которого нет тех же боевых шрамов, и который, казалось, получает все поблажки и все преимущества? Честно говоря, кто бы не был удручен?

Более того, Хиллари не была полностью неправа в отношении готовности моей команды дать столько же хорошего, сколько она получила. По сравнению с другими современными президентскими кампаниями, мы действительно отличались, постоянно подчеркивая позитивное послание, выделяя то, за что я выступаю, а не то, против чего я выступаю. Я контролировал наш тон сверху донизу. Не раз я уничтожал телевизионные ролики, которые казались мне несправедливыми или слишком жесткими. И все же иногда мы не соответствовали нашей высокопарной риторике. На самом деле, больше всего во время кампании меня разозлила утечка меморандума, составленного нашей исследовательской группой в июне, в котором критиковалась молчаливая поддержка Хиллари аутсорсинга рабочих мест в Индии и содержался язвительный заголовок "Хиллари Клинтон (Д-Пунжаб)". Моя команда настаивала, что меморандум никогда не предназначался для публичного потребления, но мне было все равно — его никудышные аргументы и нативистский тон заставляли меня ржать несколько дней.

В конце концов, я не думаю, что причиной стычки с Хиллари на асфальте стало какое-то конкретное действие с нашей стороны. Скорее, это был общий факт моего вызова, усиливающийся накал нашего соперничества. В гонке оставалось еще шесть кандидатов, но опросы уже начали прояснять, куда мы движемся: мы с Хиллари будем бороться друг с другом до самого конца. Это была динамика, с которой нам предстояло жить днем и ночью, в выходные и праздничные дни, в течение многих последующих месяцев, наши команды обходили нас с флангов, как миниатюрные армии, каждый сотрудник был полностью вовлечен в борьбу. Это была часть жестокой природы современной политики, как я понял, сложность состязания в игре, где нет четко определенных правил, в игре, в которой ваши оппоненты не просто пытаются забросить мяч в корзину или протолкнуть его через линию ворот, а пытаются убедить широкую общественность — по крайней мере, неявно, чаще явно — что в вопросах суждений, интеллекта, ценностей и характера они более достойны, чем вы.

Вы можете говорить себе, что это не личное, но это не так. Не для вас и уж точно не для вашей семьи, сотрудников или ваших сторонников, которые подсчитывают каждую мелочь и каждое оскорбление, реальное или кажущееся. Чем дольше идет кампания, чем напряженнее борьба, чем выше ставки, тем легче оправдать тактику жесткой игры. Пока те основные человеческие реакции, которые обычно определяют нашу повседневную жизнь — честность, сочувствие, вежливость, терпение, доброжелательность — не станут казаться слабостью, когда они распространяются на другую сторону.

Не могу сказать, что все это было у меня в голове, когда я шел на дебаты вечером после инцидента на асфальте. В основном я воспринял раздражение Хиллари как знак того, что мы вырвались вперед, что импульс действительно наш. Во время дебатов ведущий спросил, почему, если я так настаиваю на необходимости перемен в подходе Америки к внешней политике, меня консультирует так много бывших сотрудников администрации Клинтона. "Я хочу это услышать", — сказала Хиллари в микрофон.

Я сделал паузу, давая утихнуть смешкам.

"Что ж, Хилари, я с нетерпением жду, когда ты тоже дашь мне совет".

Это был хороший вечер для команды.

За месяц до начала предвыборной кампании опрос газеты Des Moines Register показал, что я имею преимущество в три очка над Хиллари. В последние недели кандидаты от обеих партий мчались по штату, пытаясь привлечь на свою сторону любого незанятого избирателя, найти и мотивировать скрытые карманы людей, которые в противном случае не пришли бы в назначенную ночь. Кампания Клинтон начала раздавать сторонникам бесплатные лопаты для уборки снега на случай плохой погоды, а в ходе кампании, которую позже раскритикуют как чрезмерно дорогостоящую, Хиллари отправилась в блицкриг-тур, посетив шестнадцать округов Айовы на зафрахтованном вертолете (который ее кампания окрестила "вертолетом Хилла"). Джон Эдвардс, тем временем, пытался преодолеть аналогичную местность на автобусе.

У нас было несколько громких моментов, включая серию митингов с участием Опры Уинфри, которая стала нашим другом и сторонником и была такой же мудрой, смешной и любезной на тропе, как и при личной встрече. На двух митингах в Айове собралось около тридцати тысяч человек, еще восемьдесят пять сотен в Нью-Гэмпшире и почти тридцать тысяч в Южной Каролине. Эти митинги были электрическими, привлекая новых избирателей, в которых мы больше всего нуждались. (Многие в моем штабе, надо сказать, были поражены звездопадением вокруг Опры, за предсказуемым исключением Эмили; единственным знаменитым человеком, с которым она выразила интерес встретиться, был Тим Расерт).

Но в конечном итоге мне больше всего запомнились не результаты опросов, не размеры митингов и не прилетевшие знаменитости. Напротив, в последние дни вся кампания приобрела семейный характер. Открытость и откровенность Мишель оказались преимуществом; она была естественна на трибуне. Команда из Айовы стала называть ее "замыкающей", потому что многие люди записывались, как только слышали ее речь. В Айову приехали наши братья и сестры и самые близкие друзья: Крейг из Чикаго, Майя с Гавайев и Аума из Кении; Несбитты, Уитакеры, Валери и все их дети, не говоря уже о тетях, дядях и кузенах Мишель. Приехали мои друзья детства с Гавайев, приятели со времен моей организаторской деятельности, однокурсники по юридической школе, бывшие коллеги по сенату штата, а также многие наши доноры, прибывшие группами, как на большие встречи выпускников, часто даже не подозревая об их присутствии. Никто не просил особого внимания; вместо этого они просто приходили в местные отделения, где ответственный за них паренек вручал им карту и список сторонников, с которыми нужно было связаться, и они могли праздновать неделю между Рождеством и Новым годом с планшетом в руках, стуча в двери на омерзительном холоде.

Это были не просто кровные родственники или люди, которых мы знали много лет. Жители Айовы, с которыми я провел так много времени, тоже чувствовали себя семьей. Это были местные партийные лидеры, такие как генеральный прокурор Том Миллер и казначей Майк Фицджеральд, которые сделали на меня ставку, когда мало кто хотел дать мне шанс. Были волонтеры, такие как Гэри Лэмб, прогрессивный фермер из округа Тама, который помогал нам в работе с сельскими жителями; Лео Пек, который в свои восемьдесят два года обходил больше дверей, чем кто-либо; Мари Ортиз, афроамериканская медсестра, вышедшая замуж за испаноязычного мужчину в преимущественно белом городе, которая приходила в офис, чтобы сделать звонки три или четыре раза в неделю, иногда готовила ужин для нашего организатора, потому что считала его слишком худым.

Семья.

И, конечно же, были организаторы на местах. Как бы они ни были заняты, мы решили, что они пригласят своих родителей на ужин JJ, а на следующий день устроили для них прием, чтобы мы с Мишель могли сказать спасибо каждому из них и их родителям за то, что они произвели на свет таких замечательных сыновей и дочерей.

И по сей день нет ничего, что бы я не сделал для этих детей.

В знаменательную ночь Плауфф и Валери решили вместе со мной, Реджи и Марвином неожиданно посетить среднюю школу в Энкени, пригороде Де-Мойна, где на нескольких участках проходили предвыборные собрания. Это было 3 января, чуть позже шести вечера, менее чем за час до начала выборов, и все же место уже было переполнено. Люди стекались к главному зданию со всех сторон, шумный праздник человечества. Ни один возраст, раса, класс или тип фигуры не были представлены. Был даже один древний персонаж, одетый как Гэндальф из "Властелина колец", в длинном белом плаще, с пышной белой бородой и прочным деревянным посохом, на вершине которого ему каким-то образом удалось закрепить небольшой видеомонитор, на котором крутился ролик с моей речью на ужине JJ.

Тогда с нами не было прессы, и я не спеша пробирался сквозь толпу, пожимая руки и благодаря тех, кто планировал поддержать меня, и просил тех, кто участвовал в голосовании за другого кандидата, сделать меня хотя бы вторым выбором. Несколько человек в последнюю минуту задали вопросы о моей позиции по этанолу или о том, что я собираюсь делать с торговлей людьми. Снова и снова люди подбегали ко мне, чтобы сказать, что они никогда раньше не участвовали в выборах — некоторые даже не удосужились проголосовать — и что наша кампания вдохновила их впервые принять участие в выборах.

"Раньше я не знала, что считаю", — сказала одна женщина.

По дороге обратно в Де-Мойн мы в основном молчали, переваривая чудо того, чему мы только что стали свидетелями. Я смотрел в окно на проплывающие мимо торговые центры, дома и уличные фонари, нечеткие за матовым стеклом, и чувствовал некий покой. Мы еще несколько часов не знали, что произойдет. Результаты, когда они пришли, показали, что мы одержали убедительную победу в Айове, перевесив практически все демографические группы, нашей победе способствовала беспрецедентная явка, включая десятки тысяч людей, которые участвовали в выборах впервые. Я еще ничего этого не знал, но, выезжая из Энкени за пятнадцать минут до начала голосования, я знал, что мы совершили, хотя бы на мгновение, что-то настоящее и благородное.

Прямо здесь, в этой средней школе в центре страны холодной зимней ночью, я стал свидетелем того, как общество, к которому я так долго стремился, Америка, которую я представлял себе, воплотилась в жизнь. Тогда я подумал о маме, о том, как она была бы счастлива, увидев это, и как она гордилась бы этим, и я ужасно скучал по ней, а Плауфф и Валери делали вид, что не замечают, пока я вытирал слезы.

ГЛАВА 6

Восемь очков победы в Айове стали новостью для всей страны. СМИ использовали такие слова, как "потрясающий" и "сейсмический", чтобы описать это, отмечая, что результаты были особенно разрушительными для Хиллари, которая заняла третье место. Крис Додд и Джо Байден сразу же вышли из гонки. Избранные чиновники, которые до этого осторожно держались в стороне, теперь звонили, готовые поддержать меня. Обозреватели объявили меня новым лидером демократов, предположив, что высокий уровень активности избирателей в Айове свидетельствует о более широком желании перемен в Америке.

Проведя весь предыдущий год в роли Давида, я вдруг оказался в роли Голиафа — и как бы я ни был рад нашей победе, новая роль казалась мне неловкой. В течение года я и моя команда избегали слишком высоких или слишком низких оценок, игнорируя как первоначальную шумиху вокруг моей кандидатуры, так и последующие сообщения о ее скором провале. Когда между праймериз в Айове и Нью-Гэмпшире оставалось всего пять дней, нам потребовалось сделать все возможное, чтобы подавить ожидания. Экс считал, что восторженные рассказы и телевизионные изображения меня перед обожающими толпами ("Обама — икона", — жаловался он) особенно бесполезны в таком штате, как Нью-Гэмпшир, где электорат — многие из них независимые люди, которые любят в последнюю минуту решать, голосовать ли им на демократических или республиканских праймериз, — имеет репутацию противоречивого.

Тем не менее, трудно было не почувствовать, что мы находимся на водительском месте. Наши организаторы в Нью-Гэмпшире были такими же упорными, а наши волонтеры такими же энергичными, как и в Айове; наши митинги собирали восторженные толпы, очереди на вход в которые вились через парковки и тянулись через весь квартал. Затем, в течение сорока восьми часов, соревнование приняло несколько неожиданных поворотов.

Первый случай произошел во время единственных дебатов перед праймериз, когда в середине дебатов ведущий спросил Хиллари, что она чувствует, когда люди говорят, что она не "симпатична".

Этот вопрос выводил меня из себя на нескольких уровнях. Он был тривиальным. На него невозможно было ответить — что человек должен ответить на подобное? И это было свидетельством двойных стандартов, с которыми приходилось мириться Хиллари и женщинам-политикам в целом, когда от них ожидали, что они будут "милыми" в тех вопросах, которые никогда не считались уместными для их коллег-мужчин.

Несмотря на то, что Хиллари прекрасно справилась с вопросом ("Ну, это ранит мои чувства, — сказала она, смеясь, — но я постараюсь продолжить"), я решил вмешаться.

"Вы достаточно симпатичны, Хиллари", — сказал я без обиняков.

Я полагал, что аудитория поняла мои намерения — сделать увертюру оппоненту и одновременно продемонстрировать презрение к вопросу. Но из-за плохой речи, неуклюжих фраз или подтасовки со стороны команды Клинтон по связям с общественностью, возникла сюжетная линия — что я был покровительственен по отношению к Хиллари, пренебрежителен, даже еще один хамоватый мужчина, опускающий свою соперницу.

Другими словами, противоположное тому, что я имел в виду.

Никто из нашей команды не стал особо переживать по поводу моего замечания, понимая, что любая попытка прояснить ситуацию только подогреет огонь. Но не успела эта история затихнуть, как СМИ снова взорвались, на этот раз по поводу того, как воспринимают Хиллари после встречи с группой неопределившихся избирателей в Нью-Гэмпшире, большинство из которых были женщины. Отвечая на сочувственный вопрос о том, как она справляется со стрессом в предвыборной гонке, Хиллари на мгновение задохнулась, описывая, как лично и страстно она заинтересована в том, чтобы страна не двигалась назад, и как она посвятила свою жизнь государственной службе "вопреки довольно сложным обстоятельствам".

Это было редкое и искреннее проявление эмоций со стороны Хиллари, которое противоречило ее жесткому, контролируемому образу, настолько, что оно попало в заголовки газет и вывело на орбиту пандитов кабельных новостей. Некоторые интерпретировали этот момент как убедительный и подлинный, как новую точку человеческой связи между Хиллари и публикой. Другие посчитали это либо напускным проявлением эмоций, либо признаком слабости, который грозит повредить ее кандидатуре. Конечно, под всем этим скрывался тот факт, что Хиллари, вполне возможно, станет первой женщиной-президентом страны, и — как и в случае с расовой принадлежностью — ее кандидатура высветила всевозможные стереотипы о гендере и о том, как должны выглядеть и вести себя наши лидеры.

Ажиотаж вокруг того, повышается или понижается рейтинг Хиллари, продолжался до самого дня праймериз в Нью-Гэмпшире. Моя команда утешалась тем, что у нас был большой перевес: Опросы показывали, что у нас десятиочковое преимущество. Поэтому, когда на полуденном митинге, который мы запланировали в местном колледже, собралась немногочисленная толпа, а мое выступление прервал упавший в обморок студент и, казалось, бесконечно долгое реагирование медиков, я не воспринял это как плохое предзнаменование.

Только вечером, после закрытия избирательных участков, я понял, что у нас есть проблема. Когда мы с Мишель были в нашем гостиничном номере и готовились к празднованию победы, я услышал стук и, открыв дверь, увидел Плауфа, Экса и Гиббса, которые стояли в коридоре и выглядели как подростки, только что врезавшиеся на отцовской машине в дерево.

"Мы проиграем", — сказал Плуффе.

Они начали предлагать различные теории о том, что пошло не так. Возможно, независимые, которые поддерживали нас, а не Хиллари, решили массово проголосовать на республиканских праймериз, чтобы помочь Джону Маккейну, решив, что наша гонка у нас в руках. Возможно, женщины, не определившиеся с выбором, резко переметнулись в сторону Хиллари в последние дни кампании. А может быть, дело было в том, что когда команда Клинтон атаковала нас по телевидению и в предвыборных рассылках, мы не сделали достаточно, чтобы подчеркнуть их негативную тактику, позволив ударам попасть в цель.

Все теории звучали правдоподобно. Но в данный момент причины не имели значения.

"Похоже, победа над этой штукой займет какое-то время", — сказал я с горькой улыбкой. "Сейчас давайте выясним, как прижечь рану".

Я сказал им, что не нужно смотреть на них с укором; язык нашего тела должен был показать всем — прессе, донорам и, прежде всего, нашим сторонникам — что неудачи являются обычным делом. Я связался с нашей расстроенной командой из Нью-Гэмпшира, чтобы сказать им, как я горжусь их усилиями. Затем встал вопрос о том, что сказать семнадцати сотням человек, собравшимся в спортзале школы в Нашуа в предвкушении победы. К счастью, я уже работал с Фавсом в начале недели, чтобы снизить триумфалистские тона в речи, попросив его вместо этого сделать акцент на предстоящей тяжелой работе. Теперь я позвонил ему, чтобы проинструктировать, что, кроме привета Хиллари, мы почти не меняем текст.

Речь, с которой я обратился к нашим сторонникам в тот вечер, в итоге стала одной из самых важных в нашей кампании, не только как призывный клич для разочарованных, но и как полезное напоминание о том, во что мы верили. "Мы знаем, что предстоящая битва будет долгой, — сказал я, — но всегда помните, что какие бы препятствия ни стояли на нашем пути, ничто не может встать на пути силы миллионов голосов, призывающих к переменам". Я сказал, что мы живем в стране, история которой была построена на надежде, людьми — пионерами, аболиционистами, суфражистами, иммигрантами, борцами за гражданские права, — которые не пали духом перед, казалось бы, невозможными трудностями.

"Когда нам говорили, что мы не готовы, — сказал я, — или что мы не должны пытаться, или что мы не можем, поколения американцев отвечали простым кредо, в котором заключен дух народа: Да, мы можем". Толпа начала скандировать эту фразу, как барабанный бой, и, пожалуй, впервые с тех пор, как Экс предложил ее в качестве слогана для моей сенатской кампании, я полностью поверил в силу этих трех слов.

Репортаж в новостях после нашего поражения в Нью-Гэмпшире был предсказуемо жестким, общий смысл сводился к тому, что порядок был восстановлен и Хиллари снова на вершине. Но внутри нашей кампании произошла забавная вещь. Как бы ни были они опустошены поражением, наши сотрудники стали более сплоченными, а также более решительными. Вместо сокращения числа добровольцев наши офисы сообщили о резком росте числа пришедших по всей стране. Наши онлайн-взносы, особенно от новых доноров на небольшие суммы, резко возросли. Джон Керри, который ранее не высказывался, с энтузиазмом поддержал меня. За этим последовали заявления о поддержке от губернатора Аризоны Джанет Наполитано, сенатора Миссури Клэр Маккаскилл и губернатора Канзаса Кэтлин Себелиус. Все они были из штатов, склоняющихся к республиканской позиции, и помогли дать понять, что, несмотря на неудачу, мы сильны и движемся вперед, наши надежды непоколебимы.

Все это было приятно, и это подтвердило мою интуицию, что проигрыш в Нью-Гэмпшире не был катастрофой, как думали комментаторы. Если Айова показала, что я реальный претендент, а не просто новичок, то спешка с моим примазыванием была искусственной и преждевременной. В этом смысле, добрые жители Нью-Гэмпшира оказали мне услугу, замедлив процесс. Баллотироваться в президенты должно быть трудно, сказал я группе сторонников на следующий день, потому что быть президентом трудно. Добиваться перемен трудно. Мы должны были заслужить это, а это означало вернуться к работе.

И мы так и поступили. Избирательное собрание в Неваде состоялось 19 января, всего через полторы недели после Нью-Гэмпшира, и мы не удивились, когда проиграли Хиллари по количеству голосов; опросы показывали, что мы сильно отстаем от нее в течение всего года. Но на президентских праймериз важно не столько количество индивидуальных голосов, сколько количество делегатов на съезде, которых вы получаете, причем делегаты распределяются на основе ряда запутанных правил, уникальных для каждого штата. Благодаря силе нашей организации в сельской Неваде, где мы вели активную кампанию (Элко, городок, похожий на съемочную площадку вестерна, с ковылями и салуном, был одной из моих самых любимых остановок), более равномерное распределение голосов по штату привело к тому, что мы получили тринадцать делегатов против двенадцати у Хиллари. Как ни странно, мы смогли выйти из Невады с ничейным результатом и вступили в следующую фазу кампании — праймериз в Южной Каролине и "супервторник" в двадцати двух штатах — имея, по крайней мере, шансы на борьбу.

Мои старшие члены команды позже говорили, что именно мой оптимизм помог им пережить поражение в Нью-Гэмпшире. Я не знаю, так ли это на самом деле, поскольку мои сотрудники и сторонники действовали с восхитительной стойкостью и последовательностью на протяжении всей кампании, независимо от того, что делал я. В крайнем случае, я просто вернул им должок, учитывая все то, что сделали другие, чтобы перетащить меня через финишную черту в Айове. Скорее всего, верно то, что Нью-Гэмпшир продемонстрировал моей команде и сторонникам качество, которое я узнал о себе, и которое оказалось полезным не только в ходе кампании, но и в течение восьми последующих лет: Я часто чувствовал себя устойчивее всего, когда все шло к чертям. Айова, возможно, убедила меня и мою команду в том, что я могу стать президентом. Но именно поражение в Нью-Гэмпшире придало нам уверенности в том, что я справлюсь с этой работой.

Меня часто спрашивают об этой черте характера — моей способности сохранять самообладание в разгар кризиса. Иногда я отвечаю, что это просто вопрос темперамента или следствие воспитания на Гавайях, поскольку трудно испытывать стресс, когда на улице восемьдесят градусов и солнечно, а вы находитесь в пяти минутах от пляжа. Если я разговариваю с группой молодых людей, я расскажу, как со временем я приучил себя смотреть в будущее, как важно не зацикливаться на ежедневных взлетах и падениях, а сосредоточиться на своих целях.

Во всем этом есть правда. Но есть и другой фактор. В трудных ситуациях я обычно обращаюсь к своей бабушке.

Ей было тогда восемьдесят пять лет, она была последней выжившей из той троицы, которая вырастила меня. Ее здоровье ухудшалось; рак распространился по телу, уже разрушенному остеопорозом и вредными привычками. Но ее ум был все еще острым, и поскольку она уже не могла летать, а я пропустил нашу ежегодную рождественскую поездку на Гавайи из-за требований кампании, я стал звонить ей каждые несколько недель, просто чтобы узнать, как дела.

Я сделал такой звонок после Нью-Гэмпшира. Как обычно, разговор длился недолго: Тоот считала междугородние звонки излишеством. Она делилась новостями с островов, а я рассказывала ей о правнучках и их последних шалостях. Моя сестра Майя, жившая на Гавайях, сообщила, что Тут следила за каждым поворотом предвыборной кампании по кабельному телевидению, но она никогда не говорила об этом со мной. После моей потери у нее был только один совет.

"Тебе нужно что-нибудь съесть, Бар. Ты выглядишь слишком худым".

Это было характерно для Мэделин Пейн Данэм, родившейся в Перу, штат Канзас, в 1922 году. Она была ребенком Депрессии, дочерью школьной учительницы и бухгалтера на небольшом нефтеперерабатывающем заводе, самих детей фермеров и крестьян. Это были здравомыслящие люди, которые много работали, ходили в церковь, оплачивали счета и с подозрением относились к напыщенности, публичному проявлению эмоций или глупости любого рода.

В молодости моя бабушка противостояла этим ограничениям маленького городка, прежде всего, выйдя замуж за моего деда Стэнли Армора Данхэма, который был склонен ко всем сомнительным качествам, упомянутым выше. Вместе они пережили немало приключений, во время войны и после нее, но ко времени моего рождения от бунтарской жилки Тут остались лишь курение, пьянство и пристрастие к ярким триллерам. В Банке Гавайев Тут удалось подняться с начальной должности клерка до одной из первых женщин-вице-президентов, и, по общему мнению, она отлично справлялась со своей работой. В течение двадцати пяти лет не было ни суеты, ни ошибок, ни жалоб, даже когда она видела, как молодых мужчин, которых она обучала, продвигали вперед.

После ухода Тут на пенсию я иногда встречал людей на Гавайях, которые рассказывали истории о том, как она им помогла: мужчина утверждал, что без ее вмешательства он бы потерял свою компанию, или женщина вспоминала, как Тут обошла странные правила банка, требующие подписи мужа, чтобы получить кредит для агентства недвижимости, которое она открывала. Но если бы вы спросили Тоот о чем-нибудь из этого, она бы ответила, что начала работать в банке не из-за какой-то особой страсти к финансам или желания помогать другим, а потому что нашей семье нужны были деньги, и это было то, что ей было доступно.

"Иногда, — сказала она мне, — ты просто делаешь то, что должно быть сделано".

Только в подростковом возрасте я поняла, насколько далеко жизнь моей бабушки отклонилась от того пути, который она когда-то себе представляла; как много она пожертвовала собой, сначала ради мужа, потом ради дочери, потом ради внуков. Меня поразила тихая трагичность того, каким тесным казался ее мир.

И все же даже тогда до меня не доходило, что именно благодаря готовности Тоот нести весь груз на себе — каждый день просыпаться до рассвета, чтобы нарядиться в деловой костюм и туфли на каблуках и отправиться на автобусе в офис в центре города, целый день работать над документами по эскроу, а потом возвращаться домой слишком уставшими, чтобы заниматься чем-то еще, — они с дедушкой смогли комфортно выйти на пенсию, путешествовать и сохранять свою независимость. Стабильность, которую она обеспечивала, позволила моей матери заниматься карьерой, которая ей нравилась, несмотря на нерегулярную зарплату и заграничные командировки, и именно поэтому мы с Майей смогли учиться в частной школе и шикарных колледжах.

Тоот показала мне, как вести баланс чековой книжки и не покупать ненужные вещи. Именно благодаря ей, даже в самые революционные моменты моей юности, я мог восхищаться хорошо управляемым бизнесом и читать финансовые страницы, и именно поэтому я был вынужден игнорировать слишком широкие заявления о необходимости все разрушить и переделать общество с чистого листа. Она научила меня тому, что нужно много работать и делать все возможное, даже если работа неприятна, и выполнять свои обязанности, даже если это неудобно. Она научила меня сочетать страсть с разумом, не слишком радоваться, когда жизнь складывалась удачно, и не слишком расстраиваться, когда все шло плохо.

Все это мне внушила пожилая, простодушная белая леди из Канзаса. Именно ее мнение часто вспоминалось мне во время предвыборной кампании, и именно ее мировоззрение я ощущал во многих избирателях, с которыми сталкивался, будь то в сельской Айове или в черном районе Чикаго. Та же тихая гордость за жертвы, принесенные ради детей и внуков, то же отсутствие претенциозности, та же скромность ожиданий.

И поскольку Тоот обладала как замечательными достоинствами, так и упрямыми ограничениями своего воспитания — поскольку она горячо любила меня и готова была буквально на все, чтобы помочь мне, но при этом так и не смогла полностью избавиться от осторожного консерватизма, который заставил ее тихо мучиться, когда моя мать впервые привела моего отца, чернокожего мужчину, домой на ужин, — она также научила меня запутанной, многогранной правде о расовых отношениях в нашей стране.

"НЕ СУЩЕСТВУЕТ черной Америки, белой Америки, латиноамериканской Америки и азиатской Америки. Есть Соединенные Штаты Америки".

Вероятно, эта фраза больше всего запомнилась из моей речи на съезде в 2004 году. Я задумывал ее скорее как заявление о стремлении, чем как описание реальности, но это было стремление, в которое я верил, и реальность, к которой я стремился. Идея о том, что наше общее человечество имеет большее значение, чем наши различия, была вшита в мою ДНК. Она также описывала то, что я считал практическим взглядом на политику: В демократическом обществе для осуществления больших перемен необходимо большинство, а в Америке это означало создание коалиций по расовому и этническому признаку.

Безусловно, так было и со мной в Айове, где афроамериканцы составляли менее 3 процентов населения. Изо дня в день наша кампания не считала это препятствием, а просто фактом жизни. Наши организаторы сталкивались с очагами расовой неприязни, иногда открыто высказываемой даже потенциальными сторонниками ("Да, я думаю о том, чтобы проголосовать за ниггера", звучало не раз). Однако нередко враждебность выходила за рамки грубого замечания или хлопнувшей двери. Одна из наших самых любимых сторонниц проснулась за день до Рождества и обнаружила, что ее двор усеян сорванными знаками OBAMA, а дом разгромлен и исписан расовыми эпитетами. Чаще всего встречались не подлости, а тупость: наши волонтеры получали замечания, которые знакомы любому чернокожему человеку, проведшему время в среде преимущественно белых, — вариации на тему "Я не считаю его чернокожим, на самом деле…. Я имею в виду, он такой умный".

Однако в большинстве своем белые избиратели в Айове оказались такими же, как и те, кого я обхаживал всего несколькими годами ранее в штате Иллинойс, дружелюбными, вдумчивыми и открытыми к моей кандидатуре, их меньше волновал мой цвет кожи или даже мое мусульманское имя, чем моя молодость и отсутствие опыта, мои планы по созданию рабочих мест или прекращению войны в Ираке.

Что касается моих политических советников, то наша работа заключалась в том, чтобы сохранить это положение. Не то чтобы мы уклонялись от расовых вопросов. Наш веб-сайт четко обозначил мою позицию по таким горячим темам, как иммиграционная реформа и гражданские права. Если бы меня спросили в городском совете, я бы без колебаний объяснил сельской, полностью белой аудитории реалии расового профилирования или дискриминации при приеме на работу. Внутри кампании Плауфф и Экс прислушивались к проблемам чернокожих и латиноамериканских членов команды, независимо от того, хотел ли кто-то подправить телевизионную рекламу ("Можем ли мы включить хотя бы одно черное лицо, кроме лица Барака?" (По крайней мере, в этом отношении мир опытных политических оперативников высокого уровня не сильно отличался от мира других профессий, поскольку цветные молодые люди постоянно имели меньший доступ к наставникам и сетям — и не могли позволить себе согласиться на неоплачиваемую стажировку, которая могла бы поставить их на быстрый путь к ведению национальных кампаний. Это была одна из тех вещей, которые я был полон решимости помочь изменить".) Но Плауфф, Экс и Гиббс не извинялись за то, что отводили акцент на любой теме, которая могла бы быть названа расовым недовольством, или расколоть электорат по расовому признаку, или сделать что-либо, что привело бы к тому, что я стал бы "черным кандидатом". Для них формула расового прогресса была проста — мы должны победить. А это означало заручиться поддержкой не только либеральных белых студентов колледжей, но и избирателей, для которых образ меня в Белом доме был большим психологическим скачком.

"Поверь мне, — подшучивал Гиббс, — что бы еще они о тебе ни знали, люди заметили, что ты не похож на первых сорока двух президентов".

Между тем, я не испытывал недостатка в любви со стороны афроамериканцев после моего избрания в Сенат США. Местные отделения NAACP связывались со мной, желая вручить мне награды. Мои фотографии регулярно появлялись на страницах журналов Ebony и Jet. Каждая чернокожая женщина определенного возраста говорила мне, что я напоминаю ей ее сына. А любовь к Мишель была на совершенно другом уровне. Своими профессиональными качествами, поведением сестры-друга и беззаветной преданностью материнству она, казалось, воплощала в себе то, к чему стремились и на что надеялись многие черные семьи.

Несмотря на все это, отношение черных к моей кандидатуре было сложным, в немалой степени вызванным страхом. Ничто в опыте чернокожих не говорило им о том, что кто-то из них может выиграть номинацию от основной партии, а тем более президентство Соединенных Штатов. В сознании многих то, чего добились мы с Мишель, уже было чем-то вроде чуда. Стремиться дальше казалось глупостью, слишком близким полетом к солнцу.

"Говорю тебе, парень, — сказал мне Марти Несбитт вскоре после того, как я объявил о своем выдвижении, — моя мама беспокоится о тебе так же, как когда-то беспокоилась обо мне". Успешный предприниматель, бывшая звезда школьного футбола с внешностью молодого Джеки Робинсона, женатый на блестящем враче и имеющий пятерых замечательных детей, Марти казался воплощением американской мечты. Он был воспитан матерью-одиночкой, работавшей медсестрой в Колумбусе, штат Огайо; только благодаря специальной программе, разработанной для того, чтобы больше цветных молодых людей поступали в подготовительные школы и затем в колледж, Марти поднялся по лестнице из своего района, где большинство чернокожих мужчин могли надеяться лишь на жизнь на конвейере. Но когда после колледжа он решил оставить стабильную работу в General Motors ради более рискованного предприятия по инвестированию в недвижимость, его мать забеспокоилась, боясь, что он может потерять все, зайдя слишком далеко.

"Она считала меня сумасшедшим, если я отказывался от такой безопасности", — сказал мне Марти. "Так что представь, как моя мама и ее друзья относятся к тебе сейчас. Не просто баллотироваться в президенты, а действительно верить, что ты можешь стать президентом!".

Этот образ мышления не ограничивался рабочим классом. Мать Валери, чья семья олицетворяла черную профессиональную элиту сороковых и пятидесятых годов, была женой врача и одним из лидеров движения за дошкольное образование. Но в самом начале она выразила тот же скептицизм по отношению к моей кампании.

"Она хочет защитить тебя", — сказала Валери.

"От чего?" спросил я.

"От разочарования", — сказала она, оставив невысказанным более конкретный страх ее матери, что меня могут убить.

Мы слышали это снова и снова, особенно в первые месяцы кампании — защитный пессимизм, ощущение в черном сообществе, что Хиллари — более безопасный выбор. С такими национальными фигурами, как Джесси Джексон-младший (и более недовольный Джесси-старший), за нашей спиной, мы смогли получить хорошее количество ранних одобрений от афроамериканских лидеров, особенно от молодых. Но многие предпочли подождать и посмотреть, как я справлюсь, а другие чернокожие политики, бизнесмены и пасторы — то ли из искренней лояльности к Клинтонам, то ли из желания поддержать запредельного фаворита — выступили в поддержку Хиллари еще до того, как у меня появился шанс привести свои аргументы.

"Страна еще не готова", — сказал мне один конгрессмен, — "а у Клинтонов долгая память".

Между тем, были активисты и интеллектуалы, которые поддерживали меня, но рассматривали мою кампанию в чисто символических терминах, подобно предыдущим кампаниям Ширли Чисхолм, Джесси Джексона и Эла Шарптона, как полезную, хотя и преходящую платформу, с которой можно возвысить пророческий голос против расовой несправедливости. Не веря в возможность победы, они ожидали, что я займу самые бескомпромиссные позиции по всем вопросам, от позитивных действий до возмещения ущерба, и были постоянно начеку, ожидая любых намеков на то, что я, возможно, трачу слишком много времени и энергии на обхаживание средних, менее прогрессивных белых людей.

"Не будь одним из тех так называемых лидеров, которые принимают голоса чернокожих как должное", — сказал мне один из сторонников. Я с пониманием отнесся к этой критике, поскольку она была не совсем ошибочной. Многие демократические политики действительно воспринимали черных избирателей как должное — по крайней мере, с 1968 года, когда Ричард Никсон решил, что политика белого расового недовольства — самый верный путь к победе республиканцев, и тем самым оставил черных избирателей, которым некуда было идти. Этот расчет был сделан не только белыми демократами. Не было ни одного чернокожего выборного должностного лица, рассчитывавшего на голоса белых, чтобы остаться на посту, который не знал бы о том, от чего, по крайней мере, косвенно предостерегали Экс, Плауфф и Гиббс — что слишком большое внимание к гражданским правам, неправомерным действиям полиции или другим вопросам, которые считались специфическими для чернокожих, рискует вызвать подозрение, если не ответную реакцию, со стороны более широкого электората. Вы могли бы решить высказаться в любом случае, по совести, но вы понимали, что за это придется заплатить — что черные могут практиковать стандартную политику специальных интересов фермеров, любителей оружия или других этнических групп только на свой страх и риск.

Конечно, это была часть причины, по которой я участвовал в выборах, не так ли, чтобы помочь нам освободиться от таких ограничений? Чтобы заново представить себе, что возможно? Я не хотел быть ни просителем, всегда находящимся на периферии власти и ищущим милости у либеральных благодетелей, ни постоянным протестующим, полным праведного гнева в ожидании, когда белая Америка искупит свою вину. Оба пути были проторены; оба, на каком-то фундаментальном уровне, были рождены отчаянием.

Нет, главное было победить. Я хотел доказать черным, белым, американцам всех цветов кожи, что мы можем преодолеть старую логику, что мы можем сплотить рабочее большинство вокруг прогрессивной программы, что мы можем поставить такие вопросы, как неравенство или отсутствие возможностей для получения образования, в самый центр национальных дебатов, а затем действительно выполнить поставленные задачи.

Я знал, что для достижения этой цели мне необходимо использовать язык, обращенный ко всем американцам, и предлагать политику, которая касается каждого — первоклассное образование для каждого ребенка, качественное здравоохранение для каждого американца. Мне нужно было принять белых людей в качестве союзников, а не препятствий для перемен, и рассматривать борьбу афроамериканцев в контексте более широкой борьбы за честное, справедливое и щедрое общество.

Я понимал риски. Я слышал приглушенную критику, которая доносилась до меня не только от соперников, но и от друзей. Как акцент на универсальных программах часто означал, что льготы были менее непосредственно направлены на тех, кто больше всего в них нуждается. Как обращение к общим интересам сбрасывало со счетов продолжающиеся последствия дискриминации и позволяло белым избежать полной ответственности за наследие рабства, Джима Кроу и их собственные расовые взгляды. Как это накладывает на чернокожих людей психологическое бремя, заставляя их постоянно проглатывать законный гнев и разочарование во имя какого-то далекого идеала.

От чернокожих людей требовалось многого, для этого нужна была смесь оптимизма и стратегического терпения. Когда я пытался провести избирателей и свою собственную кампанию по этой неизведанной территории, мне постоянно напоминали, что это не абстрактное упражнение. Я был связан с конкретными сообществами из плоти и крови, наполненными мужчинами и женщинами, у которых были свои императивы и своя личная история — включая пастора, который, казалось, воплощал в себе все противоречивые импульсы, которые я пытался загнать в угол.

Я впервые встретил преподобного Джеремайю А. Райта-младшего в дни моей организаторской деятельности. Его церковь, Объединенная церковь Христа Тринити, была одной из крупнейших в Чикаго. Сын баптистского священника и школьного администратора из Филадельфии, он вырос в традициях черной церкви и одновременно посещал самые престижные и в основном белые школы города. Вместо того чтобы сразу идти в священники, он бросил колледж и пошел служить в морскую пехоту, а затем в военно-морской флот США, где прошел подготовку в качестве сердечно-легочного техника и служил в составе медицинской команды, ухаживавшей за Линдоном Джонсоном после его операции в 1966 году. В 1967 году он поступил в Университет Говарда и, как и многие чернокожие в те бурные годы, впитал в себя мощную риторику Black Power, интерес ко всему африканскому и левую критику американского общественного строя. К моменту окончания семинарии он также усвоил теологию освобождения черных Джеймса Коуна — взгляд на христианство, который утверждал центральное место опыта черных, но не из-за какого-то врожденного расового превосходства, а потому что, по словам Коуна, Бог видит мир глазами тех, кто наиболее угнетен.

То, что преподобный Райт стал пастором в подавляющем большинстве белой деноминации, дает некоторое представление о его практической стороне; Объединенная церковь Христа не только ценила серьезную ученость — то, что он подчеркивал каждое воскресенье, — но у нее были деньги и инфраструктура, чтобы помочь ему создать свою общину. То, что когда-то было скромной церковью с менее чем сотней прихожан, за время его работы выросло до шести тысяч человек. Это было веселое, шумное место, в котором собралось множество людей, составляющих Черный Чикаго: банкиры и бывшие члены банд, рясы из кенте и костюмы от Brooks Brothers, хор, который мог исполнить классический госпел и "Хор Аллилуйя" за одну службу. Его проповеди были полны поп-стилей, сленга, юмора и подлинной религиозной проницательности, что не только вызывало одобрительные возгласы прихожан, но и упрочило его репутацию одного из лучших проповедников в стране.

Бывали времена, когда проповеди преподобного Райта казались мне немного перегруженными. Посреди научного изложения Книги Матфея или Луки он мог вставить язвительную критику американской войны с наркотиками, американского милитаризма, капиталистической жадности или непримиримости американского расизма — разглагольствования, которые обычно были основаны на фактах, но лишены контекста. Часто они звучали устаревшими, как будто он выступал в роли преподавателя колледжа 1968 года, а не вел процветающую паству, в которую входили полицейские командиры, знаменитости, богатые бизнесмены и директор чикагской школы. И очень часто то, что он говорил, было просто неправильным, близким к теориям заговора, которые можно было услышать поздно вечером на радиостанциях общественного доступа или в парикмахерской на соседней улице. Казалось, что этот эрудированный, средних лет, светлокожий чернокожий мужчина напрягался, пытаясь "сохранить реальность". А может быть, он просто осознавал — как в своей общине, так и в самом себе — периодическую потребность дать волю чувствам, выпустить сдерживаемый гнев, накопившийся за всю жизнь борьбы перед лицом хронического расизма, к черту разум и логику.

Все это я знал. И все же для меня, особенно когда я был молодым человеком, все еще разбирающимся со своими убеждениями и своим местом в черной общине Чикаго, хорошее в преподобном Райте с лихвой перевешивало его недостатки, так же как мое восхищение общиной и ее служением перевешивало мой более широкий скептицизм по отношению к организованной религии. В конце концов мы с Мишель стали прихожанами "Троицы", хотя оказались не очень прихожанами. Как и я, Мишель не воспитывалась в особо религиозной семье, и то, что начиналось как посещение раз в месяц, со временем становилось все реже. Но когда мы все-таки ходили, это было значимо, и по мере того, как моя политическая карьера развивалась, я стал приглашать преподобного Райта выступить с заступлением или благословением на ключевых мероприятиях.

Таков был план на тот день, когда я объявил о своем выдвижении. Преподобный Райт должен был возглавить молитву перед моим появлением на сцене. Однако по дороге в Спрингфилд за день до мероприятия мне срочно позвонил Экс и спросил, не видел ли я статью в Rolling Stone, только что опубликованную о моем выдвижении. Очевидно, репортер присутствовал на недавней службе в Тринити, впитал пламенную проповедь преподобного Райта и процитировал ее в своей статье.

"Он цитирует слова… подождите, дайте мне прочитать: 'Мы верим в превосходство белых и неполноценность черных и верим в это больше, чем в Бога'. "

"Серьезно?"

"Я думаю, справедливо будет сказать, что если он завтра произнесет речь, то он станет главной темой… по крайней мере, на Fox News".

Сама статья давала в целом справедливое представление об Иеремии Райте и служении "Тринити", и я не удивился, что мой пастор указал на разрыв между исповедуемыми Америкой христианскими идеалами и ее жестокой расовой историей. Тем не менее, язык, который он использовал, был более зажигательным, чем все, что я слышал раньше, и хотя часть меня была разочарована постоянной необходимостью смягчать в угоду белым людям тупую правду о расе в этой стране, с точки зрения практической политики я знал, что Экс был прав.

После обеда я позвонил преподобному Райту и спросил, не согласится ли он пропустить публичное воззвание и вместо этого предложить нам с Мишель частную молитву перед моим выступлением. Я мог сказать, что он был уязвлен, но в конечном итоге — к огромному облегчению моей команды — он согласился с новым планом.

Для меня этот эпизод всколыхнул все сомнения, которые я все еще испытывал по поводу возможности баллотироваться на высший пост в стране. Одно дело — интегрировать свою собственную жизнь — со временем научиться легко перемещаться между черными и белыми кругами, служить переводчиком и мостом между семьей, друзьями, знакомыми и коллегами, устанавливая связи по постоянно расширяющейся орбите, пока я не почувствовал, что наконец-то могу познать мир своих бабушек и дедушек и мир преподобного Райта как единое целое. Но как объяснить эти связи миллионам незнакомых людей? Представить, что президентская кампания, со всем ее шумом, искажениями и упрощениями, может каким-то образом пробиться сквозь обиду, страх и подозрения, которые формировались четыреста лет? Реальность американских расовых отношений была слишком сложной, чтобы свести ее к одному звуковому фрагменту. Черт возьми, я сам был слишком сложным, контуры моей жизни были слишком запутанными и незнакомыми для среднего американца, чтобы я мог искренне полагать, что смогу справиться с этой задачей.

МОЖЕТ БЫТЬ, если бы статья в Rolling Stone вышла раньше, предвещая грядущие проблемы, я бы решил не баллотироваться. Трудно сказать. Я точно знаю, что по иронии судьбы, а может быть, по провидению, именно другой пастор и близкий друг преподобного Райта, доктор Отис Мосс-младший, помог мне преодолеть мои сомнения.

Отис Мосс был ветераном движения за гражданские права, близким другом и соратником доктора Кинга, пастором одной из крупнейших церквей в Кливленде, штат Огайо, и бывшим советником президента Джимми Картера. Я не знал его хорошо, но после публикации статьи он позвонил мне однажды вечером, чтобы предложить поддержку. Он узнал о трудностях с Иеремией, сказал он, и слышал голоса в черном сообществе, утверждающие, что я еще не готов, или слишком радикален, или слишком мейнстримный, или недостаточно черный. Он ожидал, что путь будет только труднее, но призвал меня не падать духом.

"Каждое поколение ограничено тем, что оно знает", — сказал мне доктор Мосс. "Те из нас, кто был частью движения, гиганты, как Мартин, лейтенанты и пехотинцы, как я… мы — поколение Моисея. Мы маршировали, мы заседали, мы попадали в тюрьмы, иногда вопреки нашим старшим, но на самом деле мы опирались на то, что сделали они. Мы, можно сказать, вывели нас из Египта. Но мы могли продвинуться только так далеко.

"Ты, Барак, принадлежишь к поколению Джошуа. Ты и такие, как ты, несете ответственность за следующий этап пути. Такие люди, как я, могут предложить мудрость нашего опыта. Возможно, вы сможете научиться на некоторых наших ошибках. Но в конечном итоге именно вам, с Божьей помощью, предстоит развить то, что мы сделали, и вывести наш народ и эту страну из пустыни".

Трудно переоценить, насколько эти слова укрепили меня, прозвучав почти за год до нашей победы в Айове; что значило, когда кто-то, столь тесно связанный с источником моего раннего вдохновения, сказал, что то, что я пытаюсь сделать, того стоит, что это не просто упражнение в тщеславии или амбициях, а скорее часть непрерывной цепи прогресса. Практически, именно благодаря готовности доктора Мосса и других бывших коллег доктора Кинга, таких как преподобный К. Т. Вивиан из Атланты и преподобный Джозеф Лоури из Южной христианской лидерской конференции, возложить на меня свои пресловутые руки, поручившись за меня как за продолжение их исторической работы, большее число чернокожих лидеров не переметнулись в лагерь Хиллари.

Нигде это не было так очевидно, как в марте 2007 года, когда я принял участие в марше через мост Эдмунда Петтуса в Сельме, штат Алабама, который ежегодно организует конгрессмен Джон Льюис. Я давно хотел совершить паломничество к месту Кровавого воскресенья, которое в 1965 году стало горнилом борьбы за гражданские права, когда американцы в полной мере осознали, что поставлено на карту. Но мой визит обещал быть сложным. Мне сказали, что там будут Клинтоны; и прежде чем участники соберутся, чтобы перейти мост, мы с Хиллари должны были одновременно выступить на двух церковных службах.

Мало того, наш ведущий, Джон Льюис, заявил, что склонен поддержать Хиллари. Джон стал мне хорошим другом — он очень гордился моим избранием в Сенат, справедливо считая это частью своего наследия, — и я знал, что его мучило это решение. Когда я слушал, как он объяснял свои доводы по телефону, как давно он знаком с Клинтонами, как администрация Билла поддерживала многие из его законодательных приоритетов, я решил не давить на него слишком сильно. Я мог представить, какое давление испытывает этот добрый и мягкий человек, и я также понимал, что в то время, когда я прошу белых избирателей судить меня по существу, грубое обращение к расовой солидарности будет выглядеть как лицемерие.

Памятные мероприятия в Сельме могли бы превратиться в неудобное политическое зрелище, но когда я приехал, я сразу почувствовал себя непринужденно. Возможно, это было связано с тем, что я оказался в месте, которое сыграло такую большую роль в моем воображении и в траектории моей жизни. Возможно, дело было в реакции обычных людей, которые собрались, чтобы отметить это событие, пожать мне руку или обнять меня, некоторые из них носили пуговицы Хиллари, но говорили, что рады моему присутствию. Но в основном это был тот факт, что группа уважаемых старейшин прикрывала меня. Когда я вошел в историческую церковь Brown Chapel AME на службу, я узнал, что преподобный Лоури попросил сказать несколько слов, прежде чем меня представят. К тому времени ему было уже далеко за восемьдесят, но он нисколько не утратил своего остроумия и харизмы.

"Позвольте мне сказать вам, — начал он, — там происходят сумасшедшие вещи. Люди говорят, что некоторые вещи не происходят, но кто может сказать? Кто может сказать?"

"Проповедуйте сейчас, преподобный", — крикнул кто-то из зала.

"Знаете, недавно я был у врача, и он сказал, что уровень холестерина у меня немного повышен. Но потом он объяснил мне, что есть два вида холестерина. Есть плохой холестерин, а есть хороший холестерин. Хороший холестерин — это нормально. И это заставило меня задуматься о том, что существует множество подобных вещей. Когда мы начинали движение, многие считали нас сумасшедшими. Не так ли, К.Т.?". Преподобный Лоури кивнул в сторону преподобного Вивиана, который сидел на сцене. "Что есть еще один сумасшедший негр… и он скажет вам, что все в движении были немного сумасшедшими…".

Толпа искренне смеялась.

"Но, как и холестерин, — продолжал он, — есть хорошие и плохие сумасшедшие, видите? Гарриет Табман с Подземной железной дорогой, она была настолько сумасшедшей, насколько это вообще возможно! А Павел, когда он проповедовал Агриппе, Агриппа сказал: "Павел, ты сумасшедший"… но это было хорошее сумасшествие".

Толпа начала хлопать и аплодировать, когда преподобный Лоури принес его домой.

"И я говорю вам сегодня, что нам нужно больше людей в этой стране, которые являются хорошими сумасшедшими….Вы не можете сказать, что произойдет, когда вы получите людей с хорошими сумасшедшими… идущих на избирательные участки голосовать!".

Прихожане поднялись на ноги, пасторы, сидевшие рядом со мной на сцене, смеялись и хлопали меня по спине; и к тому времени, когда я поднялся, чтобы выступить, взяв за основу слова, предложенные мне доктором Моссом, — о наследии поколения Моисея и о том, как оно сделало мою жизнь возможной, об ответственности поколения Иисуса Навина за следующие шаги, необходимые для справедливости в этой стране и во всем мире, не только для черных, но и для всех тех, кто был лишен собственности, — церковь была в режиме полного возрождения.

На улице, после окончания службы, я увидел еще одного коллегу доктора Кинга, преподобного Фреда Шаттлсворта, легендарного и бесстрашного борца за свободу, пережившего бомбардировку его дома Кланом, избиение его белой толпой дубинками, цепями и кастетами, а также ножевое ранение его жены, когда они пытались записать двух своих дочерей в ранее полностью белую бирмингемскую школу. Недавно его лечили от опухоли мозга, и он стал слабым, но он пригласил меня к своему инвалидному креслу, чтобы поговорить, а когда собрались участники марша, я предложил подтолкнуть его через мост.

"Мне это очень нравится", — сказал преподобный Шаттлсворт.

И вот мы шли, утреннее небо было восхитительно голубым, переходя по мосту через грязную коричневую реку, голоса спорадически поднимались в песнях и молитвах. С каждым шагом я представлял, что чувствовали эти теперь уже пожилые мужчины и женщины сорок с лишним лет назад, их молодые сердца бешено бились, когда они противостояли фаланге вооруженных людей на лошадях. Я вспомнил, насколько незначительным было мое бремя по сравнению с ними. Тот факт, что они все еще участвовали в борьбе и, несмотря на неудачи и горе, не поддались горечи, показал мне, что у меня нет причин для усталости. Я вновь почувствовал убежденность в том, что нахожусь там, где должен быть, и делаю то, что необходимо, что преподобный Лауэри, возможно, прав, говоря, что в воздухе витает какое-то "хорошее безумие".

ДЕСЯТЬ МЕСЯЦЕВ спустя, когда кампания переместилась в Южную Каролину во вторую и третью недели января, я знал, что наша вера снова подвергнется испытанию. Нам очень нужна была победа. На бумаге штат выглядел для нас неплохо: Афроамериканцы составляли большой процент избирателей Демократических первичных выборов, и у нас было отличное сочетание политиков-ветеранов и молодых активистов, как белых, так и черных, в нашем углу. Но опросы показывали, что наша поддержка среди белых избирателей отстает, и мы не знали, придут ли афроамериканские избиратели в нужном нам количестве. Мы надеялись, что к Супервторнику мы подойдем с победой, которая не будет разделена строго по расовому признаку. Но если усилия в Айове продемонстрировали возможности более идеалистического типа политики, то кампания в Южной Каролине закончилась совершенно иначе. Она стала дракой, упражнением в политике старого стиля, на фоне пейзажа, отягощенного воспоминаниями о горькой, кровавой расовой истории.

Отчасти это было результатом напряженной гонки, растущего беспокойства и, похоже, ощущения в лагере Клинтон, что негативная кампания работает в их пользу. Их атаки в эфире и через суррогатов приобрели более резкий тон. Поскольку избиратели по всей стране уделяли все больше внимания, все мы осознавали ставки. Наши единственные дебаты на той неделе превратились в абсолютную схватку между мной и Хиллари, а Джон Эдвардс (чья кампания была на последнем издыхании и который вскоре выбыл из борьбы) стал зрителем, пока мы с Хиллари бились друг с другом, как гладиаторы на ринге.

После этого Хиллари покинула штат, чтобы провести кампанию в другом месте, но интенсивность кампании почти не снизилась, и теперь агитация на их стороне осталась за вздорным, энергичным и вездесущим Уильямом Джефферсоном Клинтоном.

Я сочувствовал тому положению, в котором оказался Билл: Не только его жена находилась под постоянным вниманием и нападками, но и мое обещание изменить Вашингтон и преодолеть партийный тупик должно было казаться вызовом его собственному наследию. Несомненно, я укрепил это мнение, когда в интервью в Неваде сказал, что, хотя я восхищаюсь Биллом Клинтоном, я не думаю, что он изменил политику так, как это сделал Рональд Рейган в 1980-х годах, когда ему удалось изменить отношение американского народа к правительству в пользу консервативных принципов. После всего обструкционизма и ярости, с которыми Клинтону приходилось сталкиваться на протяжении всего своего президентства, я вряд ли могу винить его в желании сбить спесь с дерзкого молодого новичка.

Клинтон явно наслаждался возвращением на арену. Фигура больше, чем жизнь, он ездил по штату, предлагая проницательные наблюдения и излучая народное обаяние. Его нападки на меня по большей части не выходили за рамки, те же самые пункты, которые я бы сделал на его месте — что мне не хватает опыта и что если бы мне удалось выиграть президентский пост, республиканцы в Конгрессе съели бы меня на обед.

Помимо этого, однако, существовала политика расы, которой Клинтон ловко управлял в прошлом, но которая оказалась сложнее в борьбе с надежным чернокожим кандидатом. Когда перед праймериз в Нью-Гэмпшире он предположил, что некоторые мои позиции по войне в Ираке были "сказкой", нашлись чернокожие, которые восприняли это как предположение о том, что сама идея моего президентства была сказкой, что заставило конгрессмена Джима Клайберна, представителя большинства — самого влиятельного чернокожего чиновника Южной Каролины и человека, который до этого момента сохранял осторожный нейтралитет, публично упрекнуть его. Когда Клинтон сказала белой аудитории, что Хиллари "понимает вас" так, как не понимают ее оппоненты, Гиббс — сам сын Юга — услышал отголоски республиканского стратега Ли Этуотера и политики "собачьих свистков" и без колебаний направил некоторых наших сторонников, чтобы сказать это.

Оглядываясь назад, я не уверен, что все это было справедливо; Билл Клинтон, конечно, так не думал. Но в Южной Каролине было трудно отличить правду от чувств. По всему штату меня встречали с большой теплотой и гостеприимством как черные, так и белые. В таких городах, как Чарльстон, я почувствовал себя на так называемом Новом Юге — космополитичном, разнообразном и бурлящем коммерцией. Более того, как человеку, который сделал Чикаго своим домом, мне вряд ли нужно было напоминать, что расовое разделение не является уникальным для Юга.

Тем не менее, когда я путешествовал по Южной Каролине, выдвигая свою кандидатуру на пост президента, расовые взгляды казались менее закодированными, более откровенными, а иногда и вовсе не скрытыми. Как я мог понять хорошо одетую белую женщину в закусочной, которую я посетил, мрачно не пожелавшую пожать мне руку? Как я должен был понять мотивы тех, кто водружал плакаты возле одного из наших предвыборных мероприятий с флагом Конфедерации и лозунгами NRA, кричал о правах штатов и говорил мне идти домой?

О наследии рабства и сегрегации напоминают не только выкрикиваемые слова или статуи конфедератов. По предложению конгрессмена Клайберна я посетил младшую среднюю школу имени Дж. В. Мартина, государственную школу для преимущественно чернокожих в сельском городке Диллон на северо-востоке штата. Часть здания была построена в 1896 году, всего через тридцать лет после Гражданской войны, и если в течение десятилетий и проводился ремонт, то об этом нельзя было судить. Осыпающиеся стены. Сломанная сантехника. Треснувшие окна. Промозглые, неосвещенные коридоры. Угольная печь в подвале все еще использовалась для отопления здания. Покидая школу, я попеременно чувствовал то уныние, то новую мотивацию: Какое послание получили поколения мальчиков и девочек, приходя каждый день в эту школу, кроме уверенности в том, что для власть имущих они не имеют значения; что бы ни означала американская мечта, она не предназначена для них?

Такие моменты помогли мне увидеть изнуряющие последствия длительного лишения избирательных прав, тот фильтр, через который многие чернокожие жители Южной Каролины воспринимали нашу кампанию. Я начал понимать истинную природу своего противника. Я боролся не с Хиллари Клинтон, не с Джоном Эдвардсом и даже не с республиканцами. Я боролся с неумолимым грузом прошлого; инерцией, фатализмом и страхом, которые оно породило.

Черные министры и представители власти, привыкшие получать деньги за привлечение избирателей, жаловались на то, что мы делаем упор на привлечение низовых добровольцев. Для них политика была не столько принципами, сколько простым деловым предложением, тем, как все всегда делалось. Во время предвыборной кампании Мишель, чей прапрадед родился в рабстве на рисовой плантации в Южной Каролине, слышала, как благонамеренные черные женщины говорили, что проиграть выборы лучше, чем потерять мужа, подразумевая, что если меня изберут, то меня обязательно расстреляют.

Надежда и перемены были роскошью, говорили нам люди, экзотическим импортом, который завянет в жару.

25 января, накануне праймериз, телеканал NBC опубликовал результаты опроса, согласно которым моя поддержка среди белых жителей Южной Каролины упала до мизерных 10 процентов. Эта новость всколыхнула экспертов. Этого следовало ожидать, говорили они; даже высокая явка афроамериканцев не могла компенсировать глубоко укоренившееся сопротивление белых любому черному кандидату, тем более по имени Барак Хусейн Обама.

Аксельрод, всегда находящийся в режиме катастрофы, сообщил мне об этом, пролистывая свой BlackBerry. Он добавил, без всякой пользы, что если мы проиграем в Южной Каролине, наша кампания, скорее всего, закончится. Еще более бесполезным было то, что даже если мы вырвем победу, недостаточная поддержка белых приведет к тому, что пресса и Клинтоны будут сбрасывать со счетов эту победу и обоснованно сомневаться в моей жизнеспособности на всеобщих выборах.

Вся наша команда была начеку в день первичных выборов, осознавая, что все поставлено на карту. Но когда наконец наступил вечер и начали поступать результаты, они превзошли наши самые оптимистичные прогнозы. Мы победили Хиллари с перевесом два к одному, получив почти 80 процентов голосов чернокожих и 24 процента голосов белых. Мы даже выиграли на десять пунктов среди белых избирателей моложе сорока лет. Учитывая, какую перчатку мы прошли и какие удары мы получили после Айовы, мы ликовали.

Когда я вышел на сцену аудитории в Колумбии, чтобы произнести нашу победную речь, я почувствовал пульс от топота ног и хлопанья в ладоши. В зал набилось несколько тысяч человек, хотя под бликами телевизионных огней я мог видеть только первые несколько рядов — в основном студентов колледжа, белых и чернокожих в равной степени, некоторые из них держались за руки или драпировались на плечи друг друга, их лица светились радостью и целью.

"Раса не имеет значения!" — скандировали люди. "Раса не имеет значения! Раса не имеет значения!"

В толпе я заметил несколько наших молодых организаторов и волонтеров. И снова они прошли через это, несмотря на недоброжелателей. Они заслужили победный круг, подумал я про себя, момент чистой эйфории. Именно поэтому, даже когда я успокоил толпу и приступил к своей речи, у меня не хватило духу поправить этих благонамеренных болтунов и напомнить им, что в 2008 году, когда флаг Конфедерации и все, что он символизирует, все еще висит перед капитолием штата всего в нескольких кварталах от него, раса все еще имеет большое значение, как бы им ни хотелось верить в обратное.

ГЛАВА 7

После поражения Южной Каролины за спиной у нас, казалось, все снова стало складываться по-нашему. 27 января Кэролайн Кеннеди в своей статье в "Нью-Йорк Таймс" заявила о своей поддержке меня, великодушно предположив, что наша кампания впервые заставила ее понять, что молодые американцы когда-то черпали вдохновение у ее отца. Ее дядя, Тед Кеннеди, последовал ее примеру на следующий день, присоединившись ко мне для выступления перед несколькими тысячами студентов Американского университета. Тедди был абсолютно электрическим, используя всю старую магию Камелота, отбивая аргумент неопытности, который когда-то использовался против его брата, а теперь направлен на меня. Экс назвал бы это символической передачей факела, и я видел, что это значило для него. Как будто в нашей кампании Тедди распознал знакомый аккорд и обратился к времени до убийства его братьев, Вьетнама, реакции белых, бунтов, Уотергейта, закрытия заводов, Алтамонта и СПИДа, к тому времени, когда либерализм был полон оптимизма и духа "могу сделать" — того самого духа, который сформировал чувства моей матери в молодости и который она передала мне.

Поддержка Кеннеди добавила поэзии нашей кампании и помогла нам подготовиться к Супервторнику 5 февраля, когда за один день будет определено более половины делегатов страны. Мы всегда знали, что Супервторник будет представлять собой огромную проблему; даже после наших побед в Айове и Южной Каролине Хиллари оставалась гораздо более известной, и та розничная кампания лицом к лицу, которую мы проводили в первых штатах, была просто невозможна в более крупных и густонаселенных местах, таких как Калифорния и Нью-Йорк.

Но что у нас было, так это низовая пехота, которая росла с каждым днем. С помощью нашего ветерана, эксперта по делегатам Джеффа Бермана, и нашего упорного полевого директора Джона Карсона, Плауфф разработал стратегию, которую мы должны были реализовать с той же целеустремленностью, что и в Айове. Вместо того, чтобы пытаться выиграть крупные штаты, где проходили праймериз, и тратить значительные средства на телерекламу, чтобы смягчить наши потери, мы сосредоточили мое время и наши полевые усилия на штатах, где проходили избирательные участки — многие из них были небольшими, сельскими и в подавляющем большинстве белыми — где энтузиазм наших сторонников мог привести к относительно большой явке и победе, что привело бы к большим делегатским отборам.

В качестве примера можно привести Айдахо. Нам не имело смысла посылать оплачиваемый персонал в такой маленький, сплошь республиканский штат, но решительная группа добровольцев под названием "Айдахоанцы за Обаму" организовала себя сама. Они провели последний год, используя социальные сети, такие как MySpace и Meetup, чтобы создать сообщество, узнать мою позицию по вопросам, создать личные страницы для сбора средств, планировать мероприятия и проводить стратегическую агитацию в штате. Когда за несколько дней до Супервторника Плауфф сказал мне, что я буду вести кампанию в Бойсе вместо того, чтобы провести дополнительный день в Калифорнии, где мы быстро набирали обороты, признаюсь, я сомневался. Но арена Boise State, заполненная четырнадцатью тысячами ликующих жителей Айдахо, быстро избавила меня от скептицизма. В итоге мы победили в Айдахо с таким большим отрывом, что получили там больше делегатов, чем Хиллари получила от победы в Нью-Джерси, штате с более чем в пять раз большим населением.

Это стало закономерностью. Тринадцать из двадцати двух конкурсов "супервторника" прошли в нашу пользу; и хотя Хиллари выиграла Нью-Йорк и Калифорнию на несколько процентных пунктов каждый, в целом мы получили на тринадцать делегатов больше, чем она. Это было выдающееся достижение, свидетельство мастерства и находчивости Плауффа, нашего полевого персонала и, прежде всего, наших волонтеров. А учитывая вопросы, которые как эксперты, так и кампания Клинтон продолжали поднимать относительно моей потенциальной привлекательности на всеобщих выборах, я получил дополнительное удовлетворение от того, что выиграл в так называемой "красной" части страны.

Что меня также поразило, так это растущая роль технологий в наших победах. Необычайная молодость моей команды позволила нам принять и усовершенствовать цифровые сети, которые кампания Говарда Дина привела в движение четырьмя годами ранее. Наш статус новичков заставлял нас снова и снова доверять энергии и креативности наших волонтеров, разбирающихся в Интернете. Миллионы мелких доноров помогали подпитывать нашу деятельность, ссылки по электронной почте помогали распространять сообщения нашей кампании так, как это не могли сделать большие СМИ, и формировались новые сообщества среди людей, которые раньше были изолированы друг от друга. Выходя из "Супервторника", я был вдохновлен, воображая, что вижу будущее, возрождение участия снизу вверх, которое может заставить нашу демократию снова работать.

Я еще не мог в полной мере оценить, насколько податливой окажется эта технология; как быстро она будет поглощена коммерческими интересами и использована укоренившейся властью; как легко она может быть использована не для объединения людей, а для их отвлечения или разделения; и как однажды многие из тех же инструментов, благодаря которым я оказался в Белом доме, будут использованы против всего, за что я выступал.

Такие выводы будут сделаны позже. После "супервторника" мы пошли в отрыв, выиграв одиннадцать праймериз и предварительных голосований подряд в течение двух недель со средним перевесом в 36 процентов. Это был пьянящий период, почти сюрреалистический, хотя мы с сотрудниками делали все возможное, чтобы не забегать слишком далеко вперед — "Помните о Нью-Гэмпшире!" было общим рефреном — понимая, что битва будет продолжаться, и осознавая, что все еще есть много людей, которые хотят увидеть наш провал.

В книге "Душа черной народности" социолог У.Э.Б. Дю Буа описывает "двойное сознание" черных американцев на заре двадцатого века. Несмотря на то, что они родились и выросли на американской земле, сформировались под влиянием институтов этой нации и прониклись ее вероучением, несмотря на то, что их рабочие руки и бьющиеся сердца внесли огромный вклад в экономику и культуру страны — несмотря на все это, пишет Дю Буа, черные американцы остаются вечными "другими", всегда на виду, постоянно ощущая свою "двуличность", определяемую не тем, кем они являются, а тем, кем они никогда не смогут стать.

Будучи молодым человеком, я многое почерпнул из произведений Дю Буа. Но то ли из-за моего уникального происхождения и воспитания, то ли из-за времени, в котором я достиг совершеннолетия, это понятие "двойного сознания" не было тем, что я ощущал лично. Я боролась со значением своего смешанного расового статуса и фактом расовой дискриминации. Но ни разу я не усомнился в своей "американскости" и не заставил других усомниться в этом.

Конечно, я никогда раньше не баллотировался в президенты.

Еще до моего официального объявления Гиббс и наша команда по связям с общественностью отбивали различные слухи, которые появлялись на консервативном ток-радио или на летучих сайтах, а затем перекочевали в Drudge Report и Fox News. Были сообщения о том, что я учился в индонезийском медресе, которые получили такую популярность, что корреспондент CNN действительно побывал в моей старой начальной школе в Джакарте, где обнаружил кучу детей, одетых в форму западного образца и слушающих New Kids on the Block на своих iPod. Были утверждения, что я не являюсь американским гражданином (в качестве иллюстрации можно привести фотографию, на которой я изображен в африканском наряде на свадьбе моего кенийского сводного брата). По мере продвижения кампании распространялась все более гнусная ложь. Они не имели никакого отношения к моей национальности, но имели отношение к "иностранности" более привычного, доморощенного, темного цвета: что я торговал наркотиками, что я работал проституткой-геем, что у меня были марксистские связи и я был внебрачным отцом нескольких детей.

Трудно было воспринимать все это всерьез, и поначалу, по крайней мере, мало кто это делал — в 2008 году интернет был еще слишком медленным, слишком пятнистым и слишком удаленным от основных новостных операций, чтобы напрямую проникать в умы избирателей. Но были и косвенные, более деликатные способы усомниться в моих симпатиях.

Например, после терактов 11 сентября я стал носить на лацкане булавку с американским флагом, чувствуя, что это один из небольших способов выразить национальную солидарность перед лицом огромной трагедии. Затем, когда дебаты о войне Буша с терроризмом и вторжении в Ирак продолжались, когда я наблюдал за тем, как Джона Керри надували, и слышал, как те, кто выступал против войны в Ираке, подвергали сомнению свой патриотизм со стороны таких, как Карл Роув, когда я видел, как мои коллеги, носящие значки с флагами в Сенате, беспечно голосовали за сокращение финансирования программ для ветеранов, я спокойно отложил свой значок. Это был не столько акт протеста, сколько напоминание самому себе, что суть патриотизма имеет гораздо большее значение, чем символ. Никто, казалось, этого не заметил, тем более что большинство моих коллег-сенаторов, включая бывшего военнопленного Джона Маккейна, регулярно носили лацканы без значков.

Поэтому когда в октябре местный репортер в Айове спросил меня, почему я не ношу булавку с флагом, я сказал правду, заявив, что не думаю, что наличие или отсутствие жетона, который можно купить в магазине за десять центов, измеряет любовь к стране. Вскоре консервативные "говорящие головы" заговорили о якобы значении моего голого лацкана. Обама ненавидит флаг, Обама не уважает наши войска. Спустя месяцы они все еще поднимали этот вопрос, что начало меня злить. Почему, хотел я спросить, только мои привычки носить булавки, а не привычки предыдущих кандидатов в президенты, вдруг привлекли столько внимания? Неудивительно, что Гиббс отговорил меня от публичных излияний.

"Зачем доставлять им удовольствие?" — посоветовал он. "Вы выигрываете".

Вполне справедливо. Однако меня было не так легко убедить, когда я увидел, что те же самые намеки направлены на мою жену.

После Айовы Мишель продолжала зажигать на предвыборной тропе. Поскольку девочки ходят в школу, мы ограничили ее выступления только в напряженных гонках, а ее поездки — в основном по выходным, но где бы она ни была, она была смешной и увлекательной, проницательной и откровенной. Она рассказывала о воспитании детей и попытках сбалансировать требования работы и семьи. Она описала ценности, с которыми ее воспитывали: ее отец никогда не пропускал ни одного рабочего дня, несмотря на рассеянный склероз, ее мать уделяла большое внимание ее образованию, у семьи никогда не было много денег, но всегда было много любви. Это был Норман Роквелл, "Оставьте это Биверу". Мои свекры полностью воплощали вкусы и устремления, которые мы склонны считать уникально американскими, и я не знал никого более "мейнстримового", чем Мишель, чьим любимым блюдом были бургер и картофель фри, кто любил смотреть повторы "Шоу Энди Гриффита" и кто радовался любой возможности провести субботний день за покупками в торговом центре.

И все же, по крайней мере, по мнению некоторых комментаторов, Мишель была… другой, не подходящей для первой леди. Она казалась "сердитой", говорили они. В одном из выпусков Fox News ее назвали "мамой ребенка Обамы". Это были не только консервативные СМИ. Колумнист New York Times Морин Дауд написала колонку, в которой предположила, что когда Мишель в своих выступлениях рисует дразнящий портрет меня как незадачливого отца, который оставляет хлеб черстветь на кухне и оставляет грязное белье валяться повсюду (неизменно получая благодарный смех от своей аудитории), она не очеловечивает меня, а скорее "выхолащивает", что снижает мои шансы быть избранным.

Подобные комментарии были нечастыми, и некоторые из наших сотрудников считали их наравне с обычной мерзостью кампаний. Но Мишель воспринимала все не так. Она понимала, что наряду со смирительной рубашкой, в которой должны были находиться жены политиков (обожаемая и послушная помощница, очаровательная, но не слишком своевольная; та самая смирительная рубашка, которую Хиллари однажды отвергла, за что впоследствии дорого заплатила), существовал дополнительный набор стереотипов, применяемых к черным женщинам, знакомые тропы, которые черные девочки неуклонно впитывали, как токсины, с того самого дня, когда они впервые увидели белокурую куклу Барби или налили сироп тети Джемаймы на свои блинчики. Что они не соответствуют предписанным стандартам женственности, что их задницы слишком большие, а волосы слишком ворсистые, что они слишком громкие, вспыльчивые или резкие по отношению к своим мужчинам — что они не просто "выхолащивают", а являются мужеподобными.

Мишель справлялась с этим психическим бременем всю свою жизнь, в основном благодаря тому, что тщательно следила за своей внешностью, контролировала себя и свое окружение и тщательно готовилась ко всему, даже если ее отказывались заставить стать кем-то, кем она не была. То, что она вышла из этого состояния целой, с таким изяществом и достоинством, как и многие чернокожие женщины, преуспевшие перед лицом стольких негативных посланий, просто поразительно.

Конечно, такова природа президентских кампаний, что контроль иногда ослабевает. Для Мишель это произошло прямо перед праймериз в Висконсине, когда во время речи, в которой она рассказывала о том, что была потрясена тем, как много людей были воодушевлены нашей кампанией, она сказала: "Впервые за всю мою взрослую жизнь я действительно горжусь своей страной… потому что я думаю, что люди жаждут перемен".

Это был хрестоматийный ляп — несколько вырванных из контекста слов, которые затем могли быть нарезаны, вырезаны и использованы консервативными СМИ — искаженная версия того, что она уже много раз говорила в своих выступлениях о том, что гордится направлением, в котором движется наша страна, многообещающим всплеском политического участия. Моя команда и я в значительной степени заслуживали вины; мы отправили Мишель в дорогу без спичрайтеров, подготовительных сессий и брифингов, которые у меня всегда были, инфраструктуры, которая позволяла мне быть организованным и начеку. Это было все равно, что послать гражданское лицо на боевые стрельбы без бронежилета.

Неважно. Репортеры набросились на него, рассуждая о том, насколько комментарии Мишель могут повредить кампании и как много они раскрывают об истинных чувствах Обамы. Я понимал, что это часть более широкой и уродливой повестки дня, медленно накапливающийся, намеренно негативный портрет нас, построенный на стереотипах, подогреваемый страхом и призванный подпитывать общую нервозность от мысли о том, что чернокожий человек принимает самые важные решения в стране вместе со своей черной семьей в Белом доме. Но меня меньше волновало то, что все это означало для кампании, чем то, как больно мне было видеть, насколько это ранило Мишель; как это заставило мою сильную, умную и красивую жену сомневаться в себе. После промаха в Висконсине она напомнила мне, что у нее никогда не было желания быть в центре внимания, и сказала, что если ее присутствие на предвыборной тропе больше вредит, чем помогает, то она скорее останется дома. Я заверил ее, что кампания обеспечит ей лучшую поддержку, настаивая на том, что она гораздо более убедительная фигура для избирателей, чем я когда-либо буду. Но ничто из того, что я сказал, не помогло ей почувствовать себя лучше.

Во время всех этих эмоциональных взлетов и падений наша кампания продолжала расти. К тому времени, когда мы вступили в Супервторник, масштабы нашей организации выросли, скромный стартап превратился в более надежную и лучше финансируемую операцию. Гостиничные номера, в которых мы останавливались, были немного просторнее, наши путешествия — более плавными. Начав летать коммерческими рейсами, мы впоследствии пережили немало злоключений на дешевых чартерных рейсах. Один пилот не раз и не два высаживал нас не в том городе. Другой пытался запустить аккумулятор самолета с помощью удлинителя, подключенного к стандартной розетке в зале ожидания аэропорта. (Я был благодарен, когда эксперимент провалился, хотя это означало, что мы потом два часа ждали, пока нам привезут аккумулятор из соседнего города на бортовом грузовике). С большим бюджетом мы смогли арендовать собственный самолет со стюардессой, питанием и откидными креслами.

Но новый рост принес с собой правила, протоколы, процессы и иерархию. Наш штат вырос до более чем тысячи человек по всей стране, и, хотя члены руководящей команды делали все возможное, чтобы сохранить неформальную, нескладную культуру кампании, прошли те времена, когда я мог утверждать, что знаю большинство людей, которые работали на меня. В отсутствие такого знакомства все меньше и меньше людей, которых я встречал в течение дня, обращались ко мне "Барак". Теперь я был "сэр" или "сенатор". Когда я входил в комнату, сотрудники часто вставали со своих мест, чтобы перейти в другое место, полагая, что я не хочу, чтобы меня беспокоили. Если я настаивал, чтобы они оставались, они застенчиво улыбались и говорили только тихим шепотом.

Это заставляло меня чувствовать себя старым и все более одиноким.

Как ни странно, толпы на наших митингах тоже. Они разрастались до пятнадцати, двадцати или даже тридцати тысяч человек на остановке, люди, одетые в красно-бело-синий логотип кампании Обамы на футболках, шляпах и комбинезонах, часами ждали, чтобы попасть на любую арену, которую мы находили. Наша команда разработала что-то вроде предматчевого ритуала. Реджи, Марвин, Гиббс и я выпрыгивали из машины у служебного входа или погрузочной площадки, а затем следовали за нашей передовой группой по коридорам и черным ходам. Обычно я встречался с местными организаторами; фотографировался с сотней или около того ключевых волонтеров и сторонников, полных объятий, поцелуев и небольших просьб; подписывал книги, журналы, бейсбольные мячи, объявления о рождении, военкоматы и почти все остальное. Затем было интервью с репортером или двумя репортерами; быстрый обед в комнате, где хранились запасы чая со льдом в бутылках, смеси, протеиновые батончики и любые другие предметы, о которых я когда-либо упоминал, как бы случайно, в количестве, достаточном для бомбоубежища выживальщика; затем перерыв в туалете, где Марвин или Реджи давали мне гель, чтобы намазать лоб и нос, чтобы моя кожа не блестела на телевидении, хотя один из наших видеографов настаивал, что это канцероген.

Я слышал, как гул толпы становился все громче, когда я проходил под трибунами или трибунами к сцене. Звукооператор давал команду на объявление ("Голос Бога", как я узнал, так это называлось), я тихо слушал за кулисами, пока местный житель представлял меня, а затем звучали слова "следующий президент Соединенных Штатов", оглушительный рев, звуки песни U2 "City of Blinding Lights" и, после быстрого удара кулаком или "Go get 'em, boss", я проходил через занавес и поднимался на сцену.

Я делал это два или три раза в день, путешествуя из города в город, из штата в штат. И хотя новизна быстро улетучилась, энергия этих митингов не переставала наполнять меня удивлением. "Как на рок-концерте" — так описывали это репортеры, и, по крайней мере, с точки зрения шума это было точно. Но это было не то, что я чувствовал, находясь на сцене. Я не столько предлагал толпе сольное выступление, сколько пытался быть отражателем, напоминая американцам — через истории, которые они мне рассказывали, — обо всем, чем они действительно дорожат, и о грозной силе, которой они обладают, объединившись вместе.

Когда моя речь закончилась и я сошел со сцены, чтобы пожать руки вдоль линии канатов, я часто встречал людей, которые кричали, толкались и хватали меня. Некоторые плакали или прикасались к моему лицу, и, несмотря на все мои усилия отговорить от этого, молодые родители передавали воющих младенцев через ряды незнакомцев, чтобы я взял их на руки. Это волнение было забавным и временами глубоко трогательным, но оно также немного нервировало. На каком-то базовом уровне люди больше не воспринимали меня, как я поняла, со всеми моими причудами и недостатками. Вместо этого они завладели моей внешностью и превратили ее в сосуд для миллиона различных мечтаний. Я знал, что придет время, когда я разочарую их, не соответствуя тому образу, который мы с моей кампанией помогли создать.

Я также понимал, что если сторонники могли по кусочкам слепить из меня огромный символ надежды, то смутные страхи недоброжелателей могли с такой же легкостью перерасти в ненависть. И именно в ответ на эту тревожную правду я увидел, что моя жизнь изменилась больше всего.

В мае 2007 года, всего через несколько месяцев после начала моей предвыборной кампании, мне была назначена охрана Секретной службы под кодовым именем "Ренегат" и круглосуточная охрана. Это не было нормой. Если только вы не действующий вице-президент (или, в случае Хиллари, бывшая первая леди), кандидатам обычно не назначали охрану, пока они практически не обеспечивали номинацию. Причина, по которой мое дело рассматривалось иначе, причина, по которой Гарри Рид и Бенни Томпсон, председатель Комитета по национальной безопасности Палаты представителей, публично настаивали на том, чтобы Служба начала действовать раньше, была проста: Количество угроз, направленных в мою сторону, превышало все, с чем Секретная служба когда-либо сталкивалась ранее.

Начальник моего личного отдела Джефф Гилберт был впечатляющим человеком. Афроамериканец, с открытыми, дружелюбными манерами, он мог бы сойти за руководителя компании из списка Fortune 100. Во время нашей первой встречи он подчеркнул свое желание сделать переход как можно более плавным, понимая, что мне как кандидату придется свободно общаться с общественностью.

Джефф оказался верен своему слову: ни разу Служба не помешала нам провести мероприятие, а агенты сделали все возможное, чтобы скрыть свое присутствие (например, использовали тюки сена вместо металлических велосипедных стоек, чтобы создать барьер перед открытой сценой). Начальники смен, большинству из которых было за сорок, были профессиональны и вежливы, с сухим чувством юмора. Часто мы сидели на заднем сиденье самолета или в автобусе и рассказывали друг другу о своих спортивных командах или говорили о своих детях. Сын Джеффа был звездным атакующим лайнсменом во Флориде, и мы все стали следить за его перспективами на драфте НФЛ. Тем временем Реджи и Марвин сдружились с более молодыми агентами, ходили в одни и те же заведения после завершения дел кампании.

Тем не менее, внезапное появление вооруженных мужчин и женщин, окружавших меня повсюду, где бы я ни находился, выставленных у каждой комнаты, которую я занимал, было шоком для моей системы. Мое представление о внешнем мире начало меняться, заслоненное завесой безопасности. Я больше не ходила через парадный вход в здание, если была доступна черная лестница. Если я занимался в тренажерном зале отеля, агенты сначала закрывали окна тканью, чтобы потенциальный стрелок не мог попасть в поле зрения. Пуленепробиваемые барьеры устанавливались в любой комнате, где я спал, включая нашу спальню дома в Чикаго. И у меня больше не было возможности ездить на машине куда бы то ни было, даже по кварталу.

По мере того, как мы приближались к номинации, мой мир сужался еще больше. Появилось больше агентов. Мои передвижения стали более ограниченными. Спонтанность полностью исчезла из моей жизни. Для меня больше не было возможным или, по крайней мере, легким пройтись по продуктовому магазину или случайно поболтать с незнакомцем на тротуаре.

"Это похоже на клетку цирка", — пожаловался я однажды Марвину, — "а я — танцующий медведь".

Бывали моменты, когда я сходил с ума, настолько пресытившись строго запланированным режимом ратуш, интервью, фотосессий и сбора средств, что вставал и уходил, внезапно отчаявшись найти хорошее тако или последовать за звуками какого-нибудь близлежащего концерта на открытом воздухе, заставляя агентов бежать за мной, шепча в наручные микрофоны "Renegade on the move".

"Медведь на свободе!" Реджи и Марвин немного радостно кричали во время таких эпизодов.

Но к зиме 2008 года эти импровизированные вылазки случались все реже и реже. Я знал, что непредсказуемость усложняет работу моего реквизита и увеличивает риск для агентов. И в любом случае, тако были не такими вкусными, как я себе представлял, когда меня окружал круг озабоченных агентов, не говоря уже о толпе и репортерах, которые быстро собирались, как только меня узнавали. Когда у меня появлялось свободное время, я чаще всего проводил его в своей комнате — читал, играл в карты, спокойно смотрел по телевизору игру в мяч.

К облегчению своих хозяев, медведь привык к неволе.

-

К концу февраля мы создали, казалось, непреодолимое преимущество над Хиллари по числу объявленных делегатов. Примерно в это время Плауфф, всегда осторожный в своих оценках, позвонил из Чикаго и сказал мне то, что на каком-то уровне я уже знал.

"Я думаю, можно с уверенностью сказать, что если мы правильно разыграем наши карты в ближайшие несколько недель, вы станете кандидатом от демократов на пост президента США".

После того как мы повесили трубку, я сидел в одиночестве, пытаясь разобраться в своих эмоциях. Наверное, была гордость — чувство удовлетворения, которое испытывает альпинист, оглядываясь на изрезанную землю внизу. Но в основном я чувствовал некую неподвижность, без восторга или облегчения, отрезвленный мыслью, что обязанности по управлению больше не являются отдаленной возможностью. Мы с Эксом, Плауффом и мной стали чаще спорить о нашей предвыборной платформе, причем я настаивал на том, чтобы все наши предложения выдерживали тщательную проверку — не столько из-за необходимости защищать их во время выборов (опыт излечил меня от мысли, что кто-то еще обращает пристальное внимание на мои планы налоговой реформы или экологического регулирования), сколько потому, что мне, возможно, придется их реализовывать.

Такие прогнозы на будущее могли бы занять еще больше моего времени, если бы не тот факт, что, несмотря на то, что математика показывала, что я стану номинантом, Хиллари просто не сдавалась.

Любой другой так бы и сделал. У нее заканчивались деньги. Ее кампания была в смятении, а обвинения сотрудников выплескивались в прессу. Единственный оставшийся шанс Хиллари выиграть номинацию зависел от того, как убедить суперделегатов — несколько сотен избранных представителей демократов и инсайдеров партии, которые получили право голоса на съезде и могли голосовать как угодно — выбрать ее, когда партия соберется в августе. Это была тонкая тростинка, за которую можно было ухватиться: Хотя Хиллари начала с большим отрывом от суперделегатов (которые, как правило, объявляют о том, как они будут голосовать, задолго до съезда), по мере того, как затягивался сезон праймериз, все больше и больше людей переходили на нашу сторону.

И все же она держалась, принимая свой статус аутсайдера. Ее голос приобрел большую актуальность, особенно когда она обсуждала проблемы рабочего класса, предлагая свою готовность вести кампанию до победного конца как доказательство того, что она будет так же упорно бороться за американские семьи. Учитывая предстоящие праймериз в Техасе и Огайо (штаты, населенные белыми и испаноязычными избирателями старшего поколения, которые склонялись на ее сторону), за которыми через семь недель последует Пенсильвания (штат, где она также имела значительное преимущество), Хиллари заверила всех, кто ее слушал, что она планирует вести наше соревнование до самого съезда.

"Она как чертов вампир", — ворчал Плауфф. "Ты не можешь ее убить".

Ее упорство достойно восхищения, но мои симпатии простирались только до этого момента. Сенатор Джон Маккейн вскоре получит республиканскую номинацию, а еще два-три месяца ожесточенных демократических первичных состязаний дадут ему большую фору в закладке фундамента для ноябрьских всеобщих выборов. Это также означало, что после почти восемнадцати месяцев безостановочной предвыборной кампании никто из моей команды не получит существенного перерыва, что было прискорбно, поскольку все мы работали на износ.

Это, вероятно, объясняет, как мы совершили единственную большую тактическую ошибку нашей кампании.

Вместо того чтобы установить реалистичные ожидания и фактически уступить Огайо, чтобы сосредоточиться на Техасе, мы решили нанести нокаутирующий удар и попытаться выиграть оба штата. Мы потратили огромные средства в каждом штате. В течение недели я мотался туда-сюда, из Далласа в Кливленд, Хьюстон и Толедо, мой голос был сырым, глаза налились кровью — вряд ли я выглядел как вестник надежды.

Наши усилия оказали скромное влияние на результаты опросов, но они придали убедительности заявлениям кампании Клинтон о том, что ее победа в Техасе и Огайо может кардинально перевернуть ход гонки. Между тем, политическая пресса, рассматривая эти праймериз как, возможно, последнее испытание для меня перед получением номинации и желая поддержать драму, которая оказалась бональным рейтингом кабельных новостей, уделяла больше внимания нападкам Хиллари на меня, включая рекламу, в которой она утверждала, что я не готов справиться с "телефонным звонком в три часа ночи", связанным с кризисом. Когда все было сказано и сделано, мы проиграли Огайо (решительно) и Техас (едва-едва).

Во время перелета из Сан-Антонио обратно в Чикаго после праймериз настроение моей команды было мрачным. Мишель не произнесла ни слова. Когда Плауфф попытался разрядить обстановку, объявив, что мы победили в Вермонте, это вызвало лишь пожатие плечами. Когда кто-то другой предложил теорию о том, что мы все умерли и попали в чистилище, где нам суждено вечно дебатировать с Хиллари, никто не засмеялся. Это было слишком близко к истине.

Победы Хиллари не изменили подсчет делегатов существенным образом, но они придали достаточно ветра в паруса ее кампании, чтобы гарантировать по крайней мере еще два месяца ожесточенных праймериз. Результаты также дали ее лагерю новые боеприпасы для аргумента, который, похоже, набирает обороты среди репортеров — что я не могу найти общий язык с белыми избирателями из рабочего класса, что латиноамериканцы относятся ко мне в лучшем случае с неохотой, и что на выборах такой важности эти слабости могут сделать меня очень рискованным кандидатом от демократов.

Всего неделю спустя я обнаружил, что задаюсь вопросом, были ли они правы.

Более года я не задумывался о своем пасторе, преподобном Иеремии Райте. Но 13 марта, проснувшись, мы обнаружили, что телеканал ABC News собрал серию коротких клипов из нескольких лет его проповедей, умело упакованных, чтобы уложиться в двухминутный сегмент программы "Доброе утро, Америка". Там преподобный Райт называл Америку "США ККК". Преподобный Райт говорил: "Не Бог благословит Америку. Будь проклята Америка". Преподобный Райт в живом цвете объяснял, как трагедия 11 сентября может быть частично объяснена нашими военными интервенциями и бесчеловечным насилием за рубежом, вопросом "цыплят Америки… пришедших домой с насестами". Видео не содержало никакого контекста или истории; на самом деле, оно не могло более ярко изобразить черный радикализм или предоставить более хирургический инструмент для оскорбления средней Америки. Это было похоже на лихорадочный сон Роджера Эйлса.

В течение нескольких часов после первой трансляции видеоролика его крутили повсюду. Внутри моей кампании было ощущение, что торпеда пробила наш корпус. Я выступил с заявлением, в котором решительно осудил чувства, выраженные в видео, но в то же время подчеркнул всю ту хорошую работу, которую преподобный Райт и "Тринити" сделали в Чикаго. На следующий день я появился на уже запланированной встрече с редакционными советами двух газет, а затем дал ряд интервью сетевому телевидению, каждый раз выступая с осуждением взглядов, выраженных в видеоклипах. Но никакие уловки не могли компенсировать нанесенный вред. Образ преподобного Райта продолжал появляться на экранах телевизоров, болтовня в кабельных сетях не прекращалась, и даже Плауфф признал, что мы можем этого не пережить.

Позже Экс и Плауфф будут винить себя за то, что наши исследователи не получили видеозаписи годом раньше, после выхода статьи в Rolling Stone, что дало бы нам больше времени на устранение последствий. Но я знал, что вина лежит полностью на моих плечах. Возможно, я не был в церкви во время проповедей, о которых идет речь, и не слышал, чтобы преподобный Райт использовал такие взрывоопасные выражения. Но я слишком хорошо знал о периодически возникающих спазмах гнева в черном сообществе — моем сообществе, — которые преподобный Райт направлял. Я знал, насколько по-разному черные и белые люди по-прежнему относятся к расовым проблемам в Америке, несмотря на то, сколько у них еще общего. Для меня поверить в то, что я смогу соединить эти миры, было чистой гордыней, той же гордыней, которая заставила меня предположить, что я смогу войти и выйти из такого сложного учреждения, как Тринити, возглавляемого таким сложным человеком, как преподобный Райт, и выбрать, словно из меню, только то, что мне нравится. Возможно, я мог бы сделать это как частное лицо, но не как общественный деятель, баллотирующийся в президенты.

В любом случае, теперь было уже слишком поздно. И хотя в политике, как и в жизни, бывают моменты, когда избегание, если не отступление, является лучшей частью доблести, бывают и другие моменты, когда единственный вариант — это взять себя в руки и идти напролом.

"Мне нужно произнести речь", — сказал я Плуффе. "О расе. Единственный способ справиться с этим — сделать большой шаг и вписать преподобного Райта в какой-то контекст. И я должен сделать это в ближайшие несколько дней".

Команда была настроена скептически. Следующие три дня у нас были заняты мероприятиями, и у нас не было реального времени на то, что могло стать самой важной речью кампании. Но у нас не было выбора. В субботу вечером, после целого дня выступлений в Индиане, я поехал домой в Чикаго и провел час по телефону с Фавсом, диктуя аргументы, которые я сформировал в своем воображении. Я хотел описать, как преподобный Райт и Тринити отражают расовое наследие Америки, как институты и люди, воплощающие ценности веры и работы, семьи и общины, образования и восходящей мобильности, могут по-прежнему испытывать горечь по отношению к стране, которую они любили, и чувствовать себя преданными ею.

Но я должен был сделать нечто большее. Я должен был объяснить другую сторону, почему белые американцы могут сопротивляться или даже возмущаться заявлениями черных о несправедливости — их не устраивает любое предположение, что все белые являются расистами или что их собственные страхи и повседневная борьба менее обоснованы.

Если мы не сможем признать реальность друг друга, утверждал я, мы никогда не решим проблемы, с которыми столкнулась Америка. И чтобы намекнуть на то, что может означать такое признание, я включил бы историю, которую я рассказал в своей первой книге, но никогда не говорил о ней в политических выступлениях — боль и замешательство, которые я испытал в подростковом возрасте, когда Тоот выразила свой страх перед прохожим на автобусной остановке — не только потому, что он был агрессивным, но и потому, что он был черным. Это не заставило меня любить ее меньше, потому что моя бабушка была частью меня, так же как, в более косвенной форме, частью меня был преподобный Райт.

Так же, как они оба были частью американской семьи.

Завершая разговор с Фавсом, я вспомнил, как однажды встретил Тота и преподобного Райта. Это было на моей свадьбе, где преподобный Райт обнял мою мать и бабушку и сказал им, какую замечательную работу они проделали, воспитывая меня, и как они должны гордиться мной. Тут улыбнулась так, как я редко видел ее улыбку, шепнув моей матери, что пастор показался ей весьма обаятельным — хотя позже ей стало немного не по себе, когда во время церемонии преподобный Райт описал супружеские обязанности молодоженов в терминах гораздо более ярких, чем те, которые Тут когда-либо слышала в методистской церкви своего детства.

Фавс написал первый черновик, и следующие две ночи я не спал допоздна, редактируя и переписывая, закончив, наконец, в три часа ночи в день, когда я должен был его представить. В зале заседаний Национального центра конституции в Филадельфии Марти, Валери и Эрик Уитакер, а также Экс, Плауфф и Гиббс присоединились ко мне и Мишель, чтобы пожелать мне удачи.

"Как ты себя чувствуешь?" спросил Марти.

"Хорошо", — сказал я, и это было правдой. "Я думаю, если это сработает, мы пройдем через это. Если нет, мы, вероятно, проиграем. Но в любом случае, я буду говорить то, во что верю".

Это сработало. Сети транслировали речь в прямом эфире, и в течение двадцати четырех часов более миллиона человек посмотрели ее в Интернете — рекорд на тот момент. Отзывы обозревателей и редакторов по всей стране были сильными, а эффект, произведенный на присутствующих в зале — включая Марти, который был сфотографирован с жирной слезой, стекающей по его щеке — показал, что я затронул аккорд.

Но самый важный обзор произошел в тот вечер, когда я позвонил своей бабушке на Гавайи.

"Это была очень хорошая речь, Бар", — сказала она мне. "Я знаю, это было нелегко".

"Спасибо, Тоот".

"Ты знаешь, что я горжусь тобой, не так ли?".

"Я знаю", — сказала я. И только после того, как я повесила трубку, я позволила себе заплакать.

Речь остановила кровотечение, но ситуация с преподобным Райтом принесла свои плоды, особенно в Пенсильвании, где демократические избиратели старше и консервативнее. От откровенного падения нас удержала тяжелая работа наших волонтеров, приток денег от мелких доноров, которые помогли нам запустить рекламу в течение четырех недель, и готовность некоторых ключевых чиновников штата поручиться за меня перед своим белым рабочим классом. Главным среди них был Боб Кейси, приветливый ирландский католик, сын бывшего губернатора штата и один из моих коллег в Сенате США. У него не было особых преимуществ — Хиллари пользовалась широкой поддержкой и, скорее всего, выиграет этот штат, и он еще не объявил о своей поддержке, когда видео с преподобным Райтом стало новостью. И все же, когда я позвонил Бобу перед выступлением и предложил освободить его от обязательства поддержать меня в свете изменившихся обстоятельств, он настоял на своем.

"Дела Райта не очень хороши", — сказал он, немного преуменьшив значение мирового уровня. "Но я все равно чувствую, что вы тот самый парень".

Затем Боб подкрепил свое одобрение порядочностью и мужеством, проводя кампанию рядом со мной более недели, вверх и вниз по Пенсильвании. Постепенно наши показатели начали расти. Хотя мы знали, что победа нам не светит, мы полагали, что поражение в три-четыре очка остается в пределах досягаемости.

И тут, как по команде, я совершил свою самую большую ошибку за всю кампанию.

Мы прилетели в Сан-Франциско на мероприятие по сбору средств на крупные суммы, которое я обычно страшно боялся: оно проходило в шикарном доме и включало длинную очередь для фотографирования, закуски из грибов шиитаке и богатых доноров, большинство из которых были потрясающими и щедрыми один на один, но в совокупности соответствовали всем стереотипам либерала, пьющего латте и ездящего на Prius по Западному побережью. Мы засиделись допоздна, когда во время обязательной сессии вопросов и ответов кто-то попросил меня объяснить, почему, по моему мнению, так много избирателей из рабочего класса в Пенсильвании продолжают голосовать против своих интересов и выбирать республиканцев.

Мне задавали этот вопрос в той или иной форме тысячу раз. Обычно я без проблем описывал смесь экономического беспокойства, разочарования от кажущейся безответности федерального правительства и законных разногласий по социальным вопросам, таким как аборты, которые толкали избирателей в колонку республиканцев. Но то ли потому, что я был морально и физически измотан, то ли потому, что я был просто нетерпелив, мой ответ прозвучал иначе.

"Вы приезжаете в некоторые из этих маленьких городов в Пенсильвании, — сказал я, — и, как и во многих других маленьких городах на Среднем Западе, рабочие места исчезли уже двадцать пять лет назад, и ничто их не заменило. И они упали при администрации Клинтона и при администрации Буша, и каждая последующая администрация говорила, что каким-то образом эти общины возродятся, но этого не произошло".

Пока все хорошо. Вот только я потом добавил: "Поэтому неудивительно, что они озлобляются, цепляются за оружие или религию, или антипатию к людям, которые не похожи на них, или антииммигрантские настроения, или антиторговые настроения как способ объяснить свои разочарования".

Я могу привести здесь точную цитату, потому что в аудитории в тот вечер находилась внештатная писательница, которая записывала меня. По ее мнению, мой ответ рисковал усилить негативные стереотипы, уже сложившиеся у некоторых калифорнийцев о белых избирателях из рабочего класса, и поэтому о нем стоило написать в блоге на Huffington Post. (Кстати, я уважаю это решение, хотя мне жаль, что она не поговорила со мной об этом, прежде чем писать статью. Это то, что отличает даже самых либеральных писателей от их консервативных коллег — готовность осыпать политиков со своей стороны).

Даже сегодня мне хочется вернуть это предложение назад и сделать несколько простых правок. "Поэтому неудивительно, что они расстраиваются, — сказал бы я в своем пересмотренном варианте, — и обращаются к традициям и образу жизни, которые были постоянными в их жизни, будь то их вера, или охота, или работа "синих воротничков", или более традиционные понятия семьи и общины. И когда республиканцы говорят им, что мы, демократы, презираем эти вещи, или когда мы даем этим людям основания полагать, что это так, тогда самая лучшая политика в мире не имеет для них никакого значения".

Это то, во что я верил. Именно поэтому я получал голоса белых сельских избирателей в штатах Иллинойс и Айова — потому что они чувствовали, даже когда мы не соглашались по таким вопросам, как аборты или иммиграция, что я в корне уважаю их и забочусь о них. Во многих отношениях они были мне более знакомы, чем люди, с которыми я разговаривал той ночью в Сан-Франциско.

И поэтому я до сих пор размышляю об этой череде неудачно подобранных слов. Не потому, что из-за нее мы подверглись новому витку издевательств со стороны прессы и кампании Клинтона — хотя и это было невесело, — а потому, что эти слова в итоге получили такую долгую жизнь. Фразы "горький" и "цепляться за оружие или религию" легко запомнились, как крючок в поп-песне, и их будут цитировать вплоть до моего президентства как доказательство того, что я не смог понять белых людей из рабочего класса или достучаться до них, даже когда позиции, которые я занимал, и политика, которую я отстаивал, постоянно указывали на обратное.

Может быть, я преувеличиваю последствия той ночи. Может быть, все должно было сложиться так, как сложилось, и меня беспокоит тот простой факт, что я облажался и не люблю, когда меня неправильно понимают. А может быть, меня беспокоит та осторожность и деликатность, с которой приходится констатировать очевидное: что можно понимать и сочувствовать разочарованию белых избирателей, не отрицая легкости, с которой на протяжении всей американской истории политики перенаправляли недовольство белых по поводу их экономического или социального положения на черных и коричневых людей.

Одно можно сказать наверняка. Осадок от моего ляпа в тот вечер дал моему собеседнику в Сан-Франциско лучший ответ, чем любой устный ответ, который я мог бы дать.

Мы продолжали оставшуюся часть кампании в Пенсильвании. В Филадельфии состоялись финальные дебаты — жестокое мероприятие, состоявшее почти полностью из вопросов о значках с флагом, Райте и "горьком". Проводя кампанию по всему штату, бодрая Хиллари рассказывала о своей вновь обретенной любви к правам на оружие — Энни Оукли, как я ее называл. Мы проиграли с разрывом в девять очков.

Как и в случае с праймериз в Огайо и Техасе, эти результаты не оказали существенного влияния на наше преимущество в количестве делегатов. Но нельзя было отрицать, что мы серьезно пострадали. Политические инсайдеры предполагали, что если результаты следующих двух крупных конкурсов (Индиана, где Хиллари имела солидный перевес, и Северная Каролина, где нам отдавали большое предпочтение) покажут дальнейшее снижение нашей поддержки, суперделегаты могут испугаться и дать Хиллари реальный шанс вырвать номинацию.

Такие разговоры стали заметно громче несколько дней спустя, когда Иеремия Райт решил сделать ряд публичных выступлений.

Я разговаривал с ним только один раз после выхода видео, чтобы дать ему понять, как сильно я возражаю против того, что он сказал, а также сказать, что хочу оградить его и церковь от дальнейших последствий. Я не помню деталей, только то, что звонок был болезненным и коротким, а его вопросы были полны обиды. Кто-нибудь из этих так называемых репортеров потрудился послушать полные проповеди? спросил он меня. Как они могли выборочно отредактировать труд всей жизни и свести его к двум минутам? Слушая, как этот гордый человек защищает себя, я мог только представить его недоумение. Он был востребованным лектором в ведущих университетах и семинариях Америки, столпом своей общины, светилом не только черных, но и многих белых церквей. А затем, в одно мгновение, он стал национальным объектом страха и насмешек.

Я чувствовал искреннее раскаяние, понимая, что все это произошло из-за его связи со мной. Он был побочным ущербом в борьбе, в выборе которой он не принимал никакого участия. И все же у меня не было никакого значимого способа залечить его раны, и когда я сделал практичное — хотя и прозрачно корыстное — предложение, чтобы он затаился на время и дал всему утихнуть, я знал, что он воспринял это как еще одно оскорбление.

Когда было объявлено, что преподобный Райт даст интервью на шоу Билла Мойерса, затем выступит с программной речью на ужине NAACP в Детройте, а затем выступит в Национальном клубе прессы в Вашингтоне, и все это накануне праймериз в Индиане и Северной Каролине в начале мая, я ожидал самого худшего. Как оказалось, первые два выступления отличались в основном сдержанностью, преподобный предстал скорее богословом и проповедником, чем провокатором.

Затем, в Национальном пресс-клубе, плотину прорвало. Задетый вопросами политической прессы и взволнованный их нежеланием рассмотреть его ответы, преподобный Райт разразился вековой тирадой, жестикулируя так, словно он был на возрождении в палатке, глаза блестели праведной яростью. Он объявил Америку расистской в своей основе. Он предположил, что за эпидемией СПИДа стоит правительство США. Он восхвалял лидера "Нации ислама" Луиса Фаррахана. Все нападки на него были на расовой почве, а мое осуждение его предыдущих заявлений он отверг как то, "что делают политики", чтобы быть избранными.

Или, как позже скажет Марти, "он набросился на их задницы в полном гетто".

Я пропустил прямую трансляцию, но, посмотрев повтор, понял, что должен сделать. Следующим днем я обнаружил себя сидящим на скамейке в раздевалке средней школы в Уинстон-Салеме, штат Северная Каролина, вместе с Гиббсом, глядя на стены, выкрашенные в промышленный зеленый цвет, на затхлый запах футбольной формы, в ожидании заявления для прессы, в котором я навсегда разорву свои отношения с человеком, который сыграл небольшую, но важную роль в становлении меня как человека; с тем, чьи слова когда-то послужили девизом для речи, которая вывела меня на национальную сцену; с тем, кто, несмотря на все свои теперь уже непростительные слепые пятна, никогда не проявлял ко мне ничего, кроме доброты и поддержки.

"Ты в порядке?" спросил Гиббс.

"Ага".

"Я знаю, что это не может быть легко".

Я кивнул, тронутый заботой Гиббса. Для нас двоих не было нормой признавать давление, которое мы испытывали; Гиббс был в первую очередь воином, а во вторую — шутником, и в дороге мы обычно предпочитали легкое подтрунивание и юмор, сдобренный ненормативной лексикой. Но, возможно, потому, что он вырос в Алабаме, он лучше других понимал сложности расы, религии и семьи, а также то, как добро и зло, любовь и ненависть могут быть безнадежно запутаны в одном сердце.

"Знаешь, я не уверен, что Хиллари ошибается", — сказал я ему.

"О чем?"

"О том, что я испорченный товар. Я иногда думаю об этом, о том, что это не должно быть связано с моими собственными амбициями. Речь должна идти о том, чтобы сделать страну лучше", — сказал я. "Если американский народ не сможет забыть об этой истории с Райтом, и я, шатаясь, доберусь до номинации, но проиграю в генеральной, что хорошего я сделал?".

Гиббс положил руку мне на плечо. "Ты не проиграешь", — сказал он. "Люди ищут что-то настоящее, и они увидели это в тебе. Давай просто покончим с этим дерьмом раз и навсегда, чтобы мы могли вернуться к напоминанию им, почему ты должен быть президентом".

Мое краткое заявление, в котором я безоговорочно осудил преподобного Райта и отмежевался от него, выполнило свою задачу. Если оно и не развеяло полностью опасения избирателей, то, по крайней мере, убедило репортеров, что мне больше нечего сказать по этому вопросу. Вернувшись на предвыборную тропу, мы переключили свое внимание на здравоохранение, рабочие места, войну в Ираке, не зная, как именно все это будет происходить.

Затем мы получили помощь из неожиданного места.

В течение весны 2008 года цены на бензин стремительно росли, в основном в результате различных перебоев с поставками. Ничто так не портит настроение избирателям, как высокие цены на бензин, и Джон Маккейн, желая вырваться вперед, предложил временно отменить федеральный налог на бензин. Хиллари немедленно поддержала эту идею, и команда спросила меня, что я хочу сделать.

Я сказал им, что я против. Несмотря на некоторую поверхностную привлекательность, я знал, что это приведет к истощению и без того истощенного фонда федеральных автодорог, что приведет к сокращению инфраструктурных проектов и рабочих мест. Основываясь на своем опыте работы в качестве сенатора штата Иллинойс, где я однажды голосовал за аналогичное предложение, я был уверен, что потребители не увидят большой выгоды. На самом деле, владельцы автозаправочных станций с такой же вероятностью будут поддерживать высокие цены и увеличивать собственную прибыль, как и передавать экономию в три цента за галлон автомобилистам.

К моему удивлению, Плауфф и Экс согласились. Более того, Экс предложил выделить мою оппозицию как доказательство того, что я готов быть честным с избирателями. На следующий день я стоял у бензоколонки и приводил свои аргументы перед толпой репортеров, противопоставляя то, что я считал серьезной, долгосрочной энергетической политикой, типичному решению Вашингтона, которое предлагали и Маккейн, и Хиллари. Я сказал, что это было небольшое политическое позерство, призванное создать видимость действий без реального решения проблемы. Затем, когда и Хиллари, и Маккейн попытались изобразить меня как не имеющего отношения к делу и не заботящегося о том, что несколько сотен долларов могут значить для рабочих семей Америки, мы удвоили свои усилия, сняв телерекламу по этому вопросу и запустив ее без остановки по всей Индиане и Северной Каролине.

Это был один из самых гордых моментов, когда мы заняли жесткую позицию без помощи опросов и перед лицом экспертов, которые считали нас сумасшедшими. Мы начали видеть в данных опросов признаки того, что избиратели покупают наши аргументы, хотя никто из нас в этот момент — даже Плауфф — больше не доверял данным. Как пациент, ожидающий результатов биопсии, кампания жила с возможностью плохого исхода.

В ночь перед праймериз мы провели вечерний митинг в Индианаполисе, на котором выступал Стиви Уандер. После моей речи Валери, Марти, Эрик и я расположились в небольшой комнате, наслаждаясь музыкой, пивом и холодным куриным ужином.

Мы были в задумчивом настроении, вспоминали радости Айовы, душевную боль Нью-Гэмпшира, волонтеров, с которыми мы познакомились, и новых друзей, которых мы обрели. В конце концов, кто-то заговорил о выступлении преподобного Райта в Национальном пресс-клубе, и Марти с Эриком начали по очереди разыгрывать некоторые из наиболее мучительных реплик. То ли это был признак усталости, то ли тревожное предвкушение голосования на следующий день, а может, мы просто осознали абсурдность наших обстоятельств — четыре давних друга, афроамериканцы из Саут-Сайда Чикаго, ели курицу и слушали Стиви Уандера в ожидании, станет ли один из нас демократическим кандидатом в президенты США — мы все начали смеяться и не могли остановиться, тот глубокий, вызывающий слезы, падающий из кресла смех, который является кузеном отчаяния.

Затем вошел Экс с самым несчастным видом.

"В чем дело?" сказал я, все еще смеясь и пытаясь перевести дыхание.

Экс покачал головой. "Я только что получил наши ночные цифры… нас было двенадцать в Индиане. Я просто не думаю, что мы справимся".

На мгновение все замолчали. Потом я сказал: "Экс, я люблю тебя, но ты — даун. Либо бери выпивку и садись с нами, либо убирайся отсюда".

Экс пожал плечами и вышел из комнаты, забрав с собой свои переживания. Я оглядел своих друзей и поднял пиво в тосте.

"За смелость надежды", — сказал я. Сцепив наши бутылки, мы начали смеяться так же сильно, как и раньше.

Двадцать четыре часа спустя, в номере отеля в Роли, Гиббс зачитал мне результаты выборов. Мы победили в Северной Каролине с перевесом в четырнадцать очков. Что еще более удивительно, мы вырвали эффективную ничью в Индиане, уступив всего несколько тысяч голосов. До официального завершения сезона демократических праймериз пройдет еще шесть конкурсов, а до запоздалой, но любезной речи Хиллари об уступке и поддержке пройдет еще несколько недель, но результаты той ночи говорили нам о том, что гонка практически закончена.

Я бы стал кандидатом от демократов на пост президента США.

В своей речи в тот вечер я начал поворот к всеобщим выборам, зная, что нельзя терять ни минуты, сказав нашей аудитории, что я уверен, что демократы объединятся, чтобы не дать Джону Маккейну продолжить наследие Джорджа Буша-младшего. Я провел некоторое время, разговаривая с Аксом о потенциальных кандидатах в кандидаты, а затем позвонил Тоот, чтобы сообщить ей новости. ("Это действительно что-то, Бар", — сказала она.) После полуночи я позвонил Плауффу в нашу штаб-квартиру в Чикаго, и мы вдвоем обсудили, что нам нужно сделать, чтобы подготовиться к съезду, до которого осталось менее трех месяцев.

Позднее, лежа в постели и не в силах заснуть, я молча провел инвентаризацию. Я думал о Мишель, которая терпела мои отлучки, держала домашний фронт и преодолела свою замкнутость в политике, чтобы стать эффективной и бесстрашной на пне. Я думал о своих дочерях, таких же живых, милых и увлекательных, как всегда, даже когда я не видел их целую неделю. Я думал о мастерстве и собранности Экса, Плюффа и остальных членов моей команды, о том, что они никогда не показывали, что делают то, что делают, ради денег или власти, и о том, как перед лицом неослабевающего давления они доказали верность не только мне и друг другу, но и идее сделать Америку лучше. Я думал о таких друзьях, как Валери, Марти и Эрик, которые разделяли мои радости и облегчали мои тяготы на каждом шагу, ничего не требуя взамен. И я думал о молодых организаторах и волонтерах, которые, не дрогнув, выдержали плохую погоду, скептически настроенных избирателей и ошибки своего кандидата.

Я потребовал от американского народа чего-то сложного — довериться молодому и непроверенному новичку; не просто чернокожему, а человеку, само имя которого вызывало в памяти историю жизни, которая казалась незнакомой. Неоднократно я давал им повод не поддерживать меня. Были неровные выступления на дебатах, нестандартные позиции, неуклюжие ляпы, пастор, который проклял Соединенные Штаты Америки. И я столкнулся с оппонентом, который доказал и свою готовность, и свою силу.

Несмотря на все это, они дали мне шанс. Сквозь шум и болтовню политического цирка они услышали мой призыв к чему-то другому. Даже если я не всегда был на высоте, они разгадали во мне то лучшее, что во мне было: голос, настаивающий на том, что при всех наших различиях мы остаемся единым народом, и что вместе мужчины и женщины доброй воли могут найти путь к лучшему будущему.

Я пообещал себе, что не подведу их.

ГЛАВА 8

После лета 2008 года первой задачей нашей кампании было объединение Демократической партии. Затянувшиеся и кровопролитные праймериз оставили неприязнь между штабом Хиллари и моим штабом, а некоторые из ее самых ярых сторонников угрожали отказаться от поддержки, если я не включу ее в билет.

Но, несмотря на появившиеся в прессе предположения о возможном непоправимом разрыве, наша первая встреча после праймериз, состоявшаяся в начале июня в вашингтонском доме нашего коллеги сенатора Дайанн Файнштейн, оказалась вежливой и деловой, хотя и не без напряжения. С самого начала Хиллари почувствовала себя обязанной высказать несколько соображений, в основном связанных с тем, что она считала несправедливыми нападками со стороны моей кампании. Как победитель, я чувствовал себя обязанным держать свои жалобы при себе. Но мне не потребовалось много времени, чтобы прояснить ситуацию. По ее словам, суть в том, что она хочет быть командным игроком — на благо Демократической партии и на благо страны.

Возможно, помогло то, что она чувствовала мое искреннее восхищение. Хотя в конечном итоге я решил, что ее кандидатура в качестве партнера по выборам будет иметь слишком много сложностей (включая неловкость от того, что бывший президент бродит по Западному крылу без четкого портфеля), я уже рассматривал другую роль для нее в администрации Обамы. Как Хиллари относилась ко мне, я сказать не могу. Но если у нее и были какие-то сомнения в моей готовности к предстоящей работе, она держала их при себе. С нашего первого совместного публичного выступления через несколько недель в маленьком городке Нью-Гэмпшира под названием Юнити (банально, но эффектно) и до самого конца кампании и она, и Билл делали все, о чем мы их просили, с энергией и улыбкой.

Когда Хиллари была принята на работу, мы с командой занялись разработкой нашей более широкой избирательной стратегии. Как и первичные и предварительные выборы, всеобщие выборы президента напоминают большую математическую головоломку. В какой комбинации штатов вам нужно победить, чтобы получить необходимые 270 голосов выборщиков? В течение как минимум двадцати лет кандидаты от обеих партий приходили к одному и тому же ответу, предполагая, что большинство штатов неизменно республиканские или демократические, и поэтому концентрировали все свое время и деньги на горстке крупных штатов "поля боя", таких как Огайо, Флорида, Пенсильвания и Мичиган.

У Плюффа была другая идея. Одним из счастливых побочных результатов наших бесконечных праймериз было то, что мы провели кампанию во всех уголках страны. У нас были проверенные в боях волонтеры в ряде штатов, которые демократы исторически игнорировали. Почему бы не использовать это преимущество для конкуренции на территории, традиционно склонной к республиканцам? Основываясь на данных, Плауфф был убежден, что мы сможем победить в западных штатах, таких как Колорадо и Невада. При значительном повышении явки среди меньшинств и молодых избирателей, он считал, что у нас даже есть шанс в Северной Каролине, штате, который не становился демократическим на президентских выборах со времен Джимми Картера в 1976 году, и Вирджинии, которая не становилась демократической со времен Линдона Джонсона в 1964 году. Расширение карты избирательных округов даст нам несколько путей к победе, утверждал Плауфф, а также поможет кандидатам-демократам, идущим ниже по избирательному округу. Как минимум, это заставит Джона Маккейна и Республиканскую партию потратить ресурсы на укрепление своих уязвимых флангов.

Среди различных республиканцев, которые боролись за президентскую номинацию, я всегда считал Джона Маккейна наиболее достойным этого приза. Я восхищался им издалека еще до приезда в Вашингтон — не только за его службу в качестве военно-морского летчика и невообразимое мужество, проявленное им в течение пяти с половиной томительных лет в качестве военнопленного, но и за его противоречивое восприятие и готовность изменить ортодоксальную позицию Республиканской партии по таким вопросам, как иммиграция и изменение климата, которые он продемонстрировал в своей президентской кампании 2000 года. Хотя мы никогда не были близки в Сенате, я часто находил его проницательным и самокритичным, быстрым, чтобы уколоть притворство и лицемерие по обе стороны прохода.

Маккейну действительно нравилось быть чем-то вроде любимчика пресс-корпуса ("мой электорат", — однажды назвал он их), он никогда не упускал возможности попасть в воскресные утренние выпуски новостей, а среди своих коллег он имел заслуженную репутацию непостоянного человека — он быстро взрывался из-за мелких разногласий, его бледное лицо краснело, его косноязычный голос повышался при первом признаке кажущейся обиды. Но он не был идеологом. Он уважал не только обычаи Сената, но и институты нашего правительства и нашей демократии. Я никогда не видел в нем расового нативизма, которым регулярно заражаются другие политики-республиканцы, и не раз видел, как он проявляет настоящую политическую смелость.

Однажды, когда мы вдвоем стояли в колодце Сената в ожидании голосования, Джон признался мне, что не выносит многих "сумасшедших" в своей собственной партии. Я знал, что это часть его шутки — частным образом играть на чувствах демократов и при этом голосовать вместе со своей фракцией около 90 процентов времени. Но его презрение к крайне правому крылу своей партии не было притворством. И в условиях все более поляризованного климата, политического эквивалента священной войны, скромные ереси Маккейна, его нежелание исповедовать истинную веру, обошлись ему очень дорого. Сумасшедшие" в его партии не доверяли ему, они считали его RINO-Republican in Name Only, и он регулярно подвергался нападкам со стороны толпы Раша Лимбо.

К несчастью для Маккейна, именно эти голоса жестких правых возбуждали основной электорат GOP, который с наибольшей вероятностью будет голосовать на президентских праймериз, а не дружественные бизнесу, сильные в обороне, социально умеренные республиканцы, к которым Маккейн обращался и с которыми ему было наиболее комфортно. По мере того, как продолжались республиканские праймериз, и Маккейн пытался привлечь на свою сторону некоторых из тех самых людей, которых он, как он утверждал, презирал — по мере того, как он отказывался от всякого притворства фискальной честности в пользу еще больших налоговых сокращений, чем налоговые сокращения Буша, против которых он когда-то голосовал, и хеджировал свою позицию по изменению климата в угоду интересам ископаемого топлива — я чувствовал, что в нем происходят изменения. Он выглядел страдающим, неуверенным — некогда веселый, непочтительный воин превратился в раздражительного вашингтонского инсайдера, привязанного к действующему президенту с рейтингом одобрения около 30 процентов и крайне непопулярной войной.

Я не был уверен, что смогу победить версию Джона Маккейна 2000 года. Но я был все больше уверен, что смогу победить Маккейна 2008 года.

Это не значит, что я думал, что гонка будет легкой. В борьбе с американским героем выборы не будут решаться только по вопросам. Действительно, мы подозревали, что центральным вопросом будет вопрос о том, сможет ли большинство избирателей смириться с мыслью о том, что роль главнокомандующего будет исполнять молодой, неопытный афроамериканский сенатор — тот, кто ранее не служил в армии или даже в органах исполнительной власти.

Я знал, что если я хочу заслужить доверие американцев на этом фронте, мне нужно говорить с максимально информированной позиции, особенно о роли страны в Ираке и Афганистане. Именно поэтому, спустя всего несколько недель после того, как я получил номинацию, мы решили, что я отправлюсь в девятидневную зарубежную поездку. Предложенный график был жестоким: помимо короткой остановки в Кувейте и трех дней пребывания в Афганистане и Ираке, я должен был встретиться с лидерами Израиля, Иордании, Великобритании и Франции, а также выступить с важным внешнеполитическим докладом в Берлине. Если бы нам удалось осуществить эту поездку, мы бы не только развеяли опасения избирателей относительно моей способности эффективно действовать на мировой арене, но и подчеркнули — в то время, когда избиратели были глубоко обеспокоены напряженными союзами в годы правления Буша — то, как может выглядеть новая эра американского лидерства.

Конечно, учитывая, что политическая пресса будет следить за каждым моим шагом, существовала большая вероятность того, что что-то может пойти не так. Даже один промах мог укрепить мнение о том, что я не готов к прайм-тайму, и загубить нашу кампанию. Моя команда решила, что рискнуть стоит.

"Хождение по канату без сетки", — сказал Плюффе. "Именно тогда мы лучше всего себя чувствуем".

Я указал на то, что это я, а не "мы" опасно завис в воздухе. Тем не менее, я покинул Вашингтон в хорошем настроении, стремясь отправиться за границу после полутора лет, проведенных в предвыборной борьбе.

Вместе со мной в поездке по Афганистану и Ираку участвовали два моих любимых коллеги, оба опытные во внешней политике: Чак Хейгел, член Комитета по международным отношениям Сената, и Джек Рид, член Комитета по вооруженным силам. По характеру эти два человека не могли быть более разными. Джек, либеральный демократ из Род-Айленда, был небольшого роста, студентом и сдержанным. Гордый выпускник Вест-Пойнта, он был одним из немногих сенаторов, проголосовавших против санкционирования войны в Ираке. Чак, консервативный республиканец из Небраски, был широкоплечим, экспансивным и полным хорошего настроения. Ветеран Вьетнама с двумя "Пурпурными сердцами", он голосовал за войну в Ираке. Их объединяло неизменное почтение к вооруженным силам США и вера в разумное использование американской мощи. Спустя почти шесть лет их взгляды на Ирак сблизились, и теперь они были двумя самыми язвительными и авторитетными критиками войны. Их двухпартийное присутствие в поездке помогло отвести любую критику, что это был предвыборный трюк; а готовность Чака не только поехать со мной, но и публично похвалить некоторые аспекты моей внешней политики, всего за четыре месяца до выборов, была смелым и щедрым жестом.

В субботу в середине июля мы приземлились на авиабазе Баграм, расположенной на шести квадратных милях к северу от Кабула, на фоне зубчатых вершин Гиндукуша, и служившей крупнейшей военной базой США в Афганистане. Новости были не очень хорошими: Разрушение Ирака в результате межконфессионального насилия и решение администрации Буша усилить наше присутствие постоянным увеличением численности войск привели к тому, что военные и разведывательные возможности были выведены из Афганистана (к 2008 году в Ираке было в пять раз больше войск, чем там). Смещение акцента позволило талибам — суннитским исламским повстанцам, с которыми мы боролись с 2001 года, — перейти в наступление, и летом этого года ежемесячные потери США в Афганистане превысят потери в Ираке.

Как обычно, наши военные делали все возможное, чтобы исправить сложную ситуацию. Недавно назначенный командующий коалиционными силами генерал Дэйв Маккирнан организовал для своей команды брифинг о шагах, которые они предпринимают для отступления от опорных пунктов талибов. На следующий день, обедая в столовой штаба коалиционных сил США в Кабуле, мы слушали, как группа солдат с энтузиазмом и гордостью рассказывала о своей миссии. Слушать, как эти искренние юноши и девушки, большинство из которых только несколько лет как окончили среднюю школу, рассказывают о строительстве дорог, обучении афганских солдат и создании школ, только для того, чтобы увидеть, как их работа периодически прерывается или не выполняется из-за нехватки персонала или ресурсов, было одновременно унизительно и разочаровывающе, и я поклялся, что, если представится возможность, я окажу им большую помощь.

В ту ночь мы ночевали в сильно укрепленном посольстве США, а утром поехали во внушительный дворец XIX века, где жил президент Хамид Карзай. В 1970-х годах Кабул мало чем отличался от столиц других развивающихся стран: потрепанный по краям, но мирный и растущий, полный элегантных отелей, рок-музыки и студентов колледжей, стремящихся модернизировать свою страну. Карзай и его министры были представителями той эпохи, но многие из них бежали в Европу или США либо во время советского вторжения, начавшегося в 1979 году, либо когда в середине 1990-х годов к власти пришли талибы. После штурма Кабула Соединенные Штаты вернули Карзая и его советников и поставили их у власти — функциональных экспатриантов, которые, как мы надеялись, будут служить афганским лицом нового, невоинственного порядка. Безупречно владея английским языком и стильно одеваясь, они соответствовали своей роли, и пока наша делегация обедала на банкете с традиционными афганскими блюдами, они делали все возможное, чтобы убедить нас в том, что современный, толерантный и самодостаточный Афганистан находится в пределах досягаемости, пока американские войска и деньги продолжают поступать.

Я мог бы поверить словам Карзая, если бы не сообщения о разгуле коррупции и бесхозяйственности в его правительстве. Большая часть афганской сельской местности находилась вне контроля Кабула, и Карзай редко выезжал туда, полагаясь не только на американские войска, но и на лоскутные союзы с местными полевыми командирами, чтобы сохранить ту власть, которой он обладал. Я думал о его кажущейся изоляции в тот день, когда пара вертолетов "Блэк Хоук" пролетала над гористой местностью по пути на американскую передовую оперативную базу (ПООБ) вблизи Гильменда на южном плато Афганистана. Маленькие деревни из грязи и дерева, которые мы видели с воздуха, органично вписывались в скалистые образования цвета дунна, не было видно ни одной асфальтированной дороги или линии электропередачи. Я попытался представить, что думают люди внизу об американцах, находящихся среди них, или об их собственном президенте в его роскошном дворце, или даже об идее национального государства под названием Афганистан. Вряд ли, подозревал я. Они просто пытались выжить, подвергаясь ударам сил, постоянных и непредсказуемых, как ветры. И я задавался вопросом, что может потребоваться — помимо мужества и мастерства наших войск, несмотря на самые смелые планы аналитиков в Вашингтоне — чтобы примирить американские представления о том, каким должен быть Афганистан, с ландшафтом, который на протяжении сотен лет не поддавался изменениям.

Эти мысли не покидали меня, когда мы покинули Афганистан и направились в Ирак, по пути остановившись на ночь в Кувейте. С момента моего последнего визита в Ирак ситуация улучшилась: увеличение численности американских войск, выборы шиитского премьер-министра Нури Камаля аль-Малики, подтвержденные международным сообществом, и соглашение с вождями суннитских племен в западной провинции Анбар обратили вспять часть межконфессиональной бойни, развязанной первоначальным вторжением США и последующими неудачами таких людей, как Дональд Рамсфелд и Пол Бремер. Джон Маккейн интерпретировал недавние успехи так: "Мы выигрываем борьбу и будем продолжать ее до тех пор, пока мы придерживаемся курса и — что стало обычной нострамой среди республиканцев — "слушаем наших командиров на местах".

Я пришел к другому выводу. После пяти лет активного участия США, когда Саддам Хусейн ушел, доказательств наличия ОМУ не было, и было создано демократически избранное правительство, я считал, что необходим поэтапный вывод войск: поэтапный вывод, который даст время, необходимое для создания иракских сил безопасности и искоренения последних остатков Аль-Каиды в Ираке; гарантирует постоянную военную, разведывательную и финансовую поддержку; и начнет возвращать наши войска домой, чтобы мы могли передать Ирак его народу.

Как и в Афганистане, у нас была возможность пообщаться с военнослужащими и посетить ПОБ в Анбаре, прежде чем мы встретились с премьер-министром Малики. Он был угрюм, напоминал Никсона своим длинным лицом, тяжелой пятичасовой тенью и косвенным взглядом. У него были причины для напряжения, поскольку его новая работа была одновременно сложной и опасной. Он пытался сбалансировать требования избравших его шиитских властных блоков внутри страны и суннитского населения, которое доминировало в стране при Саддаме; ему также приходилось справляться с противодействующим давлением со стороны своих американских благодетелей и иранских соседей. Действительно, связи Малики с Ираном, где он прожил в изгнании много лет, а также его непростые союзы с некоторыми шиитскими ополченцами сделали его анафемой для Саудовской Аравии и других союзников США в регионе Персидского залива, подчеркивая, насколько вторжение США укрепило стратегические позиции Ирана в этом регионе.

Обсуждал ли кто-нибудь в Белом доме Буша такие предсказуемые последствия перед тем, как отдать приказ о вводе американских войск в Ирак, неизвестно. Но теперь администрация точно не была рада этому. Мои беседы с несколькими высокопоставленными генералами и дипломатами ясно показали, что интерес Белого дома к сохранению значительного присутствия войск в Ираке был связан не только с простым желанием обеспечить стабильность и снизить уровень насилия. Речь также шла о том, чтобы не дать Ирану возможности извлечь дальнейшую выгоду из беспорядка, который мы устроили.

Учитывая, что этот вопрос доминировал в дебатах по внешней политике как в Конгрессе, так и в предвыборной кампании, я спросил Малики через переводчика, считает ли он, что Ирак готов к выводу американских войск. Мы все были удивлены его однозначным ответом: Хотя он выразил глубокую признательность за усилия американских и британских войск и выразил надежду, что Америка будет продолжать помогать оплачивать обучение и содержание иракских войск, он согласился со мной, что мы должны установить временные рамки для вывода американских войск.

Неясно, что стоит за решением Малики настаивать на ускоренном графике вывода войск США. Простой национализм? Проиранские симпатии? Стремление укрепить свою власть? Но с точки зрения политических дебатов в США позиция Малики имела большие последствия. Одно дело, когда Белый дом или Джон Маккейн отвергли мои призывы к составлению графика вывода войск как слабые и безответственные, как вариант "вырезать и бежать". Совсем другое — отвергнуть ту же идею, исходящую от новоизбранного лидера Ирака.

Конечно, в то время Малики все еще не имел реальной власти в своей стране. Это делал командующий коалиционными силами в Ираке генерал Дэвид Петреус, и именно мой разговор с ним предвосхитил некоторые из центральных внешнеполитических дебатов, которые я буду вести на протяжении большей части своего президентства.

Подтянутый и стройный, с докторской степенью по международным отношениям и экономике из Принстона и упорядоченным, аналитическим умом, Петреус считался мозгом нашей улучшенной позиции в Ираке и человеком, которому Белый дом по существу передал свою стратегию. Мы вместе вылетели на вертолете из багдадского аэропорта в сильно укрепленную Зеленую зону, разговаривали всю дорогу, и хотя суть нашего разговора не попала ни в какие публикации в прессе, для моей предвыборной команды это было в порядке вещей. Их волновали фотографии, на которых я сидел рядом с четырехзвездным генералом на борту вертолета Black Hawk, в гарнитуре и очках-авиаторах. Очевидно, это было молодым, энергичным контрастом к неудачному изображению моего республиканского оппонента, которое появилось в тот же день: Маккейн едет в гольф-каре с бывшим президентом Джорджем Бушем-старшим, и эти двое напоминают пару потных дедушек, направляющихся на пикник в загородный клуб.

Тем временем, сидя вместе в его просторном кабинете в штаб-квартире коалиции, мы с Петреусом обсуждали все — от необходимости увеличения числа специалистов по арабскому языку в армии до жизненно важной роли проектов развития в делегитимизации ополченцев и террористических организаций и укреплении нового правительства. Я считал, что Буш заслуживает похвалы за то, что выбрал именно этого генерала, чтобы исправить тонущий корабль. Если бы у нас было неограниченное время и ресурсы — если бы долгосрочные интересы национальной безопасности Америки абсолютно зависели от создания в Ираке функционирующего и демократического государства, союзного Соединенным Штатам, — тогда подход Петреуса имел бы не меньше шансов на достижение цели.

Но у нас не было неограниченного времени или ресурсов. Вот в чем заключался спор о выводе войск. Сколько мы должны были продолжать давать, и когда этого будет достаточно? Насколько я понимал, мы приближались к этой черте; нашей национальной безопасности требовался стабильный Ирак, но не витрина для американского государственного строительства. С другой стороны, Петреус считал, что без более продолжительных американских инвестиций все достигнутые нами успехи легко свести на нет.

Я спросил, сколько времени должно пройти, чтобы они почувствовали себя постоянными. Два года? Пять? Десять?

Он не мог сказать. Но объявление фиксированного графика вывода войск, по его мнению, только даст врагу возможность выждать нас.

Но разве это не всегда так?

Он уступил.

А как насчет опросов, показывающих, что подавляющее большинство иракцев, как шиитов, так и суннитов, устали от оккупации и хотят, чтобы мы ушли скорее, чем позже?

Это проблема, с которой нам придется справляться, сказал он.

Разговор был сердечным, и я не мог винить Петреуса за желание завершить миссию. Если бы я был на вашем месте, сказал я ему, я бы хотел того же. Но работа президента требует взгляда на более широкую картину, сказал я, так же как и ему самому приходилось учитывать компромиссы и ограничения, которых не было у офицеров под его командованием. Как нация, как мы должны взвесить дополнительные два или три года в Ираке стоимостью почти 10 миллиардов долларов в месяц против необходимости уничтожения Усамы бин Ладена и основных операций Аль-Каиды в северо-западном Пакистане? Или против школ и дорог, не построенных дома? Или ослабление готовности в случае возникновения нового кризиса? Или человеческие жертвы, которые несут наши войска и их семьи?

Генерал Петреус вежливо кивнул и сказал, что с нетерпением ждет встречи со мной после выборов. Когда наша делегация уезжала в тот день, я сомневался, что убедил его в мудрости своей позиции больше, чем он убедил меня.

Готов ли я был стать мировым лидером? Обладаю ли я дипломатическими навыками, знаниями и выносливостью, авторитетом, чтобы командовать? Вся поездка была призвана ответить на эти вопросы, это было тщательно продуманное прослушивание на международной арене. Были двусторонние встречи с королем Абдаллой в Иордании, Гордоном Брауном в Англии, Николя Саркози во Франции. Я встретился с Ангелой Меркель в Германии, где я также выступил перед двухсоттысячной аудиторией, собравшейся перед исторической колонной Победы в Берлине, заявив, что так же, как предыдущее поколение разрушило стену, которая когда-то разделяла Европу, теперь наша задача — разрушить другие, менее заметные стены: между богатыми и бедными, между расами и племенами, между коренными жителями и иммигрантами, между христианами, мусульманами и евреями. В течение нескольких марафонских дней в Израиле и на Западном берегу реки Иордан я встречался отдельно с премьер-министром Израиля Эхудом Ольмертом и президентом Палестины Махмудом Аббасом и сделал все возможное, чтобы понять не только логику, но и эмоции, стоящие за древним и, казалось бы, неразрешимым конфликтом. В городе Сдерот я слушал, как родители описывали ужас от ракетных снарядов, выпущенных из близлежащей Газы и упавших всего в нескольких метрах от спален их детей. В Рамалле я слышал, как палестинцы рассказывали о ежедневных унижениях, которым они подвергаются на израильских контрольно-пропускных пунктах.

По словам Гиббса, американская пресса решила, что я блестяще прошел тест на "президентский вид". Но для меня эта поездка вышла за рамки простого оптического эффекта. Даже больше, чем дома, я почувствовал безмерность задач, которые ожидали меня в случае победы, изящество, которое мне потребуется для выполнения работы.

Эти мысли пришли мне в голову утром 24 июля, когда я прибыл к Западной стене в Иерусалиме, построенной две тысячи лет назад для защиты священной Храмовой горы и рассматриваемой как ворота к божеству и место, где Бог принимает молитвы всех, кто посещает ее. На протяжении веков паломники со всего мира имели обычай записывать свои молитвы на бумаге и засовывать их в трещины стены, поэтому перед тем, как прийти в то утро, я написала свою собственную молитву на листке канцелярской бумаги в отеле.

В сером свете рассвета, в окружении моих израильских хозяев, помощников, агентов секретной службы и под стук фотокамер СМИ, я склонил голову перед стеной, пока бородатый раввин читал псалом, призывающий к миру в святом городе Иерусалиме. По обычаю, я положил руку на мягкий известняк, застыв в молчаливом созерцании, а затем свернул свой листок бумаги и засунул его глубоко в щель в стене.

"Господи, — писал я, — защити мою семью и меня. Прости мне мои грехи и помоги мне уберечься от гордыни и отчаяния. Дай мне мудрость делать то, что правильно и справедливо. И сделай меня орудием Твоей воли".

Я полагал, что эти слова останутся между мной и Богом. Но на следующий день они появились в израильской газете, а затем обрели вечную жизнь в Интернете. Очевидно, кто-то из прохожих выковырял мой клочок бумаги из стены после нашего ухода — напоминание о цене, которую приходится платить за выход на мировую сцену. Грань между моей личной и общественной жизнью стиралась; каждая мысль и жест теперь были предметом глобального интереса.

Привыкай к этому, сказал я себе. Это часть сделки.

Возвращаясь из заграничной поездки, я чувствовал себя как космонавт или исследователь, только что вернувшийся из трудной экспедиции, заряженный адреналином и смутно дезориентированный обычной жизнью. Когда до Демократического национального съезда оставался всего месяц, я решил попытаться немного нормализовать ситуацию, взяв свою семью на неделю на Гавайи. Я сказал Плауффу, что этот вопрос не обсуждается. После семнадцатимесячной кампании мне нужно было восстановить силы, и Мишель тоже. Кроме того, здоровье Тута стремительно ухудшалось, и хотя мы не могли точно знать, сколько времени осталось моей бабушке, я не собирался повторять ошибку, которую совершил с матерью.

Больше всего мне хотелось побыть с дочерьми. Насколько я могла судить, кампания не повлияла на наши отношения. Малия была со мной такой же болтливой и любознательной, как всегда, Саша — такой же оживленной и ласковой. Когда я был в дороге, я каждый вечер разговаривал с ними по телефону о школе, друзьях или последней серии "Губки Боба"; когда я был дома, я читал им, предлагал им поиграть в настольные игры и иногда тайком ходил с ними за мороженым.

Тем не менее, из недели в неделю я видела, как быстро они растут, как их конечности всегда казались на дюйм или два длиннее, чем я помнила, а их разговоры за ужином — более изощренными. Эти изменения служили мерилом всего того, что я упустила, того, что меня не было рядом, чтобы ухаживать за ними, когда они болели, или обнимать их, когда им было страшно, или смеяться над шутками, которые они рассказывали. Как бы я ни верила в важность того, что я делаю, я знала, что никогда не смогу вернуть это время, и часто задавалась вопросом о мудрости профессии.

Я был прав, чувствуя себя виноватым. Трудно переоценить бремя, которое я взвалил на свою семью в те два года, когда баллотировался в президенты, — насколько я полагался на стойкость и родительские навыки Мишель, и насколько я зависел от сверхъестественного хорошего настроения и зрелости моих дочерей. Ранее тем летом Мишель согласилась взять с собой девочек и присоединиться ко мне, когда я проводил предвыборную кампанию в Батте, штат Монтана, на Четвертое июля, которое также совпало с десятым днем рождения Малии. Моя сестра Майя и ее семья тоже решили приехать. В тот день мы весело провели время, посетив музей горного дела и поливая друг друга из водных пистолетов, но большая часть моего времени все же была посвящена сбору голосов. Девочки покорно шли рядом со мной, пока я пожимал руки на параде. Они стояли на жаре и смотрели, как я выступаю на дневном митинге. Вечером, после того как обещанный фейерверк отменили из-за грозы, мы устроили импровизированную вечеринку в честь дня рождения в конференц-зале без окон на нижнем уровне местной гостиницы Holiday Inn. Наш заранее подготовленный персонал сделал все возможное, чтобы оживить помещение несколькими воздушными шарами. Была пицца, салат и торт из местного супермаркета. И все же, наблюдая за тем, как Малия задувает свечи и загадывает желание на год вперед, я задавался вопросом, не разочарована ли она, не оглянется ли она впоследствии на этот день как на доказательство неправильных приоритетов ее отца.

В этот момент Кристен Джарвис, одна из молодых помощниц Мишель, достала iPod и подключила его к портативной колонке. Малия и Саша схватили меня за руки, чтобы вытащить из кресла. Очень скоро все танцевали под Бейонсе и Jonas Brothers, Саша гикала, Малия трясла своими короткими кудряшками, Мишель и Майя давали волю чувствам, а я демонстрировал свои лучшие отцовские движения. Примерно через полчаса, когда мы все счастливо запыхались, Малия подошла и села ко мне на колени.

"Папа, — сказала она, — это самый лучший день рождения".

Я поцеловал ее в макушку и крепко обнял, не позволяя ей увидеть, что мои глаза затуманились.

Это были мои дочери. Вот от чего я отказался, так много отсутствуя. Вот почему дни, которые мы украли на Гавайях в августе, стоили того, даже если мы немного уступили Маккейну в опросах. Плескаться в океане с девочками, позволять им закапывать меня в песок, не говоря им, что мне нужно на конференц-связь или в аэропорт — это того стоило. Смотреть, как солнце садится за Тихий океан, обняв Мишель, просто слушать ветер и шелест пальм — это того стоило.

Видеть Тоот, сгорбившуюся на диване в гостиной, едва способную поднять голову, но все еще улыбающуюся с тихим удовлетворением, когда ее правнучки смеялись и играли на полу, а затем чувствовать, как ее крапчатая, с синими прожилками рука сжимает мою, возможно, в последний раз.

Драгоценное таинство.

Находясь на Гавайях, я не мог полностью оставить кампанию. Были обновления от команды, благодарственные звонки сторонникам, предварительный набросок моей речи на съезде, которую я составил и отправил Фавсу. И еще было одно самое важное решение, которое я должен был принять теперь, когда я стал номинантом.

Кто будет моим помощником?

Я сузил круг кандидатов до губернатора Вирджинии Тима Кейна и коллеги по Сенату Джо Байдена из Делавэра. В то время я был гораздо ближе к Тиму, который был первым видным выборным должностным лицом за пределами Иллинойса, поддержавшим мою кандидатуру на пост президента, и много работал в качестве одного из главных суррогатов нашей кампании. Наша дружба завязалась легко: мы были примерно одного возраста, имели схожие корни на Среднем Западе, схожие темпераменты и даже схожие резюме. (Тим работал в миссии в Гондурасе во время учебы в Гарвардской школе права и занимался юридической практикой в области гражданских прав, прежде чем заняться политикой).

Что касается Джо, то мы не могли быть более разными, по крайней мере, на бумаге. Он был старше меня на девятнадцать лет. Я баллотировался как вашингтонский аутсайдер; Джо провел тридцать пять лет в Сенате, в том числе в качестве председателя судебного комитета и комитета по международным отношениям. В отличие от моего перипатетического воспитания, Джо имел глубокие корни в Скрэнтоне, штат Пенсильвания, и гордился своим ирландским наследием рабочего класса. (Только позже, после избрания, мы узнали, что наши ирландские предки, оба сапожники, уехали из Ирландии в Америку с разницей всего в пять недель). И если меня считали темпераментным и собранным, взвешенным в использовании своих слов, то Джо был весь в тепле, человеком без запретов, который с радостью делился всем, что приходило ему в голову. Это было очень привлекательной чертой, потому что он искренне радовался людям. Это было видно, когда он работал в комнате, его красивое лицо всегда озарялось ослепительной улыбкой (и всего в нескольких дюймах от того, с кем он разговаривал), спрашивал человека, откуда он родом, рассказывал ему историю о том, как ему нравится их родной город ("Лучшее кальцоне, которое я когда-либо пробовал") или как они должны знать такого-то и такого-то ("Совершенно замечательный парень, соль земли"), льстил их детям ("Кто-нибудь когда-нибудь говорил тебе, что ты великолепна?") или их матери ("Тебе не может быть ни дня больше сорока!"), а затем переходил к следующему человеку, и к следующему, пока не коснулся каждой души в комнате шквалом рукопожатий, объятий, поцелуев, похлопываний по спине, комплиментов и односложных реплик.

Энтузиазм Джо имел и обратную сторону. В городе, наполненном людьми, которые любят слушать, как говорят они сами, ему не было равных. Если речь была рассчитана на пятнадцать минут, Джо выступал не менее получаса. Если речь была рассчитана на полчаса, то невозможно было предугадать, как долго он будет говорить. О его солилоквиях во время слушаний в комитетах ходили легенды. Отсутствие фильтра периодически доставляло ему неприятности, как, например, когда во время праймериз он назвал меня "внятным, ярким, чистым и симпатичным парнем" — фраза, несомненно, подразумевала комплимент, но была истолкована некоторыми как намек на то, что такие качества в чернокожем человеке заслуживают внимания.

Однако, узнав Джо поближе, я обнаружил, что его случайные ляпы были мелочью по сравнению с его достоинствами. В вопросах внутренней политики он был умен, практичен и выполнял свою домашнюю работу. Его опыт во внешней политике был обширным и глубоким. Во время своего относительно недолгого участия в праймериз он произвел на меня впечатление своим мастерством и дисциплиной в дебатах, а также тем, как он чувствует себя на национальной сцене.

Больше всего у Джо было сердца. Он преодолел сильное заикание в детстве (что, вероятно, объясняет его энергичную привязанность к словам) и две аневризмы головного мозга в среднем возрасте. В политике он познал ранний успех и потерпел позорное поражение. И он пережил невообразимую трагедию: в 1972 году, всего через несколько недель после избрания Джо в Сенат, его жена и маленькая дочь погибли, а двое маленьких сыновей, Бо и Хантер, получили травмы в автокатастрофе. После этой утраты его коллеги и братья уговаривали его не уходить из Сената, но он выстроил свой график так, чтобы ежедневно совершать полуторачасовые поездки на поезде Amtrak между Делавэром и Вашингтоном, чтобы ухаживать за своими мальчиками, и эту практику он продолжал в течение следующих трех десятилетий.

То, что Джо пережил такую душевную боль, было заслугой его второй жены, Джилл, милой и сдержанной учительницы, которую он встретил через три года после аварии и которая воспитала сыновей Джо как своих собственных. Всякий раз, когда вы видели Байденов вместе, сразу же становилось ясно, как сильно семья поддерживала Джо — сколько гордости и радости он испытывал к Бо, который в то время был генеральным прокурором штата Делавэр и восходящей звездой в политике штата; к Хантеру, адвокату в Вашингтоне; к Эшли, социальному работнику в Уилмингтоне; и к их прекрасным внукам.

Семья поддерживала Джо, но также поддерживала и жизнерадостность характера. Трагедии и неудачи могли нанести ему шрам, как я узнала, но они не сделали его горьким или циничным.

Именно на основании этих впечатлений я попросил Джо пройти процедуру первичной проверки и встретиться со мной во время моей предвыборной кампании в Миннесоте. Сначала он сопротивлялся — как и большинство сенаторов, Джо обладал здоровым эго и ему не нравилась идея играть роль второй скрипки. Наша встреча началась с того, что он объяснил все причины, по которым должность вице-президента может быть для него шагом вниз (наряду с объяснением того, почему он был бы лучшим выбором). Я заверил его, что ищу не церемониального заместителя, а партнера.

"Если вы выберете меня, — сказал Джо, — я хочу быть в состоянии дать вам свои лучшие суждения и откровенный совет. Вы будете президентом, и я буду защищать все, что вы решите. Но я хочу быть последним человеком в комнате при принятии каждого важного решения".

Я сказал ему, что это обязательство, которое я могу взять на себя.

И Экс, и Плауфф думали о Тиме Кейне, и, как и я, они знали, что он легко впишется в администрацию Обамы. Но также, как и я, они задавались вопросом, не будет ли включение в билет двух относительно молодых, неопытных и либеральных адвокатов по гражданским правам больше надежды и перемен, чем смогут вынести избиратели.

Джо нес свой собственный риск. Мы полагали, что его недисциплинированность перед микрофоном может привести к ненужным спорам. Его стиль был старой школы, ему нравилось быть в центре внимания, и он не всегда осознавал себя. Я чувствовал, что он может стать раздражительным, если ему покажется, что ему не отдают должное — качество, которое может проявиться при общении с гораздо более молодым начальником.

И все же я нашел контраст между нами убедительным. Мне нравилось, что Джо был бы более чем готов стать президентом, если бы со мной что-то случилось, и это могло бы успокоить тех, кто все еще беспокоился, что я слишком молод. Его опыт внешней политики был бы ценен в период, когда мы были втянуты в две войны; также как и его связи в Конгрессе и его потенциал для работы с избирателями, которые все еще опасались избрания афроамериканского президента. Но важнее всего было то, что подсказывало мне мое чутье — Джо был порядочным, честным и верным. Я верил, что он заботится о простых людях, и что когда дела идут тяжело, я могу ему доверять.

Я бы не разочаровался.

Как была организована ДЕМОКРАТИЧЕСКАЯ национальная конвенция в Денвере, для меня остается загадкой. Со мной советовались о порядке программы на четыре вечера, о темах, которые будут развиваться, о запланированных спикерах. Мне показали биографические видеоролики для одобрения и попросили список родственников и друзей, которым потребуется жилье. Плауфф уточнил, согласен ли я провести заключительный вечер съезда не на традиционной крытой арене, а на стадионе "Майл Хай", домашнем стадионе команды "Денвер Бронкос". Вместимость стадиона составляла около восьмидесяти тысяч человек, и он мог вместить десятки тысяч волонтеров со всей страны, которые были основой нашей кампании. У стадиона также не было крыши, что означало, что мы будем подвержены воздействию стихии.

"А если пойдет дождь?" спросил я.

"Мы собрали столетние прогнозы погоды для Денвера на 28 августа в восемь часов вечера", — сказал Плауфф. "Дождь был только один раз".

"А что, если в этом году будет второй раз? Есть ли у нас запасной план?"

"Как только мы закроем стадион, — сказал Плауффе, — пути назад уже не будет". Он одарил меня слегка маниакальной ухмылкой. "Помните, мы всегда добиваемся своего без сетки. Зачем останавливаться сейчас?"

Действительно, почему.

Мишель и девочки приехали в Денвер на пару дней раньше меня, пока я проводил предвыборную кампанию в нескольких штатах, поэтому к моему приезду празднование было в самом разгаре. Спутниковые грузовики и палатки для прессы окружали арену, как армия, ведущая осаду; уличные торговцы продавали футболки, шляпы, сумки и украшения с логотипом нашего восходящего солнца или моим кувшинообразным лицом. Туристы и папарацци щелкали политиков и случайных знаменитостей, прогуливающихся по арене.

В отличие от съезда 2000 года, когда я был ребенком, прижавшимся лицом к витрине конфетного магазина, или съезда 2004 года, когда мой основной доклад поставил меня в центр зрелища, теперь я оказался одновременно и в центре внимания, и на периферии, запертый в номере отеля или выглядывающий из окна машины Секретной службы, прибывшей в Денвер только в предпоследнюю ночь съезда. Мне сказали, что это был вопрос безопасности, а также продуманная постановка — если бы я оставался вне поля зрения, предвкушение только нарастало бы. Но это заставляло меня чувствовать себя беспокойно и странно отстраненно, как будто я был всего лишь дорогим реквизитом, который достали из коробки в особых условиях.

Некоторые моменты той недели запечатлелись в моей памяти. Я помню, как Малия и Саша и три внучки Джо катались на куче надувных матрасов в нашем гостиничном номере, все они хихикали, были увлечены своими тайными играми и совершенно равнодушны к происходящему внизу. Я помню, как Хиллари подошла к микрофону, представляя делегатов Нью-Йорка, и официально внесла предложение проголосовать за меня как за кандидата от демократов — мощный жест единства. И я помню, как сидел в гостиной очень милой семьи сторонников в Миссури, вел светскую беседу и ел закуски, прежде чем Мишель появилась на экране телевизора, сияющая в аквамариновом платье, чтобы произнести речь на открытии съезда.

Я намеренно избегал читать речь Мишель заранее, не желая вмешиваться в процесс или усиливать давление. Увидев ее в ходе предвыборной кампании, я не сомневался, что она будет хороша. Но слушая, как Мишель рассказывает свою историю в тот вечер, видя, как она говорит о своих маме и папе, о жертвах, которые они принесли, и о ценностях, которые они передали; слыша, как она прослеживает свой нелегкий путь и описывает свои надежды для наших дочерей; когда эта женщина, на плечи которой легло так много, ручается за то, что я всегда был верен своей семье и своим убеждениям; видя, как аудитория зала заседаний, ведущие телеканалов и люди, сидящие рядом со мной, замирают — я не мог не гордиться.

Вопреки тому, что говорили в то время некоторые комментаторы, моя жена не "обрела" свой голос в тот вечер. Национальная аудитория наконец-то получила возможность услышать этот голос без фильтрации.

Через сорок восемь часов после этого я обнаружил, что засел с Фавсом и Аксом в гостиничном номере, дорабатывая речь, с которой мне предстояло выступить следующим вечером. Писать ее было трудно. Мы чувствовали, что момент требовал больше прозы, чем поэзии, с жесткой критикой политики республиканцев и рассказом о конкретных шагах, которые я намеревался предпринять на посту президента — и все это не было слишком длинным, слишком сухим или слишком пристрастным. Это потребовало бесчисленных правок, и у меня было мало времени для практики. Когда я стоял за макетной трибуной и произносил свои реплики, атмосфера была скорее рабочей, чем вдохновляющей.

Только однажды до меня дошел весь смысл моего выдвижения. По стечению обстоятельств последняя ночь съезда выпала на сорок пятую годовщину Марша на Вашингтон и исторической речи доктора Кинга "У меня есть мечта". Мы решили не привлекать слишком много внимания к этому факту, решив, что это плохая идея — приглашать сравнения с одной из величайших речей в истории Америки. Но я отдал дань уважения чуду того молодого проповедника из Джорджии в заключительных строках своей речи, процитировав то, что он сказал людям, собравшимся на Национальном молле в тот день в 1963 году: "Мы не можем идти в одиночку. И когда мы идем, мы должны дать обещание, что мы всегда будем идти вперед. Мы не можем повернуть назад".

"Мы не можем идти в одиночку". Я не помнил этих конкретных строк из речи доктора Кинга. Но когда я читал их вслух во время тренировки, я подумал обо всех пожилых чернокожих волонтерах, которых я встречал в наших офисах по всей стране, о том, как они сжимали мои руки и говорили мне, что никогда не думали, что увидят день, когда у чернокожего человека будет реальный шанс стать президентом.

Я подумал о пожилых людях, которые писали мне, чтобы объяснить, как они проснулись рано утром и были первыми в очереди, чтобы проголосовать во время праймериз, несмотря на то, что они были больны или инвалиды.

Я думал о швейцарах, уборщиках, секретарях, клерках, посудомойках и водителях, которых я встречал каждый раз, когда проходил через отели, конференц-центры или офисные здания — как они махали мне рукой, поднимали большой палец вверх или робко принимали рукопожатие, чернокожие мужчины и женщины определенного возраста, которые, как и родители Мишель, спокойно делали все необходимое, чтобы прокормить свои семьи и отправить детей в школу, а теперь узнавали во мне некоторые плоды своего труда.

Я думал обо всех людях, которые сидели в тюрьме или присоединились к Маршу на Вашингтон сорок, пятьдесят лет назад, и задавался вопросом, что они будут чувствовать, когда я выйду на эту сцену в Денвере — насколько сильно они видели, как изменилась их страна, и насколько все еще далеко от того, на что они надеялись.

"Знаешь что… дай мне секунду", — сказала я, мой голос застрял в горле, а глаза начали заплывать. Я пошел в ванную, чтобы побрызгать водой на лицо. Когда я вернулся через несколько минут, Фавс, Экс и оператор телесуфлера молчали, не зная, что делать.

"Извините за это", — сказал я. "Давайте попробуем еще раз сверху".

Во второй раз мне не составило труда выступить с речью; единственная пауза возникла примерно на середине моего выступления, когда мы услышали стук в дверь и обнаружили, что в холле стоит гостиничный служащий с салатом "Цезарь" ("Что я могу сказать?" — сказал Экс с овечьей ухмылкой. "Я был голоден"). А вечером следующего дня, когда я вышел на широкую сцену с голубым ковровым покрытием под ясным и открытым небом, чтобы обратиться к стадиону, полному людей, и миллионам других людей по всей стране, все, что я чувствовал, было спокойствие.

Ночь была теплой, рев толпы заразительным, вспышки тысяч камер отражали звезды над головой. Когда я закончил выступать, Мишель с девочками, а затем Джо и Джилл Байден присоединились ко мне, чтобы помахать рукой через шквал конфетти, а по всему стадиону мы видели, как люди смеются и обнимаются, размахивая флагами в такт песне кантри-исполнителей Brooks & Dunn, которая стала основной в ходе предвыборной кампании: "Только в Америке".

Исторически, кандидат в президенты пользуется здоровым "отскоком" в опросах после успешного съезда. По общему мнению, наш был почти безупречным. Наши опросчики сообщили, что после Денвера мой отрыв от Джона Маккейна действительно увеличился как минимум до пяти пунктов.

Это продолжалось около недели.

Кампания Джона Маккейна была неудачной. Несмотря на то, что он получил номинацию от республиканцев за три месяца до того, как я получил свою, он не добился значительного импульса. Избирателей по-прежнему не убеждало его предложение о дальнейшем снижении налогов в дополнение к уже принятым Бушем. В новом, более поляризованном климате сам Маккейн не решался даже упоминать такие вопросы, как иммиграционная реформа и изменение климата, которые ранее укрепляли его репутацию маньяка в своей партии. Справедливости ради следует отметить, что ему выпала плохая рука. Война в Ираке оставалась такой же непопулярной, как и раньше. Экономика, уже находящаяся в рецессии, стремительно ухудшалась, как и показатели одобрения Буша. На выборах, которые должны были зависеть от обещания перемен, Маккейн выглядел и звучал как нечто прежнее.

Маккейн и его команда, должно быть, знали, что им нужно сделать что-то драматическое. И я должен отдать им должное — они действительно сделали это. На следующий день после окончания съезда мы с Мишель, Джилл и Джо Байден находились в самолете кампании, ожидая вылета на несколько дней в Пенсильванию, когда к нам подбежал Экс и сообщил, что произошла утечка информации о кандидате Маккейна. Джо посмотрел на имя на BlackBerry Экса, а затем повернулся ко мне.

"Кто, черт возьми, такая Сара Пэйлин?" — сказал он.

В течение следующих двух недель национальный пресс-корпус будет одержим этим вопросом, обеспечив кампании Маккейна столь необходимую порцию адреналина и фактически выбив нашу кампанию из эфира. После добавления Пэйлин в билет, Маккейн собрал миллионы долларов новых пожертвований за одни выходные. Его показатели в опросах резко выросли, поставив нас, по сути, в тупик.

Сара Пэйлин — сорокачетырехлетний губернатор Аляски и неизвестный человек в национальной политике — была, прежде всего, мощным разрушителем. Она была не только молодой женщиной, потенциальным новатором в своем собственном деле, но и обладала историей, которую невозможно выдумать: Она была баскетболисткой и королевой конкурсов в маленьком городке, которая успела поменять пять колледжей, прежде чем получила диплом журналиста. Некоторое время она работала спортивной телеведущей, после чего была избрана мэром города Василла, штат Аляска, а затем вступила в борьбу с укоренившимся республиканским истеблишментом штата и победила действующего губернатора в 2006 году. Она вышла замуж за своего школьного возлюбленного, родила пятерых детей (включая сына-подростка, которого собирались отправить в Ирак, и ребенка с синдромом Дауна), исповедовала консервативную христианскую веру и любила охотиться на лосей и лосят в свободное время.

Ее биография была создана для белых избирателей из рабочего класса, которые ненавидели Вашингтон и питали не совсем необоснованные подозрения, что элита большого города — будь то в бизнесе, политике или СМИ — смотрит на их образ жизни свысока. Если редакция New York Times или слушатели NPR ставили под сомнение ее квалификацию, Пэйлин это не волновало. Она предлагала их критику в качестве доказательства своей подлинности, понимая (гораздо раньше, чем многие ее критики), что старые привратники теряют актуальность, что стены того, что считалось приемлемым в кандидате на национальный пост, были прорваны, и что Fox News, ток-радио и зарождающаяся мощь социальных сетей могут предоставить ей все платформы, необходимые для достижения целевой аудитории.

Помогло и то, что Пэйлин была прирожденным артистом. Ее сорокапятиминутная речь на Республиканском национальном съезде в начале сентября была шедевром народного популизма и метких острот. ("В маленьких городах мы не знаем, что делать с кандидатом, который хвалит рабочих людей, когда они его слушают, а затем говорит о том, как горько они цепляются за свою религию и оружие, когда эти люди их не слушают". Ай.) Делегаты были в экстазе. Во время турне с Пэйлин после съезда Маккейн выступал перед толпой, в три или четыре раза превышающей ту, которую он обычно видел в одиночку. И хотя республиканцы вежливо аплодировали во время его выступлений, стало ясно, что на самом деле они пришли посмотреть именно на его "хоккейную маму". Она была новой, другой, одной из них.

Настоящий американец" — и фантастически гордится этим.

В другое время и в другом месте — скажем, во время сенатской или губернаторской гонки в поворотном штате — огромная энергия, которую Пэйлин генерировала в республиканской базе, могла бы заставить меня беспокоиться. Но с того дня, как Маккейн выбрал ее, и на протяжении всего периода Пэйлин-мании, я был уверен, что это решение не пойдет ему на пользу. При всех перформативных дарованиях Пэйлин, самой важной квалификацией вице-президента была способность, в случае необходимости, взять на себя обязанности президента. Учитывая возраст Джона и историю меланомы, это было не праздное беспокойство. Как только Сара Пэйлин оказалась в центре внимания, стало совершенно ясно, что практически по всем вопросам, касающимся управления страной, она не имеет ни малейшего представления о том, о чем, черт возьми, говорит. Финансовая система. Верховный суд. Российское вторжение в Грузию. Не имело значения, о чем шла речь и в какой форме задавался вопрос — губернатор Аляски выглядела потерянной, нанизывая слова на нитку, как ребенок, пытающийся блефом пройти тест, к которому она не готовилась.

Выдвижение Пэйлин вызывало беспокойство на более глубоком уровне. Я с самого начала заметил, что ее непоследовательность не имела значения для подавляющего большинства республиканцев; на самом деле, каждый раз, когда она падала духом под вопросами журналиста, они, казалось, рассматривали это как доказательство либерального заговора. Я был еще больше удивлен, когда увидел, как видные консерваторы — включая тех, кто целый год считал меня неопытным и кто десятилетиями осуждал позитивные действия, эрозию интеллектуальных стандартов и унижение западной культуры руками мультикультуралистов — вдруг стали поддерживать Пэйлин, завязывая себя в узлы, пытаясь убедить общественность в том, что для кандидата в вице-президенты необходимость базовых знаний о внешней политике или функциях федерального правительства на самом деле переоценена. Сара Пэйлин, как и Рейган, обладала "хорошими инстинктами", говорили они, и после того, как она будет назначена на этот пост, она вживется в работу.

Конечно, это был знак грядущих событий, более широкой и мрачной реальности, в которой партийная принадлежность и политическая целесообразность угрожали перечеркнуть все — ваши прежние позиции, ваши заявленные принципы, даже то, что ваши собственные чувства, ваши глаза и уши, говорили вам, что это правда.

ГЛАВА 9

В 1993 году мы с Мишель купили наш первый дом в кондоминиуме в Гайд-парке под названием East View Park. Это было прекрасное место, напротив Промонтори-Пойнт и озера Мичиган, с кизилами во внутреннем дворе, которые каждую весну расцветали ярко-розовым цветом. Квартира с тремя спальнями, расположенная спереди назад, как вагон, не была большой, но в ней были деревянные полы, приличное освещение и нормальная столовая со шкафами из орехового дерева. По сравнению со вторым этажом дома моей свекрови, где мы жили в целях экономии, она казалась совершенно роскошной, и мы обставили ее так, как позволял бюджет, используя диваны Crate & Barrel, лампы Ace Hardware и столы с распродажи.

Рядом с кухней находился небольшой кабинет, где я работал по вечерам. Мишель называла его "дырой", потому что он всегда был завален стопками книг, журналов, газет, юридическими записками, которые я писала, и экзаменами, которые я сдавала. Каждый месяц или около того, когда я не могла найти что-то нужное, я убирала "дыру" в часовом безумии, и я чувствовала себя очень гордой собой в течение трех дней или около того, когда книги, бумаги и прочий беспорядок снова появлялись, как сорняки. Дыра" также была единственной комнатой в квартире, где я курила, хотя после рождения девочек я вынесла свою пагубную привычку на улицу, на немного шаткое заднее крыльцо, где иногда перебивала семьи енотов, рыскавших в наших мусорных баках.

Дети изменили наш дом самыми разными способами. На углах столов появились пенопластовые прокладки для защиты от детей. Столовая постепенно превратилась не столько в столовую, сколько в хранилище манежей, ярких разноцветных ковриков и игрушек, на которые я наступала по меньшей мере раз в день. Но вместо того, чтобы чувствовать себя тесной, скромные размеры квартиры только усиливали радость и шум нашей молодой семьи: плескание в ванной, визг на вечеринках по случаю дня рождения, звуки Motown или сальсы из бумбокса на камине, когда я вертела девочек на руках. И хотя мы замечали, что друзья нашего возраста покупают большие дома в более благополучных районах, единственный раз идея о нашем переезде возникла летом, когда одна мышь или две (мы не могли точно сказать) неоднократно пробегали по длинному коридору. Я решил проблему ремонтом половицы на кухне, но только после того, как — с удивительной глупостью и ухмылкой мудреца на лице — оспорил мнение, что две мыши действительно считаются "нашествием", а Мишель в ответ пригрозила уехать с девочками.

Мы заплатили за квартиру 277 500 долларов, с 40-процентным первоначальным взносом (благодаря помощи Тота) и тридцатилетней фиксированной ипотекой. На бумаге наши доходы должны были вполне обеспечивать ежемесячные выплаты. Но по мере взросления Малии и Саши расходы на уход за детьми, школьные взносы и летние лагеря росли, а основная сумма долга по кредитам на колледж и юридический факультет, казалось, не уменьшалась. Денег постоянно не хватало, остатки на кредитных картах росли, сбережений было мало. Поэтому, когда Марти предложил нам рассмотреть возможность рефинансирования нашей ипотеки, чтобы воспользоваться преимуществами более низких процентных ставок, я на следующий день позвонил в ближайший офис ипотечного брокера.

Брокер, энергичный молодой человек со стрижкой, подтвердил, что рефинансирование позволит нам сэкономить около сотни баксов в месяц. Но поскольку цены на жилье взлетели до небес, он спросил, не рассматривали ли мы возможность использовать часть нашего капитала, чтобы получить некоторую сумму наличными. Он сказал, что это обычное дело, просто нужно поработать с его оценщиком. Сначала я был настроен скептически, слыша в ушах рассудительный голос Тота, но когда я подсчитал цифры и прикинул, что мы сэкономим, погасив долг по кредитной карте, логику брокера было трудно оспорить. Ни оценщик, ни брокер не удосужились осмотреть наш дом, я предоставил только квитанции об оплате за три месяца и несколько банковских выписок, подписал несколько бумаг и вышел из офиса брокера с чеком на 40 000 долларов и смутным ощущением, что мне только что удалось что-то урвать.

Так было в начале 2000-х — золотая лихорадка в сфере недвижимости. В Чикаго, казалось, новые проекты появлялись за одну ночь. Цены на жилье росли невиданными темпами, процентные ставки были низкими, а некоторые кредиторы требовали всего 10 или 5 процентов или даже вообще не требовали денег для покупки, зачем отказываться от дополнительной спальни, гранитной столешницы и готового подвала, которые, как утверждали журналы и телепередачи, являются стандартными показателями жизни среднего класса? Это была отличная инвестиция, надежная вещь, а после покупки этот же дом мог служить вашим личным банкоматом, покрывая правильную отделку окон, долгожданный отпуск в Канкуне или компенсируя тот факт, что в прошлом году вы не получили прибавку к зарплате. Друзья, таксисты и школьные учителя, жаждущие поучаствовать в этом бизнесе, рассказывали мне, что они начали вкладывать деньги в дома, и все вдруг свободно изъяснялись на языке шаровых платежей, ипотечных кредитов с регулируемой ставкой и индекса Case-Shiller. Если я осторожно предостерегал их — недвижимость может быть непредсказуемой, не стоит лезть слишком глубоко, — они уверяли меня, что говорили с кузеном или дядей, которые сорвали куш, тоном легкого веселья, подразумевающим, что я не в курсе дела.

После того как меня избрали в Сенат США, мы продали нашу квартиру в Ист-Вью-Парке по достаточно высокой цене, чтобы покрыть ипотеку и кредит под залог жилья и получить небольшую прибыль. Но однажды вечером, возвращаясь домой, я заметил, что витрина моего ипотечного брокера теперь пуста, а в окне висит большая вывеска FOR SALE OR LEASE. Все эти новые кондоминиумы в Ривер-Норт и Саут-Луп казались незанятыми, даже когда застройщики предлагали покупателям все более и более глубокие скидки. Бывшая сотрудница, которая ушла из правительства, чтобы получить лицензию риэлтора, спросила, не знаю ли я о каких-либо вакансиях — новая работа не оправдала ее надежд.

Я не был ни удивлен, ни встревожен всем этим, полагая, что это просто циклический прилив и отток рынка. Но вернувшись в Вашингтон, я случайно упомянул о смягчении рынка недвижимости Чикаго своему другу Джорджу Хейвуду, когда мы ели сэндвичи в парке возле Капитолия. Джордж бросил учебу в Гарвардском университете, чтобы профессионально играть в блэкджек, использовал свои навыки работы с цифрами и терпимость к риску для работы трейдером по облигациям на Уолл-стрит и в итоге заработал на личных инвестициях. Быть впереди всех было его делом.

"Это только начало", — сказал он мне.

"Что ты имеешь в виду?"

"Я имею в виду весь рынок жилья", — сказал Джордж. "Вся финансовая система. Это все карточный домик, который вот-вот рухнет".

Пока мы сидели на полуденном солнце, он вкратце рассказал мне о развивающемся рынке субстандартных ипотечных кредитов. Если раньше банки обычно держали ипотечные кредиты, которые они выдавали, в своих собственных портфелях, то теперь огромный процент ипотечных кредитов объединялся и продавался в виде ценных бумаг на Уолл-стрит. Поскольку банки теперь могли снять с себя риск того, что любой конкретный заемщик может просрочить выплату кредита, такая "секьюритизация" ипотечных кредитов привела к тому, что банки стали постоянно снижать свои стандарты кредитования. Рейтинговые агентства, которым платили эмитенты, присвоили этим ценным бумагам статус "ААА", или наименее рискованных, не проанализировав должным образом риск дефолта по базовым ипотечным кредитам. Мировые инвесторы, переполненные наличностью и жаждущие более высоких доходов, бросились покупать эти продукты, вливая все больше и больше денег в жилищное финансирование. Тем временем Fannie Mae и Freddie Mac, две гигантские компании, которые Конгресс уполномочил приобретать квалифицированные ипотечные кредиты для поощрения домовладения и которые в силу своего квазиправительственного статуса могли занимать деньги намного дешевле, чем другие компании, были по колено погружены в рынок субстандартного кредитования, а их акционеры получали прибыль по мере роста рынка жилья.

Все это способствовало возникновению классического пузыря, сказал Джордж. Пока цены на жилье продолжали расти, все были счастливы: семьи, которые могли внезапно купить дом своей мечты без первоначального взноса; застройщики, которые не могли строить дома достаточно быстро, чтобы удовлетворить всех этих новых клиентов; банки, которые продавали все более сложные финансовые инструменты с большой прибылью; хедж-фонды и инвестиционные банки, которые делали все большие и большие ставки на эти финансовые инструменты с помощью заемных средств; не говоря уже о розничных продавцах мебели, производителях ковров, профсоюзах и рекламных отделах газет, у всех из которых были все стимулы для продолжения вечеринки.

Но поскольку рынок подпирало так много неквалифицированных покупателей, Джордж был убежден, что вечеринка рано или поздно закончится. То, что я наблюдал в Чикаго, было лишь толчком, сказал он мне. Когда произойдет землетрясение, последствия будут гораздо сильнее в таких местах, как Флорида, Аризона и Невада, где субстандартное кредитование было наиболее активным. Как только большое количество домовладельцев начнет объявлять дефолт, инвесторы поймут, что многие ипотечные ценные бумаги в конце концов не были такими уж ценными. Скорее всего, они бросятся бежать, сбрасывая ценные бумаги так быстро, как только смогут. Банки, которые держали эти ценные бумаги, стали бы уязвимы для атак, и, вероятно, сократили бы кредитование для покрытия убытков или поддержания требований к капиталу, что затруднило бы получение ипотечного кредита даже для квалифицированных семей, что, в свою очередь, привело бы к еще большему снижению рынка жилья.

Это будет замкнутый круг, который, скорее всего, вызовет панику на рынке, а из-за огромного количества вовлеченных денег результатом может стать экономический кризис, подобного которому мы не видели за всю нашу жизнь.

Я слушал все это с растущим недоверием. Джордж не был склонен к преувеличениям, особенно когда дело касалось денег. Он рассказал мне, что сам занял крупную "короткую" позицию, по сути, поставив на то, что цена ипотечных ценных бумаг в будущем сильно упадет. Я спросил его, почему, если риск полномасштабного кризиса так высок, никто — ни Федеральная резервная система, ни банковские регуляторы, ни финансовая пресса — похоже, не говорит об этом.

Джордж пожал плечами. "Ты мне скажи".

Когда я вернулся в свой офис в Сенате, я попросил некоторых из своих сотрудников связаться со своими коллегами из банковского комитета, чтобы узнать, не видит ли кто-нибудь опасности в резком росте рынка субстандартных ипотечных кредитов. Отчеты были получены отрицательные: Председатель Федеральной резервной системы указал, что рынок жилья немного перегрет и должен в конечном итоге скорректироваться, но, учитывая исторические тенденции, он не видит серьезной угрозы для финансовой системы или экономики в целом. Учитывая все остальные проблемы, включая начало промежуточных кампаний, предупреждение Джорджа вылетело у меня из головы. На самом деле, когда я увидел его через несколько месяцев, в начале 2007 года, финансовый рынок и рынок жилья продолжали смягчаться, но это не казалось чем-то серьезным. Джордж рассказал мне, что он был вынужден отказаться от своей "короткой" позиции, понеся большие потери.

"У меня просто не хватает денег, чтобы продолжать пари", — сказал он достаточно спокойно, добавив: "Видимо, я недооценил, насколько люди готовы поддерживать шараду".

Я не стал спрашивать Джорджа, сколько денег он потерял, и мы перешли к другим темам. В тот день мы расстались, не зная, что шарада продлится недолго — или что ее ужасные последствия всего полтора года спустя сыграют решающую роль в избрании меня президентом.

"СЕНАТОР ОБАМА. Это Хэнк Полсон".

Это было через полторы недели после Республиканского национального съезда, за одиннадцать дней до моих первых запланированных дебатов с Джоном Маккейном. Было понятно, почему министр финансов США попросил об этом звонке.

Финансовая система потерпела крах, увлекая за собой американскую экономику.

Хотя Ирак был самым главным вопросом в начале нашей кампании, я всегда делал необходимость более прогрессивной экономической политики центральной частью моих аргументов в пользу перемен. Как мне казалось, сочетание глобализации и революционных новых технологий коренным образом изменило американскую экономику по меньшей мере за два десятилетия. Американские производители перенесли производство за границу, пользуясь преимуществами дешевой рабочей силы и отправляя обратно дешевые товары для продажи в крупных розничных магазинах, против которых малый бизнес не мог и надеяться конкурировать. Совсем недавно Интернет уничтожил целые категории офисной работы, а в некоторых случаях и целые отрасли.

В этой новой, победившей всех экономике те, кто контролирует капитал или обладает специализированными, востребованными навыками — будь то технологические предприниматели, менеджеры хедж-фондов, ЛеБрон Джеймс или Джерри Сайнфелд — могли использовать свои активы, выходить на глобальный рынок и накапливать больше богатства, чем любая другая группа в истории человечества. Но для простых рабочих мобильность капитала и автоматизация означали постоянно ослабевающую позицию в переговорах. Производственные города потеряли свою жизненную силу. Низкая инфляция и дешевые телевизоры с плоским экраном не могли компенсировать увольнения, сокращение рабочего дня и временную работу, стагнацию заработной платы и сокращение льгот, особенно когда расходы на здравоохранение и образование (два сектора, менее подверженные автоматизации, позволяющей снизить издержки) продолжали расти.

Неравенство также имеет свойство усугубляться. Даже американцы из среднего класса все чаще оказывались за пределами районов с лучшими школами или городов с лучшими перспективами трудоустройства. Они не могли позволить себе дополнительные услуги — курсы подготовки к экзаменам, компьютерные лагеря, бесценные, но неоплачиваемые стажировки, — которые более обеспеченные родители обычно предоставляли своим детям. К 2007 году американская экономика не только порождала большее неравенство, чем почти все другие богатые страны, но и обеспечивала меньшую восходящую мобильность.

Я считал, что эти результаты не были неизбежными, а скорее были результатом политического выбора, начиная с Рональда Рейгана. Под знаменем экономической свободы — "общества собственности", как выразился президент Буш, — американцев кормили постоянным снижением налогов для богатых, а законы о коллективных переговорах не соблюдались. Предпринимались попытки приватизировать или сократить систему социальной защиты, а федеральный бюджет постоянно недоинвестировал во все сферы — от воспитания детей младшего возраста до инфраструктуры. Все это еще больше усиливало неравенство, оставляя семьи плохо подготовленными к преодолению даже незначительных экономических потрясений.

Я вел кампанию, чтобы подтолкнуть страну в противоположном направлении. Я не думал, что Америка может свернуть автоматизацию или разорвать глобальную цепочку поставок (хотя я считал, что мы можем договориться о более жестких положениях о труде и охране окружающей среды в наших торговых соглашениях). Но я был уверен, что мы можем адаптировать наши законы и институты, как мы это делали в прошлом, чтобы убедиться, что люди, желающие работать, могут получить справедливую долю. На каждой остановке, которую я делал, в каждом городе и маленьком поселке, мое послание было одинаковым. Я обещал повысить налоги на американцев с высокими доходами, чтобы оплатить жизненно важные инвестиции в образование, исследования и инфраструктуру. Я обещал укрепить профсоюзы и повысить минимальную заработную плату, а также обеспечить всеобщее здравоохранение и сделать колледж более доступным.

Я хотел, чтобы люди поняли, что существует прецедент для смелых действий правительства. Рузвельт спас капитализм от самого себя, заложив основу для бума после Второй мировой войны. Я часто говорил о том, как сильное трудовое законодательство помогло создать процветающий средний класс и процветающий внутренний рынок, и как законы о защите прав потребителей, изгоняя небезопасные продукты и мошеннические схемы, фактически помогли законному бизнесу процветать и расти.

Я объяснил, как сильные государственные школы, государственные университеты и GI Bill раскрыли потенциал многих поколений американцев и способствовали восходящей мобильности. Такие программы, как Social Security и Medicare, дали тем же американцам определенную стабильность в их золотые годы, а государственные инвестиции, такие как инвестиции в Tennessee Valley Authority и систему межштатных автомагистралей, повысили производительность и обеспечили платформу для бесчисленных предпринимателей.

Я был убежден, что мы можем адаптировать эти стратегии к современным условиям. Помимо конкретной политики, я хотел восстановить в сознании американского народа ту важнейшую роль, которую правительство всегда играло в расширении возможностей, стимулировании конкуренции и честных сделок, а также в обеспечении того, чтобы рынок работал для всех.

На что я не рассчитывал, так это на крупный финансовый кризис.

Несмотря на раннее предупреждение моего друга Джорджа, только весной 2007 года я начал замечать тревожные заголовки в финансовой прессе. Второй по величине субстандартный кредитор в стране, New Century Financial, объявил о банкротстве после всплеска неплатежей по ипотечным кредитам на субстандартном рынке жилья. Крупнейший кредитор, Countrywide, избежал той же участи только после того, как Федеральная резервная система вмешалась и одобрила брак с Bank of America.

Встревоженный, я обратился к своей экономической команде и выступил с речью на NASDAQ в сентябре 2007 года, осудив неспособность регулировать рынок субстандартного кредитования и предложив усилить надзор. Возможно, это позволило мне опередить других кандидатов в президенты, но, тем не менее, я значительно отставал от темпов, в которых события на Уолл-стрит начали выходить из-под контроля.

В последующие месяцы на финансовых рынках наблюдалось бегство в безопасные места, когда кредиторы и инвесторы переводили свои деньги в государственные казначейские облигации, резко ограничивали кредитование и выводили капитал из любой компании, которая могла иметь значительный риск в отношении ипотечных ценных бумаг. Практически каждый крупный финансовый институт в мире оказался в опасной ситуации, поскольку либо напрямую инвестировал в такие инструменты (часто принимая на себя долговые обязательства для финансирования своих ставок), либо ссужал деньги компаниям, которые это делали. В октябре 2007 года Merrill Lynch объявил об убытках в размере 7,9 млрд. долларов США, связанных с ипотечными кредитами. Citigroup предупредила, что эта цифра может быть ближе к 11 миллиардам долларов. В марте 2008 года цена акций инвестиционной компании Bear Stearns упала с $57 до $30 за один день, что вынудило ФРС организовать покупку JPMorgan Chase. Никто не мог сказать, столкнутся ли три оставшихся крупных инвестиционных банка Уолл-стрит — Goldman Sachs, Morgan Stanley и особенно Lehman Brothers, которые теряли капитал с угрожающей скоростью, — с подобной расплатой.

Для публики было соблазнительно рассматривать все это как праведное возмездие для жадных банкиров и менеджеров хедж-фондов; хотелось стоять в стороне, когда фирмы разорялись, а руководители, получившие бонусы в размере 20 миллионов долларов, были вынуждены продавать свои яхты, самолеты и дома в Хэмптоне. Я лично встречал достаточно руководителей Уолл-стрит, чтобы понять, что многие (хотя и не все) соответствуют этому стереотипу: самодовольные и правомочные, бросающиеся в глаза своим потреблением и безразличные к тому, какое влияние их решения могут оказать на всех остальных.

Проблема заключалась в том, что в разгар финансовой паники в современной капиталистической экономике невозможно отделить хорошие предприятия от плохих или сделать больно только безрассудным или недобросовестным. Нравится вам это или нет, но все и вся были связаны между собой.

К весне Соединенные Штаты вступили в полномасштабную рецессию. Жилищный пузырь и легкие деньги скрывали целый ряд структурных недостатков американской экономики в течение целого десятилетия. Но теперь, когда количество дефолтов резко возросло, кредиты ужесточились, фондовый рынок упал, а цены на жилье резко снизились, большие и малые предприятия решили сократить свои позиции. Они увольняли работников и отменяли заказы. Они отложили инвестиции в новые заводы и ИТ-системы. И когда люди, работавшие в этих компаниях, теряли работу, или видели, как уменьшается капитал их домов или 401(k) планов, или задерживали выплаты по кредитным картам и были вынуждены тратить свои сбережения, они тоже сокращали свои расходы. Они откладывали покупку новых автомобилей, переставали ходить в рестораны и откладывали отпуск. А при снижении продаж предприятия еще больше сокращали заработную плату и расходы. Это был классический цикл сокращения спроса, который усугублялся с каждым последующим месяцем. Мартовские данные показали, что каждый одиннадцатый ипотечный кредит был просрочен или лишен права выкупа, а продажи автомобилей сократились. В мае безработица выросла на полпункта — самый большой месячный рост за последние двадцать лет.

Это стало проблемой президента Буша. По настоянию своих экономических советников он добился двухпартийного согласия Конгресса на пакет мер по спасению экономики стоимостью 168 миллиардов долларов, предусматривающий налоговые льготы и скидки, призванные стимулировать потребительские расходы и дать толчок экономике. Но любой эффект, который он мог оказать, был приглушен высокими ценами на бензин тем летом, и кризис только усилился. В июле новостные каналы по всей стране передавали кадры отчаявшихся клиентов, выстроившихся в очередь, чтобы забрать свои деньги из калифорнийского банка IndyMac, который быстро обанкротился. Гораздо более крупный банк Wachovia выжил только после того, как министр Полсон смог применить "исключение системного риска", чтобы предотвратить его крах.

Тем временем Конгресс выделил 200 миллиардов долларов на предотвращение банкротства Fannie Mae и Freddie Mac — двух частных компаний, которые вместе гарантировали почти 90 процентов ипотечных кредитов в Америке. Оба банка были переданы под государственную консервацию через недавно созданное Федеральное агентство жилищного финансирования. Однако даже после вмешательства такого масштаба все еще оставалось ощущение, что рынки находятся на грани краха — как будто власти засыпали гравием трещину в земле, которая продолжала расти. И на данный момент, по крайней мере, у правительства закончился гравий.

Именно поэтому мне звонил Хэнк Полсон, министр финансов США. Я впервые встретил Полсона, когда он был генеральным директором Goldman Sachs. Высокий, лысый и безбородый, с неловкими, но непритязательными манерами, он провел большую часть нашего времени, рассказывая о своей страсти к защите окружающей среды. Но его голос, обычно хрипловатый, теперь звучал основательно надтреснуто, как у человека, борющегося с усталостью и страхом.

В то утро, в понедельник, 15 сентября, Lehman Brothers, компания с капиталом в 639 миллиардов долларов, объявила о том, что подает заявление о банкротстве. Тот факт, что Министерство финансов не вмешалось, чтобы предотвратить крупнейшее в истории банкротство, сигнализировал о том, что мы вступаем в новую фазу кризиса.

"Мы можем ожидать очень плохой реакции рынка", — сказал он. "И ситуация, скорее всего, станет хуже, чем лучше".

Он объяснил, почему и Казначейство, и ФРС решили, что Lehman слишком слаб для поддержки, и что ни один другой финансовый институт не готов взять на себя его обязательства. Президент Буш уполномочил Полсона провести брифинг как для меня, так и для Джона Маккейна, поскольку дальнейшие чрезвычайные меры должны были получить двухпартийную политическую поддержку. Полсон надеялся, что обе кампании отнесутся с уважением и должным образом отреагируют на серьезность ситуации.

Не нужно было проводить опрос, чтобы понять, что Полсон был прав, беспокоясь о политике. До национальных выборов оставалось семь недель. По мере того как общественность все больше узнавала о масштабах кризиса, идея тратить миллиарды долларов налогоплательщиков на спасение безрассудных банков, несомненно, заняла бы по популярности место где-то между больным лишаем и Усамой бен Ладеном. На следующий день казначейство Полсона предотвратит катастрофу Goldman Sachs и Morgan Stanley, переопределив оба института таким образом, что они смогут создать коммерческие банки, имеющие право на федеральную защиту. Тем не менее, даже компании "голубых фишек" с безупречным рейтингом вдруг оказались не в состоянии занять деньги, необходимые для финансирования повседневной деятельности, а фонды денежного рынка, ранее считавшиеся такими же надежными и ликвидными, как наличные, теперь начали давать сбои.

Демократам было бы достаточно легко возложить вину за фиаско на администрацию, но правда заключалась в том, что многие демократы в Конгрессе аплодировали росту числа домовладельцев во время бума субстандартного кредитования. Для республиканцев, которым предстояли перевыборы, и которые уже были оседланы непопулярным президентом и падающей экономикой, перспектива голосования за новые "спасения" Уолл-стрит выглядела как приглашение рыть себе могилу.

"Если вам потребуется предпринять дальнейшие шаги, — сказал я Полсону, — полагаю, что самая большая проблема возникнет с вашей стороны, а не с моей". Многие республиканцы уже жаловались, что вмешательство администрации Буша в банковский сектор нарушает основные консервативные принципы ограниченного правительства. Они обвиняли Федеральную резервную систему в превышении своих полномочий, а некоторые имели наглость критиковать государственные регулирующие органы за то, что они не смогли раньше выявить проблемы на рынке субстандартного кредитования — как будто они сами не провели последние восемь лет, работая над ослаблением всех финансовых норм, которые они могли найти.

Публичные комментарии Джона Маккейна до этого момента были сдержанными, и я призвал Полсона поддерживать тесный контакт с моим конкурентом по мере развития ситуации. Будучи кандидатом от республиканцев, Маккейн не имел возможности дистанцироваться от Буша. Его клятва продолжать большую часть экономической политики Буша, по сути, всегда была одним из его самых уязвимых мест. Во время праймериз он признался, что мало что знает об экономической политике. Совсем недавно он укрепил впечатление, что не разбирается в экономике, признавшись репортеру, что не уверен, сколько домов у него в собственности (ответ — восемь). Судя по тому, что говорил мне Полсон, политические проблемы Маккейна скоро станут еще хуже. Я не сомневался, что его политические советники будут призывать его улучшить свое положение среди избирателей, дистанцировавшись от любых усилий по финансовому спасению, которые попытается предпринять администрация.

Если Маккейн решит не поддержать меня, я знал, что на меня будет оказываться жесткое давление со стороны демократов и, возможно, моего собственного персонала, чтобы я последовал их примеру. И все же, завершая разговор с Полсоном, я понимал, что не имеет значения, как поступит Маккейн. При столь высоких ставках я сделаю все необходимое, независимо от политики, чтобы помочь администрации стабилизировать ситуацию.

Если я хочу стать президентом, сказал я себе, я должен вести себя как президент.

Как и ожидалось, Джону Маккейну было трудно придумать связный ответ на быстро разворачивающиеся события. В день объявления Lehman, в несвоевременной попытке успокоить общественность, он выступил на телевизионном митинге и заявил, что "основы экономики сильны". Моя предвыборная кампания полностью его за это изжарила. ("Сенатор, о какой экономике вы говорите?" спросил я, выступая позже в тот же день на собственном митинге.)

В последующие дни новость о банкротстве Lehman привела финансовые рынки в состояние полной паники. Акции резко упали. Merrill Lynch уже вел переговоры о продаже Bank of America в отчаянии. Между тем, кредитная программа ФРС для банков в размере 200 миллиардов долларов оказалась недостаточной. Наряду со всеми деньгами на поддержку Fannie и Freddie, еще 85 миллиардов долларов были потрачены на срочное поглощение правительством AIG, огромной страховой компании, чьи полисы обеспечивали рынок субстандартных ценных бумаг. AIG стала примером "слишком большой, чтобы обанкротиться" — она настолько переплелась с глобальными финансовыми сетями, что ее крах вызвал бы каскад банкротств банков, и даже после вмешательства правительства она продолжала кровоточить. Через четыре дня после краха Lehman президент Буш и министр Полсон выступили по телевидению вместе с Беном Бернанке и Крисом Коксом, председателями Федеральной резервной системы и Комиссии по ценным бумагам и биржам, и объявили о необходимости принятия Конгрессом законопроекта, который в итоге станет известен как Troubled Asset Relief Program, или TARP, с созданием нового чрезвычайного фонда в размере 700 миллиардов долларов. По их мнению, такова была цена за предотвращение Армагеддона.

Возможно, чтобы компенсировать свой предыдущий промах, Маккейн объявил о своем несогласии с государственной поддержкой AIG. Через день он изменил свою позицию. Его позиция по TARP осталась неясной: он выступал против спасения в теории, но, возможно, поддержал эту программу на практике. При всех этих зигзагах и зигзагах наша кампания без проблем связала кризис с экономической программой "Буша-Маккейна", в которой приоритет отдавался богатым и влиятельным, а не среднему классу, утверждая, что Маккейн не готов вести страну в трудные экономические времена.

Тем не менее, я сделал все возможное, чтобы остаться верным обязательству, которое я дал Полсону, проинструктировав свою команду воздержаться от публичных комментариев, которые могли бы поставить под угрозу шансы администрации Буша добиться от Конгресса одобрения пакета мер по спасению. Наряду с нашими штатными экономическими советниками Останом Гулсби и Джейсоном Фурманом, я начал консультироваться со специальной консультативной группой, в которую вошли бывший председатель Федеральной резервной системы Пол Волкер, бывший министр финансов Клинтона Ларри Саммерс и легендарный инвестор Уоррен Баффет. Все они уже пережили крупные финансовые кризисы, и каждый из них подтвердил, что этот кризис был иного порядка величины. Без быстрых действий, сказали они мне, мы столкнулись с вполне реальной возможностью экономического краха: миллионы американцев потеряют свои дома и сбережения, а также уровень безработицы времен депрессии.

Их брифинги оказались бесценными в том, что помогли мне понять суть кризиса и оценить различные предлагаемые меры. Они также напугали меня до смерти. К моменту поездки в Тампу, где мне предстояло готовиться к первым дебатам с Маккейном, я был уверен, что, по крайней мере, в вопросах экономики я знаю, о чем говорю, и все больше страшился того, что затянувшийся кризис может означать для семей по всей Америке.

Даже если бы меня не отвлекал надвигающийся кризис, я, вероятно, не стал бы с нетерпением ждать трехдневной подготовки к дебатам в отеле. Но, учитывая мою непоследовательность во время первичных дебатов, я знал, что мне нужна эта работа. К счастью, наша команда наняла пару юристов и политических ветеранов — Рона Клейна и Тома Донилона, которые выполняли аналогичные функции по подготовке таких кандидатов, как Эл Гор, Билл Клинтон и Джон Керри. Как только я прибыл, они подробно описали мне формат дебатов и набросали все возможные вопросы, которые могут быть заданы. Вместе с Эксом, Плауффом, советником по коммуникациям Анитой Данн и остальными членами команды они часами обучали меня точным ответам, которые они хотели услышать, вплоть до последнего слова или оборота речи. В старом отеле "Билтмор", где мы расположились, Рон и Том настояли на создании точной копии сцены для дебатов, и в тот первый вечер они подвергли меня девяностоминутным дебатам, разбирая каждый аспект моего выступления, от темпа до позы и тона. Это было утомительно, но, несомненно, полезно, и к тому времени, когда моя голова легла на подушку, я был уверен, что мне приснятся тезисы.

Однако, несмотря на все их усилия, новости из-за пределов пузыря Клейна-Донилона продолжали отвлекать мое внимание. В перерывах между заседаниями я получал свежие новости о развитии рынка и перспективах принятия администрацией закона о TARP. Назвать это "законодательством" было натяжкой: Законопроект, представленный Хэнком Полсоном в Конгресс, состоял из трех страниц шаблонных формулировок, разрешающих Казначейству использовать 700 миллиардов долларов из чрезвычайного фонда для покупки проблемных активов и вообще принимать меры, которые оно сочтет необходимыми для сдерживания кризиса. Пит Раус сказал мне, что в условиях, когда пресса и общественность завывали по поводу цены, а представители обеих сторон прохода упирали на отсутствие деталей, администрация даже не была близка к тому, чтобы получить голоса, необходимые для принятия законопроекта.

Гарри Рид и спикер Палаты представителей Нэнси Пелоси подтвердили это, когда я разговаривал с ними по телефону. Оба они были непримиримыми политиками, не прочь были поиздеваться над республиканцами, чтобы укрепить свое большинство, когда появлялась такая возможность. Но, как я неоднократно убеждался в течение следующих нескольких лет, и Гарри, и Нэнси были готовы (иногда после долгого ворчания) оставить политику в стороне, когда на кону стоял жизненно важный вопрос. В вопросе TARP они искали у меня направления. Я поделился своей честной оценкой: Демократы должны были помочь в принятии этого проекта, но с некоторыми условиями, чтобы он не был просто подачкой Уолл-стрит. И, к их чести, оба лидера заявили, что им удастся перетянуть на свою сторону свои фракции и обеспечить голоса для принятия — если Буш и лидеры GOP обеспечат достаточное количество голосов республиканцев.

Я знал, что это чертовски большое "если". Непопулярное законодательство, быстро приближающиеся выборы, и ни одна из сторон не хочет давать патроны другой — казалось, это верный рецепт тупика.

Чтобы выйти из тупика, я начал всерьез обдумывать фикс, предложенный моим другом Томом Кобурном, сенатором-республиканцем из Оклахомы: чтобы мы с Маккейном выступили с совместным заявлением, призывающим Конгресс принять некую версию TARP. Если бы мы оба положили руки на окровавленный нож, рассуждал Кобурн, мы могли бы убрать политику из голосования и позволить нервному Конгрессу принять разумное решение, не зацикливаясь на его влиянии в день выборов.

Я понятия не имел, как на это отреагирует Маккейн. Это может показаться уловкой, но, зная, что если не будет принят пакет мер по спасению, мы будем смотреть на то, что может превратиться в полноценную депрессию, я решил, что стоит попробовать.

Мы с Маккейном разговаривали по телефону, когда я возвращался в отель после короткого предвыборного мероприятия. Его голос был мягким, вежливым, но осторожным. Он был открыт для возможного совместного заявления, сказал он, но обдумывал другую идею: как насчет того, чтобы мы оба приостановили свои кампании? Что если мы отложим дебаты, вернемся в Вашингтон и подождем, пока не будет принят пакет спасательных мер?

Хотя я не мог себе представить, каким образом приезд цирка президентской кампании в Вашингтон может быть полезен, меня воодушевляла очевидная заинтересованность Маккейна в том, чтобы подняться над повседневной суетой и добиться принятия законопроекта. Осторожно, чтобы не показаться пренебрежительным, я предложил — и Джон согласился — чтобы менеджеры наших кампаний разработали ряд вариантов для нашего рассмотрения, и чтобы мы снова связались друг с другом через час или два.

Это уже прогресс, подумал я и повесил трубку. Затем я набрал номер Плауффа и поручил ему позвонить Рику Дэвису, руководителю кампании Маккейна, и проследить за развитием событий. Через несколько минут я приехал в отель и застал там хмурого Плуффа, который только что поговорил с Дэвисом.

"Маккейн собирается провести пресс-конференцию, — сказал он, — объявив о своем плане приостановить кампанию и вернуться в Вашингтон".

"Что? Я говорил с ним десять минут назад".

"Да, ну… это было не на уровне. Дэвис говорит, что Маккейн даже не появится на дебатах, если в ближайшие семьдесят два часа не будет принят пакет спасательных мер. Он говорит, что Маккейн собирается публично призвать вас присоединиться к нему и приостановить предвыборную кампанию, поскольку — представьте себе — "сенатор Маккейн считает, что политика сейчас должна отойти на второй план". " Плауфф выплюнул эти слова с таким видом, будто хотел кого-то ударить.

Через несколько минут мы наблюдали, как Маккейн сделал свое заявление, его голос был озабоченным. Трудно было не почувствовать одновременно злость и разочарование. Благожелательная точка зрения заключалась в том, что Джон отреагировал из-за недоверия: Боясь, что мое предложение о совместном заявлении было попыткой переиграть его, он решил сначала переиграть меня. Менее милосердное мнение, единодушно разделяемое моими сотрудниками, заключалось в том, что отчаявшаяся кампания приступила к очередному плохо продуманному политическому трюку.

Трюк это или нет, но целый ряд вашингтонских политических инсайдеров посчитали поступок Маккейна мастерским ударом. Как только он вышел в эфир, нас завалили тревожными сообщениями консультанты-демократы и сторонники, говоря, что нам необходимо приостановить кампанию или мы рискуем уступить преимущество в момент чрезвычайной ситуации. Но и по темпераменту, и по опыту мы не были склонны следовать общепринятой мудрости. Я не только считал, что наши позы в Вашингтоне скорее уменьшат, чем увеличат шансы на принятие TARP, но я чувствовал, что финансовый кризис сделал еще более важным проведение дебатов, чтобы избиратели могли услышать непосредственно от двух мужчин, претендующих на то, чтобы вести их через неизведанные воды. Тем не менее, отказ от предложения Маккейна казался мне большой авантюрой. Когда моя команда собралась вокруг меня, я спросил, не согласен ли кто-нибудь с моей оценкой. Без колебаний все ответили "нет".

Я улыбнулся. "Тогда ладно".

Через полтора часа я провел собственную пресс-конференцию, на которой заявил, что не буду приостанавливать свою кампанию. Я отметил, что уже регулярно консультируюсь с Полсоном и лидерами Конгресса и что я готов прилететь в Вашингтон в любой момент, если потребуется. Затем я произнес фразу, которая стала доминирующей в новостях: "Президентам придется иметь дело с несколькими вещами одновременно".

Мы понятия не имели, как отреагируют избиратели, но мы все были довольны моим решением. Однако как только мы сели за стол, чтобы начать обдумывать дальнейшие шаги, Плауфф получил электронное письмо от Джоша Болтена, главы администрации Буша, с просьбой позвонить. Он выскочил из комнаты; когда он вернулся через несколько минут, его хмурый взгляд стал еще более глубоким.

"Очевидно, Маккейн попросил Буша организовать завтра в Белом доме встречу с вами, Маккейном и лидерами Конгресса, чтобы попытаться достичь соглашения по TARP. Буш должен позвонить в любую минуту и пригласить вас на праздник".

Плауфф покачал головой.

"Это абсолютная чушь", — сказал он.

Несмотря на то, что кабинет министров Белого дома не отличается большими размерами, он величественный, с богатым красным ковром, украшенным золотыми звездами, и стенами кремового цвета с бра в форме орла. На северной стороне комнаты мраморные бюсты Вашингтона и Франклина, выполненные в классическом стиле, выглядывают из уголков по обе стороны от камина. В центре комнаты стоит овальный стол из сверкающего красного дерева, окруженный двадцатью тяжелыми кожаными стульями, на спинке каждого из которых прикреплена небольшая латунная табличка, обозначающая, где должны сидеть президент, вице-президент и различные члены кабинета. Это место для трезвых размышлений, созданное для того, чтобы выдержать вес истории.

В большинстве дней свет проникает в комнату через широкие французские двери, выходящие в Розовый сад. Но 25 сентября, когда я занял свое место на встрече, которую Буш созвал по просьбе Маккейна, небо было пасмурным. За столом сидели президент, вице-президент Чейни, Маккейн и я, а также Хэнк Полсон, Нэнси Пелоси, Гарри Рид, лидеры республиканцев Джон Бонер и Митч Макконнелл, а также председатели и ответственные члены соответствующих комитетов. Орда сотрудников Белого дома и Конгресса выстроилась вдоль стен, делая записи и листая толстые книги для брифингов.

Никто не выглядел так, будто хотел быть там.

Когда мы разговаривали по телефону накануне, президент, конечно, не был полон энтузиазма. Я был не согласен практически с каждым из основных политических решений Джорджа Буша-младшего, но этот человек мне нравился: он был прямым, обезоруживающим и самокритичным в своем юморе.

"Я не могу сказать вам, почему Маккейн считает это хорошей идеей", — сказал он почти извиняющимся голосом. Он признал, что мы с Хэнком Полсоном уже общаемся по несколько раз в день, и выразил признательность за мою закулисную помощь демократам в Конгрессе. "На вашем месте Вашингтон — последнее место, где я хотел бы оказаться", — сказал Буш. "Но Маккейн попросил, и я не могу отказать. Надеюсь, мы сможем сделать это короче".

Только позже я узнал, что Полсон и остальные члены команды Буша были против этой встречи, и на то были веские причины. В течение нескольких предыдущих дней лидеры Конгресса начали сглаживать свои разногласия по законодательству о TARP. Этим же утром появились сообщения о предварительном соглашении (хотя через несколько часов республиканцы Палаты представителей отступили от него). Поскольку переговоры находились на столь деликатной стадии, советники Буша справедливо полагали, что втягивание меня и Маккейна в процесс скорее помешает, чем поможет.

Буш, однако, перечил своей команде, и я не могу его винить. Учитывая растущее сопротивление TARP в его собственной партии, он вряд ли мог позволить себе, чтобы республиканский кандидат пошел наперекор ему. Тем не менее, все происходящее напоминало тщательно продуманный фарс. Глядя на угрюмые лица в зале, я понял, что мы собрались не для предметных переговоров, а скорее для президентских усилий по умиротворению одного человека.

Президент начал совещание с краткого призыва к единству, а затем передал его Полсону, который ознакомил нас с текущими рыночными условиями и объяснил, как средства TARP будут использоваться для выкупа у банков плохих ипотечных кредитов ("токсичных активов", как их называли), тем самым укрепляя балансы и восстанавливая доверие рынка. "Если Хэнк и Бен считают, что этот план сработает, — сказал Буш после того, как они закончили, — то я только за".

В соответствии с протоколом, президент обратился к спикеру Пелоси. Однако вместо того, чтобы взять слово самой, Нэнси вежливо сообщила президенту, что демократы попросят меня выступить первым, от их имени.

Это была идея Нэнси и Гарри, чтобы я служил их координатором, и я был благодарен за это. Это не только гарантировало, что Маккейн не обойдет меня с фланга во время обсуждения, но и сигнализировало о том, что мои коллеги-демократы считают свою политическую судьбу связанной с моей. Этот шаг, казалось, застал республиканцев врасплох, и я не мог не заметить, как президент подарил Нэнси одну из своих фирменных ухмылок — как проницательный политик, он распознал ловкий маневр, когда увидел его, — прежде чем кивнуть в мою сторону.

В течение следующих нескольких минут я говорил о природе кризиса, деталях готовящегося законодательства и оставшихся вопросах надзора, вознаграждения руководителей и помощи домовладельцам, которые, по мнению демократов, еще необходимо решить. Отметив, что и сенатор Маккейн, и я публично пообещали не играть в политику с усилиями по финансовому спасению, я сказал президенту, что демократы обеспечат свою долю голосов, необходимых для принятия закона. Но я предупредил, что если сообщения о том, что некоторые лидеры республиканцев отступают и настаивают на том, чтобы начать с нуля с совершенно новым планом, окажутся правдивыми, это неизбежно затянет переговоры, и "последствия будут серьезными".

Буш повернулся к Маккейну и сказал: "Джон, поскольку у Барака был шанс выступить, я думаю, будет справедливо, если я позволю тебе выступить следующим".

Все посмотрели на Маккейна, у которого сжалась челюсть. Казалось, он готов был что-то сказать, но потом передумал и ненадолго заерзал на своем стуле.

"Думаю, я просто подожду своей очереди", — сказал он наконец.

В предвыборной борьбе, как и в жизни, бывают моменты, когда все возможные пути, кроме одного, внезапно закрываются; когда то, что казалось широким распределением вероятных исходов, сужается до неизбежного. Это был один из таких моментов. Буш посмотрел на Маккейна с приподнятой бровью, пожал плечами и обратился к Джону Бонеру. Бонер сказал, что он не собирается начинать все с нуля, а просто хочет внести некоторые изменения — в том числе план, который он затруднился описать и который предусматривал страхование федеральным правительством убытков банков, а не покупку их активов.

Я спросил Полсона, рассмотрел ли он это предложение республиканцев по страхованию и определил, будет ли оно работать. Полсон твердо ответил, что да, и оно не будет работать.

Ричард Шелби, ведущий член банковского комитета Сената, вмешался, чтобы сказать, что ряд экономистов сказали ему, что TARP не сработает. Он предложил, чтобы Белый дом дал Конгрессу больше времени на рассмотрение всех вариантов. Буш прервал его и сказал, что у страны нет больше времени.

По мере обсуждения становилось все более очевидным, что никто из республиканских лидеров не знаком с фактическим содержанием последней версии закона о TARP — или, если уж на то пошло, с характером их собственных предлагаемых изменений. Они просто пытались найти способ избежать сложного голосования. Послушав несколько минут перепалки туда-сюда, я снова вскочил.

"Господин президент, — сказал я, — я все же хотел бы услышать, что скажет сенатор Маккейн".

И снова все обратились к Маккейну. На этот раз он изучал маленькую записную книжку в своей руке, бормотал что-то, чего я не смог разобрать, а затем в течение двух или трех минут рассказывал о том, что переговоры, похоже, продвигаются, что важно дать Бонеру возможность сдвинуть свою фракцию в сторону "за".

И это было все. Никакого плана. Никакой стратегии. Ни малейшего предположения о том, как можно сблизить различные позиции. В комнате воцарилась тишина, когда Маккейн отложил свою записную книжку, его глаза были опущены, как у бьющего, который знает, что он только что провалился на поле. Мне было почти жаль его; то, что его команда поощряла такой шаг с высокой ставкой, а затем отправила своего кандидата на встречу неподготовленным, было политической ошибкой. Когда репортеры узнали о его выступлении в тот день, освещение было не очень добрым.

Однако более непосредственным следствием странностей Джона стало то, что в кабинете министров начался переполох. Нэнси и Спенсер Бахус, главный республиканец в Комитете по финансовым услугам Палаты представителей, начали спорить о том, кто заслуживает похвалы за усиление защиты налогоплательщиков в последней версии закона. Барни Фрэнк, жесткий и быстро соображающий демократ из Массачусетса, который знал свое дело и, вероятно, работал больше всех, чтобы помочь Полсону довести TARP до конца, начал издеваться над республиканцами, постоянно выкрикивая: "Каков ваш план? Каков ваш план?" Лица покраснели, голоса повысились, люди переговаривались друг с другом. И все это время Маккейн молчал, тушуясь в своем кресле. Все стало настолько плохо, что, наконец, президент Буш поднялся на ноги.

"Я, очевидно, потерял контроль над этим собранием", — сказал он. "Мы закончили".

С этими словами он развернулся и вышел через южную дверь.

Вся сцена оставила меня в оцепенении.

Когда Маккейн и руководство республиканцев быстро вышли из зала, я потянул Нэнси, Гарри и остальных демократов в соседний зал Рузвельта. Они были в разном состоянии возбуждения, и поскольку мы уже решили, что я не буду давать никаких комментариев репортерам после заседания, я хотел убедиться, что никто из них не скажет ничего, что могло бы ухудшить ситуацию. Мы обсуждали, как они могли бы конструктивно подвести итоги встречи, когда вошел Полсон, выглядевший совершенно потрясенным. Несколько моих коллег начали отталкивать его, как будто он был непопулярным ребенком на детской площадке. Несколько человек даже закричали.

"Нэнси", — сказал Полсон, возвышаясь рядом со спикером. "Пожалуйста…" А затем, во вдохновенной и немного грустной смеси юмора и отчаяния, он опустил свою шестидесятидвухлетнюю фигуру на одно колено. "Я умоляю вас. Не взрывайте это".

Спикер позволил себе быструю улыбку. "Хэнк, я не знала, что вы католик", — сказала она. Так же быстро ее улыбка испарилась, и она отрывисто добавила: "Возможно, вы не заметили, но мы не те, кто пытается все взорвать".

Надо отдать должное Полсону: поднявшись на ноги, он еще несколько минут стоял и давал демократам выговориться. К тому времени, когда они вышли к прессе, все успокоились и согласились постараться как можно лучше обрисовать встречу. Мы с Хэнком договорились поговорить позже тем же вечером. Покинув Белый дом, я позвонил Плауффу.

"Как все прошло?" — спросил он.

Я задумался на мгновение.

"Для нас все прошло хорошо", — сказал я. "Но исходя из того, что я только что увидел, нам лучше выиграть это дело, иначе стране конец".

По своей природе я не суеверный человек. В детстве у меня не было счастливого числа или кроличьей лапки. Я не верила в призраков или лепреконов, и хотя я могла загадать желание, задувая свечи на день рождения или бросая монетку в фонтан, моя мама всегда быстро напоминала мне, что существует прямая связь между выполнением работы и исполнением желаний.

Однако в ходе кампании я обнаружил, что сделал несколько уступок миру духов. Например, однажды в Айове после одного из мероприятий ко мне подошел бородатый парень в байкерской одежде, покрытый татуировками, и что-то сунул мне в руку. Это была его счастливая металлическая покерная фишка, объяснил он; она никогда не подводила его в Вегасе. Он хотел, чтобы она была у меня. Неделю спустя слепая девушка из Нью-Гэмпшира протянула мне маленькое сердечко из розового стекла. В Огайо это был серебряный крест от монахини с неудержимой улыбкой и лицом, изрезанным, как персиковая косточка.

Мой ассортимент амулетов постоянно увеличивался: миниатюрный Будда, огайская букашка, четырехлистный клевер, крошечное бронзовое изображение обезьяньего бога Ханумана, всевозможные ангелы, четки, кристаллы и камни. Каждое утро я по привычке выбирал пять или шесть из них и клал в карман, полусознательно отслеживая, какие из них были со мной в особенно удачный день.

Если мой тайник с маленькими сокровищами и не гарантировал, что Вселенная склонится в мою пользу, я решила, что они не помешают. Я чувствовала утешение каждый раз, когда переворачивала их в руке или ощущала их легкое звяканье, когда переходила с мероприятия на мероприятие. Каждый брелок был тактильным напоминанием обо всех людях, которых я встречала, слабой, но устойчивой передачей их надежд и ожиданий.

Я также стал соблюдать особые ритуалы в день дебатов. Утро всегда посвящалось обсуждению стратегии и ключевых моментов, а после обеда — легкой агитации. Но к четырем часам я хотел очистить график. Чтобы сбросить излишки адреналина, я быстро тренировался. Затем, за девяносто минут до отправления на место встречи, я брился и принимал долгий горячий душ, после чего надевал новую рубашку (белую) и галстук (синий или красный), которые Реджи повесил в гостиничном шкафу рядом с моим свежевыглаженным синим костюмом. На ужин — комфортная еда: стейк, приготовленный на среднем огне, жареный картофель или картофельное пюре, брокколи на пару. А за полчаса до начала дебатов, заглядывая в свои записи, я слушал музыку через наушники или небольшой портативный динамик. Со временем у меня появилось навязчивое желание слушать определенные песни. Сначала это была горстка джазовой классики — "Freddie Freeloader" Майлза Дэвиса, "My Favorite Things" Джона Колтрейна, "Luck Be a Lady" Фрэнка Синатры. (Перед одними дебатами я, должно быть, включил последний трек два или три раза подряд, что явно свидетельствовало об отсутствии уверенности в моей подготовке).

В конечном счете, именно рэп заставил меня задуматься, особенно две песни: Jay-Z "My 1st Song" и Eminem "Lose Yourself". Обе песни были о том, как бросить вызов шансам и поставить все на кон ("Слушай, если бы у тебя был один шанс или одна возможность, чтобы получить все, что ты когда-либо хотел, в один момент, ты бы воспользовался этим? Или просто позволил бы ей ускользнуть…"); о том, каково это — создавать что-то из ничего; о том, как можно выжить за счет смекалки, суеты и страха, замаскированного под браваду. Тексты песен соответствовали моему раннему статусу аутсайдера. И когда я сидел один на заднем сиденье фургона Секретной службы по дороге на место дебатов, в своей хрустящей униформе и галстуке с ямочками, я кивал головой в такт этим песням, ощущая запах частного бунтарства, связь с чем-то более грубым и реальным, чем вся суета и почтение, которые теперь окружали меня. Это был способ прорваться сквозь искусственность и вспомнить, кем я был.

Перед первыми дебатами с Джоном Маккейном в конце сентября я в точности следовал ритуалу. Я ел свой стейк, слушал музыку, чувствовал тяжесть талисманов в кармане, когда выходил на сцену. Но, честно говоря, мне не нужно было много удачи. К тому времени, когда я прибыл в кампус Университета Миссисипи — место, где менее пятидесяти лет назад чернокожий Джеймс Мередит был вынужден получить постановление Верховного суда и защиту пятисот сотрудников федеральных правоохранительных органов, чтобы просто посещать занятия, — я уже не был аутсайдером.

Теперь гонка была проиграна мной.

Как и ожидалось, пресса, освещавшая фиаско на встрече в Белом доме, была беспощадна к Маккейну. Его проблемы только усугубились, когда за несколько часов до дебатов его кампания объявила, что из-за "прогресса", достигнутого в результате его вмешательства в переговоры в Конгрессе по TARP, он отменит самоостановку своей кампании и все-таки примет участие. (Мы планировали прийти независимо от этого, даже если бы это означало, что у меня будет приятная телевизионная беседа один на один с модератором Джимом Лерером). Репортеры увидели в последнем шаге Маккейна то, чем он и был: поспешное отступление после неудачного политического трюка.

Сами дебаты преподнесли мало сюрпризов. Маккейн вел себя на сцене непринужденно, пересыпая фразами из своих предвыборных речей и стандартной республиканской ортодоксии, с достаточной дозой юмора и обаяния. Тем не менее, по мере того, как мы продолжали перепалку, все более очевидным становилось его слабое знание деталей финансового кризиса и отсутствие ответов на вопросы о том, что он планирует с этим делать. Тем временем я был в своей игре. Несомненно, мои тренировки под руководством сержантов Клейна и Донилона принесли свои плоды; как бы я инстинктивно ни сопротивлялся заготовленным ответам на вопросы, нельзя отрицать, что и телеаудитория, и эксперты находили мои более отработанные ответы убедительными, а подготовка не позволяла мне слишком затягивать.

Однако, помимо этого, мое настроение на дебаты с Маккейном было заметно другим. В отличие от моих дебатов с Хиллари и остальными демократами, которые так часто казались изощренной игрой, раздвоением волос и зарабатыванием очков стиля, различия между мной и Джоном Маккейном были реальными и глубокими; ставки в выборе одного из нас над другим будут отражаться десятилетиями, с последствиями для миллионов людей. Уверенный в своем владении фактами, уверенный в том, почему мои идеи имеют больше шансов, чем идеи Джона, решить проблемы, с которыми сейчас сталкивается страна, я почувствовал прилив энергии от нашего обмена мнениями и обнаружил, что (почти) наслаждаюсь нашими девяносто минутами на сцене.

Последебатные опросы неопределившихся избирателей показали, что я победил с большим отрывом. Моя команда была в восторге, в кулаках, в приветствиях и, вероятно, в нескольких частных вздохах облегчения.

Мишель была счастлива, но более сдержанна. Она ненавидела ходить на дебаты; по ее словам, сидеть там с невозмутимым видом, что бы обо мне ни говорили и как бы плохо я ни облажался, ее живот сводило, как будто ей сверлили зуб без новокаина. На самом деле, то ли из страха, что это может сглазить результат, то ли из-за ее собственного двойственного отношения к перспективе моей победы, она вообще избегала говорить со мной о скачках. Вот почему я был удивлен, когда в постели той ночью она повернулась ко мне и сказала: "Ты ведь выиграешь, не так ли?".

"Многое еще может случиться… но да. Есть довольно большой шанс, что так и будет".

Я посмотрел на свою жену. Ее лицо было задумчивым, как будто она решала в уме какую-то головоломку. Наконец она кивнула сама себе и вернула мой взгляд.

"Ты победишь", — мягко сказала она. Она поцеловала меня в щеку, выключила прикроватную лампу и натянула одеяло на плечи.

29 сентября, через три дня после дебатов в Оле Мисс, законопроект Буша о TARP не дотянул до принятия в Палате представителей тринадцать голосов: две трети демократов проголосовали в его поддержку, а две трети республиканцев — против. Доу Джонс немедленно упал на 778 пунктов, и после того, как пресса разразилась громкими заявлениями и, несомненно, потоком звонков от избирателей, наблюдавших, как испаряются их пенсионные счета, достаточное количество членов обеих партий передумали, чтобы через несколько дней принять измененную версию пакета мер по спасению.

Испытав огромное облегчение, я позвонил Хэнку Полсону, чтобы поздравить его за его усилия. Но хотя принятие TARP оказалось решающим для спасения финансовой системы, весь этот эпизод ничего не изменил в растущем впечатлении общественности о том, что GOP — и, соответственно, их кандидату в президенты — нельзя доверять ответственное отношение к кризису.

Тем временем, решения кампании, к которым Плауфф подталкивал несколько месяцев назад, приносили свои плоды. Наша армия организаторов и волонтеров разлетелась по всей стране, зарегистрировав сотни тысяч новых избирателей и начав беспрецедентные операции в штатах, где было разрешено досрочное голосование. Наши онлайн-пожертвования продолжали поступать, позволяя нам играть на любых медиа-рынках, которые мы выбирали. Когда за месяц до выборов кампания Маккейна объявила, что прекращает свои усилия в Мичигане, исторически ключевом штате, где идет борьба, чтобы сконцентрировать свои ресурсы в других местах, Плауфф был почти оскорблен. "Без Мичигана они не смогут победить!" — сказал он, покачав головой. "С таким же успехом они могут поднять белый флаг!".

Вместо того чтобы сосредоточить энергию на Мичигане, кампания Маккейна обратила свое внимание на человека, который стал маловероятной культовой фигурой: Джо Вурцельбахер.

Я встретил Вурцельбахера несколькими неделями ранее, когда по старинке стучался в двери в Толедо, штат Огайо. Это был тот вид агитации, который мне нравился больше всего: удивлять людей, когда они сгребали листья или занимались своими машинами на подъездной дорожке, наблюдая, как дети подъезжают на велосипедах, чтобы посмотреть, что это за суматоха.

В тот день я стоял на углу, раздавал автографы и разговаривал с группой людей, когда мужчина с бритой головой, которому на вид было около тридцати лет, представился Джо и спросил о моем налоговом плане. По его словам, он водопроводчик, и его беспокоит, что такие либералы, как я, затруднят его успех как владельца малого бизнеса. Под прицелом камер пресс-пула я объяснил, что мой план предусматривает повышение налогов только для 2 процентов самых богатых американцев, и что если инвестировать эти доходы в такие вещи, как образование и инфраструктура, то экономика и его бизнес, скорее всего, будут процветать. Я сказал ему, что считаю, что подобное перераспределение доходов — "когда вы распределяете богатство по округе", были мои слова — всегда было важным для открытия возможностей для большего числа людей.

Джо был приветлив, но неубедителен, и мы согласились не соглашаться, пожав друг другу руки перед моим уходом. В фургоне, направлявшемся обратно в отель, Гиббс, который, как и любой великий директор по коммуникациям избирательной кампании, обладал безошибочным нюхом на то, как несколько, казалось бы, безобидных слов могут вызвать политическую глупость, сказал мне, что мой комментарий о распределении богатства был проблематичным.

"О чем ты говоришь?"

"Фраза плохо опрашивается. Люди ассоциируют ее с коммунизмом и прочим дерьмом".

Я рассмеялся, сказав, что весь смысл отмены налоговых льгот Буша заключается в перераспределении доходов от таких людей, как я, к таким, как Джо. Гиббс посмотрел на меня как родитель, чей ребенок повторяет одну и ту же ошибку снова и снова.

Конечно, как только появились кадры, на которых мы с Вурцельбахером, которого тут же окрестили "Джо-водопроводчиком", Маккейн начал делать на этом акцент во время наших дебатов. Его кампания пошла на все, предполагая, что этот простой парень из Огайо разоблачил мою тайную, социалистическую программу перераспределения доходов, обращаясь к нему как к оракулу Средней Америки. Ведущие новостей внезапно стали брать интервью у Джо. Появились телевизионные ролики с Джо-водопроводчиком, и Маккейн взял Джо с собой на несколько предвыборных митингов. Сам Джо выглядел по очереди забавным, озадаченным, а иногда и подавленным своей новообретенной славой. Но когда все было сказано и сделано, большинство избирателей, похоже, рассматривали Джо не более чем отвлекающий маневр от серьезного дела — избрания следующего президента.

Большинство избирателей, но не все. Для тех, кто получал свои новости от Шона Хэннити и Раша Лимбо, Джо-водопроводчик вписывался в некую большую историю, включающую преподобного Райта, мою предполагаемую преданность радикальному общественному организатору Солу Алински, мою дружбу с моим соседом Биллом Айерсом, который когда-то был лидером воинствующей группы Weather Underground, и мое теневое мусульманское наследие. Для этих избирателей я больше не был просто левоцентристским демократом, который планировал расширить систему социальной защиты и прекратить войну в Ираке. Я был чем-то более коварным, тем, кого нужно бояться, тем, кого нужно остановить. Чтобы донести это срочное, патриотическое послание до американского народа, они все чаще обращались к своей самой бесстрашной защитнице — Саре Пэйлин.

С августа Пэйлин провалилась во время ряда громких интервью в СМИ, став главным героем "Субботнего вечера в прямом эфире" и других комедийных шоу. Но ее сила заключалась в другом. Первую неделю октября она провела, собирая большие толпы людей и с энтузиазмом насыщая их нативистской желчью. Со сцены она обвинила меня в том, что я "общаюсь с террористами, которые могут напасть на свою собственную страну". Она заявила, что я "не тот человек, который видит Америку так, как видим ее вы и я". Люди приходили на митинги в футболках с такими лозунгами, как PALIN'S PITBULLS и NO COMMUNISTS. СМИ сообщали о криках "Террорист!", "Убей его!" и "Прочь его голову!", раздававшихся из ее аудитории. Благодаря Пэйлин, казалось, что темные духи, которые долгое время таились по краям современной Республиканской партии — ксенофобия, антиинтеллектуализм, параноидальные теории заговора, антипатия к черным и коричневым людям — выходят на центральную сцену.

Свидетельством характера Джона Маккейна, его порядочности является то, что каждый раз, когда к нему подходил сторонник, изрыгающий риторику в стиле Пэйлин, он вежливо отталкивал его. Когда мужчина на митинге в Миннесоте заявил в микрофон, что он боится, что я стану президентом, Маккейн этого не допустил.

"Я должен сказать вам, что он порядочный человек и человек, которого не нужно бояться на посту президента Соединенных Штатов", — сказал он, вызвав бурные аплодисменты аудитории. Отвечая на другой вопрос, он сказал: "Мы хотим бороться, и я буду бороться. Но мы будем вести себя уважительно. Я восхищаюсь сенатором Обамой и его достижениями. Я буду уважать его. Я хочу, чтобы все были уважительны, и давайте убедимся в этом, потому что именно так следует вести политику в Америке".

Иногда я задаюсь вопросом, выбрал бы Маккейн Пэйлин, зная, что ее впечатляющий взлет и утверждение в качестве кандидата станут шаблоном для будущих политиков, сместив центр его партии и политику страны в целом в направлении, которое он ненавидит. Конечно, я никогда не задавала ему этот вопрос напрямую. В течение следующего десятилетия наши отношения переросли в отношения неохотного, но искреннего уважения, но выборы 2008 года, по понятным причинам, оставались больным местом.

Мне нравится думать, что, если бы у него была возможность сделать это заново, он мог бы выбрать другой путь. Я верю, что он действительно ставил свою страну на первое место.

Песня, которая началась с Эдит Чайлдс и ее большой шляпы в маленькой комнате в Гринвуде, Южная Каролина, более года назад, теперь поднималась спонтанно, проносясь через толпы в сорок или пятьдесят тысяч человек, когда люди заполняли футбольные поля и городские парки, неустрашимые не по сезону жаркой октябрьской погодой. Зажигай, готовься! Заряженные, готовые к работе! Мы построили что-то вместе; можно было почувствовать энергию, как физическую силу. Когда до выборов оставалось всего несколько недель, наши офисы на местах судорожно пытались найти достаточно места, чтобы вместить большое количество людей, записавшихся в волонтеры; графический плакат Шепарда Фэйри под названием HOPE со стилизованной красно-бело-синей версией моего лица, смотрящего вдаль, казался неожиданно вездесущим. Казалось, что кампания вышла за рамки политики и перешла в сферу популярной культуры. "Ты — новая "фишка", — дразнила Валери.

Это меня беспокоило. Вдохновение, которое давала наша кампания, вид стольких молодых людей, вновь поверивших в свою способность добиться перемен, объединение американцев по расовым и социально-экономическим признакам — это было воплощением всего того, о чем я когда-то мечтал, что возможно в политике, и это вызывало у меня гордость. Но продолжающееся возвышение меня как символа противоречило моим организаторским инстинктам, чувству, что изменения касаются "нас", а не "меня". Это также дезориентировало меня в личном плане, заставляя постоянно оценивать ситуацию, чтобы убедиться, что я не купилась на шумиху, и напоминать себе о дистанции между напыщенным образом и несовершенным, часто неопределенным человеком, которым я являлась.

Я также боролся с вероятностью того, что если меня изберут президентом, то я не смогу оправдать те завышенные ожидания, которые теперь возлагались на меня. После победы на выборах демократов я начал по-другому относиться к чтению газет, что привело меня в состояние шока. Каждый заголовок, каждая история, каждое разоблачение были для меня очередной проблемой, которую нужно было решить. А проблемы накапливались быстро. Несмотря на принятие TARP, финансовая система оставалась парализованной. Рынок жилья находился в упадке. Экономика сокращала рабочие места ускоренными темпами, и ходили слухи, что "Большая тройка" автопроизводителей скоро окажется под угрозой.

Ответственность за решение этих проблем меня не пугала. Более того, я радовался этому шансу. Но из всего, что я узнавал, следовало, что ситуация, скорее всего, станет значительно хуже, прежде чем улучшится. Разрешение экономического кризиса — не говоря уже о завершении двух войн, обеспечении здравоохранения и попытках спасти планету от катастрофического изменения климата — должно было стать долгим, тяжелым трудом. Для этого потребуются сотрудничающий Конгресс, готовые к сотрудничеству союзники и информированные, мобилизованные граждане, способные поддерживать давление на систему, а не одинокий спаситель.

Что же произойдет, если перемены не наступят достаточно быстро? Как эти ликующие толпы будут реагировать на неизбежные неудачи и компромиссы? Между мной и командой появилась шутка: "Мы уверены, что хотим выиграть эту штуку? Еще не поздно бросить его". Марти выразил более этническую версию того же чувства: "Двести тридцать два года они ждут, пока страна развалится, прежде чем передать ее брату!".

-

Больше, чем все, что связано с предвыборной кампанией, мое настроение в последние дни октября скрашивали новости с Гавайев. Майя позвонила и сказала, что врачи не думают, что Тоот протянет долго, возможно, не больше недели. Сейчас она прикована к арендованной больничной койке в гостиной своей квартиры, находится под присмотром медсестры хосписа и принимает паллиативные лекарства. Хотя накануне вечером она поразила мою сестру внезапным приступом ясности, попросив последние новости кампании вместе с бокалом вина и сигаретой, теперь она то погружалась, то выходила из сознания.

И вот, за двенадцать дней до выборов, я совершил тридцатишестичасовую поездку в Гонолулу, чтобы попрощаться. Майя ждала меня, когда я приехал в квартиру Тота; я увидел, что она сидела на диване с парой коробок из-под обуви со старыми фотографиями и письмами. "Я подумала, что ты захочешь забрать кое-что с собой", — сказала она. Я взяла несколько фотографий с журнального столика. Мои бабушка и дедушка и моя восьмилетняя мама, смеющиеся на травянистом поле в Йосемити. Я в возрасте четырех или пяти лет, катаюсь на плечах дедушки, когда вокруг нас плещутся волны. Мы вчетвером с Майей, еще совсем маленькой, улыбаемся перед рождественской елкой.

Сев на стул рядом с кроватью, я взяла руку бабушки в свою. Ее тело истощилось, а дыхание было затруднено. Время от времени ее сотрясал сильный металлический кашель, похожий на скрежет шестеренок. Несколько раз она тихо прошептала, но слова, если они вообще были, ускользнули от меня.

Какие сны она могла видеть? Мне было интересно, удавалось ли ей оглянуться назад и подвести итоги, или она считала это слишком большой индульгенцией. Мне хотелось думать, что она действительно оглядывалась назад; что она наслаждалась воспоминаниями о давнем возлюбленном или о прекрасном, залитом солнцем дне своей юности, когда ей улыбнулась удача и мир показался большим и полным перспектив.

Я вспомнил разговор с ней, который состоялся, когда я учился в средней школе, примерно в то время, когда ее хронические проблемы со спиной стали мешать ей ходить подолгу.

"Главное в старости, Бар, — говорил мне Тут, — это то, что внутри ты все тот же человек". Я помню, как ее глаза изучали меня через толстые бифокальные линзы, словно желая убедиться, что я внимателен. "Ты заперт в этой чертовой конструкции, которая начинает разваливаться. Но это все еще ты. Понимаешь?"

Теперь да.

Следующий час или около того я сидел и разговаривал с Майей о ее работе и семье, все время поглаживая сухую, костлявую руку Тута. Но в конце концов в комнате стало слишком тесно от воспоминаний — они сталкивались, сливались, преломлялись, как картинки в калейдоскопе, — и я сказал Майе, что хочу поскорее выйти на улицу. После консультаций с Гиббсом и сотрудниками Секретной службы было решено, что прессу внизу не будут информировать, и я поднялся на лифте на цокольный этаж и вышел через гараж, повернув налево по узкой улице, которая проходила за жилым домом моих бабушки и дедушки.

За тридцать пять лет улица почти не изменилась. Я прошел мимо небольшого синтоистского храма и общественного центра, затем мимо рядов деревянных домов, разделенных иногда трехэтажными бетонными многоквартирными домами. Свой первый баскетбольный мяч — подарок отца, когда мне было десять лет, — я забросил на эту улицу, отбивая мяч по неровному тротуару по пути на площадку и обратно в близлежащую начальную школу. Зуб говорила, что всегда знает, когда я приду домой к ужину, потому что слышит, как этот чертов мяч подпрыгивает с высоты десяти этажей. Я бежал по этой улице в супермаркет, чтобы купить ей сигареты, мотивированный ее обещанием, что на сдачу я смогу купить шоколадку, если вернусь через десять минут. Позже, когда мне было пятнадцать, я шел по этой же улице домой после смены на моей первой работе, забирая мороженое в "Баскин-Роббинс" за углом, и Тоот искренне смеялась, когда я ворчал ей о своей мизерной зарплате.

Другое время. Другая жизнь. Скромная и не имеющая значения для остального мира. Но она дала мне любовь. Когда Тота не станет, не останется никого, кто бы помнил ту жизнь или помнил меня в ней.

Я услышал позади себя топот ног: пресс-пул каким-то образом узнал о моей незапланированной экскурсии и собрался на тротуаре через дорогу, операторы толкались, чтобы подготовить кадры, репортеры с микрофонами неловко смотрели на меня, явно сомневаясь, стоит ли выкрикивать вопрос. Они вели себя прилично, действительно просто выполняли свою работу, и в любом случае я проехал всего четыре квартала. Я помахал прессе рукой и повернулся, чтобы вернуться в гараж. Идти дальше не было смысла, я понял: то, что я искал, уже не было там.

Я уехал с Гавайев и вернулся к работе. Восемь дней спустя, накануне выборов, позвонила Майя и сказала, что Тут умер. Это был мой последний день предвыборной кампании. Вечером мы должны были быть в Северной Каролине, а затем лететь в Вирджинию на наше последнее мероприятие. Перед тем как отправиться на место проведения мероприятия, Экс осторожно спросил меня, не нужна ли мне помощь в написании дополнения к моим обычным предвыборным речам, чтобы кратко упомянуть о смерти моей бабушки. Я поблагодарила его и ответила "нет". Я знала, что хотела сказать.

Ночь была прекрасная, прохладная, с легким дождем. Стоя на открытой сцене, после того как стихла музыка, аплодисменты и скандирования, я несколько минут рассказывал собравшимся о Тоот — как она выросла во времена депрессии и работала на конвейере, пока дедушка был на войне, что она значила для нашей семьи, что она может значить для них.

"Она была одним из тех тихих героев, которые есть по всей Америке", — сказал я. "Они не знамениты. Их имена не пишут в газетах. Но каждый день они тяжело работают. Они заботятся о своих семьях. Они жертвуют ради своих детей и внуков. Они не стремятся к известности — все, что они стараются делать, это просто поступать правильно".

"И в этой толпе много таких тихих героев — матерей и отцов, бабушек и дедушек, которые много работали и жертвовали всей своей жизнью. И удовлетворение они получают от того, что их дети, а может быть, внуки или правнуки живут лучше, чем они".

"Вот что такое Америка. Вот за что мы боремся".

Это был настолько хороший заключительный аргумент для кампании, насколько я чувствовал, что могу дать.

Если вы кандидат, день выборов приносит удивительную тишину. Больше нет митингов и городских собраний. Теле- и радиореклама больше не имеет значения; в выпусках новостей нет ничего существенного. Офисы избирательных кампаний пустеют, сотрудники и волонтеры выходят на улицы, чтобы помочь привлечь внимание избирателей. По всей стране миллионы незнакомых людей заходят за черный занавес, чтобы зарегистрировать свои политические предпочтения и личные инстинкты, поскольку некая таинственная коллективная алхимия определяет судьбу страны и вашу собственную. Осознание этого очевидно, но в то же время глубоко: Теперь это не в ваших руках. Практически все, что вы можете сделать, — это ждать.

Плауфф и Экс сходили с ума от беспомощности, часами просиживая за своими BlackBerry в поисках отчетов с мест, слухов, плохой погоды — всего, что можно было принять за точку отсчета. Я выбрал противоположный путь, отдавшись неопределенности, как можно лечь на спину и плыть по волнам. Я начал утро с того, что позвонил в ряд радиопередач, в основном на черных станциях, и напомнил людям о необходимости выйти и проголосовать. Около семи тридцати мы с Мишель проголосовали в начальной школе Beulah Shoesmith, в нескольких кварталах от нашего дома в Гайд-парке, взяв с собой Малию и Сашу и отправив их после этого в школу.

Затем я совершил быструю поездку в Индианаполис, чтобы посетить местный офис и пожать руки избирателям. Позже я играл в баскетбол (суеверие, которое мы с Реджи выработали после того, как сыграли утром в день голосования в Айове, но не сыграли в день праймериз в Нью-Гэмпшире) с братом Мишель, Крейгом, несколькими старыми приятелями и горсткой сыновей моих друзей, которые были достаточно быстрыми и сильными, чтобы заставить нас всех напряженно работать. Это была конкурентная игра, наполненная обычной добродушной перебранкой, хотя я заметил отсутствие жестких фолов. Это было по приказу Крейга, как я узнал позже, поскольку он знал, что его сестра привлечет его к ответственности, если я приду домой с синяком под глазом.

Гиббс, тем временем, отслеживал новости из штатов, где идут бои, сообщая, что явка, похоже, бьет рекорды по всей стране, создавая проблемы в некоторых избирательных участках, когда избиратели ждали четыре или пять часов, чтобы проголосовать. По словам Гиббса, трансляции с мест событий показали людей скорее ликующими, чем расстроенными, с пожилыми людьми в шезлонгах и волонтерами, раздающими угощения, как будто все они были на вечеринке в соседнем квартале.

Остаток дня я провела дома, бесполезно слоняясь без дела, пока Мишель и девочки делали прически. Уединившись в кабинете, я занялся редактированием черновиков своей речи о победе и речи об уступке. Около восьми вечера позвонил Экс и сообщил, что телеканалы назвали Пенсильванию в нашу пользу, и Марвин сказал, что нам пора отправляться в отель в центре города, где мы будем наблюдать за результатами выборов, прежде чем переместиться на общественное собрание в Грант-парк.

За воротами нашего дома количество агентов Секретной службы и машин, казалось, удвоилось за последние несколько часов. Руководитель моей группы, Джефф Гилберт, пожал мне руку и заключил меня в короткие объятия. Для Чикаго в это время года было не по сезону тепло, почти до середины шестидесятых, и пока мы ехали по Лейк-Шор-Драйв, мы с Мишель молчали, глядя в окно на озеро Мичиган и слушая, как девочки возятся на заднем сиденье. Вдруг Малия повернулась ко мне и спросила: "Папа, ты выиграл?".

"Я так думаю, милая".

"И мы должны были пойти на большую вечеринку, чтобы отпраздновать?"

"Именно так. Почему вы спрашиваете?"

"Ну, не похоже, что на вечеринку придет так много людей, потому что на дороге нет машин".

Я рассмеялась, понимая, что моя дочь была права: кроме нашего кортежа, шесть полос в обоих направлениях были абсолютно пусты.

Охрана в отеле тоже изменилась, на лестничных клетках появились вооруженные спецназовцы. Наша семья и самые близкие друзья уже были в номере, все улыбались, дети носились по комнате, и все же атмосфера была странно приглушенной, как будто реальность того, что должно было произойти, еще не уложилась в их сознании. Моя свекровь, в частности, не делала вид, что расслаблена; сквозь шум я заметил, что она сидит на диване, ее глаза прикованы к телевизору, выражение лица — недоверие. Я попытался представить, о чем она думает, ведь она выросла всего в нескольких милях от нас в то время, когда в Чикаго все еще было много кварталов, в которые черные не могли даже безопасно войти; когда офисная работа была недоступна для большинства черных, а ее отец, не имея возможности получить профсоюзную карточку в контролируемых белыми профсоюзах, был вынужден довольствоваться работой бродячего торговца; когда мысль о черном президенте США казалась такой же неправдоподобной, как свинья в полете.

Я занял место рядом с ней на диване. "Ты в порядке?" спросил я.

Мэриан пожала плечами и продолжала смотреть на телевизор. Она сказала: "Это уже слишком".

"Я знаю". Я взял ее руку и сжал ее, и несколько минут мы сидели в дружеской тишине. Потом вдруг на экране телевизора мелькнуло мое лицо, и ABC News объявил, что я стану сорок четвертым президентом Соединенных Штатов.

Комната взорвалась. Крики были слышны по всему коридору. Мы с Мишель поцеловались, и она отстранилась, чтобы посмотреть на меня, смеясь и качая головой. Реджи и Марвин бросились обнимать всех. Вскоре вошли Плауфф, Экс и Гиббс, и я несколько минут потакал им, пока они перечисляли результаты по штатам, прежде чем сказать им то, что я знал как правду — что, как и все, что я сделал, это их мастерство, тяжелая работа, проницательность, упорство, преданность и сердце, а также приверженность всей команды, сделали этот момент возможным.

Остальная часть вечера для меня сейчас как в тумане. Я помню телефонный звонок Джона Маккейна, который был так же любезен, как и его речь об уступке. Он подчеркнул, как Америка должна гордиться созданной историей, и пообещал помочь мне добиться успеха. Были поздравительные звонки от президента Буша и нескольких иностранных лидеров, а также разговор с Гарри Ридом и Нэнси Пелоси, в обеих фракциях которых были очень хорошие ночи. Я помню встречу с девяностооднолетней матерью Джо Байдена, которая с удовольствием рассказывала мне, как она ругала Джо за то, что он даже не подумал о том, что его не будет в билете.

В тот вечер в Грант-парке собралось более двухсот тысяч человек, сцена была обращена к сверкающему горизонту Чикаго. Я и сейчас мысленно вижу некоторые лица, смотревшие на меня, когда я выходил на сцену: мужчины, женщины и дети всех рас, некоторые богатые, некоторые бедные, некоторые знаменитые, некоторые нет, некоторые улыбались в восторге, другие откровенно плакали. Я перечитывал строки из моей речи в тот вечер и слышал рассказы сотрудников и друзей о том, каково это было — быть там.

Но я беспокоюсь, что мои воспоминания об этой ночи, как и о многом другом, что произошло за последние двенадцать лет, затенены изображениями, которые я видел, кадрами нашей семьи, идущей через сцену, фотографиями толпы, огней и великолепных декораций. Какими бы прекрасными они ни были, они не всегда соответствуют пережитому опыту. На самом деле, моя любимая фотография той ночи вовсе не Грант-парк. Скорее, это фотография Мемориала Линкольна, которую я получил много лет спустя в подарок, сделанная во время моей речи в Чикаго. На ней изображено небольшое скопление людей на лестнице, их лица скрыты темнотой, а позади них ярко сияет гигантская фигура, его мраморное лицо изрезано, глаза слегка опущены. Как мне сказали, они слушают радио, тихо размышляя о том, кто мы есть как народ, и о том, как развивается эта штука, которую мы называем демократией.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ.

RENEGADE

ГЛАВА 10

Хотя я несколько раз посещал Белый дом, будучи сенатором США, я никогда не был внутри Овального кабинета до того, как был избран президентом. Комната меньше, чем можно было бы ожидать — менее тридцати шести футов по длинной оси, на семь футов меньше по другой, но ее потолок высок и величественен, а ее черты соответствуют фотографиям и кинохронике. Здесь есть портрет Вашингтона над камином, увитым плющом, и два кресла с высокими спинками, окруженные диванами, где президент сидит с вице-президентом или прибывшими иностранными высокопоставленными лицами. Две двери, плавно вписывающиеся в мягко изогнутые стены: одна ведет в коридор, другая — во "внешний овал", где размещаются личные помощники президента, а третья — в небольшой внутренний кабинет президента и личную столовую. Здесь есть бюсты давно умерших лидеров и знаменитый бронзовый ковбой Ремингтона; старинные дедушкины часы и встроенные книжные шкафы; толстый овальный ковер с орлом, пришитым в центре; письменный стол Resolute — подарок королевы Виктории в 1880 году, богато вырезанный из корпуса британского корабля, который американская китобойная команда помогла спасти. Он полон потайных ящиков и уголков, а центральная панель открывается, приводя в восторг любого ребенка, которому удастся пролезть через нее.

Одна вещь, которую камеры не фиксируют в Овальном кабинете, — это свет. Комната залита светом. В ясные дни он льется через огромные окна в восточной и южной частях кабинета, окрашивая каждый предмет золотистым блеском, который становится мелкозернистым, а затем приглушенным, когда послеполуденное солнце уходит. В плохую погоду, когда Южная лужайка окутана дождем, снегом или редким утренним туманом, комната приобретает чуть более голубой оттенок, но не тускнеет. Слабый естественный свет усиливается внутренними лампами, спрятанными за карнизом с кронштейнами и отражающимися от потолка и стен. Свет никогда не выключается, поэтому даже посреди ночи Овальный кабинет остается светящимся, вспыхивая в темноте, как округлый факел маяка.

Я провел в этой комнате почти восемь лет, мрачно слушая доклады разведки, принимая глав государств, уговаривая членов Конгресса, переругиваясь с союзниками и противниками и позируя для фотографий тысячам посетителей. Вместе с сотрудниками я смеялся, ругался и не раз сдерживал слезы. Мне стало достаточно комфортно, чтобы положить ноги на стол или сесть на него, покататься по полу с ребенком или украдкой вздремнуть на диване. Иногда я фантазировал о том, как выйду через восточную дверь и пойду по подъездной дороге, мимо сторожки и кованых ворот, чтобы затеряться на людных улицах и вернуться к той жизни, которую я когда-то знал.

Но я никогда не смогу полностью избавиться от чувства благоговения, которое испытывал всякий раз, когда входил в Овальный кабинет, от ощущения, что я попал не в офис, а в святилище демократии. День за днем его свет утешал и укреплял меня, напоминая мне о привилегированности моего бремени и моих обязанностей.

Мой первый визит в Овальный кабинет состоялся всего через несколько дней после выборов, когда, следуя давней традиции, Буши пригласили Мишель и меня на экскурсию по нашему будущему дому. В машине Секретной службы мы вдвоем проехали по извилистой дуге входа на Южную лужайку Белого дома, пытаясь осознать тот факт, что менее чем через три месяца мы въедем в дом. День был солнечным и теплым, на деревьях еще лежала листва, а Розовый сад был переполнен цветами. Затянувшаяся осень в Вашингтоне давала желанную передышку, так как в Чикаго погода быстро стала холодной и мрачной, арктический ветер срывал с деревьев листья, как будто необычайно мягкая погода, которой мы наслаждались в ночь выборов, была лишь частью тщательно продуманных декораций, которые должны были быть разобраны, как только закончится празднование.

Президент и первая леди Лора Буш встретили нас у Южного портика, и после обязательных махов в сторону пула прессы мы с президентом Бушем направились в Овальный кабинет, а Мишель присоединилась к миссис Буш за чаем в резиденции. После нескольких фотографий и предложения прохладительных напитков от молодого камердинера президент пригласил меня присесть.

"Итак, — спросил он, — как ощущения?"

"Это много", — сказал я, улыбаясь. "Я уверена, что ты помнишь".

"Да. Я знаю. Кажется, как будто вчера", — сказал он, энергично кивая. "Вот что я тебе скажу. Это чертовски интересная поездка, которую ты собираешься совершить. Ни на что не похоже. Ты просто должен напоминать себе, чтобы ценить это каждый день".

Будь то из-за уважения к институту, уроков своего отца, плохих воспоминаний о своем собственном переходе (ходили слухи, что некоторые сотрудники Клинтона удалили ключ W из компьютеров Белого дома, когда уходили) или просто из-за элементарной порядочности, президент Буш в итоге сделал все возможное, чтобы одиннадцать недель между моим избранием и его уходом прошли гладко. Каждый офис в Белом доме предоставил моей команде подробные руководства "как делать". Его сотрудники были готовы встретиться со своими преемниками, ответить на вопросы и даже стать тенью при исполнении ими своих обязанностей. Дочери Бушей, Барбара и Дженна, к тому времени уже взрослые, изменили свои графики, чтобы устроить для Малии и Саши собственную экскурсию по "веселым" уголкам Белого дома. Я пообещал себе, что когда придет время, я буду относиться к своему преемнику так же.

Во время первого визита мы с президентом затронули широкий круг вопросов — экономика и Ирак, пресс-корпус и Конгресс, при этом он никогда не отходил от своей шутливой, слегка суетливой персоны. Он дал резкие оценки нескольким иностранным лидерам, предупредил, что люди из моей собственной партии в конечном итоге доставят мне одни из самых больших головных болей, и любезно согласился провести обед со всеми ныне живущими президентами как-нибудь до инаугурации.

Я понимал, что существуют необходимые пределы откровенности президента в разговоре с его преемником — особенно с тем, кто выступал против большей части его послужного списка. Я также помнил, что при всем кажущемся хорошем настроении президента Буша, мое присутствие в кабинете, который он скоро освободит, должно вызывать сложные эмоции. Я следовал его примеру и не углублялся в политику. В основном, я просто слушал.

Лишь однажды он сказал что-то, что меня удивило. Мы говорили о финансовом кризисе и усилиях министра Полсона по разработке программы спасения банков после того, как TARP прошел через Конгресс. "Хорошая новость, Барак, — сказал он, — заключается в том, что к тому времени, когда вы вступите в должность, мы позаботимся о действительно сложных вещах за вас. Вы сможете начать с чистого листа".

На мгновение я растерялся. Я регулярно общался с Полсоном и знал, что каскадные банкротства банков и всемирная депрессия все еще были вполне реальными возможностями. Глядя на президента, я представил себе все надежды и убеждения, которые он, должно быть, нес в себе, когда впервые вошел в Овальный кабинет в качестве избранного президента, не менее ослепленный его яркостью, не менее, чем я, жаждущий изменить мир к лучшему, не менее уверенный в том, что история оценит его президентство как успешное.

"С вашей стороны потребовалось много мужества, чтобы добиться принятия TARP", — сказал я наконец. "Пойти против общественного мнения и многих людей в вашей собственной партии ради блага страны".

По крайней мере, это было правдой. Я не видел смысла говорить больше.

Дома, в Чикаго, наша жизнь резко изменилась. Внутри нашего дома все было не так уж и по-другому: по утрам мы готовили завтрак и собирали девочек в школу, отвечали на телефонные звонки и разговаривали с сотрудниками. Но стоило любому из нас выйти за порог дома, как перед нами открывался новый мир. На углу, за недавно возведенными бетонными барьерами, расположились съемочные группы. На крышах домов дежурили контрснайперы Секретной службы, одетые в черное. Посещение дома Марти и Аниты, расположенного всего в нескольких кварталах, стало серьезным мероприятием; о походе в мой старый спортзал теперь не могло быть и речи. Поехав в центр города в наш временный переходный офис, я понял, что пустые дороги, которые Малия заметила в ночь выборов, стали новой нормой. Все мои входы и выходы из зданий происходили через погрузочные площадки и служебные лифты, очищенные от всех, кроме нескольких охранников. Казалось, что я теперь живу в своем собственном переносном, вечном городе-призраке.

После обеда я занимался формированием правительства. Новая администрация приносит меньше текучести кадров, чем многие себе представляют: Из более чем трех миллионов человек, гражданских и военных, работающих в федеральном правительстве, только несколько тысяч являются так называемыми политическими назначенцами, служащими на благо президента. Из них он или она имеет регулярный, значимый контакт с менее чем сотней высокопоставленных чиновников и личных помощников. Будучи президентом, я смогу сформулировать видение и определить направление развития страны, способствовать формированию здоровой организационной культуры и установить четкие границы ответственности и меры подотчетности. Я был бы тем, кто принимал окончательные решения по вопросам, которые попадали в поле моего зрения, и объяснял эти решения всей стране. Но чтобы сделать все это, я буду зависеть от горстки людей, которые будут моими глазами, ушами, руками и ногами — тех, кто станет моими менеджерами, исполнителями, координаторами, аналитиками, организаторами, руководителями команд, усилителями, примирителями, решателями проблем, ловцами зеницы ока, честными посредниками, зондами, конструктивными критиками и верными солдатами.

Поэтому было очень важно правильно провести эти ранние назначения, начиная с человека, который мог бы стать моим начальником штаба. К сожалению, первоначальный ответ моего кандидата номер один на эту должность был менее чем восторженным.

"Ни хрена подобного".

Это был Рахм Эмануэль, бывший специалист по сбору средств Ричарда М. Дейли и грозный ребенок в администрации Клинтона, а теперь конгрессмен от Норт-Сайда Чикаго и организатор демократической волны 2006 года, которая вернула Палату представителей. Невысокий, подтянутый, смуглый красавец, очень амбициозный и маниакально целеустремленный, Рам был умнее большинства своих коллег в Конгрессе и не умел этого скрывать. Он также был веселым, чувствительным, беспокойным, преданным и, как известно, сквернословом: На благотворительном банкете в его честь несколькими годами ранее я объяснил, что из-за потери среднего пальца Рама при нарезке мяса, когда он был подростком, он стал практически немым.

"Послушайте, для меня большая честь, что вы спрашиваете", — сказал мне Рам, когда я связался с ним за месяц до выборов. "Я сделаю все, что вам нужно, чтобы помочь. Но я счастлив там, где я есть. Моя жена и дети счастливы. И я слишком много знаю, чтобы поверить в это дерьмо о дружественном к семье Белом доме. В любом случае, я уверен, что вы сможете найти кандидатов получше меня".

Я не мог спорить с Рамом о трудностях, связанных с принятием моего предложения. В современном Белом доме руководитель аппарата — это ежедневный квотербек, конец воронки, через которую сначала должен был пройти каждый вопрос, стоящий перед президентом. Мало кто в правительстве (включая президента) работает дольше или под более неослабевающим давлением.

Но Рам ошибался в том, что у меня был лучший выбор. После двух изнурительных лет кампании Плауфф уже сообщил мне, что изначально не будет работать в администрации, отчасти потому, что его жена, Оливия, родила ребенка всего через три дня после выборов. И мой руководитель аппарата в Сенате Пит Раус, и бывший руководитель аппарата Клинтона Джон Подеста, который согласился помочь в управлении нашей переходной командой, сняли свои кандидатуры. Хотя Экс, Гиббс и Валери согласились бы занять руководящие должности в Белом доме, ни один из них не обладал тем набором навыков и опыта, который был мне необходим для работы в должности руководителя аппарата.

Рам, с другой стороны, знал политику, знал политику, знал Конгресс, знал Белый дом и знал финансовые рынки, работая на Уолл-стрит. Его наглость и нетерпение раздражали некоторых людей; как я узнал, его стремление "набрать очки на табло" иногда приводило к тому, что он не столько заботился о сути сделки, сколько о ее заключении. Но в условиях экономического кризиса, который необходимо было преодолеть, и, как я подозревал, ограниченного окна для проведения моей программы через Конгресс, контролируемый демократами, я был убежден, что его стиль "забивания свай" — это именно то, что мне нужно.

В последние дни перед выборами я измотал Рама, взывая к его эго, но также к порядочности и подлинному патриотизму, скрытому под его личиной мудреца. ("Самый большой кризис, с которым сталкивается страна за всю нашу жизнь, — кричал я на него, — и вы собираетесь сидеть в этой чертовой стороне?"). Экс и Плауфф, которые хорошо знали Рама и видели его в действии, были в восторге, когда он согласился на эту работу. Но не все мои сторонники были в таком же восторге. Разве Рахм не поддерживал Хиллари, — ворчали некоторые. Разве он не представляет ту же старую триангулирующую, посещающую Давос, работающую на Уолл-стрит, ориентированную на Вашингтон, одержимо центристскую версию Демократической партии, против которой мы боролись? Как вы можете ему доверять?

Все это были вариации на тему, которая будет повторяться в ближайшие месяцы: Каким президентом я собирался стать? Во время предвыборной кампании мне удалось проделать изящный трюк: привлечь поддержку независимых и даже некоторых умеренных республиканцев, пообещав им двухпартийность и прекращение политики подсечки и сжигания, и при этом сохранить энтузиазм левых. Я добился этого не тем, что говорил разным людям то, что они хотели услышать, а тем, что считал правдой: для продвижения прогрессивной политики, такой как всеобщее здравоохранение или иммиграционная реформа, не только можно, но и нужно избегать доктринерского мышления, делать ставку на то, что работает, и с уважением слушать, что говорит другая сторона.

Избиратели приняли мое послание — потому что оно звучало по-другому, и они жаждали другого; потому что наша кампания не зависела от поддержки со стороны обычного набора заинтересованных групп и представителей власти, которые в противном случае могли бы заставить меня следовать строгой партийной ортодоксии; потому что я был новым и неожиданным, чистым холстом, на который сторонники во всем идеологическом спектре могли спроецировать свое собственное видение перемен.

Однако, как только я начал назначать людей, стали проявляться различные ожидания внутри моей коалиции. В конце концов, каждый человек, которого я выбирал на должность в администрации, имел свою собственную историю, бумажный след и набор сторонников и недоброжелателей. По крайней мере, для инсайдеров — политиков, оперативников и репортеров, чьей работой было читать чайные листья — каждое назначение означало мои истинные политические намерения, свидетельство моего наклона вправо или влево, мою готовность порвать с прошлым или продолжать то же самое. Выбор людей отражал выбор политики, и с каждым выбором возрастали шансы на разочарование.

Когда пришло время собирать свою экономическую команду, я решил отдать предпочтение опыту, а не свежим талантам. Обстоятельства, как мне казалось, требовали этого. Отчет о занятости за октябрь, опубликованный через три дня после выборов, был удручающим: 240 000 потерянных рабочих мест (позже в результате пересмотра выяснилось, что истинное число составило 481 000). Несмотря на принятие TARP и продолжающиеся чрезвычайные меры со стороны Казначейства и ФРС, финансовые рынки оставались парализованными, банки все еще были на грани краха, а лишение прав собственности не показывало признаков замедления. Я любил различных новичков, которые консультировали меня на протяжении всей кампании, и чувствовал родство с левыми экономистами и активистами, которые рассматривали нынешний кризис как результат раздутой и вышедшей из-под контроля финансовой системы, остро нуждающейся в реформе. Но в условиях свободного падения мировой экономики моей задачей номер один было не переделать экономический порядок. Она заключалась в предотвращении дальнейшей катастрофы. Для этого мне нужны были люди, которые уже справлялись с кризисами, люди, способные успокоить рынки, охваченные паникой — люди, которые, по определению, могут быть запятнаны грехами прошлого.

На пост министра финансов претендовали два кандидата: Ларри Саммерс, который занимал эту должность при Билле Клинтоне, и Тим Гайтнер, бывший заместитель Ларри, а затем глава Федерального резервного банка Нью-Йорка. Ларри был более очевидным выбором: Специалист по экономике и чемпион по дебатам в Массачусетском технологическом институте, один из самых молодых профессоров, получивших должность в Гарварде, а в последнее время — президент университета, он уже успел поработать главным экономистом Всемирного банка, заместителем министра по международным делам и заместителем министра финансов, прежде чем принял бразды правления от своего предшественника и наставника Боба Рубина. В середине 1990-х годов Ларри помог разработать международный ответ на серию крупных финансовых кризисов в Мексике, Азии и России — ближайший аналог кризиса, который я унаследовал, — и даже самые ярые недоброжелатели признавали его гениальность. По меткому выражению Тима, Ларри мог выслушать ваши аргументы, пересказать их лучше, чем вы сами, а затем показать, почему вы не правы.

Он также имел лишь отчасти заслуженную репутацию высокомерного и политически некорректного человека. Будучи президентом Гарварда, он публично поссорился с выдающимся профессором афроамериканских исследований Корнелом Вестом, а затем был вынужден уйти в отставку после того, как, среди прочего, предположил, что врожденные различия в способностях высокого уровня могут быть одной из причин недостаточного представительства женщин на математических, научных и инженерных факультетах ведущих университетов.

Узнав его поближе, я пришел к выводу, что большинство трудностей Ларри в умении хорошо играть с другими людьми были связаны не столько со злым умыслом, сколько с забывчивостью. Для Ларри такие качества, как такт и сдержанность, просто загромождали разум. Сам он казался невосприимчивым к обидам или обычной неуверенности, и он выражал признательность (сопровождаемую легким удивлением), когда кто-то эффективно оспаривал его или вспоминал что-то, что он упустил. Его отсутствие интереса к стандартным человеческим любезностям распространялось и на его внешний вид, который был обыденно растрепанным, его обширный живот иногда обнажался из-за рубашки с отсутствующей пуговицей, его бессистемный подход к бритью часто приводил к отвлекающей щетине под носом.

Тим был другим. Когда я впервые встретил его в нью-йоркском отеле за несколько недель до выборов, мне в голову пришло слово "мальчишеский". Он был моим ровесником, но его легкое телосложение, непритязательная осанка и эльфийское лицо заставляли его казаться значительно моложе. Во время нашей часовой беседы он сохранял мягкое, добродушное спокойствие. Между нами сразу же возникло взаимопонимание, отчасти основанное на детских параллелях: В результате того, что его отец работал специалистом по развитию, он провел большую часть своей юности за границей, что привило ему сдержанность, которую я распознал в себе.

Получив степень магистра в области изучения Восточной Азии и международной экономики, Тим работал специалистом по Азии в консалтинговой компании Генри Киссинджера, а затем перешел в Казначейство, став младшим сотрудником по торговле в Японии. Именно Ларри Саммерс вытащил Тима из безвестности, чтобы тот стал его специальным помощником, и по мере роста Ларри рос и Тим. Тим стал центральным, хотя и незаметным игроком в борьбе с различными финансовыми кризисами 1990-х годов, и именно по рекомендации Ларри он возглавил ФРС Нью-Йорка. Их отношения говорили не только о щедрости Ларри, но и о спокойной уверенности и интеллектуальной строгости Тима — качествах, которые были в полной мере проверены в предыдущем году, когда Тим круглосуточно работал с Хэнком Полсоном и Беном Бернанке, пытаясь сдержать крах Уолл-стрит.

То ли из-за преданности Ларри, то ли из-за сильной усталости, то ли из-за оправданной вины (как и у Рама, и у меня — у Тима все еще были дети дома и жена, которая жаждала более спокойной жизни), Тим провел большую часть нашей первой встречи, пытаясь отговорить меня от найма его на должность секретаря казначейства. Но я был убежден в обратном. Я считал, что для того, чтобы любой — даже Ларри — смог сравниться с Тимом в понимании финансового кризиса в реальном времени или в отношениях с нынешним составом мировых финансовых игроков, потребуются месяцы, а этого времени у нас не было. Более того, чутье подсказывало мне, что Тим обладает базовой честностью, устойчивостью темперамента и способностью решать проблемы, не запятнанные эго или политическими соображениями, что сделает его бесценным в предстоящей работе.

В конце концов, я решил нанять обоих мужчин — Ларри, чтобы помочь разобраться, что, черт возьми, делать (и не делать), а Тима, чтобы организовать и направить наши ответные действия. Чтобы все получилось, мне пришлось убедить Ларри работать не секретарем казначейства, а директором Национального экономического совета (НЭС), который, несмотря на то, что был главной экономической должностью в Белом доме, считался менее престижным. Традиционная функция директора заключалась в координации процесса выработки экономической политики и выполнении функций дипломатического посредника между различными ведомствами, что не совсем соответствовало сильным сторонам Ларри. Но все это не имело значения, сказал я Ларри. Он был нужен мне, он был нужен его стране, и, насколько я понимал, он будет равным Тиму в разработке нашего экономического плана. Возможно, моя искренность оказала некоторое влияние на его мышление — хотя обещание (по предложению Рама) сделать Ларри следующим председателем Федеральной резервной системы, несомненно, также помогло ему согласиться.

Мне нужно было заполнить и другие ключевые посты. На должность главы Совета экономических советников, ответственного за предоставление президенту наилучших данных и анализа по всем экономическим вопросам, я выбрал Кристину Ромер, розовощекую профессоршу из Беркли, которая провела фундаментальную работу по Великой депрессии. Питер Орсзаг, глава беспартийного Бюджетного управления Конгресса, получил должность директора Управления по управлению и бюджету, а Мелоди Барнс, вдумчивый афроамериканский юрист и бывший главный советник сенатора Теда Кеннеди, возглавила Совет по внутренней политике. Джаред Бернштейн, левый экономист по вопросам труда, вошел в команду Джо Байдена, как и Джин Сперлинг, белобрысый, гиперостроумный политик, который четыре года был директором НИК Билла Клинтона и который теперь согласился, вместе с экономистами, участвовавшими в избирательной кампании, Останом Гулсби и Джейсоном Фурманом, работать в качестве бродячих коммунальных игроков.

В последующие месяцы я проведу бесчисленные часы с этим мозговым трестом и их заместителями, задавая вопросы, просеивая рекомендации, просматривая слайд-дески и брифинги, формулируя политику, а затем подвергая все, что мы придумали, неустанной проверке. Споры были жаркими, несогласие поощрялось, и ни одна идея не отвергалась из-за того, что она исходила от младшего сотрудника или не вписывалась в определенную идеологическую предрасположенность.

Тем не менее, Тим и Ларри были доминирующими голосами в нашей экономической команде. Оба они были приверженцами центристской, дружественной рынку экономической философии администрации Клинтона, а учитывая замечательный период экономического процветания в 1990-е годы, такая родословная долгое время считалась предметом гордости. Однако по мере усугубления финансового кризиса эта репутация все чаще оказывалась под огнем. Репутацию Боба Рубина уже подмочила его роль старшего советника в Citigroup, одном из финансовых институтов, чьи огромные риски на рынке субстандартных ценных бумаг сейчас подпитывают эпидемию. Как только я объявил свою экономическую команду, в прессе появились статьи о том, что Ларри выступал за значительное дерегулирование финансовых рынков во время своей работы в Казначействе; комментаторы задавались вопросом, не слишком ли медленно Тим — вместе с Полсоном и Бернанке — во время своей работы в ФРС Нью-Йорка бил тревогу по поводу риска, который представлял для финансовой системы рынок субстандартных ценных бумаг.

Некоторые из этих критических замечаний были обоснованными, другие — вопиюще несправедливыми. Несомненным было то, что, выбрав Тима и Ларри, я связал себя с их историей, и что если мы не сможем быстро исправить экономическое положение, то политическая цена за их выбор будет высока.

-

Примерно в то же время, когда я окончательно определялся со своей экономической командой, я попросил сотрудников и свою Секретную службу организовать тайную встречу в пожарной части Национального аэропорта Рейгана. Когда я прибыл туда, там было пусто, пожарные машины убрали, чтобы разместить наш кортеж. Я вошел в комнату отдыха, где были расставлены прохладительные напитки, и поприветствовал сидящего внутри компактного сереброволосого мужчину в сером костюме.

"Господин секретарь", — сказал я, пожимая ему руку. "Спасибо, что нашли время".

"Поздравляю, господин избранный президент", — ответил Роберт Гейтс, со спокойным взглядом и натянутой улыбкой, прежде чем мы сели за стол и приступили к делу.

Справедливости ради следует сказать, что мы с министром обороны президента Буша не общались в одних и тех же кругах. На самом деле, как только вы выходите за рамки наших общих канзасских корней (Гейтс родился и вырос в Вичите), трудно представить двух людей, которые прошли столь разными дорогами, чтобы оказаться в одном месте. Гейтс был скаутом-орлом, бывшим офицером разведки ВВС, специалистом по России и новобранцем ЦРУ. В разгар холодной войны он работал в Совете национальной безопасности (СНБ) при Никсоне, Форде и Картере, в ЦРУ при Рейгане, а затем стал директором агентства при Джордже Буше-старшем. (Ранее его кандидатура была предложена Рейганом, но вопросы о его осведомленности в деле Иран-Контра заставили его снять свою кандидатуру). После избрания Билла Клинтона Гейтс покинул Вашингтон, вошел в совет директоров корпораций, а затем стал президентом Техасского университета A&M — этот пост он занимал до 2006 года, когда Джордж Буш-младший попросил его заменить Дональда Рамсфельда в Пентагоне и спасти стратегию войны в Ираке, которая в то время основательно развалилась.

Он был республиканцем, ястребом времен холодной войны, членом истеблишмента национальной безопасности, ранее выступал за иностранные интервенции, против которых я, вероятно, протестовал в колледже, а теперь стал министром обороны при президенте, чью военную политику я ненавидел. И все же в тот день я был в пожарной части, чтобы попросить Боба Гейтса остаться на посту министра обороны.

Как и в случае с моими экономическими назначениями, мои причины были практическими. При 180 000 американских военнослужащих, развернутых в Ираке и Афганистане, любые массовые перестановки в Министерстве обороны казались чреватыми. Более того, какие бы разногласия ни были у нас с Гейтсом по поводу первоначального решения о вторжении в Ирак, обстоятельства привели нас к схожим взглядам на дальнейшие действия. Когда в начале 2007 года президент Буш по рекомендации Гейтса отдал приказ о "резком" увеличении численности американских войск в Ираке, я был настроен скептически, но не потому, что сомневался в способности американских войск снизить уровень насилия в стране, а потому, что этот приказ был сформулирован как бессрочное обязательство.

Тем не менее, под руководством Гейтса резкое усиление под руководством Петреуса (и посреднический альянс с суннитскими племенами в провинции Анбар) не только значительно снизило уровень насилия, но и дало иракцам время и пространство для политики. С помощью кропотливой дипломатии госсекретаря Кондолизы Райс и, особенно, посла США в Ираке Райана Крокера, Ирак встал на путь формирования законного правительства, выборы которого были назначены на конец января. В середине моего переходного периода администрация Буша даже объявила о заключении соглашения о статусе сил с правительством Малики, которое предусматривает вывод американских войск из Ирака к концу 2011 года — график, который фактически повторял то, что я предлагал во время предвыборной кампании. Тем временем Гейтс публично подчеркнул необходимость для Соединенных Штатов переключить внимание на Афганистан — один из центральных постулатов моей внешнеполитической платформы. Оставались тактические вопросы, касающиеся темпов, ресурсов и персонала. Но фундаментальная стратегия сворачивания боевых операций в Ираке и наращивания наших усилий в Афганистане была теперь твердо определена — и, по крайней мере, на данный момент никто не находился в лучшем положении для реализации этой стратегии, чем действующий министр обороны.

У меня также были веские политические причины оставить Гейтса. Я обещал положить конец постоянным межпартийным распрям, и присутствие Гейтса в моем кабинете показало бы, что я серьезно отношусь к выполнению этого обещания. Его сохранение также помогло бы укрепить доверие в вооруженных силах США и различных агентствах, составляющих разведывательное сообщество (известное как IC). Обладая военным бюджетом, превышающим бюджеты следующих тридцати семи стран вместе взятых, лидеры Министерства обороны и СК были полны сильных мнений, искусны в бюрократических разборках и склонны делать все так, как они всегда делали. Меня это не пугало; я знал в общих чертах, что хочу делать, и ожидал, что привычки, порожденные субординацией — салютовать и выполнять приказы главнокомандующего, даже те, с которыми человек категорически не согласен, — глубоко укоренились.

Тем не менее, я понимал, что двигать аппарат национальной безопасности Америки в новом направлении было нелегко для любого президента. Если президент Эйзенхауэр — бывший Верховный главнокомандующий союзными войсками и один из архитекторов "Дня Д" — иногда чувствовал себя скованным тем, что он называл "военно-промышленным комплексом", то существовала большая вероятность того, что продвигать реформы будет сложнее для вновь избранного президента-афроамериканца, который никогда не служил в военной форме, выступал против миссии, выполнению которой многие посвятили свою жизнь, хотел ограничить военный бюджет и наверняка проиграл голосование в Пентагоне со значительным отрывом. Чтобы добиться результата сейчас, а не через год или два, мне нужен был кто-то вроде Гейтса, кто знал, как работает здание и где расставлены ловушки; кто-то, кто уже пользовался уважением, которое мне — независимо от моего титула — в некотором роде придется заслужить.

Была еще одна причина, по которой я хотел видеть Гейтса в своей команде, — это необходимость противостоять моим собственным предубеждениям. Образ меня, сложившийся в ходе кампании, — звездноглазого идеалиста, который инстинктивно выступает против военных действий и верит, что любая проблема на международной арене может быть решена путем благоразумного диалога, — никогда не был полностью точным. Да, я верил в дипломатию и считал, что война должна быть крайним средством. Я верил в многостороннее сотрудничество для решения таких проблем, как изменение климата, и считал, что постоянное продвижение демократии, экономического развития и прав человека по всему миру служит нашим долгосрочным интересам национальной безопасности. Те, кто голосовал за меня или работал в моей предвыборной кампании, как правило, разделяли эти убеждения, и именно они, скорее всего, войдут в состав моей администрации.

Но мои взгляды на внешнюю политику — и, более того, мое раннее несогласие с вторжением в Ирак — по крайней мере, в равной степени относятся к "реалистической" школе, подходу, который ценит сдержанность, допускает несовершенство информации и непредвиденные последствия, и умеряет веру в американскую исключительность смирением по поводу нашей способности переделать мир по своему образу и подобию. Я часто удивлял людей, называя Джорджа Буша-старшего в качестве недавнего президента, чьей внешней политикой я восхищался. Буш, вместе с Джеймсом Бейкером, Колином Пауэллом и Брентом Скоукрофтом, ловко управлял окончанием холодной войны и успешным ведением войны в Персидском заливе.

Гейтс достиг совершеннолетия, работая с такими людьми, и в его управлении кампанией в Ираке я увидел достаточно совпадений между нашими взглядами, чтобы почувствовать уверенность в том, что мы сможем работать вместе. Его голос за столом, а также голос таких людей, как Джим Джонс — четырехзвездного генерала в отставке и бывшего главы Европейского командования, которого я наметил в качестве своего первого советника по национальной безопасности — гарантировал, что я услышу широкий спектр мнений, прежде чем принимать важные решения, и что мне придется постоянно проверять даже свои самые глубокие предположения на людях, у которых хватит авторитета и уверенности, чтобы сказать мне, когда я ошибаюсь.

Конечно, все это зависело от базового уровня доверия между мной и Гейтсом. Когда я попросил коллегу связаться с ним по поводу его возможного желания остаться на работе, Гейтс прислал список вопросов. Как долго, по моему мнению, он будет работать? Готов ли я проявить гибкость при сокращении численности войск из Ирака? Как бы я подошел к комплектованию штата и бюджета Министерства обороны?

Когда мы сидели вместе в пожарной части, Гейтс признал, что это не типично для потенциального назначенца кабинета министров — так расспрашивать своего будущего начальника. Он надеется, что я не посчитал это самонадеянным. Я заверил его, что не возражаю, и что его откровенность и ясное мышление — это именно то, что я искал. Мы просмотрели список его вопросов. У меня было несколько своих. Через сорок пять минут мы пожали друг другу руки и разъехались по своим кортежам.

"И что?" спросил Аксельрод после моего возвращения.

"Он в деле", — сказал я. "Он мне нравится". Затем я добавила: "Посмотрим, понравлюсь ли я ему в ответ".

Без лишних хлопот остальные части моей команды по национальной безопасности встали на свои места: давний друг и бывший дипломат Сьюзан Райс стала послом США в ООН; Леон Панетта, бывший конгрессмен от Калифорнии и руководитель штаба Клинтона с заслуженной репутацией двухпартийного человека, стал директором ЦРУ; а отставной адмирал Деннис Блэр — директором национальной разведки. Многие из моих ближайших советников во время предвыборной кампании заняли ключевые посты в штабе, в том числе мой сержант по дебатам Том Донилон стал заместителем советника по национальной безопасности, молодые "горячие головы" Денис МакДонаф, Марк Липперт и Бен Родс — помощниками заместителей в СНБ, а Саманта Пауэр заняла пост в СНБ, где особое внимание уделялось предотвращению злодеяний и продвижению прав человека.

Только один оставшийся потенциальный назначенец вызвал хоть какой-то ажиотаж. Я хотел, чтобы моим госсекретарем стала Хиллари Клинтон.

Наблюдатели выдвигали различные теории о причинах, по которым я выбрал Хиллари: что мне нужно было объединить все еще разделенную Демократическую партию, что я беспокоился о том, что она может усомниться во мне со своего места в Сенате, что я был под влиянием книги Дорис Кернс Гудвин "Команда соперников" и сознательно подражал Линкольну, включив в свой кабинет бывшего политического противника.

Но на самом деле все было проще. Я считал, что Хиллари — лучший человек для этой работы. На протяжении всей кампании я был свидетелем ее интеллекта, подготовки и трудовой этики. Независимо от ее отношения ко мне, я доверял ее патриотизму и приверженности долгу. Больше всего я был убежден, что в то время, когда дипломатические отношения во всем мире были либо напряжены, либо страдали от хронического пренебрежения, наличие госсекретаря со звездной силой Хиллари, ее связями и комфортом на мировой арене обеспечит нам дополнительную пропускную способность так, как никто другой.

Поскольку шрамы от предвыборной кампании еще свежи в памяти, не все в моем лагере были убеждены в этом. ("Ты уверен, что тебе нужен госсекретарь, который рекламировал по телевидению, что ты не готов быть главнокомандующим?" — спросил один друг. Мне пришлось напомнить ему, что мой будущий вице-президент говорил то же самое.) Хиллари тоже была настороже, и когда я впервые предложил ей эту работу на встрече в нашем переходном офисе в Чикаго примерно через десять дней после выборов, я получил вежливый отказ. Она устала, сказала она, и с нетерпением ждала возможности войти в более предсказуемый график работы в Сенате. У нее все еще оставался долг за кампанию, который нужно было списать. И еще нужно было подумать о Билле. Его работа в области глобального развития и общественного здравоохранения в Фонде Клинтона принесла реальную пользу всему миру, и мы с Хиллари знали, что необходимость избегать даже видимости конфликтов — особенно в отношении сбора средств — скорее всего, поставит его и фонд в новые условия.

Опасения, которые она высказала, были обоснованными, но я посчитал их преодолимыми. Я попросил ее взять немного времени и все обдумать. В течение следующей недели я попросил Подесту, Рама, Джо Байдена, нескольких наших коллег по Сенату и всех остальных, о ком только мог подумать, связаться с Хиллари и помочь ей донести свою точку зрения. Несмотря на все усилия, при следующем телефонном разговоре поздно вечером она сказала мне, что по-прежнему склонна отказать мне. Я снова настаивал, уверенный, что все оставшиеся сомнения, которые она могла испытывать, имеют отношение не столько к работе, сколько к нашим потенциальным отношениям. Я выяснил ее мнение по Ираку, Северной Корее, распространению ядерного оружия и правам человека. Я спросил ее, как она могла бы оживить работу Госдепартамента. Я заверил ее, что у нее будет постоянный и прямой доступ ко мне, а также возможность выбирать свою собственную команду. "Вы слишком важны для меня, чтобы я мог принять отказ", — сказал я в конце разговора.

К следующему утру Хиллари решила принять мое предложение и присоединиться к администрации. Через полторы недели я представил ее и остальных членов моей команды по национальной безопасности — вместе с моим кандидатом на пост генерального прокурора Эриком Холдером и кандидатом на пост главы Министерства внутренней безопасности Джанет Наполитано — на пресс-конференции в Чикаго. Глядя на мужчин и женщин, собравшихся на сцене, я не мог не заметить, что почти все они были намного старше меня, имели на десятилетия больше опыта работы в высших эшелонах власти, и что по крайней мере пара из них изначально поддержали другого кандидата в президенты, не вняв разговорам о надежде и переменах. В конце концов, это команда соперников, подумал я. Скоро я узнаю, свидетельствует ли это о вполне обоснованной уверенности в моей способности руководить или о наивной вере новичка, которого вот-вот повалят.

Когда Джордж Уошингтон был избран президентом в 1789 году, Вашингтона, округ Колумбия, еще не существовало. Избранному президенту пришлось совершить семидневное путешествие на барже и конной упряжке из своего дома в Маунт-Верноне, штат Вирджиния, в нью-йоркский Федерал-Холл — временную резиденцию нового национального правительства — для принятия присяги. Его приветствовала десятитысячная толпа. Была принесена присяга, после чего раздались крики "Да здравствует Джордж Вашингтон" и салют из тринадцати пушек. Вашингтон произнес приглушенную пятнадцатиминутную инаугурационную речь, но не перед толпой, а перед членами Конгресса в их плохо освещенном импровизированном зале. Затем он отправился на службу в близлежащую церковь.

После этого Отец нашей страны мог спокойно заниматься своими делами, чтобы Америка пережила его.

Со временем президентские инаугурации становились все более замысловатыми. В 1809 году Долли Мэдисон устроила первый инаугурационный бал в новой столице, где четыреста человек выложили по четыре доллара за привилегию присутствовать на самом крупном светском мероприятии, которое до того момента проводилось в Вашингтоне. В соответствии со своей репутацией популиста Эндрю Джексон открыл двери Белого дома для нескольких тысяч своих сторонников во время инаугурации в 1829 году; пьяная толпа так разбушевалась, что Джексон, как говорят, сбежал через окно.

Во время своей второй инаугурации Тедди Рузвельт не ограничился военными процессиями и марширующими оркестрами — он пригласил ковбоев и вождя апачей Джеронимо. А когда в 1961 году настала очередь Джона Кеннеди, инаугурация превратилась в многодневное телевизионное зрелище с выступлениями известных музыкальных исполнителей, чтением поэта-лауреата Роберта Фроста и несколькими шикарными балами, где ведущие голливудские знаменитости могли посыпать звездной пылью банкиров и каблуков нового президента. (Фрэнк Синатра, очевидно, сделал все возможное, чтобы вечеринки стали достойными Камелота, хотя ему пришлось вступить в неловкий разговор со своим другом и коллегой по "Крысиной стае" Сэмми Дэвисом-младшим, когда Джо Кеннеди сообщил, что присутствие Дэвиса и его очень белой шведской жены на инаугурационных балах может не понравиться южным сторонникам Кеннеди и поэтому их следует отговорить).

Учитывая тот ажиотаж, который вызвала наша кампания, ожидания от моей инаугурации, запланированной на 20 января 2009 года, были высоки. Как и в случае с демократическим съездом, я не имел особого отношения к деталям ее проведения, будучи уверенным, что созданный нами комитет и организатор моей кампании Алисса Мастромонако (Alyssa Mastromonaco) (в то время она должна была стать моим директором по бегущим делам) все хорошо подготовили. Вместо этого, пока возводились сцены и устанавливались трибуны по маршруту парада в Вашингтоне, Мишель, девочки и я отправились на Гавайи на Рождество, где в перерывах между последними назначениями в кабинете министров, ежедневными консультациями с моей экономической командой и ранней работой над инаугурационным обращением я пытался перевести дух.

Мы с Майей провели день, перебирая личные вещи Тота, а затем прогулялись по тому же скалистому выступу у бухты Ханаума, где мы окончательно попрощались с матерью и развеяли ее прах над океаном внизу. Я организовал игру в баскетбол с некоторыми из моих бывших школьных товарищей по команде. Наши семьи пели рождественские гимны, пекли печенье и дебютировали в ежегодном шоу талантов (папы были справедливо признаны наименее талантливыми). У меня даже был шанс заняться бодисерфингом на Сэнди-Бич, одном из моих любимых мест в юности. Сбивая мягко разбивающуюся волну, свет, завивающийся от движения воды, и небо, прочерченное полетом птиц, я мог на мгновение притвориться, что меня не окружают несколько одетых в мокрые костюмы морских котиков, что катер береговой охраны вдалеке не имеет ко мне никакого отношения, что фотографии меня без рубашки не попадут позже на первые страницы газет по всему миру с заголовками типа "ВПЕРЕД НА ОФИС". Когда я наконец подал сигнал, что готов идти, руководитель моей команды безопасности в тот день — сардонический агент по имени Дэйв Бич, который был со мной с самого начала и знал меня как друга, — наклонил голову, вытряхнул воду из ушей и сказал совершенно серьезно: "Надеюсь, тебе это понравилось, потому что это последний раз, когда ты сможешь сделать это в течение долгого, долгого времени".

Я рассмеялся, понимая, что он шутит… или шутит? Кампания и ее непосредственные последствия не оставили времени для размышлений, поэтому только во время этой короткой тропической интерлюдии у всех нас — друзей, семьи, сотрудников, секретной службы — был шанс обдумать произошедшее и попытаться представить, что еще предстоит. Все выглядели счастливыми, но слегка неуверенными, не знающими, можно ли признать странность происходящего, пытающимися понять, что изменилось, а что нет. И хотя она не показывала этого, никто не чувствовал эту неуверенность так остро, как будущая первая леди Соединенных Штатов.

В ходе кампании я наблюдал, как Мишель приспосабливается к новым обстоятельствам с непревзойденным изяществом, очаровывает избирателей, берет интервью, совершенствует стиль, который показывает, что она одновременно шикарна и доступна. Это была не столько трансформация, сколько усиление, ее сущностная "Мишель-сущность" была отполирована до блеска. Но при всем ее растущем комфорте от пребывания на публике, за кулисами Мишель отчаянно пыталась выкроить какую-то зону нормальной жизни для нашей семьи, место за пределами искажающего влияния политики и славы.

В течение нескольких недель после выборов это означало, что она бросилась решать задачи, которые могут возникнуть у любой пары, когда ей приходится переезжать на новое место работы. С типичной эффективностью она сортировала вещи. Она упаковывала вещи. Она закрывала счета, следила за тем, чтобы наша почта пересылалась, и помогала Медицинскому центру Чикагского университета планировать ее замену.

Однако в центре ее внимания были наши дочери. На следующий день после выборов она уже организовала тур по школам округа Колумбия (и Малия, и Саша вычеркнули из своего списка школы для девочек, остановившись на Sidwell Friends, частной школе, основанной квакерами, и той же школе, в которой училась Челси Клинтон) и поговорила с учителями о том, как организовать перевод девочек в классы в середине года. Она спрашивала совета у Хиллари и Лоры Буш о том, как оградить их от прессы, и спрашивала Секретную службу о том, как сделать так, чтобы охрана девочек не мешала свиданиям и футбольным матчам. Она ознакомилась с работой резиденции Белого дома и убедилась, что мебель в спальнях девочек не будет выглядеть как что-то из Монтичелло.

Не то чтобы я не разделяла стресс Мишель. Малия и, особенно, Саша были такими маленькими в 2008 году, с косичками и косами, отсутствующими зубами и круглыми щечками. Как Белый дом повлияет на их детство? Не изолирует ли он их? Сделает ли он их угрюмыми или правоверными? По вечерам я внимательно слушал, как Мишель сообщала мне последние собранные ею сведения, затем предлагал свои соображения по тому или иному вопросу, который не давал ей покоя, заверяя ее, что угрюмое замечание или маленькая шалость одной из девочек не свидетельствует о ранних последствиях их внезапно перевернувшегося мира.

Но, как это было на протяжении большей части последних десяти лет, повседневное бремя воспитания детей лежало в основном на Мишель. И когда она наблюдала, как — еще до того, как я вступил в должность — водоворот работы затягивает меня, когда она видела, как ее собственная карьера отодвигается на второй план, как ее тесный круг друзей вскоре окажется за сотни миль от нее, пока она будет пробиваться в городе, где мотивы многих людей вызывают подозрения, перспектива одиночества нависла над ней, как туча.

Все это помогает объяснить, почему Мишель попросила свою маму пожить с нами в Белом доме. То, что Мэриан Робинсон согласилась рассмотреть этот вариант, стало для меня некоторым сюрпризом, поскольку по своей природе моя свекровь была осторожной, находя удовлетворение в стабильной работе, привычном распорядке, небольшом круге семьи и друзей, которых она знала много лет. Она жила в одном доме с 1960-х годов и редко выбиралась за пределы Чикаго; ее единственной экстравагантностью была ежегодная трехдневная поездка в Вегас со своей невесткой Ивонн и мамой Кей, чтобы поиграть в игровые автоматы. И хотя она обожала своих внуков и согласилась уйти на пенсию раньше, чтобы помочь Мишель присматривать за девочками, когда кампания разгорится, она всегда старалась не задерживаться в нашем чикагском доме и не оставаться на ужин после окончания работы.

"Я не собираюсь быть одной из тех старушек, — говорила она с раздражением, — которые не оставляют своих детей одних только потому, что им нечем заняться".

Тем не менее, когда Мишель попросила ее переехать с нами в Вашингтон, Мэриан не стала сильно сопротивляться. Она знала, что ее дочь не будет просить, если это не очень важно.

Конечно, были и практические вещи. Первые несколько лет, когда мы жили в Белом доме, именно Мэриан каждое утро провожала Малию и Сашу в школу и составляла им компанию после уроков, если Мишель была на работе. Но это было нечто большее. Что действительно имело значение — и что не перестанет иметь значение еще долгое время после того, как девочки перерастут потребность в няне — так это то, как само присутствие Мэриан поддерживало нашу семью.

Моя свекровь не делала вид, что она лучше других, поэтому наши дочери даже не рассматривали такой вариант. Она жила по доктрине "без суеты и драматизма", и ее не впечатляла никакая пышность или шумиха. Когда Мишель возвращалась с фотосессии или ужина, где за каждым ее шагом следили или прическу тщательно изучала пресса, она могла сбросить дизайнерское платье, надеть джинсы и футболку и знать, что ее мама наверху, в своем номере на последнем этаже Белого дома, всегда готова посидеть и посмотреть с ней телевизор, поговорить о девочках или друзьях дома — или вообще ни о чем.

Моя свекровь никогда ни на что не жаловалась. Всякий раз, общаясь с ней, я помнила, что, с каким бы бардаком я ни имела дело, никто не заставлял меня быть президентом, и что мне нужно просто смириться и делать свою работу.

Каким подарком была моя свекровь. Для нас она стала живым, дышащим напоминанием о том, кем мы были и откуда пришли, хранительницей ценностей, которые мы когда-то считали обычными, но узнали, что они встречаются гораздо реже, чем мы могли себе представить.

Зимний семестр в Sidwell Friends School начинался за две недели до Дня инаугурации, поэтому после Нового года мы вернулись в Чикаго, забрали все личные вещи, которые еще не были отправлены вперед, и сели на правительственный самолет в Вашингтон. Блэр Хаус, официальный гостевой дом президента, не смог принять нас так рано, поэтому мы поселились в отеле Hay-Adams — это был первый из трех переездов, которые нам предстояло совершить за три недели.

Малия и Саша, казалось, не возражали против проживания в отеле. Особенно их не смущало необычайно снисходительное отношение их мамы к просмотру телевизора, прыжкам по кровати и дегустации всех десертов из меню обслуживания в номере. Мишель сопровождала их в первый школьный день в машине Секретной службы. Позже она рассказывала мне, как замирало ее сердце, когда она смотрела, как ее драгоценные дети, похожие на миниатюрных исследователей в своих ярких пальто и рюкзаках, шли в новую жизнь в окружении грозных вооруженных людей.

Однако вечером в отеле девочки были как обычно болтливы и неудержимы, рассказывая нам о том, какой замечательный день они провели, и что обед был лучше, чем в их старой школе, и что они уже завели кучу новых друзей. Пока они говорили, я видела, как напряжение на лице Мишель начало спадать. Когда она сообщила Малии и Саше, что теперь, когда началась школа, больше не будет десертов и просмотра телевизора по вечерам, и что пора чистить зубы и готовиться ко сну, я решила, что все будет хорошо.

Тем временем наш переходный период работал на полную катушку. Первые встречи с моими командами по национальной безопасности и экономике были продуктивными, люди придерживались повестки дня, а грандиозность была сведена к минимуму. Забившись в неприметные правительственные офисы, мы создали рабочие группы для каждого агентства и по всем мыслимым темам — обучение рабочим профессиям, безопасность авиаперевозок, задолженность по студенческим кредитам, исследования рака, закупки Пентагона — и я проводил дни, ковыряясь в мозгах серьезных молодых ребят, помятых академиков, бизнес-лидеров, правозащитных групп и умудренных опытом ветеранов предыдущих администраций. Некоторые из них проходили пробы на работу в администрации; другие хотели, чтобы мы приняли предложения, которые ни к чему не привели за предыдущие восемь лет. Но все они, казалось, хотели помочь, воодушевленные перспективой появления Белого дома, готового проверить новые идеи на практике.

Конечно, на этом пути были и трудности. Некоторые из моих кандидатов на должности в кабинете министров отказались или не прошли проверку. В разные моменты дня Рахм мог заглянуть ко мне, чтобы спросить, как я хочу решить какой-либо возникающий политический или организационный спор, а за кулисами не было недостатка в раннем жокействе — за титулы, территорию, доступ, парковочные места — что характерно для любой новой администрации. Но в целом настроение было приподнятым, все мы были убеждены, что при умной, целенаправленной работе мы сможем преобразовать страну так, как обещали.

А почему бы и нет? Опросы показывали, что мой рейтинг одобрения приближается к 70 процентам. Каждый день приносил новый виток позитивного освещения в СМИ. Молодые сотрудники, такие как Реджи и Фавс, внезапно стали горячими темами в колонках сплетен округа Колумбия. Несмотря на прогнозы о низких температурах в День инаугурации, власти предсказывали рекордное количество людей, а гостиницы уже были забронированы на многие мили вокруг. Лавина заявок на билеты — от выборных должностных лиц, доноров, дальних родственников, школьных знакомых и различных важных персон, которых мы едва знали или даже не встречали, — не замедлялась. Мы с Мишель делали все возможное, чтобы разобраться во всех этих просьбах, не задев при этом слишком много чувств.

"Это как наша свадьба", — ворчала я, — "но с большим списком гостей".

За четыре дня до инаугурации Мишель, девочки и я полетели в Филадельфию, где в память о поездке Линкольна из Спрингфилда в Вашингтон на инаугурацию 1861 года мы сели в старинный железнодорожный вагон и повторили последний этап его путешествия с одним отклонением: остановкой в Уилмингтоне, где мы встретили Джо и Джилл Байден. Наблюдая за обожающей толпой, собравшейся, чтобы проводить их, слыша, как Джо шутит со всеми кондукторами Amtrak, которых он знал по имени после многих лет поездок, я мог только представить, что творилось у него в голове, катясь по путям, по которым он впервые проехал не в радости, а в страданиях так давно.

Большую часть времени в тот день я провел, общаясь с несколькими десятками гостей, которых мы пригласили на праздник, в большинстве своем это были обычные избиратели, которых мы встречали то тут, то там во время предвыборной кампании. Они вместе с Малией, Сашей и мной пели "С днем рождения", когда Мишель задувала свечи на своем торте (это был ее сорок пятый день), создавая ощущение близкого семейного собрания, которым так дорожит Мишель. Иногда я выходил на заднюю платформу поезда, чувствуя, как ветер обдувает лицо, как синкопированный ритм колес о рельсы как-то замедляет время, и махал рукой скоплениям людей, которые собирались по пути. Их были тысячи, миля за милей, их улыбки были видны издалека, некоторые стояли на бортовых грузовиках, другие прижимались к заборам, многие держали самодельные таблички с надписями типа GRANDMAS 4 OBAMA или WE BELIEVE или YES WE DID или поднимали своих детей и призывали их помахать.

Такие моменты продолжались в течение следующих двух дней. Во время посещения армейского медицинского центра Уолтера Рида я встретил молодого морского пехотинца-ампутанта, который отсалютовал мне со своей кровати и сказал, что голосовал за меня, несмотря на то, что он республиканец, и что он будет гордиться тем, что называет меня своим главнокомандующим. В приюте для бездомных на юго-востоке Вашингтона крепкий на вид подросток без слов заключил меня в самые крепкие объятия. Мачеха моего отца, мама Сара, приехала на инаугурацию из своей крошечной деревушки на северо-западе Кении. Я улыбался, глядя, как этой пожилой женщине без формального образования, женщине, в доме которой была жестяная крыша, не было ни водопровода, ни водоотведения, подавали обед в Блэр-Хаус на фарфоре, которым пользовались премьер-министры и короли.

Как могло не всколыхнуться мое сердце? Как я мог не поверить, что во всем этом есть что-то настоящее, что-то, что может продлиться?

Спустя месяцы, когда масштабы экономических разрушений были полностью осознаны, а настроение общества стало мрачным, я и моя команда спросили себя, должны ли мы были — с точки зрения политики и управления — сделать больше, чтобы приглушить этот коллективный послевыборный кайф и подготовить страну к грядущим трудностям. Нельзя сказать, что мы не пытались. Когда я возвращаюсь назад и читаю интервью, которые я давал непосредственно перед вступлением в должность, я поражаюсь тому, насколько трезво я рассуждал — настаивал на том, что экономика станет хуже, прежде чем станет лучше, напоминал людям, что реформа здравоохранения не может произойти в одночасье и что не существует простых решений в таких местах, как Афганистан. То же самое можно сказать и о моей инаугурационной речи: Я попытался нарисовать честную картину наших обстоятельств, убрав некоторые возвышенные заявления в пользу призывов к ответственности и общим усилиям перед лицом сложных проблем.

Все это черным по белому, довольно точная оценка того, как пройдут следующие несколько лет. И все же, может быть, это и к лучшему, что люди не слышали этих предостережений. В конце концов, в начале 2009 года было нетрудно найти причины для страха и гнева, для недоверия политикам и институтам, которые подвели стольких людей. Может быть, нужен был прилив энергии, пусть даже мимолетный — счастливая история о том, кем мы были как американцы и кем мы можем стать, такой кайф, который мог бы дать достаточный импульс, чтобы мы прошли через самую коварную часть пути.

Это похоже на то, что произошло. Было принято коллективное, негласное решение, что по крайней мере на несколько недель страна возьмет столь необходимую передышку от цинизма.

-

ДЕНЬ Инаугурации наступил, яркий, ветреный и холодный. Поскольку я знал, что события были срежиссированы с военной точностью, и поскольку я склонен жить с отставанием от графика на пятнадцать минут, я завел два будильника, чтобы быть уверенным, что встану вовремя. Пробежка на беговой дорожке, завтрак, душ и бритье, повторные попытки завязать узел галстука, и к восьми сорока пяти утра мы с Мишель были в машине, чтобы за две минуты доехать от Блэр-Хауса до епископальной церкви Святого Иоанна, куда мы пригласили нашего друга, далласского пастора Т. Д. Джейкса, провести частную службу.

В своей утренней проповеди преподобный Джейкс опирался на ветхозаветную Книгу Даниила, описывая, как Шадрах, Мисах и Авденаго, верные Богу, несмотря на свою службу при царском дворе, отказались преклонить колени перед золотым идолом царя Навуходоносора; в результате трое мужчин были брошены в пылающую печь; и все же из-за их верности Бог защитил их, помог им выйти из печи невредимыми.

Преподобный Джейкс объяснил, что, принимая президентство в такое неспокойное время, я тоже был брошен в пламя. Пламя войны. Пламя экономического краха. Но пока я остаюсь верным Богу и делаю то, что правильно, мне тоже нечего бояться.

Пастор говорил величественным баритоном, его широкое смуглое лицо улыбалось мне с кафедры. "Бог с тобой", — сказал он, — "в печи".

Некоторые в церкви начали аплодировать, и я улыбнулся в знак признания его слов. Но мои мысли возвращались к предыдущему вечеру, когда после ужина я отлучился от семьи, поднялся наверх в одну из многочисленных комнат Блэр-Хауса и получил инструктаж от директора военного управления Белого дома по "футбольному мячу" — небольшому чемоданчику в кожаной куртке, который постоянно сопровождает президента и содержит коды, необходимые для нанесения ядерного удара. Один из военных помощников, ответственный за переноску футбольного мяча, объяснил протоколы так же спокойно и методично, как кто-то может описать, как программировать видеомагнитофон. Подтекст был очевиден.

Вскоре я буду наделен полномочиями взорвать мир.

Накануне вечером Майкл Чертофф, министр внутренней безопасности президента Буша, позвонил нам и сообщил о достоверных разведданных, согласно которым четверо граждан Сомали планируют террористический акт на церемонии инаугурации. В связи с этим и без того массивные силы безопасности вокруг Национального молла будут усилены. Подозреваемые — молодые люди, которые, как предполагалось, прибыли через границу из Канады, — все еще были на свободе. Не было никаких сомнений в том, что мы продолжим мероприятия на следующий день, но, чтобы обезопасить себя, мы обсудили с Чертоффом и его командой различные непредвиденные обстоятельства, а затем поручили Аксу составить инструкции по эвакуации, которые я бы дал толпе, если бы нападение произошло, когда я был на сцене.

Преподобный Джейкс завершил свою проповедь. Последняя песня хора наполнила святилище. Никто, кроме горстки сотрудников, не знал о террористической угрозе. Я даже не сказал Мишель, не желая усугублять дневной стресс. Никто не думал о ядерной войне или терроризме. Никто, кроме меня. Оглядывая людей на скамье — друзей, членов семьи, коллег, некоторые из которых ловили мой взгляд и улыбались или махали руками от волнения, — я понял, что это теперь часть моей работы: поддерживать внешнее ощущение нормальности, поддерживать для всех фикцию, что мы живем в безопасном и упорядоченном мире, даже когда я смотрел в темную дыру случайностей и готовился, как мог, к тому, что в любой момент в любой день может ворваться хаос.

В девять пятьдесят пять мы прибыли к северному портику Белого дома, где президент и миссис Буш поприветствовали нас и провели внутрь, где Байденс, вице-президент Чейни и его семья, лидеры Конгресса и их супруги собрались на короткий прием. За пятнадцать минут до назначенного времени наши сотрудники предложили нам пораньше отправиться в Капитолий, чтобы учесть, по их словам, массовое скопление людей. Мы загрузились в ожидающие нас машины парами: сначала лидеры Палаты представителей и Сената, затем Джилл Байден и миссис Чейни, Мишель и миссис Буш, Джо Байден и вице-президент Чейни, а мы с президентом Бушем ехали сзади. Это было похоже на посадку на Ноев ковчег.

Это был мой первый раз в "Звере", огромном черном лимузине, используемом для перевозки президента. Усиленный, чтобы выдержать взрыв бомбы, он весит несколько тонн, с плюшевыми черными кожаными сиденьями и президентской печатью, вышитой на кожаной панели над телефоном и подлокотником. Когда двери "Зверя" закрываются, они глушат все звуки, и пока наша колонна медленно катилась по Пенсильвания-авеню, пока я вел светскую беседу с президентом Бушем, я смотрел из пуленепробиваемых окон на толпы людей, которые все еще направлялись в торговый центр или уже заняли места вдоль маршрута парада. Большинство, казалось, были в праздничном настроении, радостно кричали и махали руками, когда кортеж проезжал мимо. Но, свернув за угол на последнем участке маршрута, мы наткнулись на группу протестующих, скандирующих в рупоры и держащих в руках таблички с надписями INDICT BUSH и WAR CRIMINAL.

Видел ли их президент, я сказать не могу — он был погружен в восторженное описание того, каково это — убирать кустарник на своем ранчо в Кроуфорде, штат Техас, куда он направился сразу после церемонии. Но я почувствовал тихий гнев от его имени. Протестовать против человека в последний час его президентства казалось некрасивым и ненужным. В целом, меня беспокоило то, что эти протесты в последнюю минуту говорили о разногласиях, происходящих в стране, и об ослаблении тех границ приличия, которые когда-то регулировали политику.

Полагаю, в моих чувствах была доля корысти. Через несколько часов на заднем сиденье "Зверя" буду ехать только я. Я полагал, что пройдет не так уж много времени, прежде чем в мою сторону начнут направлять сигнальные рога и знаки. Это тоже было частью работы: найти способ не принимать такие нападки близко к сердцу, избегая при этом искушения закрыться от тех, кто кричит по ту сторону стекла, как, возможно, слишком часто делал мой предшественник.

Мы поступили мудро, выехав пораньше; улицы были забиты людьми, и к тому времени, как мы прибыли в Капитолий, мы отставали от графика на несколько минут. Вместе с Бушами мы прошли в офис спикера для рукопожатий, фотографий и инструкций, прежде чем участники и гости — включая девочек и остальные члены наших семей — начали выстраиваться в процессию. Нам с Мишель показали Библию, которую мы взяли в Библиотеке Конгресса для принесения присяги, — небольшой толстый том, обтянутый бордовым бархатом с позолоченными краями, ту самую Библию, которую использовал Линкольн для своей собственной присяги. Затем настала очередь Мишель уходить, оставив меня, Марвина и Реджи на мгновение одних в комнате для задержанных, как в старые добрые времена.

"Есть что-нибудь в зубах?" спросил я с преувеличенной улыбкой.

"Ты молодец", — сказал Марвин.

"Там холодно", — сказал я. "Прямо как в Спрингфилде".

"Еще несколько человек", — сказал Реджи.

Военный помощник просунул голову в комнату и сказал, что пора. Я похлопал Реджи и Марвину в ладоши и последовал за комитетом Конгресса по длинным коридорам, через ротонду Капитолия и Национальный зал статуй, мимо рядов доброжелателей, выстроившихся вдоль стен, мимо почетных караулов, отдающих честь каждому шагу, пока, наконец, не оказался у стеклянных дверей, ведущих на инаугурационную платформу. Сцена за дверью была потрясающей: Толпа покрывала торговый центр непрерывной плоскостью, простираясь далеко за монумент Вашингтона и до мемориала Линкольна, а сотни тысяч ручных флагов, наверное, мерцали под полуденным солнцем, как поверхность океанского течения. На краткий миг, перед тем как зазвучали трубы и меня объявили, я закрыл глаза и произнес молитву, которая привела меня сюда, и которую я буду повторять каждую ночь, когда стану президентом.

Молитва благодарности за все, что мне было дано. Молитва о том, чтобы мои грехи были прощены. Молитва о том, чтобы моя семья и американский народ не пострадали.

Молитва о руководстве.

Тед Соренсен, друг, доверенное лицо и главный спичрайтер Кеннеди, с самого начала поддерживал меня. К моменту нашей встречи ему было почти восемьдесят, но он все еще был острым и остроумным. Он даже путешествовал от моего имени, будучи убедительным, хотя и слегка поднаторевшим в ведении кампании суррогатом. (Однажды, когда наш кортеж мчался по шоссе во время ливня в Айове, он наклонился вперед и крикнул агенту за рулем: "Сынок, я полуслепой, но даже я вижу, что ты слишком близко к этой машине!"). Тед также стал любимцем моей молодой команды спичрайтеров, щедро давая советы и иногда комментируя черновики их речей. Поскольку он был соавтором инаугурационной речи Кеннеди ("Не спрашивайте, что ваша страна может сделать для вас…"), они однажды спросили его, в чем секрет написания одной из четырех или пяти величайших речей в истории Америки. Он ответил, что все просто: Всякий раз, когда они с Кеннеди садились писать, они говорили себе: "Давайте сделаем это достаточно хорошо, чтобы когда-нибудь попасть в книгу великих речей".

Я не знаю, пытался ли Тед вдохновить мою команду или просто запудрить им мозги.

Я точно знаю, что мое собственное обращение не достигло высоких стандартов Кеннеди. В последующие дни оно привлекло гораздо меньше внимания, чем оценки численности толпы, лютый холод, шляпа Ареты Франклин и небольшая заминка, возникшая между мной и председателем Верховного суда Джоном Робертсом во время принесения присяги, из-за которой нам пришлось встретиться в Карточной комнате Белого дома на следующий день для официального повторного выступления. Некоторые комментаторы посчитали, что речь была излишне мрачной. Другие усмотрели в ней неуместную критику предыдущей администрации.

Тем не менее, закончив выступление, я почувствовал удовлетворение от того, что говорил честно и убежденно. Я также почувствовал облегчение от того, что записка на случай террористического инцидента осталась в моем нагрудном кармане.

Когда главное событие осталось позади, я позволил себе расслабиться и погрузиться в зрелище. Меня тронуло зрелище того, как Буши поднимаются по лестнице к своему вертолету и поворачиваются, чтобы помахать рукой в последний раз. Я чувствовал гордость, держа Мишель за руку, когда мы прошли часть маршрута парада. Меня умиляли участники парада: морские пехотинцы, оркестры мариачи, астронавты, летчики Таскиги и, особенно, школьные оркестры из всех штатов Союза (включая маршевую группу моей альма-матер Punahou — Go Buff 'n Blue!).

В этот день была лишь одна печальная нота. Во время традиционного посленаугурационного обеда в Капитолии, между тостами и презентациями наших хозяев в Конгрессе, Тедди Кеннеди, которому недавно была сделана операция по удалению раковой опухоли мозга, упал во внезапном, сильном припадке. В комнате воцарилась тишина, когда вбежали медики скорой помощи. Жена Тедди, Вики, следовала рядом с ним, когда его увозили на каталке, ее лицо было поражено страхом, а остальные с тревогой гадали о его судьбе, но никто из нас не представлял себе политические последствия, которые в конечном итоге будут вытекать из этого момента.

В тот вечер мы с Мишель посетили в общей сложности десять инаугурационных балов. Мишель была шоколадно-коричневой в своем струящемся белом платье, и на первом же балу я взял ее на руки, закружил и стал шептать ей на ухо всякие глупости, пока мы танцевали под возвышенное исполнение песни "At Last" в исполнении Бейонсе. На балу главнокомандующего мы разделились, чтобы потанцевать с двумя очаровательными и по понятным причинам нервничающими молодыми военнослужащими.

Остальные восемь мячей мне трудно вспомнить.

Когда мы вернулись в Белый дом, было уже далеко за полночь. Вечеринка для нашей семьи и самых близких друзей все еще продолжалась в Восточном зале, а квинтет Уинтона Марсалиса не подавал никаких признаков того, что он собирается уходить. Двенадцать часов на высоких каблуках сказались на ногах Мишель, и поскольку ей пришлось встать на час раньше меня, чтобы сделать прическу для очередной церковной службы на следующее утро, я предложил ей остаться и развлечь наших гостей, пока она отправится спать.

К тому времени, как я поднялся наверх, горели всего несколько лампочек. Мишель и девочки спали, снизу доносился едва слышный шум ночной бригады, убирающей посуду и ломающей столы и стулья. Я понял, что весь день был не один. Какое-то время я просто стоял там, оглядывая огромный центральный зал, еще не зная, куда ведет каждая из многочисленных дверей, рассматривая хрустальные люстры и детский рояль, замечая Моне на одной стене, Сезанна на другой, доставая книги с полок, рассматривая небольшие бюсты, артефакты и портреты незнакомых мне людей.

Я вспомнил, как впервые увидел Белый дом, около тридцати лет назад, когда, будучи молодым общественным организатором, я привез группу студентов в Вашингтон, чтобы пролоббировать законопроект об увеличении помощи студентам. Мы стояли у ворот вдоль Пенсильвания-авеню, несколько студентов грабили и фотографировали одноразовыми камерами. Я помню, как смотрел на окна второго этажа, гадая, не смотрит ли в этот самый момент кто-то на нас. Я пыталась представить, о чем они могут думать. Скучали ли они по ритму обычной жизни? Были ли они одиноки? Чувствовали ли они иногда толчок в сердце и задавались ли вопросом, как получилось, что они оказались там, где оказались?

Скоро я получу ответ, подумал я. Сняв галстук, я медленно пошел по коридору, выключив все оставшиеся светильники.

ГЛАВА 11

Что бы вы себе ни говорили, сколько бы вы ни прочитали, сколько бы брифингов ни получили, сколько бы ветеранов предыдущих администраций ни набрали, ничто не подготовит вас к первым неделям в Белом доме. Все новое, незнакомое, чреватое последствиями. Подавляющее большинство ваших высокопоставленных назначенцев, включая секретарей кабинета министров, находятся в нескольких неделях, а иногда и месяцах от утверждения. По всему комплексу Белого дома можно увидеть сотрудников, которые получают необходимые удостоверения личности, спрашивают, где припарковаться, учатся обращаться с телефонами, выясняют, где находятся туалеты, заносят коробки в тесный коридор офисов в Западном крыле или в более просторные помещения в соседнем здании исполнительного офиса Эйзенхауэра (EEOB), стараясь при этом не выглядеть совершенно ошеломленными. Это похоже на день переезда в студенческом городке, только большая часть людей среднего возраста, в костюмах, и вместе с вами им поручено управлять самой могущественной страной на Земле.

Мне не пришлось беспокоиться о переезде, но мои дни были сплошным вихрем. Будучи свидетелем того, как спотыкания на выходе из ворот мешали Биллу Клинтону в течение первых двух лет его правления, Рам намеревался воспользоваться медовым периодом после выборов, чтобы сделать некоторые вещи.

"Поверьте мне", — сказал он. "Президентство — это как новый автомобиль. Она начинает обесцениваться с той минуты, когда вы выезжаете на ней со стоянки".

Для создания раннего импульса он поручил нашей переходной команде определить предвыборные обещания, которые я мог бы выполнить одним росчерком пера. Я подписал указ о запрете пыток и начал процесс, который должен был занять год, по закрытию американского военного центра содержания под стражей в Гуантанамо, Куба. Мы ввели одни из самых жестких правил этики в истории Белого дома, включая ужесточение ограничений на лоббистов. Через несколько недель мы заключили соглашение с лидерами Конгресса о том, чтобы охватить еще четыре миллиона детей Программой медицинского страхования детей, а вскоре после этого мы отменили мораторий президента Буша на финансируемые из федерального бюджета исследования эмбриональных стволовых клеток.

На девятый день своего пребывания в должности я подписал свой первый закон: Закон о справедливой оплате труда Лилли Ледбеттер. Этот закон был назван в честь непритязательной жительницы Алабамы, которая в конце своей долгой карьеры в компании Goodyear Tire & Rubber Company обнаружила, что ей регулярно платили меньше, чем ее коллегам-мужчинам. Как и полагается в делах о дискриминации, дело должно было быть беспроигрышным, но в 2007 году, вопреки всякому здравому смыслу, Верховный суд отклонил иск. По словам судьи Сэмюэля Алито, согласно разделу VII Закона о гражданских правах, Ледбеттер должна была подать иск в течение 180 дней после того, как дискриминация впервые имела место, то есть через шесть месяцев после того, как она получила свою первую зарплату, и за много лет до того, как она действительно обнаружила неравенство в оплате труда. Более года республиканцы в Сенате блокировали принятие корректирующих мер (а президент Буш обещал наложить вето в случае их принятия). Теперь же, благодаря быстрой законодательной работе нашего ободренного демократического большинства, законопроект лег на небольшой церемониальный стол в Восточной комнате.

Мы с Лилли подружились во время предвыборной кампании. Я знала ее семью, знала о ее трудностях. В тот день она стояла рядом со мной, когда я ставила свою подпись под законопроектом, используя для каждой буквы своего имени отдельную ручку. (Ручки будут служить на память Лилли и спонсорам законопроекта — хорошая традиция, хотя из-за этого моя подпись выглядела так, будто ее написал десятилетний ребенок). Я думала не только о Лилли, но и о своей матери, и о Туте, и обо всех других работающих женщинах по всей стране, которых когда-либо обходили стороной при продвижении по службе или платили меньше, чем они того стоили. Законодательство, которое я подписывала, не отменит вековую дискриминацию. Но это был хоть какой-то шаг вперед.

Вот почему я баллотировался, сказал я себе. Вот что может сделать офис.

В течение первых нескольких месяцев мы выдвигали и другие аналогичные инициативы, некоторые из них привлекли скромное внимание прессы, другие были замечены только теми, кого они непосредственно касались. В обычное время этого было бы достаточно, ряд небольших побед, пока наши более крупные законодательные предложения по здравоохранению, иммиграционной реформе и изменению климата проходили свой путь через Конгресс.

Но это были не обычные времена. Для общественности и прессы, для меня и моей команды только один вопрос имел реальное значение: Что мы собирались сделать, чтобы остановить крах экономики?

-

КАК БЫ СЛОЖНОЙ ни казалась ситуация до выборов, только на встрече в Чикаго в середине декабря с моей новой экономической командой, чуть более чем за месяц до того, как я был приведен к присяге, я начал осознавать масштабы того, с чем мы имеем дело. Кристи Ромер, чья веселая манера поведения и рассудительный стиль напоминали маму из телевизионной комедии 1950-х годов, начала свое выступление с фразы, которую она услышала от Аксельрода на одной из предыдущих встреч.

"Господин избранный президент, — сказала она, — это ваш святой момент".

Смешки быстро стихли, когда Кристи провела нас по ряду графиков. Поскольку более половины из двадцати пяти крупнейших финансовых учреждений Америки либо потерпели крах, либо слились, либо провели реструктуризацию, чтобы избежать банкротства в течение предыдущего года, то, что началось как кризис на Уолл-стрит, теперь основательно заразило экономику в целом. Фондовый рынок потерял 40 процентов своей стоимости. На 2,3 миллиона домов были поданы заявления о лишении права выкупа. Благосостояние домохозяйств упало на 16 процентов, что, как позже отметит Тим, более чем в пять раз превышало потери, произошедшие после краха рынка в 1929 году. И все это на фоне экономики, которая уже страдала от постоянного высокого уровня бедности, снижения доли мужчин трудоспособного возраста, которые действительно работали, падения роста производительности и отставания медианной заработной платы.

И мы еще не достигли дна. По мере того как люди становились беднее, они переставали тратить деньги, а растущие убытки заставляли банки прекращать кредитование, что ставило под угрозу все больше предприятий и рабочих мест. Ряд крупных розничных компаний уже разорились. GM и Chrysler двигались в том же направлении. Новостные станции ежедневно передавали сообщения о массовых увольнениях в таких компаниях "голубых фишек", как Boeing и Pfizer. По словам Кристи, все стрелки указывали в направлении самой глубокой рецессии с 1930-х годов, причем потери рабочих мест — по оценкам, только в ноябре они составили 533 000 человек — скорее всего, станут еще хуже.

"Насколько хуже?" спросил я.

"Мы точно не знаем, — ответил Ларри, — но, вероятно, речь идет о миллионах". Он объяснил, что безработица обычно является "запаздывающим индикатором", то есть полный масштаб потери рабочих мест во время рецессии проявляется не сразу, и обычно продолжается долгое время после того, как экономика снова начинает расти. Более того, экономика обычно гораздо медленнее восстанавливается после рецессий, вызванных финансовыми кризисами, чем после рецессий, вызванных колебаниями делового цикла. В отсутствие быстрого и агрессивного вмешательства федерального правительства, по расчетам Ларри, шансы на вторую Великую депрессию были "примерно один к трем".

"Господи", — пробормотал Джо Байден. Я посмотрел в окно конференц-зала в центре города. Сильный снег беззвучно кружился по серому небу. В моей голове материализовались образы палаточных городков и людей, стоящих в очереди у столовых.

"Хорошо, тогда", — сказал я, повернувшись обратно к команде. "Поскольку уже слишком поздно просить о пересчете голосов, что мы можем сделать, чтобы снизить эти шансы?"

Следующие три часа мы потратили на разработку стратегии. Первая задача заключалась в том, чтобы обратить вспять цикл сокращения спроса. В условиях обычной рецессии можно было бы применить монетарную политику: Снижая процентные ставки, Федеральная резервная система могла бы помочь сделать покупку всего — от домов до автомобилей и бытовой техники — значительно дешевле. Но хотя председатель Бен Бернанке был готов испробовать ряд неортодоксальных стратегий, чтобы погасить финансовую панику, объяснил Тим, ФРС израсходовала большинство своих патронов в течение предыдущего года: Когда процентные ставки уже были близки к нулю, ни предприятия, ни потребители, и без того сильно закредитованные, не проявляли никакого желания брать на себя еще больше долгов.

Поэтому наш разговор был посвящен фискальному стимулированию, или, говоря простым языком, тому, чтобы правительство тратило больше денег. Хотя я не изучал экономику, я был достаточно хорошо знаком с Джоном Мейнардом Кейнсом, одним из гигантов современной экономики и теоретиком причин Великой депрессии. Основная идея Кейнса была проста: С точки зрения отдельной семьи или фирмы, во время сильного спада разумно затянуть пояса. Проблема заключалась в том, что бережливость может быть удушающей; когда все затягивают пояса одновременно, экономические условия не могут улучшиться.

Ответ Кейнса на дилемму был столь же прост: Правительство должно было вмешаться в ситуацию в качестве "транжиры последней инстанции". Идея заключалась в том, чтобы закачивать деньги в экономику до тех пор, пока шестеренки не начнут снова вращаться, пока семьи не станут достаточно уверенными в себе, чтобы обменять старые автомобили на новые, а инновационные компании не увидят достаточный спрос, чтобы снова начать производить новую продукцию. После того, как экономика была запущена, правительство могло перекрыть задвижку и вернуть свои деньги за счет увеличения налоговых поступлений. В значительной степени именно этот принцип лежал в основе "Нового курса" Рузвельта, который сформировался после его вступления в должность в 1933 году, в разгар Великой депрессии. Будь то молодые люди из Гражданского корпуса охраны природы, которых направляли на строительство троп в национальных парках Америки, или фермеры, получавшие государственные выплаты за излишки молока, или театральные труппы, выступавшие в рамках Администрации прогресса на производстве, программы "Нового курса" помогали безработным американцам получать крайне необходимую зарплату, а компаниям — поддерживать себя за счет государственных заказов на сталь или пиломатериалы, и все это способствовало развитию частного предпринимательства и стабилизации пошатнувшейся экономики.

Какими бы амбициозными они ни были в то время, расходы Нового курса на самом деле оказались слишком скромными, чтобы полностью противостоять Великой депрессии, особенно после того, как Рузвельт поддался давлению предвыборного года 1936 года и слишком рано свернул то, что многие представители элиты считали правительственной расточительностью. Для того чтобы окончательно покончить с депрессией, потребовался мощный стимул Второй мировой войны, когда вся нация мобилизовалась для создания "Арсенала демократии". Но Новый курс не позволил ситуации ухудшиться, а кейнсианская теория получила широкое признание среди экономистов, в том числе политически консервативных (хотя экономисты-республиканцы обычно предпочитали стимулы в виде снижения налогов, а не государственных программ).

Поэтому нам нужен был пакет стимулирующих мер. Насколько большим он должен быть, чтобы оказать необходимое воздействие? Перед выборами мы предложили амбициозную, как тогда считалось, программу в размере 175 миллиардов долларов. Сразу после выборов, изучив ухудшающиеся данные, мы увеличили эту цифру до 500 миллиардов долларов. Теперь команда рекомендовала что-то еще большее. Кристи упомянула триллион долларов, заставив Рама зашипеть, как персонаж мультфильма, выплевывающий невкусную еду.

"Ни за что на свете", — сказал Рам. Учитывая гнев общественности по поводу сотен миллиардов долларов, уже потраченных на спасение банков, сказал он, любое число, начинающееся на "т", не понравится многим демократам, не говоря уже о республиканцах. Я повернулся к Джо, который кивнул в знак согласия.

"Что мы можем передать?" спросил я.

"Семь, может быть, восемьсот миллиардов, максимум", — сказал Рам. "И это с натяжкой".

Возникал также вопрос о том, как будут использоваться стимулирующие доллары. Согласно Кейнсу, не имеет особого значения, на что правительство потратит деньги, лишь бы это вызвало экономическую активность. Но поскольку уровни расходов, о которых мы говорили, скорее всего, не позволят финансировать другие приоритеты в будущем, я подтолкнул команду к размышлениям о громких, высокодоходных проектах — современных версиях Межштатной системы автомагистралей или Управления долины Теннесси, которые не только дадут экономике немедленный толчок, но и смогут изменить экономический ландшафт Америки в долгосрочной перспективе. Как насчет национальной интеллектуальной сети, которая сделает поставку электроэнергии более надежной и эффективной? Или новая, высокоинтегрированная система управления воздушным движением, которая повысит безопасность, снизит стоимость топлива и выбросы углекислого газа?

Собравшиеся за столом не были воодушевлены. "Мы уже начали просить федеральные агентства определить проекты с высокой степенью воздействия, — сказал Ларри, — но я должен быть честен, господин избранный президент. Такие проекты чрезвычайно сложны. Для их разработки требуется время… и, к сожалению, время не на нашей стороне". Самое главное — как можно быстрее доставить деньги в карманы людей, и этой цели лучше всего способствовало предоставление продовольственных талонов и продление страховки по безработице, а также снижение налогов для среднего класса и помощь штатам, чтобы помочь им избежать увольнения учителей, пожарных и полицейских. Исследования показали, что расходы на инфраструктуру дают наибольшую отдачу, но, по мнению Ларри, даже в этом случае мы должны сосредоточиться на более прозаических начинаниях, таких как ремонт дорог и латание устаревших канализационных систем, — проектах, которые местные органы власти могут использовать, чтобы сразу же обеспечить людей работой.

"Трудно будет привлечь внимание общественности к талонам на питание и ремонту дорог", — сказал Экс. "Это не очень сексуально".

"Ни то, ни другое не является депрессией", — терпеливо ответил Тим.

Тим был единственным человеком среди нас, который уже провел изнурительный год на передовой линии кризиса. Я вряд ли мог винить его за то, что он отказался от каких-либо звездных планов. Больше всего его беспокоило то, что массовая безработица и банкротства еще больше ослабляли финансовую систему, создавая то, что он назвал "неблагоприятной обратной связью". В то время как Ларри возглавил работу над пакетом мер по стимулированию экономики, Тим и его команда тем временем попытаются разработать план по разблокированию кредитных рынков и стабилизации финансовой системы раз и навсегда. Тим признался, что он еще не уверен, что именно сработает, и хватит ли оставшихся 350 миллиардов долларов из TARP.

И это был еще не конец нашего списка дел. Талантливая команда, включая Шона Донована, бывшего главу Департамента сохранения и развития жилищного фонда Нью-Йорка и моего кандидата на пост министра жилищного строительства и городского развития, а также Остана Гулсби, моего давнего экономического советника и профессора Чикагского университета, которого я назначу в Совет экономических консультантов, уже начала работу над планами по укреплению рынка жилья и снижению потока отказов от права выкупа. Мы привлекли известного финансиста Стива Раттнера и Рона Блума, бывшего инвестиционного банкира, который представлял профсоюзы в корпоративных реструктуризациях, для разработки стратегий по спасению автомобильной промышленности. А перед моим будущим директором по бюджету Питером Орсзагом была поставлена незавидная задача разработать план по оплате стимулирующих мер в краткосрочной перспективе и одновременно поставить федеральный бюджет на более устойчивый путь в долгосрочной перспективе — и это в то время, когда высокий уровень чрезвычайных расходов и снижение налоговых поступлений уже привели к тому, что дефицит федерального бюджета впервые в истории превысил 1 триллион долларов.

В обмен на хлопоты Питера мы завершили встречу, принеся торт в честь его сорокового дня рождения. Когда люди собрались вокруг стола, чтобы посмотреть, как он задувает свечи, рядом со мной появился Гулсби — чье твидовое имя всегда казалось несочетаемым с его внешностью Джимми Олсена, жизнерадостным юмором и твингом из Вако, штат Техас.

"Это определенно худший брифинг, который получал любой будущий президент со времен Рузвельта в 1932 году!" — сказал он. Он говорил как мальчик, впечатленный видом особенно ужасной раны.

"Гулсби, — сказал я, — это даже не самый худший брифинг на этой неделе".

-

Я шутил лишь наполовину; за исключением экономических брифингов, я проводил большую часть своего переходного периода в комнатах без окон, узнавая секретные подробности об Ираке, Афганистане и многочисленных террористических угрозах. Тем не менее, я помню, что покидал совещание по экономике скорее воодушевленным, чем подавленным. Полагаю, что часть моей уверенности была связана с адреналином после выборов — непроверенная, возможно, бредовая вера в то, что я справлюсь с поставленной задачей. Я также чувствовал себя хорошо в команде, которую собрал; если кто-то и мог найти нужные нам ответы, то, как я полагал, эта группа.

В основном, однако, мое отношение было необходимым признанием того, как складываются жизненные судьбы. Учитывая все, что выпало мне во время кампании, я вряд ли мог теперь жаловаться на плохие карты, которые нам сдали. Как я не раз напоминал своей команде в течение следующих нескольких лет, американский народ, вероятно, не рискнул бы избрать меня, если бы ситуация не вышла из-под контроля. Теперь наша задача заключалась в том, чтобы правильно выстраивать политику и делать то, что лучше для страны, независимо от того, насколько жесткой может быть политика.

Во всяком случае, так я им говорил. В частном порядке я знал, что политика будет не просто жесткой.

Они собирались быть жестокими.

В дни, предшествующие инаугурации, я прочитал несколько книг о первом сроке Рузвельта и реализации Нового курса. Контраст был поучительным, хотя и не в лучшую для нас сторону. К моменту избрания Рузвельта в 1932 году Великая депрессия продолжалась уже более трех лет. Четверть страны была безработной, миллионы людей нищенствовали, а трущобы, усеивавшие американский пейзаж, обычно называли "Гувервиллями" — справедливое отражение того, что люди думали о президенте-республиканце Герберте Гувере, которого Рузвельт собирался заменить.

Трудности были настолько масштабными, а политика республиканцев настолько дискредитирована, что когда во время четырехмесячного переходного периода между президентствами произошла новая волна банковских краж, Рузвельт решительно отверг попытки Гувера заручиться его помощью. Он хотел убедиться, что в сознании общественности его президентство ознаменовало собой чистый перелом, не запятнанный прошлыми промахами. И когда, благодаря удаче, экономика подала признаки жизни всего через месяц после его вступления в должность (еще до того, как его политика была введена в действие), Рузвельт был счастлив не разделять заслуг предыдущей администрации.

Мы, с другой стороны, не собирались пользоваться преимуществами такой ясности. В конце концов, я уже принял решение помочь президенту Бушу в его необходимых, хотя и дико непопулярных мерах реагирования на банковский кризис, положив руку на пресловутый окровавленный нож. Я знал, что для дальнейшей стабилизации финансовой системы мне, скорее всего, придется делать еще больше того же самого. (Мне уже приходилось выкручивать руки некоторым демократам из Сената, чтобы они проголосовали за выделение второго транша TARP в размере 350 миллиардов долларов). По мере того, как избиратели наблюдали за ухудшением ситуации, которое, по словам Ларри и Кристи, было практически гарантировано, моя популярность — вместе с популярностью демократов, которые теперь контролировали Конгресс, — несомненно, падала.

И несмотря на потрясения предыдущих месяцев, несмотря на ужасающие заголовки начала 2009 года, никто — ни общественность, ни Конгресс, ни пресса, и (как я вскоре обнаружил) даже эксперты — не понимал, насколько хуже будут обстоять дела. Правительственные данные того времени свидетельствовали о тяжелой рецессии, но не о катастрофической. Аналитики "голубых фишек" предсказывали, что уровень безработицы достигнет 8 или 9 процентов, даже не представляя, что в конечном итоге он достигнет отметки в 10 процентов. Когда через несколько недель после выборов 387 в основном либеральных экономистов направили письмо в Конгресс, призывая к активному кейнсианскому стимулированию, они назвали цену в 300–400 миллиардов долларов — примерно половину того, что мы собирались предложить, и хороший показатель того, что даже самые тревожные эксперты оценивали состояние экономики. Как описал это Аксельрод, мы собирались попросить американскую общественность потратить почти триллион долларов на мешки с песком для урагана, который бывает раз в поколение и о приближении которого знали только мы. И как только деньги будут потрачены, независимо от того, насколько эффективными окажутся мешки с песком, многие люди все равно будут затоплены.

"Когда дела идут плохо, — сказал Экс, идя рядом со мной, когда мы покидали декабрьскую встречу, — никого не волнует, что "могло быть и хуже". "

"Ты прав", — согласился я.

"Мы должны выровнять ожидания людей", — сказал он. "Но если мы слишком сильно напугаем их или рынки, это только усилит панику и нанесет еще больший экономический ущерб".

"Опять верно", — сказал я.

Экс обреченно покачал головой. "Это будут чертовски тяжелые промежуточные выборы", — сказал он.

На этот раз я ничего не сказала, восхищаясь его случайной, почти восхитительной способностью констатировать очевидное. Как бы то ни было, у меня не было возможности думать так далеко вперед. Я должен был сосредоточиться на второй, более насущной политической проблеме.

Нам нужно было срочно провести законопроект о стимулировании экономики через Конгресс, а Конгресс работал не очень хорошо.

В Вашингтоне, как до моего избрания, так и во время моего президентства, была распространена ностальгия по ушедшей эпохе двухпартийного сотрудничества на Капитолийском холме. И правда в том, что на протяжении большей части периода после Второй мировой войны линии, разделяющие политические партии Америки, действительно были более подвижными.

К 1950-м годам большинство республиканцев смирились с нормами здравоохранения и безопасности времен Нового курса, а на северо-востоке и среднем западе появились десятки республиканцев, придерживавшихся либеральных взглядов в таких вопросах, как охрана природы и гражданские права. Южане, тем временем, составляли один из самых мощных блоков Демократической партии, сочетая глубоко укоренившийся культурный консерватизм с непреклонным отказом признать права афроамериканцев, которые составляли большую часть их электората. Поскольку мировое экономическое господство Америки было неоспоримым, ее внешняя политика определялась объединяющей угрозой коммунизма, а социальная политика отличалась двухпартийной уверенностью в том, что женщины и цветные люди знают свое место, и демократы, и республиканцы чувствовали себя свободно, пересекая партийные линии, когда это требовалось для принятия законопроекта. Они соблюдали обычную вежливость, когда приходило время предлагать поправки или выносить кандидатуры на голосование, и держали партийные нападки и тактику жесткой игры в допустимых рамках.

История о том, как разрушился этот послевоенный консенсус, начиная с подписания LBJ Закона о гражданских правах 1964 года и его предсказания, что это приведет к массовому отказу Юга от Демократической партии, уже рассказывалась много раз. Перестройка, которую предвидел Джонсон, в итоге заняла больше времени, чем он ожидал. Но неуклонно, год за годом — через Вьетнам, бунты, феминизм и южную стратегию Никсона; через автобусное сообщение, Roe v. Wade, городскую преступность и бегство белых; через позитивные действия, моральное большинство, уничтожение профсоюзов и Роберта Борка; через запреты на штурмовое оружие и подъем Ньюта Гингрича, права геев и импичмент Клинтона — американские избиратели и их представители становились все более поляризованными.

Политическая джерримендеринг укрепила эти тенденции, так как обе партии с помощью анкет избирателей и компьютерных технологий нарисовали округа Конгресса с явной целью закрепиться на своем посту и свести к минимуму количество конкурентных округов на любых выборах. Между тем, раскол СМИ и появление консервативных изданий означали, что избиратели больше не полагались на Уолтера Кронкайта, который говорил им правду; вместо этого они могли ориентироваться на источники, которые подкрепляли, а не оспаривали их политические предпочтения.

К тому времени, когда я вступил в должность, этот "большой передел" между красными и синими был почти завершен. В Сенате еще оставались сторонники — десяток или около того умеренно-либеральных республиканцев и консервативных демократов, которые были открыты для сотрудничества, но большинство из них держались за свои места изо всех сил. В Палате представителей волна выборов в 2006 и 2008 годах привела к тому, что десяток или около того консервативных демократов из традиционно гоп-округов заняли свои посты. Но в целом демократы в Палате представителей придерживались либеральных взглядов, особенно по социальным вопросам, а белые южные демократы стали исчезающим видом. Сдвиг среди республиканцев в Палате представителей был еще более серьезным. Очищенная почти от всех оставшихся умеренных, их фракция склонилась вправо сильнее, чем когда-либо в современной истории. Консерваторы старой школы боролись за влияние с вновь набравшими силу последователями Гингрича, метателями бомб Раша Лимбо, подражателями Сары Пэйлин и аколитами Айн Рэнд — все они не признавали компромиссов; скептически относились к любым действиям правительства, не связанным с обороной, охраной границ, правоохранительными органами или запретом абортов; и были искренне убеждены, что либералы стремятся разрушить Америку.

По крайней мере, на бумаге ничто из этого не помешает нам принять законопроект о стимулировании экономики. В конце концов, демократы имеют большинство в семьдесят семь мест в Палате представителей и семнадцать мест в Сенате. Но даже при самых благоприятных обстоятельствах попытка провести через Конгресс в рекордные сроки крупнейший в истории законопроект о чрезвычайных расходах была бы похожа на попытку заставить питона проглотить корову. Мне также пришлось столкнуться с небольшим институционализированным процедурным шалопаем — сенатским филибустером, который в итоге оказался самой хронической политической головной болью моего президентства.

Филибастер нигде не упоминается в Конституции. Вместо этого он появился случайно: В 1805 году вице-президент Аарон Бурр призвал Сенат отменить "предложение о продолжении" — стандартное парламентское положение, которое позволяет простому большинству членов любого законодательного органа прекратить дебаты по какому-либо вопросу и назначить голосование. (Берр, который, похоже, так и не выработал в себе привычку все обдумывать, по слухам, считал это правило пустой тратой времени).

Сенаторам не потребовалось много времени, чтобы понять, что без официального способа прекращения дебатов любой из них может остановить работу Сената и тем самым добиться всевозможных уступок от разочарованных коллег, просто бесконечно разговаривая и отказываясь предоставить слово. В 1917 году Сенат ограничил эту практику, приняв процедуру "cloture", позволяющую прекратить филибастер голосованием двух третей присутствующих сенаторов. В течение следующих пятидесяти лет филибастер использовался лишь в редких случаях — в основном, южными демократами, пытавшимися заблокировать законопроекты о борьбе с линчеванием и справедливой занятости или другие законы, угрожавшие встряхнуть Джима Кроу. Постепенно, однако, филибастер стал более рутинизированным и более простым в поддержании, что сделало его более мощным оружием, средством для партии меньшинства добиться своего. Одной лишь угрозы филибастера часто было достаточно, чтобы сорвать принятие закона. К 1990-м годам, по мере ужесточения борьбы между республиканцами и демократами, любая из партий, оказавшаяся в меньшинстве, могла — и блокировала — любой законопроект, не соответствующий ее вкусу, при условии, что они оставались едины и имели по крайней мере 41 голос, необходимый для того, чтобы не допустить отмены филибастера.

Без какой-либо конституционной основы, общественных дебатов или даже без ведома большинства американцев, прохождение законов через Конгресс стало фактически требовать 60 голосов в Сенате, или то, что часто называли "супербольшинством". К тому времени, когда я был избран президентом, филибастер настолько прочно вошел в практику Сената, рассматриваясь как неотъемлемая и проверенная временем традиция, что никто особо не беспокоился о возможности его реформирования или полного отказа от него.

И именно поэтому, только что выиграв выборы с подавляющим перевесом и при поддержке самого большого большинства в Конгрессе за многие годы, я все еще не смог переименовать почтовое отделение, а тем более принять пакет мер по стимулированию экономики, не получив несколько голосов республиканцев.

Насколько это сложно?

Подготовка крупной инициативы Белого дома может занять несколько месяцев. Проводятся десятки встреч с участием многочисленных агентств и, возможно, сотен сотрудников. Проводятся обширные консультации с заинтересованными сторонами. Коммуникационная команда Белого дома должна организовать жестко управляемую кампанию, чтобы продать идею общественности, а механизм всей исполнительной власти задействуется для привлечения председателей и членов ключевых комитетов. Все это происходит задолго до разработки и представления реального законодательства.

У нас не было времени на все это. Вместо этого, еще до моего вступления в должность, моя до сих пор неофициальная и в основном неоплачиваемая экономическая команда работала без остановки во время праздников, чтобы разработать ключевые элементы того, что станет Законом о восстановлении и реинвестировании Америки (очевидно, "пакет стимулов" не понравится общественности).

Мы предложили разделить почти 800 миллиардов долларов на три примерно равные по размеру части. В первую ведро — чрезвычайные выплаты, такие как дополнительное страхование по безработице и прямая помощь штатам, чтобы замедлить дальнейшие массовые увольнения учителей, полицейских и других государственных служащих. Во второй — снижение налогов, направленное на средний класс, а также различные налоговые льготы для бизнеса, которые стимулировали компании инвестировать в новые заводы или оборудование сейчас, а не потом. Как чрезвычайные выплаты, так и снижение налогов имели то преимущество, что ими было легко управлять; мы могли быстро доставить деньги из дверей в карманы потребителей и предприятий. Снижение налогов также имело дополнительное преимущество, поскольку потенциально могло привлечь поддержку республиканцев.

С другой стороны, третья группа содержит инициативы, которые было сложнее разработать и которые потребуют больше времени для реализации, но могут оказать большее долгосрочное воздействие: не только традиционные расходы на инфраструктуру, такие как строительство дорог и ремонт канализации, но и высокоскоростные железные дороги, солнечные и ветряные электростанции, широкополосные линии для сельских районов с недостаточным уровнем обслуживания, а также стимулы для штатов по реформированию их систем образования — все это предназначено не только для трудоустройства людей, но и для повышения конкурентоспособности Америки.

Учитывая, сколько неудовлетворенных потребностей было в сообществах по всей стране, я был удивлен тем, сколько работы потребовалось нашей команде, чтобы найти достойные проекты достаточного масштаба для финансирования по Закону о восстановлении. Некоторые многообещающие идеи мы отвергли, потому что их реализация заняла бы слишком много времени или потребовала бы огромного нового бюрократического аппарата. Другие не попали в список, потому что не смогли бы в достаточной степени стимулировать спрос. Памятуя об обвинениях в том, что я планировал использовать экономический кризис как предлог для оргии расточительных либеральных проектов (а на самом деле я хотел предотвратить участие Конгресса в расточительных проектах, либеральных или иных), мы ввели ряд гарантий хорошего правительства: конкурсный процесс подачи заявок для государственных и местных органов власти, желающих получить финансирование; строгие требования к аудиту и отчетности; и, что, как мы знали, вызовет вой на Капитолийском холме, твердая политика отказа от "эармарок" — чтобы использовать безобидное название для проверенной временем практики, когда члены Конгресса включают различные проекты (многие сомнительные) в законы, обязательные для прохождения.

Я сказал своей команде, что мы должны управлять кораблем и поддерживать высокие стандарты. Если повезет, Закон о восстановлении не только поможет предотвратить депрессию. Он также может помочь восстановить веру общества в честное, ответственное правительство.

К Новому году большая часть нашей первоначальной работы была завершена. Вооруженные нашим предложением и зная, что мы не можем позволить себе работать по обычному графику, Джо Байден и я отправились в Капитолий 5 января — за две недели до моей инаугурации — чтобы встретиться с лидером большинства в Сенате Гарри Ридом, лидером республиканцев в Сенате Митчем Макконнеллом, спикером Палаты представителей Нэнси Пелоси, лидером республиканцев в Палате представителей Джоном Бонером и другими ключевыми лидерами только что сформированного 111-го Конгресса, чья поддержка нам была необходима для принятия законопроекта.

Из четырех ключевых лидеров я лучше всего знал Гарри, но за несколько лет работы в Сенате мне довелось пообщаться и с Макконнеллом. Невысокий, совиный, с ровным кентуккийским акцентом, Макконнелл казался маловероятным лидером республиканцев. Он не проявлял никаких способностей к сюсюканью, хлопанью в спину или зажигательному ораторскому искусству. Насколько можно судить, у него не было близких друзей даже в своей фракции; не было у него и твердых убеждений, кроме почти религиозного неприятия любой версии реформы финансирования избирательных кампаний. Джо рассказал мне об одной стычке, которая произошла с ним на заседании Сената после того, как лидер республиканцев заблокировал законопроект, автором которого был Джо; когда Джо попытался объяснить достоинства законопроекта, Макконнелл поднял руку, как гаишник, и сказал: "У вас, должно быть, ошибочное впечатление, что меня это волнует". Но то, чего Макконнеллу не хватало в харизме или интересе к политике, он с лихвой компенсировал дисциплиной, проницательностью и бесстыдством — и все это он использовал в единоличном и беспристрастном стремлении к власти.

Гарри терпеть его не мог.

Бонер был совсем другим человеком, приветливым, с серьезным голосом, сыном бармена из пригорода Цинциннати. С его курением и вечным загаром, любовью к гольфу и хорошему мерло, он казался мне знакомым, вырезанным из той же ткани, что и многие республиканцы, которых я узнал, будучи законодателем штата в Спрингфилде — обычные парни, не отклоняющиеся от линии партии или лоббистов, которые поддерживали их у власти, но которые также не считали политику кровавым спортом и могли даже работать с вами, если это не стоило им слишком дорого в политическом плане. К сожалению, эти же человеческие качества обеспечили Бонеру непрочный контроль над своей фракцией; пережив унижение, когда его лишили руководящего поста в результате недостаточной преданности Ньюту Гингричу в конце 1990-х годов, он редко отступал от тезисов, которые готовили для него его сотрудники, по крайней мере, не на публике. В отличие от отношений между Гарри и Макконнеллом, между спикером Нэнси Пелоси и Бонером не было настоящей вражды, только взаимное разочарование — со стороны Нэнси из-за ненадежности Бонера как партнера по переговорам и его частой неспособности обеспечить голосование; со стороны Бонера из-за того, что Нэнси обычно обходила его.

Бонер был не первым, кого спикер обошла с фланга. На первый взгляд, Нэнси, в своих дизайнерских костюмах, туфлях и с идеально уложенными волосами, выглядела как богатая либералка из Сан-Франциско. Хотя она могла болтать без умолку, в то время она не была особенно хороша на телевидении, имея тенденцию произносить ноздри демократов с практичной серьезностью, которая напоминала речь после ужина на благотворительном вечере.

Но политики (обычно мужчины) недооценивали Нэнси на свой страх и риск, ведь ее восхождение к власти не было случайностью. Она выросла на Востоке, итало-американская дочь мэра Балтимора, с ранних лет обученная методам работы этнических боссов и грузчиков, не боявшаяся играть в жесткую политику во имя достижения цели. Переехав с мужем Полом на Западное побережье и оставшись дома, чтобы растить пятерых детей, пока он строил успешный бизнес, Нэнси в конце концов применила свое раннее политическое образование на практике, уверенно продвигаясь по карьерной лестнице в Демократической партии Калифорнии и Конгрессе, чтобы стать первой женщиной-спикером в истории Америки. Ей было все равно, что республиканцы сделали ее своей любимой рапирой; ее также не пугало периодическое ворчание ее коллег-демократов. Дело в том, что никто не был более жестким или более искусным законодательным стратегом, и она держала свою фракцию в узде с помощью сочетания внимательности, умения собирать средства и готовности подрезать под коленки любого, кто не выполнил взятые на себя обязательства.

Гарри, Митч, Нэнси и Джон. Мы иногда называли их "Четыре вершины". На протяжении почти всех следующих восьми лет динамика отношений между этими людьми будет играть ключевую роль в формировании моего президентства. Я привык к ритуальному характеру наших совместных встреч, к тому, как они входили в зал по одному, каждый из них предлагал рукопожатие и приглушенное признание ("Господин президент… господин вице-президент… Вице-президент…"); как, когда мы все рассаживались, Джо и я, а иногда и Нэнси, пытались легкомысленно пошутить, считая себя счастливчиками, если получали от остальных троих скупую улыбку, в то время как мои сотрудники приводили пул прессы для обязательной фотосессии; как после того, как пресса была выдворена и мы перешли к делу, эти четверо старались не показывать свои карты и не брать на себя твердых обязательств, их комментарии часто посыпались тонко завуалированной критикой в адрес своих коллег, которых объединяло лишь общее желание быть где-нибудь в другом месте.

Возможно, потому что это была наша первая встреча после выборов, возможно, потому что к нам присоединились их соответствующие кнуты и заместители, а возможно, из-за серьезности того, что стояло перед нами, "Четыре вершины" были на высоте, когда мы собрались в тот день в начале января в роскошном зале LBJ, расположенном рядом с залом заседаний Сената, вместе с другими лидерами Конгресса. Они с заученным вниманием слушали, как я приводил доводы в пользу Закона о восстановлении. Я упомянул, что моя команда уже обратилась к их сотрудникам с просьбой внести свой вклад в актуальное законодательство и что мы приветствуем любые предложения по повышению эффективности пакета стимулирующих мер. Я отметил, что также надеюсь встретиться с каждым из их фракций сразу после инаугурации, чтобы ответить на дополнительные вопросы. Но, учитывая быстро ухудшающуюся ситуацию, я сказал, что скорость имеет первостепенное значение: Нам нужен законопроект на моем столе не через сто дней, а через тридцать. В заключение я сказал собравшимся, что история будет судить всех нас по тому, что мы сделали в этот момент, и что я надеюсь, что мы сможем добиться такого двухпартийного сотрудничества, которое восстановит доверие встревоженной и уязвимой общественности.

Учитывая, что я просил лидеров Конгресса сделать то, что обычно занимает год законодательного процесса, в течение одного месяца, реакция в зале была относительно сдержанной. Мой давний друг Дик Дурбин, сенатский кнут, спросил об увеличении доли стимулирующих долларов, предназначенных для инфраструктуры. Джим Клайберн, представитель большинства в Палате представителей, предложил наглядный урок истории о том, как Новый курс обошел стороной черные общины, и спросил, как мы собираемся предотвратить то же самое в таких местах, как его родной штат Южная Каролина. Виргинец Эрик Кантор, второй по рангу республиканец в Палате представителей и один из консервативных "младотурков", который, как известно, претендует на место Бонера, похвалил некоторые предложения по снижению налогов, которые мы включили в пакет, но спросил, не будет ли большее, постоянное снижение налогов работать лучше, чем расходы на то, что он считает неудачными либеральными программами, такими как продовольственные талоны.

Однако именно комментарии Гарри, Митча, Нэнси и Джона, произнесенные со стиснутой зубами вежливостью и требующие некоторой расшифровки, дали мне и Джо наилучшее представление о реальном положении дел.

"Что ж, господин избранный президент, — сказала Нэнси, — я думаю, американскому народу совершенно ясно, что вы унаследовали ужасный беспорядок. Просто ужасный. И, конечно, наша фракция готова сделать ответственное дело, чтобы убрать этот беспорядок, который вы унаследовали. Но я надеюсь, что наши друзья по другую сторону прохода помнят, что именно демократы, включая вас, господин избранный президент, сделали шаг навстречу… Несмотря на то, что, как мы все знаем, было плохой политикой… именно демократы были готовы помочь президенту Бушу с TARP. Я надеюсь, что наши друзья-республиканцы примут такой же ответственный подход в этот, как вы сказали, очень критический момент".

Перевод: Не думайте ни минуты, что мы не будем напоминать американскому народу при каждом удобном случае, что республиканцы вызвали финансовый кризис.

"Нашей фракции это не понравится, — сказал Гарри, — но у нас нет особого выбора, поэтому мы просто должны добиться своего, хорошо?".

Перевод: Не ждите, что Митч Макконнелл хоть пальцем пошевелит, чтобы помочь.

"Что ж, мы рады слушать, но при всем уважении, я не думаю, что американскому народу нужны еще большие расходы и спасения", — сказал Бонер. "Они затягивают пояса, и они ожидают, что мы сделаем то же самое".

Перевожу: Моя фракция распнет меня, если я скажу что-нибудь, что звучит как сотрудничество.

"Я не могу сказать, что у вас есть большой аппетит к тому, что вы предлагаете, господин избранный президент, — сказал Макконнелл, — но мы приглашаем вас прийти на наш еженедельный обед и изложить свою точку зрения".

Перевод: У вас, должно быть, сложилось ошибочное впечатление, что мне не все равно.

Когда мы спускались по лестнице после окончания встречи, я повернулся к Джо.

"Что ж, могло быть и хуже", — сказал я.

"Да", — сказал Джо. "Никаких потасовок не было".

Я рассмеялся. "Видишь там? Это прогресс!"

Ввиду того, что в первые несколько недель после моего вступления в должность все было очень непросто, у меня почти не было времени, чтобы задуматься о повсеместной, обыденной странности моих новых обстоятельств. Но не заблуждайтесь, это было странно. Все вставали, когда я входил в комнату. "Садитесь", — рычал я, говоря своей команде, что подобные формальности не в моем стиле. Они улыбались и кивали, а затем делали то же самое при следующей встрече.

Мое первое имя практически исчезло, его не использовали никто, кроме Мишель, наших семей и нескольких близких друзей, например, Марти. В остальном это были "Да, господин президент" и "Нет, господин президент", хотя со временем мои сотрудники, по крайней мере, перешли на более разговорное "POTUS" (президент Соединенных Штатов), когда говорили со мной или обо мне в Белом доме.

Мой ежедневный график внезапно превратился в закулисную перетягивание каната между различными сотрудниками, агентствами и избирательными округами, каждый из которых хотел, чтобы их дела были освещены или их проблемы рассмотрены, а результаты выплескивались через скрытый механизм, который я так до конца и не понял. Тем временем я обнаружил, что всякий раз, когда агенты Секретной службы шептали в свои наручные микрофоны, они передавали мои передвижения по радиоканалу, контролируемому персоналом: "Ренегат направляется в резиденцию", "Ренегат в ситуационную комнату" или "Ренегат во вторичный холд", что было их скрытым способом сказать, что я иду в туалет.

А еще был постоянно присутствующий передвижной пресс-пул: стадо репортеров и фотографов, которых нужно было предупреждать, когда я покидал комплекс зданий Белого дома, и они следовали за мной в предоставленном правительством фургоне. Эта схема имела смысл, когда мы ездили по официальным делам, но вскоре я обнаружил, что она применялась при любых обстоятельствах, независимо от того, шли ли мы с Мишель в ресторан, направлялся ли я в спортзал поиграть в баскетбол или планировал посмотреть футбольные матчи девочек на соседнем поле. Как объяснил Гиббс, который теперь был моим пресс-секретарем, смысл был в том, что передвижения президента по своей природе заслуживают освещения в новостях, и прессе необходимо быть на месте событий на случай, если произойдет что-то важное. И все же я не могу припомнить, чтобы фургон прессы когда-либо запечатлел более убедительный кадр, чем я, выходящий из машины в трениках. Однако это привело к тому, что я лишился тех клочков приватности, которые у меня еще оставались, когда я выезжал за ворота Белого дома. Чувствуя легкое раздражение по этому поводу, я спросил Гиббса в первую же неделю, можем ли мы оставлять прессу позади, когда я отправляюсь на личные прогулки.

"Плохая идея", — сказал Гиббс.

"Зачем? Репортеры, набившиеся в этот фургон, должны знать, что это пустая трата времени".

"Да, но их боссы этого не делают", — сказал Гиббс. "И помните, вы обещали создать самую открытую администрацию в истории. Если вы это сделаете, пресса будет в ярости".

"Я не говорю о государственных делах", — возразил я. "Я говорю о свидании с женой. Или подышать свежим воздухом". Я достаточно читал о предыдущих президентах, чтобы знать, что Тедди Рузвельт однажды провел две недели в походе в Йеллоустоне, путешествуя на лошади. Я знал, что во время Великой депрессии Рузвельт проводил по несколько недель в плавании вверх по Восточному побережью до острова близ Новой Шотландии. Я напомнил Гиббсу, что Гарри Трумэн во время своего президентства совершал долгие утренние прогулки по улицам Вашингтона.

"Времена изменились, господин президент", — терпеливо сказал Гиббс. "Послушайте, это ваше решение. Но я говорю вам, что избавление от пресс-пула вызовет бурю дерьма, которая нам сейчас не нужна. Кроме того, мне будет сложнее добиться от них сотрудничества, когда дело дойдет до девочек…"

Я начал отвечать, но потом закрыл рот. Мы с Мишель уже сказали Гиббсу, что наш главный приоритет — убедиться, что пресса оставит наших дочерей в покое, когда они будут гулять. Гиббс знал, что я не собираюсь делать ничего, что могло бы поставить это под угрозу. Успешно подавив мой бунт, он был достаточно мудр, чтобы не злорадствовать; вместо этого он просто похлопал меня по спине и направился в свой кабинет, оставив меня бормотать себе под нос. (К их чести, представители прессы запретили общаться с Малией и Сашей на время моего президентства, и я глубоко оценил этот акт элементарной порядочности).

Моя команда бросила мне одну кость, когда речь зашла о свободе: Я смог сохранить свой BlackBerry — точнее, мне дали новое, специально модифицированное устройство, одобренное только после нескольких недель переговоров с различными сотрудниками кибербезопасности. С ним я мог отправлять и получать электронную почту, но только из проверенного списка из двадцати или около того контактов, а внутренний микрофон и разъем для наушников были удалены, так что функция телефона не работала. Мишель пошутила, что мой BlackBerry был похож на один из тех игровых телефонов, которые дают малышам, где они нажимают на кнопки, и он издает звуки, и что-то загорается, но на самом деле ничего не происходит.

Учитывая эти ограничения, большинство моих контактов с внешним миром зависело от трех молодых помощников, которые сидели во Внешнем овале: Реджи, который согласился остаться в качестве моего телохранителя; Брайан Мостеллер, привередливый житель Огайо, который организовывал все мои ежедневные мероприятия в комплексе; и Кэти Джонсон, беспринципная помощница Плауффа во время кампании, которая теперь выполняла ту же функцию для меня. Все вместе они служили моими неофициальными привратниками и личной системой жизнеобеспечения, исправляя мои телефонные звонки, планируя мои стрижки, предоставляя материалы для брифингов, не давая мне опоздать, предупреждая меня о предстоящих днях рождения сотрудников и покупая для меня открытки на подпись, сообщая мне, когда я пролил суп на свой галстук, терпя мои разглагольствования и неудачные шутки, и в целом поддерживая мою работоспособность в течение двенадцати-шестнадцатичасового рабочего дня.

Единственным обитателем Внешнего овала старше тридцати лет был Пит Соуза, наш фотограф Белого дома. Средних лет, плотного телосложения, со смуглым цветом лица, отражающим его португальские корни, Пит работал в Белом доме во второй раз, до этого он был официальным фотографом администрации Рейгана. После различных стажировок и внештатных заданий Пит пришел в газету Chicago Tribune, где освещал ранние этапы Афганской войны, а также мое начало работы в Сенате США.

Он сразу же понравился мне: Помимо того, что Пит обладал даром фотожурналиста передавать сложные истории в одном снимке, он был умным, непритязательным, немного занудным, но никогда не циничным. После нашей победы он согласился присоединиться к команде при условии, что я предоставлю ему беспрепятственный доступ. Это была мера моей уверенности в нем, и в течение следующих восьми лет Пит стал постоянным присутствием, обходя края каждой встречи, наблюдая за каждой победой и поражением, иногда опускаясь на скрипучее колено, чтобы получить нужный ракурс, и никогда не издавая ни звука, кроме постоянного жужжания затвора камеры.

Он также стал хорошим другом.

В этом новом, с любопытством запечатанном месте моего обитания спасительной благодатью были любовь и доверие, которые я испытывал к тем, с кем работал, а также доброта и поддержка, которую они оказывали мне и моей семье. Так было с Рэем Роджерсом и Куинси Джексоном, двумя молодыми военно-морскими камердинерами, приписанными к Овальному кабинету, которые каждый день подавали посетителям прохладительные напитки и готовили для меня плотный обед на крошечной кухоньке, пристроенной рядом со столовой. Или сотрудники коммуникационного агентства Белого дома, среди которых были два брата по имени Нейт и Люк Эмори, которые в мгновение ока устанавливали пюпитры, суфлеры и проводили видеосъемку. Или Барбара Свон, которая каждый день приносила почту и, казалось, была не способна ни на что, кроме улыбки и ласкового слова для каждого.

И это относилось к персоналу резиденции. Новые апартаменты моей семьи казались не столько домом, сколько расширенной серией люксов в бутик-отеле, с тренажерным залом, бассейном, теннисным кортом, кинотеатром, салоном, боулингом и медицинским кабинетом. Персонал был организован под руководством главного швейцара Стива Рошона, бывшего контр-адмирала береговой охраны, который был принят на работу к Бушам в 2007 году, став первым афроамериканцем, занявшим эту должность. Каждый день убиралась бригада, поддерживая чистоту; сменяющаяся команда поваров готовила еду для нашей семьи или, как иногда случалось, для нескольких сотен гостей; дворецкие были наготове, чтобы подать эти блюда или все остальное, что вы могли пожелать; операторы коммутатора были готовы принимать звонки в любое время и следить за тем, чтобы мы просыпались по утрам; Юзеры ждали в маленьком лифте каждое утро, чтобы отвезти меня на работу, и были там, чтобы поприветствовать меня после моего вечернего возвращения; инженеры на месте чинили то, что было сломано; а штатные флористы наполняли каждую комнату великолепными, постоянно меняющимися, свежесрезанными цветами.

(Здесь стоит отметить — только потому, что люди часто удивлялись, услышав это, — что первая семья платит из своего кармана за любую новую мебель, так же как и за все остальное, что она потребляет, от продуктов питания до туалетной бумаги и дополнительного персонала для частного званого ужина президента. В бюджете Белого дома предусмотрены средства для нового президента на переоборудование Овального кабинета, но, несмотря на некоторую изношенность обивки кресел и диванов, я решил, что исторический спад — не лучшее время для перебора образцов тканей).

А для президента, по крайней мере, имелось трио флотских камердинеров, первым среди которых был мягко говорящий медведь по имени Сэм Саттон. В наш первый полный день в Белом доме я прошел через гардеробную в коридоре, соединявшую нашу спальню с ванной, и обнаружил, что все рубашки, костюмы и брюки, которые я носил, идеально отглажены и развешаны ровными рядами, мои туфли начищены до блеска, каждая пара носков или шорт сложена и отсортирована, как на витрине универмага. Когда вечером я вернулся из Овального кабинета и повесил свой (только слегка взъерошенный!) костюм в шкаф (значительное улучшение по сравнению с моей обычной практикой вешать его на ближайшую дверную ручку, что было одним из любимых пристрастий Мишель), Сэм подошел ко мне и мягко, но твердо объяснил, что будет лучше, если отныне я просто оставлю заботу о своей одежде на него — это не только улучшило мой внешний вид, но и, несомненно, помогло моему браку.

Все это, конечно, не было трудностями. Но все же это немного смущало. Во время кампании мы с Мишель привыкли к тому, что рядом всегда есть люди, но они не занимали наш дом, и мы определенно не привыкли иметь дворецких и горничных. В этом новом, разреженном воздухе мы беспокоились, что девочки станут слишком опекаемыми и приобретут плохие привычки, и мы ввели правило (которое соблюдалось со средним успехом), что они должны убирать свои комнаты и заправлять кровати перед школой каждое утро. Моя свекровь, не любившая, чтобы ее кто-то ждал, попросила персонал дать ей урок пользования стиральной и сушильной машинами, чтобы она могла стирать сама. Чувствуя себя немного неловко, я старался, чтобы в Договорной комнате, которая служила моим личным кабинетом в резиденции, не было стопок книг, бумаг и разного хлама, которые были характерны для всех моих предыдущих "дыр".

Постепенно, благодаря неизменной щедрости и профессионализму персонала резиденции, мы освоились. Мы особенно сблизились с нашей постоянной командой поваров и дворецких, с которыми мы общались ежедневно. Как и мои камердинеры, все они были чернокожими, латиноамериканцами или американцами азиатского происхождения, и все, кроме одного, были мужчинами (Кристета Комерфорд, американка филиппинского происхождения, недавно была назначена исполнительным шеф-поваром Белого дома, первой женщиной, занявшей эту должность). И хотя они были одинаково рады иметь хорошо оплачиваемую, надежную работу с хорошими льготами, в их расовом составе трудно было не заметить остатки прежних времен, когда социальный ранг имел четкие границы, а те, кто занимал пост президента, чувствовали себя наиболее комфортно в своей частной жизни, когда их обслуживали те, кого они считали не равными себе и, следовательно, не могли их судить.

Самыми старшими дворецкими была пара крупных, круглолицых чернокожих мужчин с хитрым чувством юмора и мудростью, которая приходит с места в первом ряду истории. Бадди Картер работал с конца президентства Никсона, сначала ухаживая за высокопоставленными гостями в Блэр-Хаусе, а затем перейдя на работу в резиденцию. Вон Эверетт был здесь со времен Рейгана. Они говорили о предыдущих первых семьях с надлежащей осторожностью и искренней привязанностью. Но, не говоря многого, они не скрывали, как относятся к тому, что мы находимся под их опекой. Это было видно по тому, с какой готовностью Фон принимал объятия Саши или с каким удовольствием Бадди угощал Малию лишним шариком мороженого после ужина, по тому, как легко они общались с Мэриан, и по гордости в их глазах, когда Мишель надевала особенно красивое платье. Их едва можно было отличить от братьев Мэриан или дядей Мишель, и в этой близости они стали более, а не менее заботливыми, возражая, если мы несли на кухню свои тарелки, настороженно реагируя даже на намек на то, что они считают некачественным обслуживанием со стороны кого-либо из персонала резиденции. Потребовались месяцы уговоров, прежде чем дворецкие согласились сменить смокинги на хакисы и рубашки-поло, подавая нам еду.

"Мы просто хотим убедиться, что к вам относятся как к любому другому президенту", — объяснил Вон.

"Именно так", — сказал Бадди. "Видите ли, вы и первая леди не знаете, что это значит для нас, господин президент. То, что вы здесь…" Он покачал головой. "Вы просто не знаете".

При поддержке спикера Пелоси и председателя комитета по ассигнованиям Палаты представителей Дэйва Оби, а также благодаря героическим усилиям наших все еще не окрепших сотрудников, мы смогли добиться разработки закона о восстановлении, внесения его на рассмотрение Палаты представителей, его принятия комитетом и вынесения на полное голосование Палаты представителей — и все это к концу моей первой недели пребывания в должности.

Мы считали это маленьким чудом.

Помогло то, что демократы в Конгрессе с энтузиазмом восприняли основные элементы пакета, хотя это не помешало им ворчать по поводу всевозможных деталей. Либералы жаловались, что снижение налогов на бизнес — это подачка богатым. Более центристские демократы выразили беспокойство по поводу того, как большой ценник отразится на их более консервативных избирателях. Представители разных партий жаловались на то, что прямая помощь штатам поможет губернаторам-республиканцам сбалансировать свои бюджеты и выглядеть финансово ответственными, даже если те же губернаторы обвиняют людей в Конгрессе в том, что они тратят деньги как пьяные матросы.

Подобное низкопробное ворчание было обычным делом при любой крупной законодательной инициативе, независимо от того, кто находился в Белом доме. Это было особенно характерно для демократов, которые по целому ряду причин (более разнообразный состав, большая неприязнь к авторитетам), казалось, почти извращенно гордились отсутствием дисциплины посланий. Когда некоторые из этих жалоб попадали в прессу, а репортеры преподносили горстку неудачных комментариев как возможный признак раскола в рядах, Рам или я обязательно звонили самым злостным нарушителям, чтобы мы могли объяснить в простых, а иногда и непечатных выражениях, почему такие заголовки, как KEY DEMOCRATS BLAST OBAMA STIMULUS PLAN или DEMOCRATS MAKE CLEARCH THE WILL GUARD TURF, не очень-то способствуют делу.

Наше послание было принято. На полях мы пошли на некоторые уступки в разработанном законопроекте, увеличив финансирование приоритетов Конгресса и сократив расходы на некоторые из наших собственных. Но когда пыль осела, законодательство содержало почти 90 процентов того, что изначально предлагала наша экономическая команда, и нам удалось сохранить законопроект, не содержащий эармарок и вопиющих трат денег, которые могли бы дискредитировать его в глазах общественности.

Не хватало только одного: поддержки республиканцев.

С самого начала никто из нас не испытывал особого оптимизма по поводу получения большого количества голосов республиканцев, особенно после того, как миллиарды уже были потрачены на финансовое спасение. Большинство республиканцев в Палате представителей проголосовали против TARP, несмотря на значительное давление со стороны президента их собственной партии. Те, кто голосовал за него, продолжали сталкиваться с яростной критикой со стороны правых, и в республиканских кругах росло убеждение, что одной из причин их неудач на последующих выборах было то, что они позволили президенту Бушу увести их в сторону от консервативных принципов малого правительства.

Тем не менее, после нашей встречи с лидерами Конгресса в начале января я сказал своей команде усилить работу с республиканцами. Не просто для показухи, сказал я; приложите серьезные усилия.

Это решение вызвало недовольство некоторых демократов, особенно в Палате представителей. Находясь в меньшинстве более десяти лет, демократы Палаты представителей были полностью исключены из законодательного процесса. Теперь, когда они контролировали ситуацию, они были не в настроении видеть, как я иду на уступки их бывшим мучителям. Они считали, что я зря трачу время, будучи наивным. "Эти республиканцы не заинтересованы в сотрудничестве с вами, господин президент", — прямо сказал мне один из них. "Они хотят сломить вас".

Я подумал, что они могут быть правы. Но по целому ряду причин я считал важным хотя бы проверить это предложение. Я знал, что получить два голоса республиканцев, необходимых нам для получения большинства в Сенате, защищенного от филибастера, будет намного проще, если мы сначала обеспечим приличное количество голосов республиканцев в Палате представителей — безопасность в цифрах является максимой, по которой живет почти каждый политик в Вашингтоне. Голоса республиканцев также обеспечат полезное политическое прикрытие для демократов, представляющих консервативно настроенные части страны, которые уже предвкушали тяжелые гонки по переизбранию. И, по правде говоря, сам факт переговоров с республиканцами служил удобным предлогом для того, чтобы отмахнуться от некоторых менее ортодоксальных идей, которые иногда всплывали с нашей стороны ("Извините, конгрессмен, но легализация марихуаны — это не тот стимул, о котором мы здесь говорим…").

Но для меня обращение к членам Республиканской партии было не просто тактическим. Начиная с моей речи на съезде в Бостоне и в последние дни моей кампании, я утверждал, что люди по всей стране не настолько разделены, как это кажется в нашей политике, и что для достижения больших целей нам необходимо преодолеть партийные разногласия. А что может быть лучше для честной попытки найти точки соприкосновения, чем позиция силы, в то время, когда мне не обязательно нужна поддержка республиканцев в Палате представителей, чтобы добиться принятия моей программы? Я подумал, что, возможно, проявив открытость и немного смирения, я смогу застать лидеров GOP врасплох и ослабить их подозрения, помогая наладить рабочие отношения, которые можно было бы перенести на другие вопросы. А если, что более вероятно, гамбит не сработает и республиканцы отвергнут мои предложения, то, по крайней мере, избиратели будут знать, кто виноват в дисфункции Вашингтона.

Для руководства нашим отделом по работе с законодательными органами мы наняли проницательного бывшего старшего сотрудника демократической палаты по имени Фил Шилиро. Он был высоким и лысеющим, с высокопарным смехом, который скрывал тихую напряженность, и с первого дня работы Конгресса Фил отправился на поиски партнеров по переговорам, вызывая меня, Рама или Джо Байдена, чтобы они, в случае необходимости, помогли обхаживать отдельных членов. Когда некоторые республиканцы выражали заинтересованность в развитии инфраструктуры, мы просили их предоставить нам список их приоритетов. Когда другие говорили, что не могут голосовать за законопроект, включающий финансирование контрацепции под видом стимула, мы призывали демократов исключить это положение. Когда Эрик Кантор предложил разумное изменение одного из наших налоговых положений, несмотря на то, что не было никаких шансов, что он будет голосовать за законопроект, я сказал своим сотрудникам внести изменения, желая дать понять, что мы серьезно настроены предоставить республиканцам место за столом переговоров.

Однако с каждым днем перспектива сотрудничества с республиканцами все больше напоминала далекий мираж. Те, кто изначально проявлял интерес к сотрудничеству с нами, перестали отвечать на наши телефонные звонки. Члены комитета по ассигнованиям Палаты представителей бойкотировали слушания по Закону о восстановлении, утверждая, что с ними не проводят серьезных консультаций. Нападки республиканцев на законопроект в прессе стали менее сдержанными. Джо сообщил, что Митч Макконнелл сжал кнут, не позволяя членам своей фракции даже разговаривать с Белым домом о пакете мер стимулирования, а члены Палаты представителей от демократов заявили, что слышали то же самое от своих коллег из GOP.

"Мы не можем играть" — так, по-видимому, выразился один из республиканцев.

Как бы мрачно все ни выглядело, я думал, что у меня еще есть шанс переубедить нескольких членов во время моих визитов в республиканские фракции Палаты представителей и Сената, которые были запланированы на 27 января, накануне голосования в Палате представителей. Я потратил дополнительное время на подготовку своей презентации, убедившись, что у меня под рукой все факты и цифры. Утром накануне встреч Рам и Фил присоединились ко мне в Овальном кабинете, чтобы просмотреть аргументы, которые, по нашему мнению, республиканцы сочтут наиболее убедительными. Мы уже собирались загружать мой кортеж для поездки на Капитолийский холм, когда Гиббс и Экс вошли в Овальный кабинет и показали мне репортаж AP, который только что поступил, сразу после встречи Бонера со своей фракцией. РЕСПУБЛИКАНЦЕВ ПРИЗВАЛИ ВЫСТУПИТЬ ПРОТИВ ЗАКОНОПРОЕКТА О СТИМУЛИРОВАНИИ ЭКОНОМИКИ.

"Когда это произошло?" спросил я, сканируя статью.

"Около пяти минут назад", — сказал Гиббс.

"Звонил ли Бонер, чтобы предупредить нас?" спросил я.

"Нет", — сказал Рам.

"Правильно ли я понимаю, что это дерьмо не на уровне?" сказал я, когда наша группа начала выходить на улицу к Зверю.

"Это было бы правильно, господин президент", — сказал Рам.

Сами собрания фракции не были откровенно враждебными. Бонер, Кантор и председатель Республиканской конференции Палаты представителей Майк Пенс уже были у трибуны, когда я пришел (ловко избежав частного разговора о только что проделанном ими трюке), и после краткого вступления Бонера и нескольких вежливых аплодисментов я поднялся, чтобы выступить. Это был мой первый раз на собрании республиканцев в Палате представителей, и трудно было не поразиться однообразию зала: ряд за рядом в основном белые мужчины среднего возраста, дюжина или около того женщин и, возможно, два или три латиноамериканца и азиата. Большинство сидело с каменным лицом, пока я кратко приводил доводы в пользу стимулирования экономики, ссылаясь на последние данные о крахе экономики, необходимость быстрых действий, тот факт, что наш пакет содержит сокращение налогов, которое республиканцы давно продвигали, и наше обязательство по долгосрочному сокращению дефицита после того, как кризис пройдет. Аудитория оживилась, когда я предложил слово для серии вопросов (точнее, тезисов, выдаваемых за вопросы), на все из которых я бодро отвечал, как будто мои ответы имели значение.

"Господин президент, почему этот законопроект ничего не делает со всеми теми законами, принятыми демократами, которые заставляли банки выдавать ипотечные кредиты неквалифицированным заемщикам и были настоящей причиной финансового кризиса?". (Аплодисменты.)

"Господин президент, у меня для вас есть книга, которая показывает, что Новый курс не положил конец депрессии, а только ухудшил ситуацию. Согласны ли вы с тем, что так называемый "стимул" демократов повторяет эти ошибки и оставит море красных чернил для будущих поколений?" (Аплодисменты.)

"Господин президент, заставите ли вы Нэнси Пелоси отложить в сторону свой предвзятый законопроект и начать с действительно открытого процесса, которого требует американский народ?" (Аплодисменты, овации, несколько гудков).

В Сенате обстановка была менее натянутой. Нас с Джо пригласили сесть за стол с сорока с лишним сенаторами, многие из которых были нашими бывшими коллегами. Но суть встречи не сильно отличалась, каждый республиканец, который потрудился выступить, пел из одного и того же гимна, описывая пакет стимулирования как набитый свининой, разрушающий бюджет, "спасение особых интересов", который демократы должны отменить, если они хотят надеяться на сотрудничество.

По дороге обратно в Белый дом Рам был в апоплексии, Фил — в унынии. Я сказал им, что все в порядке, что я действительно наслаждался этим обменом мнениями.

"Как вы думаете, сколько республиканцев еще могут быть в игре?" спросил я.

Рахм пожал плечами. "Если нам повезет, то, может быть, дюжина".

Это оказалось оптимистичным. На следующий день Закон о восстановлении прошел в Палате 244 против 188 при нулевом количестве голосов республиканцев. Это был первый залп в плане борьбы, который Макконнелл, Бонер, Кантор и остальные будут применять с впечатляющей дисциплиной в течение следующих восьми лет: отказ работать со мной или членами моей администрации, независимо от обстоятельств, вопроса или последствий для страны.

Можно подумать, что для политической партии, только что потерпевшей два цикла оглушительных поражений, стратегия ГП — драчливая, тотальная обструкция — сопряжена с большими рисками. И во время настоящего кризиса она точно не была ответственной.

Но если, подобно Макконнеллу и Бонеру, вашей главной задачей было пробить себе дорогу к власти, недавняя история подсказывает, что такая стратегия имеет смысл. Несмотря на все разговоры о том, что политики должны ладить друг с другом, американские избиратели редко вознаграждают оппозицию за сотрудничество с правящей партией. В 1980-х годах демократы сохранили свою власть в Палате представителей (но не в Сенате) в течение длительного времени после избрания Рональда Рейгана и сдвига страны вправо, отчасти благодаря готовности "ответственных" республиканских лидеров помочь Конгрессу работать; Палата представителей перевернулась только после того, как GOP под руководством Гингрича превратила Конгресс в тотальную драку. Аналогичным образом, демократы не добились успеха в борьбе с контролируемым республиканцами Конгрессом, помогая принять сокращение налогов президента Буша или его план по рецептурным лекарствам; они вернули себе Палату представителей и Сенат, когда начали бросать вызов президенту и лидерам республиканцев по всем вопросам — от приватизации системы социального обеспечения до ведения войны в Ираке.

Такие уроки не прошли даром для Макконнелла и Бонера. Они понимали, что любая помощь, которую они предложат моей администрации в организации эффективного, устойчивого государственного ответа на кризис, будет только на пользу мне — и молчаливо признает несостоятельность их собственной антиправительственной, антирегулирующей риторики. С другой стороны, если бы они вели арьергардные действия, если бы они вызывали споры и бросали песок в шестеренки, у них, по крайней мере, был бы шанс активизировать свою базу и замедлить меня и демократов в то время, когда страна, несомненно, будет проявлять нетерпение.

При реализации своей стратегии лидеры республиканцев имели несколько преимуществ, начиная с характера современного освещения новостей. За время работы в Сенате и участия в предвыборной кампании я познакомился с большинством национальных политических репортеров, и в целом я считал их умными, трудолюбивыми, этичными и стремящимися к достоверности фактов. В то же время консерваторы не ошибались, считая, что по своим личным взглядам большинство репортеров, вероятно, находятся в более либеральной части политического спектра.

Казалось бы, это делает этих репортеров маловероятными соучастниками планов Макконнелла и Бонера. Но то ли из страха показаться предвзятыми, то ли потому, что конфликт продается, то ли потому, что этого требовали их редакторы, то ли потому, что это был самый простой способ уложиться в сроки двадцатичетырехчасового новостного цикла, управляемого Интернетом, их коллективный подход к освещению событий в Вашингтоне следовал удручающе предсказуемому сценарию:

Сообщите, что говорит одна сторона (включая быстрый звуковой укус).

Сообщайте о том, что говорит другая сторона (противоположный звуковой укус, чем более оскорбительный, тем лучше).

Оставьте опрос общественного мнения, чтобы выяснить, кто прав.

Со временем я и мои сотрудники настолько смирились с этим стилем освещения "он сказал / он сказал", что мы могли шутить по этому поводу. ("Сегодня на дуэльных пресс-конференциях разгорелись дебаты о форме планеты Земля, причем президент Обама, утверждающий, что Земля круглая, подвергся яростной атаке со стороны республиканцев, настаивающих на том, что Белый дом скрыл документы, доказывающие, что Земля плоская"). Однако в те первые несколько недель, когда наша команда по связям с общественностью Белого дома едва сформировалась, мы все еще могли удивляться. Не только готовностью гоповцев распространять полуправду или откровенную ложь о содержании Закона о восстановлении (например, утверждение, что мы планировали потратить миллионы на музей мафии в Лас-Вегасе, или что Нэнси Пелоси включила 30 миллионов долларов на спасение вымирающей мыши), но и готовностью прессы передавать или публиковать эти лживые заявления как прямые новости.

Если мы достаточно настойчиво просили, то в конце концов в каком-нибудь издании могла появиться статья, в которой проверялись факты, подтверждающие утверждения республиканцев. Однако редко когда правда догоняла первые заголовки. У большинства американцев, уже приученных верить в то, что правительство тратит деньги впустую, не было ни времени, ни желания следить за деталями законодательного процесса или за тем, кто был или не был разумным в переговорах. Все, что они слышали, это то, что им говорил вашингтонский пресс-корпус — что демократы и республиканцы снова ссорятся, политики расточительны, а новый парень в Белом доме не делает ничего, чтобы это изменить.

Конечно, усилия по дискредитации Закона о восстановлении все еще зависели от способности лидеров GOP держать своих членов в узде. Как минимум, им нужно было убедиться, что пакет мер по стимулированию экономики не получит достаточной поддержки от случайных республиканцев, чтобы считаться "двухпартийным", поскольку (как позже объяснит Макконнелл) "когда вы вешаете на что-то бирку "двухпартийный", создается впечатление, что разногласия были преодолены". Их задача облегчалась тем, что большинство членов GOP происходили из округов или штатов, которые были твердо республиканскими. Их избиратели, которых постоянно кормили Fox News, ток-радио и речами Сары Пэйлин, не были настроены на компромисс; на самом деле, самая большая угроза перспективам переизбрания этих представителей исходила от претендентов на праймериз, которые могли обвинить их в том, что они являются закрытыми либералами. Раш Лимбо уже обрушился на республиканцев вроде Маккейна за слова о том, что теперь, когда выборы закончились, они надеются на мой успех. "Я надеюсь, что Обама потерпит поражение!" — громогласно заявил ведущий радиопередачи. В начале 2009 года большинство избранных республиканцев не считали разумным быть настолько откровенными на публике (в частной жизни, как мы узнаем позже, это была совсем другая история). Но даже те политики, которые не разделяли настроения Лимбо, знали, что этим единственным заявлением он эффективно направил и сформировал взгляды значительной части их избирателей.

Крупные консервативные доноры также внесли свой вклад. Запаниковав из-за падения экономики и того влияния, которое оно уже оказывало на доходы их членов, традиционные деловые организации, такие как Торговая палата, в конечном итоге выступили в поддержку Закона о восстановлении. Но их влияние на Республиканскую партию к тому времени было вытеснено идеологами-миллиардерами, такими как Дэвид и Чарльз Кох, которые потратили десятилетия и сотни миллионов долларов на систематическое создание сети аналитических центров, пропагандистских организаций, СМИ и политических оперативников с явной целью свернуть все последние остатки современного государства всеобщего благосостояния. Для них все налоги были конфискационными, прокладывающими дорогу к социализму; все нормативные акты были предательством принципов свободного рынка и американского образа жизни. Они восприняли мою победу как смертельную угрозу — вот почему вскоре после моей инаугурации они собрали конклав самых богатых консерваторов Америки на ухоженном курорте в Индиан-Уэллсе, штат Калифорния, чтобы разработать стратегию отпора. Они не хотели компромисса и консенсуса. Они хотели войны. И они дали понять, что политики-республиканцы, у которых не хватит духу противостоять моей политике на каждом шагу, не только столкнутся с прекращением пожертвований, но и могут стать объектом хорошо профинансированных первичных выборов.

Что касается тех республиканцев, которые все еще были склонны сотрудничать со мной, несмотря на лоббирование со стороны избирателей, доноров и консервативных СМИ, то старое доброе давление со стороны коллег обычно помогало. Во время переходного периода я встретился с Джаддом Греггом, способным и порядочным сенатором-парламентарием от Нью-Гэмпшира, и предложил ему стать министром торговли — часть моей попытки выполнить обещание о двухпартийном управлении. Он с готовностью согласился, и в начале февраля мы объявили о его назначении. Однако с каждым днем оппозиция республиканцев Акту восстановления становилась все более бурной, Макконнелл и остальные члены руководства обрабатывали его на собраниях фракций и на заседаниях Сената, а бывшая первая леди Барбара Буш, по слухам, вмешалась, чтобы отговорить его от работы в моей администрации, и Джадд Грегг сдал. Через неделю после того, как мы объявили о его выдвижении, он позвонил и попросил снять свою кандидатуру.

Не все республиканцы уловили быстро меняющиеся настроения в своей собственной партии. В день, когда Сенат должен был голосовать по Закону о восстановлении, я оказался в Форт-Майерсе, штат Флорида, на собрании в стиле мэрии, призванном заручиться общественной поддержкой законопроекта и дать мне возможность ответить на вопросы об экономике. Вместе со мной был губернатор Флориды Чарли Крист, умеренный республиканец с дружелюбной, отточенной манерой поведения и такой внешностью — загорелый, с серебристыми волосами, сверкающими белыми зубами, — который, казалось, прямо сошел с центрального кастинга. В то время Крист пользовался огромной популярностью, создав себе имидж человека, способного работать вне партийной линии, избегая вызывающих разногласия социальных вопросов и сосредоточившись на развитии бизнеса и туризма. Он также знал, что его штат находится в большой беде: Будучи одной из горячих точек субстандартного кредитования и жилищного пузыря, экономика и государственный бюджет Флориды находились в состоянии свободного падения и отчаянно нуждались в федеральной помощи.

Крист согласился представить меня на городском собрании и публично поддержать законопроект о стимулировании экономики, и это было вызвано темпераментом и необходимостью. Несмотря на то, что стоимость домов в Форт-Майерсе упала примерно на 67 процентов (при этом 12 процентов домов были конфискованы), толпа в тот день была бурной и энергичной, в основном демократической и все еще увлеченной тем, что Сара Пэйлин позже назовет "надеждой на перемены". После того, как Крист предложил разумное, несколько осторожное объяснение того, почему он поддержал Закон о восстановлении, указав на его преимущества для Флориды и необходимость для избранных должностных лиц ставить людей выше политики партии, я обнял губернатора, что было моим стандартным "братским объятием" — рукопожатие, рука вокруг спины для похлопывания, благодарный взгляд в глаза, благодарность на ухо.

Бедный Чарли. Откуда я мог знать, что мой двухсекундный жест окажется для него политическим поцелуем смерти? В течение нескольких дней после митинга кадры "объятий", сопровождаемые призывами к отсечению головы Криста, начали появляться в правых СМИ. За несколько месяцев Крист превратился из звезды республиканцев в изгоя. Его стали называть ребенком с плакатом об умиротворении, слабовольным, оппортунистическим RINO, которого нужно было поставить в пример. Потребовалось время, чтобы все это отыгралось: В 2010 году Крист был вынужден баллотироваться в Сенат США в качестве независимого кандидата и потерпел поражение от консервативного новичка Марко Рубио; в итоге Крист смог вернуться в политику, лишь сменив партию и выиграв одно из мест в Конгрессе Флориды в качестве демократа. Тем не менее, непосредственный урок не был упущен республиканцами в Конгрессе.

Сотрудничайте с администрацией Обамы на свой страх и риск.

И если вам придется пожать ему руку, убедитесь, что вы не выглядите счастливым от этого.

Оглядываясь назад, мне трудно не зацикливаться на политической динамике, которая развернулась в те первые недели моего президентства — как быстро усилилось сопротивление республиканцев, независимо от того, что мы говорили или делали, и как тщательно это сопротивление окрасило то, как пресса и, в конечном счете, общественность рассматривали суть наших действий. В конце концов, эта динамика определила курс для многого из того, что произошло в последующие месяцы и годы, — раскол политической чувствительности Америки, с которым мы все еще имеем дело спустя десятилетие.

Но в феврале 2009 года я был одержим экономикой, а не политикой. Поэтому стоит обратить внимание на важную информацию, которую я упустил из истории Чарли Криста: За несколько минут до того, как я вышел на сцену, чтобы обнять его, мне позвонил Рам и сообщил, что закон о восстановлении экономики только что прошел через Сенат, что гарантирует его окончательное прохождение через Конгресс.

То, как мы этого добились, нельзя считать образцом нового бренда политики, который я обещал на предвыборной кампании. Это была старая школа. После того, как голосование в Палате представителей показало, что двухпартийный законопроект не может быть принят, мы сосредоточились на обеспечении 61 голоса в Сенате — 61, потому что ни один сенатор-республиканец не мог позволить себе быть причисленным к единственному голосу, который перевесит законопроект Обамы. В радиоактивной атмосфере, которую создал Макконнелл, единственными республиканцами, готовыми даже рассмотреть возможность нашей поддержки, были трое самоопределившихся умеренных из штатов, в которых я одержал уверенную победу: Сьюзан Коллинз и Олимпия Сноу из штата Мэн и Арлен Спектер из Пенсильвании. Эти трое, а также сенатор Бен Нельсон из Небраски — неофициальный представитель полудюжины демократов из консервативных штатов, чьим приоритетом по каждому спорному вопросу было позиционировать себя где-нибудь, где угодно, справа от Гарри Рида и Нэнси Пелоси, тем самым завоевывая ценный ярлык "центриста" у вашингтонских экспертов — стали привратниками, через которых должен был пройти Закон о восстановлении. И никто из этих четырех сенаторов не стеснялся взимать высокую плату.

Спектер, который уже боролся с двумя приступами рака, настаивал на том, чтобы 10 миллиардов долларов из Закона о восстановлении были направлены в Национальные институты здравоохранения. Коллинз требовала, чтобы законопроект был лишен долларов на строительство школ и включал "заплатку AMT" — налоговое положение, которое не позволяло американцам из высшего среднего класса платить более высокие налоги. Нельсон хотел получить дополнительные деньги на Медикейд для сельских штатов. Даже когда их приоритеты добавляли миллиарды, группа настаивала на том, что общий законопроект должен быть меньше 800 миллиардов долларов, потому что любая цифра выше этой просто казалась "слишком большой".

Насколько мы могли судить, во всем этом не было никакой экономической логики, только политическое позиционирование и классическая игра политиков, которые знали, что у них есть рычаги давления. Но эта истина осталась практически незамеченной; насколько было известно вашингтонскому пресс-корпусу, сам факт того, что четыре сенатора работали "двухпартийно", означал соломонову мудрость и разум. Тем временем либеральные демократы, особенно в Палате представителей, были в ярости от того, что я позволил "банде четырех" фактически определить окончательное содержание законопроекта. Некоторые доходили до того, что предлагали мне устроить штурм против Сноу, Коллинза, Спектера и Нельсона в их родных штатах, пока они не откажутся от своих требований "выкупа". Я сказал им, что этого не произойдет, рассчитав (с согласия Джо, Рама, Фила, Гарри и Нэнси), что тактика силового давления, скорее всего, приведет к обратному результату, а также закроет дверь для получения сотрудничества квартета по любому другому законопроекту, который я мог бы попытаться принять в будущем.

В любом случае, время шло; или, как позже описал это Экс, дом горел, а у этих четырех сенаторов был единственный пожарный шланг. После недели переговоров (и множества уговоров, приставаний и рукопожатий со стороны меня, Рама и особенно Джо) соглашение было достигнуто. Банда четырех" в основном получила то, что хотела. Взамен мы получили их голоса, сохранив почти 90 процентов мер по стимулированию экономики, которые мы первоначально предлагали. За исключением голосов Коллинза, Сноу и Спектера, измененный 1073-страничный законопроект прошел и в Палате представителей, и в Сенате строго по партийным линиям. И менее чем через месяц после моего вступления в должность Закон о восстановлении и реинвестировании в США был готов к тому, чтобы я подписал его в качестве закона.

Церемония подписания состоялась перед небольшой толпой в Денверском музее природы и науки. Мы попросили генерального директора принадлежащей сотрудникам компании по производству солнечной энергии представить меня; и когда я слушал, как он описывал, что Закон о восстановлении означает для его бизнеса — предотвращение увольнений, новые работники, которых он наймет, зеленая экономика, которую он надеется развивать, — я изо всех сил старался насладиться моментом.

По любым общепринятым меркам, я собирался подписать историческое законодательство: усилия по восстановлению экономики, сравнимые по масштабам с "Новым курсом" Рузвельта. Пакет стимулирующих мер не просто увеличит совокупный спрос. Он помог бы миллионам пережить экономический шторм, продлив страхование по безработице для безработных, продовольственную помощь для голодных и медицинское обслуживание для тех, чья жизнь была разрушена; предоставил бы самое широкое единовременное сокращение налогов для семей среднего класса и малоимущих работников со времен Рейгана; и обеспечил бы инфраструктуру и транспортные системы страны самым большим вливанием новых расходов со времен администрации Эйзенхауэра.

Это еще не все. Не ослабляя нашего внимания к краткосрочному стимулированию и созданию рабочих мест, Закон о восстановлении также внесет значительный аванс в обязательства по модернизации экономики, взятые мной в ходе предвыборной кампании. Он обещал преобразовать энергетический сектор с беспрецедентными инвестициями в развитие чистой энергии и программы повышения эффективности. Он будет финансировать одну из крупнейших и наиболее амбициозных программ реформы образования за последнее поколение. Он ускорит переход к электронным медицинским картам, которые способны революционизировать американскую систему здравоохранения; и расширит широкополосный доступ к учебным заведениям и сельским районам, которые ранее были отрезаны от информационной супермагистрали.

Любой из этих пунктов, если бы он был принят как отдельный законопроект, мог бы считаться крупным достижением президентской администрации. Взятые вместе, они могут представлять собой успешную работу всего первого срока.

И все же, после того, как я осмотрел солнечные батареи на крыше музея, поднялся на трибуну и поблагодарил вице-президента и мою команду за то, что они сделали все это под огромным давлением; после того, как я выразил свою признательность тем членам Конгресса, которые помогли довести законопроект до финишной черты; после того, как я использовал свои многочисленные ручки для подписания закона о восстановлении, пожал всем руки и дал несколько интервью — после всего этого, когда я наконец оказался один в задней части "Зверя", главной эмоцией, которую я испытал, был не триумф, а глубокое облегчение.

Или, точнее, облегчение с большой дозой предчувствия.

Если это правда, что за месяц мы выполнили работу за несколько лет, то так же быстро мы растратили политический капитал за несколько лет. Трудно отрицать, например, что Макконнелл и Бонер нанесли нам поражение в информационном плане. Их беспрестанные нападки продолжали определять освещение Закона о восстановлении, пресса трубила о каждом надуманном обвинении в расточительстве и недобросовестности. Некоторые обозреватели поддержали навязываемую гопами версию о том, что я не смог наладить достаточный контакт с республиканцами при разработке законопроекта, тем самым нарушив свое обещание управлять страной на двухпартийной основе. Другие утверждали, что наше соглашение с Коллинзом, Нельсоном, Сноу и Спектером представляет собой циничную вашингтонскую торговлю лошадьми, а не "изменения, в которые мы можем верить".

Общественная поддержка Закона о восстановлении росла в течение нескольких недель, которые потребовались для принятия законопроекта. Но довольно скоро шум должен был повлиять на эту тенденцию и обратить ее вспять. Между тем, приличная часть моей собственной демократической базы — все еще одурманенная предвыборным высокомерием и возбужденная нежеланием республиканцев свернуть и играть в мертвеца — казалась не столько довольной всем, что нам удалось вписать в Закон о восстановлении, сколько рассерженной гораздо меньшим количеством вещей, от которых нам пришлось отказаться. Либеральные комментаторы настаивали, что если бы я проявил больше твердости, сопротивляясь требованиям "банды четырех", то стимул был бы больше. (И это несмотря на то, что он был в два раза больше того, к чему многие из этих комментаторов призывали всего несколькими неделями ранее). Женские группы были недовольны положениями о контрацепции, которые были удалены. Транспортные группы жаловались на то, что увеличение финансирования массового транспорта — это не все, чего они добивались. Защитники окружающей среды, похоже, тратили больше времени на возражения против небольшой доли финансирования, которая пошла на проекты по добыче чистого угля, чем на празднование масштабных инвестиций в возобновляемые источники энергии, предусмотренных Законом о восстановлении.

Между нападками республиканцев и жалобами демократов мне вспоминалось стихотворение Йитса "Второе пришествие": Моим сторонникам не хватало убежденности, в то время как мои оппоненты были полны страсти.

Все это не волновало бы меня, если бы принятие Закона о восстановлении — это все, что нам нужно сделать, чтобы экономика снова начала работать. Я был уверен, что мы сможем эффективно реализовать этот закон и доказать, что наши критики ошибаются. Я знал, что избиратели-демократы останутся со мной надолго, а мои собственные показатели опросов среди населения оставались высокими.

Проблема заключалась в том, что для выхода из кризиса нам предстояло сделать еще как минимум три или четыре больших шага, каждый из которых был столь же срочным, каждый из которых был столь же противоречивым, каждый из которых было так же трудно осуществить. Это было похоже на то, как если бы, поднявшись на вершину большой горы, я теперь смотрел на ряд последовательно более опасных вершин, понимая при этом, что я подвернул лодыжку, надвигается плохая погода, и я израсходовал половину своих запасов.

Я не делился этими чувствами ни с кем из своей команды; они и так были измотаны. Смирись, говорил я себе. Затяни шнурки. Сократи свой рацион.

Продолжайте двигаться.

ГЛАВА 12

Уважаемый президент Обама,

Сегодня мне сообщили, что с 30 июня 2009 года я присоединюсь к быстро растущему числу безработных в этой стране…

Сегодня, укладывая своих детей спать, борясь с паникой, которая грозит поглотить меня, я поняла, что у меня, как у родителя, не будет возможности, которая была у моих родителей. Я не могу посмотреть на своих детей и честно сказать им, что если вы будете достаточно много работать и жертвовать собой, то все возможно. Сегодня я понял, что вы можете сделать правильный выбор, совершить все правильные поступки, но этого все равно может быть недостаточно, потому что ваше правительство вас подвело.

Хотя наше правительство много говорит о защите и помощи средней Америке, то, что я вижу, говорит об обратном. Я вижу правительство, которое обслуживает лоббистов и группы особых интересов. Я вижу миллиарды долларов, которые тратятся на спасение финансовых учреждений…

Спасибо, что позволили мне высказать несколько своих мыслей в этот эмоциональный вечер.

Искренне,

Николь Брэндон

Вирджиния

Кажется, что каждый вечер я читаю два или три таких письма. Я засовывал их обратно в папку, в которой они пришли, и добавлял ее к высокой стопке бумаг на столе. В тот вечер циферблат дедушкиных часов в Комнате Договора показывал час ночи. Я потер глаза, решил, что мне нужна лучшая лампа для чтения, и взглянул на массивную картину маслом, висевшую над тяжелым кожаным диваном. На картине был изображен суровый, грузный президент Маккинли, стоящий, как директор школы с кустистыми бровями, в то время как группа усатых мужчин подписывала договор об окончании испано-американской войны в 1898 году, и все они собрались вокруг того самого стола, за которым я сейчас сидел. Это был прекрасный экспонат для музея, но менее чем идеальный для моего домашнего кабинета; я сделал себе пометку заменить его на что-то более современное.

Если не считать пяти минут, которые я потратил на то, чтобы пройтись по коридору, уложить девочек и поцеловать Мишель на ночь, я сидел в своем кресле с самого обеда, как и почти каждый вечер недели. Для меня это часто были самые спокойные и продуктивные часы дня, время, когда я мог догнать работу и подготовиться к тому, что будет дальше, просматривая стопки материалов, которые мой секретарь присылал в резиденцию для ознакомления. Последние экономические данные. Меморандумы о принятии решений. Информационные записки. Брифинги разведки. Законодательные предложения. Черновики выступлений. Тезисы для пресс-конференций.

Серьезность своей работы я особенно остро ощущал, когда читал письма от избирателей. Каждый вечер я получал партию из десяти писем — одни написанные от руки, другие распечатанные электронные письма — аккуратно разложенные в фиолетовой папке. Часто это было последнее, что я просматривал перед сном.

Это была моя идея, письма, которые пришли мне в голову на второй день моего пребывания в должности. Я решил, что постоянный прием писем от избирателей станет для меня эффективным способом выйти за пределы президентского пузыря и услышать непосредственно от тех, кому я служу. Письма были как капельница из реального мира, ежедневное напоминание о завете, который я теперь заключил с американским народом, о доверии, которое я оказывал, и о человеческом воздействии каждого принятого мною решения. Я настаивал на том, чтобы видеть представительный срез. ("Мне не нужна просто куча радостных речей от сторонников", — сказал я Питу Раусу, который теперь был старшим советником и постоянным Йодой в Западном крыле). В остальном мы оставили на усмотрение отдела корреспонденции выбор того, какие из десяти тысяч или около того писем и электронных сообщений, ежедневно стекавшихся в Белый дом, попадут в эту папку.

В течение первой недели я читал в основном то, что поднимало настроение: поздравления, рассказы о том, как их вдохновил День инаугурации, дети с предложениями по законодательству ("Вы должны принять закон о сокращении количества домашних заданий").

Но шли недели, и письма становились все более мрачными. Мужчина, проработавший на одном месте двадцать лет, описал стыд, который он испытал, когда ему пришлось сказать жене и детям, что его уволили. Женщина написала письмо после того, как банк заложил ее дом; она боялась, что если ей не окажут срочную помощь, она окажется на улице. Студент бросил колледж; его финансовая помощь закончилась, и он вернулся в дом родителей. В некоторых письмах предлагались подробные политические рекомендации. Другие были написаны в гневе ("Почему ваш департамент юстиции не посадил в тюрьму ни одного из этих мошенников с Уолл-стрит?") или с тихим сожалением ("Я сомневаюсь, что вы когда-нибудь прочтете это, но я подумал, что вы должны знать, что мы здесь страдаем").

Чаще всего это были срочные призывы о помощи, и я писал ответ на открытке с печатью президента, объясняя шаги, которые мы предпринимали, чтобы заставить экономику снова двигаться вперед, и предлагая любую поддержку, какую только мог. Затем я помечал оригинал письма инструкциями для своих сотрудников. "Посмотрите, может ли Казначейство узнать в банке о возможности рефинансирования", — писал я. Или: "Есть ли у VA кредитная программа для ветеранов в такой ситуации?". Или просто: "Можем ли мы помочь?"

Обычно этого бывает достаточно, чтобы привлечь внимание соответствующего ведомства. С автором письма связывались. Спустя несколько дней или недель я получал последующее письмо, в котором объяснялись действия, предпринятые от их имени. Иногда люди получали облегчение, которого они добивались, — временно сохраненный дом, место в программе профессионального обучения.

Тем не менее, трудно было получить удовлетворение от отдельных случаев. Я знал, что каждое письмо отражает отчаяние миллионов людей по всей стране, людей, рассчитывающих на то, что я спасу их рабочие места или дома, верну то чувство безопасности, которое они когда-то испытывали. Как бы усердно я и моя команда ни работали, сколько бы инициатив мы ни внедряли и сколько бы речей я ни произносил, невозможно было обойти убедительные, неоспоримые факты.

За три месяца моего президентства страдало больше людей, чем в начале моего правления, и никто — включая меня — не мог быть уверен, что облегчение не за горами.

18 февраля, на следующий день после подписания Закона о восстановлении, я прилетел в Месу, штат Аризона, чтобы объявить о нашем плане по борьбе с обвалом рынка жилья. Кроме потери работы, ни один аспект экономического кризиса не оказал более прямого воздействия на простых людей. Если в 2008 году более трех миллионов домов в той или иной степени лишились права выкупа, то сейчас под угрозой находятся еще восемь миллионов. За последние три месяца года цены на жилье упали почти на 20 процентов, что означает, что даже семьи, которые могли справиться с выплатами, внезапно оказались "под водой" — их дом стоит меньше, чем они задолжали, а их основные инвестиции и гнездовое яйцо превратились в жернов долга на их шее.

Эта проблема была наиболее острой в таких штатах, как Невада и Аризона, двух эпицентрах жилищного пузыря, вызванного субпраймами. Там можно было проехать через целые районы, похожие на города-призраки, где квартал за кварталом стояли дома, построенные по шаблону, многие из которых были недавно построены, но безжизненны, объекты застроены, но так и не проданы, или проданы и на них сразу же обратили взыскание. В любом случае, они были пусты, некоторые из них были заколочены. Те немногие дома, в которых все еще жили люди, стояли как маленькие оазисы, их газоны из почтовых марок были зелеными и ухоженными, машины припаркованы на подъездных дорожках, одинокие форпосты на фоне опустошенной тишины. Я помню, как разговаривал с владельцем одного из таких домов во время предвыборного визита в Неваду. Это был крепкий сорокалетний мужчина в белой футболке, который выключил свою газонокосилку, чтобы пожать мне руку, пока за ним на красном трехколесном велосипеде мчался маленький мальчик. Ему повезло больше, чем многим его соседям, сказал он мне: У него был достаточный стаж на заводе, где он работал, чтобы избежать первой волны увольнений, а работа его жены медсестрой казалась относительно безопасной. Тем не менее, дом, за который они заплатили 400 000 долларов на пике "пузыря", теперь стоил вдвое меньше. Они тихо обсуждали, не лучше ли им объявить дефолт по ипотеке и уйти. Ближе к концу нашего разговора мужчина оглянулся на своего сына.

"Я помню, как мой отец говорил об американской мечте, когда я был ребенком", — сказал он. "Самым важным было усердно работать. Купить дом. Растить семью. Делать все правильно. Что с этим случилось? Когда это стало просто грузом…?" Он прервался, с страдальческим видом вытирая пот с лица и снова запуская косилку.

Вопрос заключался в том, что может сделать моя администрация, чтобы помочь такому человеку. Он не потерял свой дом, но он потерял веру в общее предприятие нашей страны, в ее большие идеалы.

Сторонники доступного жилья и некоторые прогрессисты в Конгрессе продвигали крупномасштабную государственную программу, предусматривающую не только снижение ежемесячных платежей по ипотеке для людей, которым грозит потеря жилья, но и прощение части остатка долга. На первый взгляд, эта идея имела очевидную привлекательность: "спасение для Главной улицы, а не для Уолл-стрит", как говорили ее сторонники. Но масштабы потери собственного капитала по всей стране сделали такую программу снижения основной суммы долга непомерно дорогой; наша команда подсчитала, что даже что-то размером со второй TARP — политическая невозможность — будет иметь ограниченный эффект при распространении на рынок недвижимости США объемом 20 триллионов долларов.

Мы остановились на запуске двух более скромных программ, обе из которых я подробно описал в тот день в Месе: Программа доступной модификации жилья (HAMP), призванная снизить ежемесячные выплаты по ипотеке для соответствующих домовладельцев до уровня не более 31 процента от их дохода, и Программа доступного рефинансирования жилья (HARP), которая поможет заемщикам рефинансировать ипотеку по более низким ставкам, даже если их дома находятся под водой. По замыслу, помощь в рамках этих программ будет оказана не всем. Они не будут помогать тем, кто с помощью субстандартных кредитов приобрел гораздо больше жилья, чем мог позволить его доход. Они также не будут открыты для тех, кто купил недвижимость в качестве инвестиции, финансируемой за счет долга, думая, что сможет перевести ее в другую собственность с прибылью. Вместо этого, цель была нацелена на несколько миллионов семей, стоящих на грани: тех, кто живет в своих домах и совершил, как казалось в то время, ответственную покупку, но теперь нуждается в помощи, чтобы выкарабкаться.

Реализация даже таких ограниченных программ создавала всевозможные логистические препятствия. Например, хотя в интересах ипотечных кредиторов было сохранить семьи в их домах (на и без того депрессивном рынке конфискованные дома продавались по бросовым ценам, что приводило к большим потерям для кредитора), ипотечные кредиты больше не принадлежали отдельному набору банков, на которые мы могли бы оказать давление, чтобы они приняли участие в программе. Вместо этого они были секьюритизированы, проданы по частям различным инвесторам по всему миру. Домовладелец никогда не имел дела напрямую с этими анонимными кредиторами, вместо этого он отправлял ипотечные платежи в обслуживающую компанию, которая работала не более чем прославленный сборщик счетов. Не имея законных полномочий заставить эти обслуживающие компании что-либо сделать, лучшее, что мы могли сделать, это предложить им стимулы, чтобы они предложили домовладельцам передышку. Нам также пришлось убедить обслуживающие компании обработать миллионы заявлений, чтобы определить, кто имеет или не имеет право на модификацию ипотеки или рефинансирование, а они были плохо подготовлены для этого.

И кто именно заслуживает государственной помощи? Этот вопрос вклинивался практически во все политические дебаты, которые мы вели на протяжении всего экономического кризиса. В конце концов, как бы плохо ни обстояли дела в 2009 году, подавляющее большинство американских домовладельцев все еще пытались найти способ, с помощью крючка или мошенничества, сохранить свои ипотечные кредиты. Для этого многие урезали порции еды, отказались от кабельного телевидения или потратили сбережения, предназначенные для выхода на пенсию или для обучения детей в колледже.

Справедливо ли выделять с трудом заработанные налоговые доллары этих американцев на уменьшение ипотечных платежей соседа, который просрочил платежи? Что, если сосед купил дом больше, чем мог себе позволить? Что если они выбрали более дешевый, но рискованный вид ипотеки? Имеет ли значение, что сосед был одурачен ипотечным брокером и думал, что поступает правильно? Что, если сосед за год до этого свозил своих детей в Диснейленд, а не отложил деньги на черный день, делает ли это его менее достойным помощи? Или что, если они просрочили платежи не потому, что поставили новый бассейн или уехали в отпуск, а потому, что потеряли работу, или потому, что заболел член семьи, а работодатель не предлагал медицинскую страховку, или потому, что они просто жили не в том штате — как это изменит моральный расчет?

Для политиков, пытающихся остановить кризис, ни один из этих вопросов не имеет значения — по крайней мере, в краткосрочной перспективе. Если горит дом вашего соседа, вы не хотите, чтобы диспетчер пожарной службы спрашивал, вызвано ли это молнией или тем, что кто-то курит в постели, прежде чем согласиться прислать пожарную машину; вы просто хотите, чтобы пожар был потушен до того, как он достигнет вашего дома. Массовое лишение прав собственности было эквивалентом пожара с пятью очагами возгорания, который уничтожал стоимость домов всех людей, а вместе с ним и экономику. И с нашей точки зрения, по крайней мере, мы были пожарной командой.

Тем не менее, вопросы справедливости очень сильно волновали общественность. Я не удивился, когда эксперты критически отреагировали на наш жилищный пакет, предположив, что цена в 75 миллиардов долларов слишком мала для решения масштаба проблемы, или когда защитники жилья обвинили нас в прессе в том, что мы не включили средства для сокращения общей суммы основного долга. Чего мы с командой не ожидали, так это критики, которая в итоге привлекла наибольшее внимание в тот день в Месе, возможно, потому, что она исходила из такого маловероятного источника. На следующий день после митинга Гиббс упомянул, что бизнес-комментатор CNBC по имени Рик Сантелли разразился в эфире длинной тирадой о нашем жилищном плане. Гиббс, чей радар в таких вопросах редко срабатывал, выглядел обеспокоенным.

"Об этом много говорят", — сказал он. "И пресса спрашивает меня об этом. Возможно, вы захотите проверить это".

В тот вечер я просмотрел видеоклип на своем ноутбуке. Я был знаком с Сантелли; казалось, он ничем не отличается от большинства говорящих голов, населяющих кабельные бизнес-шоу, представляя смесь рыночных сплетен и вчерашних новостей с убежденностью ведущего ночной рекламы. В данном случае он вел прямую трансляцию с площадки Чикагской товарной биржи, заряженный театральным негодованием и окруженный трейдерами, которые самодовольно аплодировали со своих столов, пока он излагал стандартные тезисы республиканцев, включая (неверное) утверждение о том, что мы будем выплачивать ипотечные кредиты безответственных транжир и тунеядцев — "неудачников", как назвал их Сантелли, — которые влезли не в свое дело. "Правительство поощряет плохое поведение!" — кричал он. "Сколько из вас хотят платить по ипотеке за соседа, у которого есть дополнительная ванная комната и который не может оплатить свои счета?".

Далее Сантелли заявил, что "наши отцы-основатели, такие люди, как Бенджамин Франклин и Джефферсон, то, что мы сейчас делаем в этой стране, заставляет их переворачиваться в своих могилах". Где-то в середине монолога он предложил провести "чикагское чаепитие в июле", чтобы положить конец раздачам большого правительства.

Мне было трудно не отвергнуть все это как то, чем оно и было: легким развлекательным трюком, предназначенным не для информирования, а для заполнения эфирного времени, продажи рекламы и создания у зрителей Squawk Box ощущения, что они настоящие инсайдеры, а не одни из "проигравших". Кто, в конце концов, воспримет всерьез такой половинчатый популизм? Сколько американцев считают трейдеров на Chicago Merc представителями всей страны — трейдеров, которые все еще имеют работу именно потому, что правительство вмешалось, чтобы удержать финансовую систему на плаву?

Другими словами, это была чушь. Сантелли знал это. Это знали и ведущие CNBC, которые с ним переругивались. И все же было очевидно, что трейдеры, по крайней мере, полностью приняли то, что пропагандировал Сантелли. Их не смущал тот факт, что игра, в которую они играли, была подстроена сверху донизу, если не ими, то их работодателями, настоящими воротилами в отделанных деревянными панелями залах заседаний. Их не беспокоил тот факт, что на каждого "неудачника", купившего дом больше, чем он мог себе позволить, приходилось двадцать человек, которые жили по средствам, но теперь страдали от последствий неудачных ставок Уолл-стрит.

Нет, эти торговцы были искренне огорчены, убеждены, что их вот-вот погубит правительство. Они считали себя жертвами. Один даже наклонился к микрофону Сантелли и объявил нашу жилищную программу "моральным ущербом" — использовав экономический термин, который вошел в популярный лексикон, чтобы объяснить, как политика, защищающая банки от растущих убытков, может в конечном итоге поощрить еще большее финансовое безрассудство в будущем. Только теперь этот же термин использовался для аргументации против помощи семьям, которые, не по своей вине, собирались потерять свои дома.

Я выключил видео, чувствуя раздражение. Это был знакомый трюк, подумал я про себя, тот вид риторической ловкости рук, который стал основным приемом консервативных пандитов повсюду, независимо от вопроса: взять язык, который когда-то использовали обездоленные, чтобы подчеркнуть общественную болезнь, и перевернуть его на свой лад. Проблема больше не в дискриминации цветного населения, говорится в аргументе; это "обратный расизм", когда меньшинства "разыгрывают расовую карту", чтобы получить несправедливое преимущество. Проблема не в сексуальных домогательствах на рабочем месте, а в бесчувственных "феминази", бьющих мужчин по голове своей политкорректностью. Проблема не в банкирах, использующих рынок как свое личное казино, и не в корпорациях, подавляющих заработную плату путем уничтожения профсоюзов и перевода рабочих мест в другие страны. Это ленивые и неуклюжие люди вместе со своими либеральными союзниками в Вашингтоне, которые хотят поживиться за счет настоящих "создателей и исполнителей" экономики.

Такие аргументы не имеют ничего общего с фактами. Они были невосприимчивы к анализу. Они уходили глубже, в область мифов, переопределяя справедливость, присваивая себе статус жертвы, наделяя людей, подобных тем торговцам в Чикаго, самым ценным из даров: убежденностью в невиновности, а также праведным негодованием, которое приходит вместе с ней.

Я часто вспоминаю этот ролик Сантелли, который предвещал многие политические битвы, с которыми я столкнусь во время моего президентства. Ведь в его словах была, по крайней мере, одна побочная правда: Наши требования к правительству изменились за последние два столетия, с тех пор, как основатели создали его. Помимо основных задач по отражению врагов и завоеванию территорий, обеспечению соблюдения прав собственности и охране порядка, которые белые мужчины, владеющие собственностью, считали необходимыми для поддержания порядка, наша ранняя демократия в основном предоставила каждого из нас самим себе. Затем началась кровопролитная война, в ходе которой решалось, распространяются ли права собственности на обращение с чернокожими как со скотом. Начались движения рабочих, фермеров и женщин, которые на собственном опыте убедились в том, что свобода одного человека слишком часто приводит к его собственному порабощению. Наступила депрессия, и люди узнали, что быть предоставленным самому себе может означать нищету и позор.

Именно так Соединенные Штаты и другие развитые демократические страны пришли к созданию современного общественного договора. По мере того, как наше общество становилось все более сложным, все больше и больше функций правительства принимали форму социального страхования, когда каждый из нас вносил свои налоги, чтобы защитить себя коллективно: помощь при стихийных бедствиях, если наш дом был разрушен ураганом; страхование по безработице, если мы потеряли работу; Social Security и Medicare, чтобы уменьшить трудности старости; надежное электро- и телефонное обслуживание для тех, кто живет в сельской местности, где коммунальные компании иначе не смогли бы получить прибыль; государственные школы и университеты, чтобы сделать образование более эгалитарным.

Это сработало, более или менее. В течение жизни одного поколения и для большинства американцев жизнь стала лучше, безопаснее, благополучнее и справедливее. Широкий средний класс процветал. Богатые остались богатыми, хотя, может быть, и не так богато, как им хотелось бы, а бедных стало меньше, и они не были такими бедными, какими могли бы быть. И если мы иногда спорили о том, что налоги слишком высоки или что определенные правила препятствуют инновациям, что "государство-нянька" подавляет индивидуальную инициативу или что та или иная программа расточительна, то в целом мы понимали преимущества общества, которое, по крайней мере, пыталось предложить справедливую долю каждому и построило дно, под которым никто не мог утонуть.

Однако поддержание этого общественного договора требовало доверия. Оно требовало, чтобы мы считали себя связанными вместе, если не семьей, то, по крайней мере, сообществом, каждый член которого достоин заботы и может предъявлять требования к целому. Это требовало от нас веры в то, что любые действия правительства, направленные на помощь нуждающимся, доступны вам и таким же людям, как вы; что никто не обманывает систему, и что несчастья, спотыкания или обстоятельства, из-за которых страдают другие, могут стать жертвой и для вас в какой-то момент вашей жизни.

С годами это доверие оказалось трудно поддерживать. В частности, расовая линия разлома сильно его усугубила. Принятие того, что афроамериканцы и другие меньшинства могут нуждаться в дополнительной помощи со стороны правительства — что их конкретные трудности могут быть связаны с жестокой историей дискриминации, а не с неизменными характеристиками или индивидуальным выбором — требовало такого уровня сочувствия, сопереживания, который многим белым избирателям было трудно выразить. Исторически сложилось так, что программы, направленные на помощь расовым меньшинствам, от "сорока акров и мула" до позитивных действий, были встречены с открытой враждебностью. Даже универсальные программы, которые пользовались широкой поддержкой, такие как государственное образование или занятость в государственном секторе, имели забавный способ становиться спорными, как только черные и коричневые люди включались в число бенефициаров.

А тяжелые экономические времена подрывали гражданское доверие. Когда темпы роста экономики США начали замедляться в 1970-х годах, когда доходы стали стагнировать, а количество хороших рабочих мест для тех, кто не имеет высшего образования, когда родители начали беспокоиться о том, чтобы их дети добивались по крайней мере таких же успехов, как и они сами, круг забот людей сузился. Мы стали более чувствительны к возможности того, что кто-то другой получает то, чего не получаем мы, и более восприимчивы к идее о том, что правительству нельзя доверять в том, что оно справедливо.

Продвижение этой истории — истории, которая питает не доверие, а неприязнь — стало определять современную Республиканскую партию. С разной степенью тонкости и с разной степенью успеха кандидаты от Республиканской партии взяли ее в качестве своей главной темы, независимо от того, баллотировались ли они на пост президента или пытались избраться в местный школьный совет. Она стала шаблоном для Fox News и консервативного радио, основополагающим текстом для каждого аналитического центра и PAC, финансируемых братьями Кох: Правительство забирает деньги, работу, места в колледже и статус у трудолюбивых, достойных людей вроде нас и отдает все это людям вроде них — тем, кто не разделяет наши ценности, кто не работает так же усердно, как мы, тем, чьи проблемы они создали сами.

Интенсивность этих убеждений поставила демократов в оборонительное положение, заставляя лидеров менее смело предлагать новые инициативы, ограничивая границы политических дебатов. Воцарился глубокий и удушающий цинизм. Действительно, среди политических консультантов обеих партий стало аксиомой, что восстановление доверия к правительству или к любому из наших основных институтов было проигранным делом, и что борьба между демократами и республиканцами в каждом избирательном цикле теперь сводилась к тому, кто из зажатого среднего класса Америки с большей вероятностью назовет богатых и влиятельных или бедных и меньшинства причиной того, что их дела идут не лучше.

Я не хотел верить, что это все, что может предложить наша политика. Я баллотировался не для того, чтобы разжигать гнев и распределять вину. Я баллотировался, чтобы восстановить доверие американского народа — не только к правительству, но и друг к другу. Если мы доверяем друг другу, демократия работает. Если мы доверяем друг другу, то социальный договор сохраняется, и мы можем решить такие большие проблемы, как стагнация заработной платы и снижение пенсионного обеспечения. Но как мы можем начать?

Экономический кризис переломил ход последних выборов в пользу демократов. Но кризис не только не восстановил чувство общей цели или веру в способность правительства творить добро, но и сделал людей более злыми, более боязливыми, более убежденными в том, что все уже решено. Что понимал Сантелли, что понимали Макконнелл и Бонер, так это то, как легко можно направить этот гнев в нужное русло, как полезен может быть страх для продвижения их дела.

Силы, которые они представляли, могли проиграть недавнюю битву на выборах, но более масштабная война, столкновение мировоззрений, ценностей и нарративов, была той, которую они все еще пытались выиграть.

Если сейчас все это кажется мне очевидным, то в то время это было не так. Я и моя команда были слишком заняты. Принятие Закона о восстановлении и реализация нашего жилищного плана, возможно, были необходимыми элементами для выхода из кризиса. Но они и близко не были достаточными. В частности, мировая финансовая система все еще была сломана, а человек, на которого я полагался в ее исправлении, начинал не слишком обнадеживающе.

Проблемы Тима Гайтнера начались несколькими неделями ранее, в процессе утверждения его на должность министра финансов. Исторически сложилось так, что утверждение назначений в Сенате было относительно рутинным делом, и сенаторы от обеих партий исходили из того, что президенты имеют право выбирать свою собственную команду — даже если они считают выбранных президентом мужчин и женщин негодяями и дураками. Но в последние годы конституционный мандат Сената "советовать и соглашаться" стал еще одним оружием в бесконечном цикле партизанской окопной войны. Сотрудники сената, представляющие противоположную партию, теперь изучали досье кандидатов, выискивая любую юношескую неосторожность или вредную цитату, которую можно было бы поднять на слушаниях или использовать в новостях. Личная жизнь номинантов стала предметом бесконечных и навязчивых публичных расспросов. Смысл этого процесса заключался не в том, чтобы сорвать назначение — в конечном итоге большинство кандидатов были утверждены, — а в том, чтобы отвлечь и политически опозорить администрацию. Издевательский характер этих процедур имел и другое последствие: Все чаще высококвалифицированные кандидаты на высшие федеральные должности ссылались на испытание, связанное с утверждением — что это может повлиять на их репутацию, как это может отразиться на их семьях — как на причину отказа от высокопоставленной должности.

Особая проблема Тима была связана с налогами: Оказалось, что за три года работы в Международном валютном фонде ни он, ни его бухгалтеры не заметили, что организация не удерживает налоги с заработной платы своих американских сотрудников. Это была невинная и, по-видимому, распространенная ошибка, и когда в 2006 году, за целых два года до того, как его кандидатура была рассмотрена на должность министра финансов, в ходе аудита обнаружилась эта проблема, Тим внес изменения в свои декларации и заплатил то, что, по мнению аудиторов, он был должен. Однако, учитывая политический климат и тот факт, что на посту министра финансов Тим будет курировать налоговую службу, реакция на его ошибку была непростительной. Республиканцы предположили, что он намеренно совершил налоговое мошенничество. Ночные комики шутили за его счет. Тим впал в уныние и сказал Аксу и Раму, что, возможно, мне следует назначить кого-то другого, в результате чего я позвонил ему однажды поздно вечером, чтобы подбодрить его и настоять на том, что он "мой парень".

Хотя через несколько дней он был утвержден, Тим знал, что это произошло с наименьшим перевесом среди всех кандидатов на пост министра финансов в истории США, и что его авторитет как внутри страны, так и на международном уровне был подорван. Меня все это не так волновало; никто не помнит голосований по утверждению кандидатур, и я был уверен, что его авторитет быстро восстановится. Но драма утверждения напомнила мне, что Тим все еще гражданский человек, пожизненный технократ, который всегда действовал за кулисами. Ему потребуется время — как и мне — чтобы привыкнуть к бликам софитов.

На следующий день после утверждения Тима он и Ларри пришли в Овальный кабинет, чтобы проинформировать меня о мрачном состоянии финансовой системы. Кредиты оставались замороженными. Рынки были неустойчивы. Пять крупных учреждений — "пять больших бомб", как назвал их Тим, — были в особой опасности: Fannie Mae и Freddie Mac, которые стали практически единственными источниками финансирования жилищного строительства и сжигали 200 миллиардов долларов, влитых в них Казначейством в предыдущем году; страховой гигант AIG, который имел огромный риск в результате страхования ипотечных деривативов и которому потребовалось 150 миллиардов долларов TARP за предыдущие четыре месяца, чтобы просто остаться на плаву; и два банка, Citigroup и Bank of America, которые вместе составляли около 14 процентов банковских вкладов Америки и за предыдущие четыре месяца их акции упали на 82 процента.

Возобновление набега на любой из этих пяти финансовых институтов может привести к его неплатежеспособности, что, в свою очередь, может вызвать глобальное финансовое землетрясение, еще более сильное, чем то, которое мы только что пережили. И несмотря на сотни миллиардов, которые правительство уже выделило на их спасение, не было никакой возможности, чтобы оставшиеся 300 миллиардов долларов из фонда TARP смогли покрыть текущие темпы убытков. Анализ Федеральной резервной системы предсказывал, что, если вся система не стабилизируется в ближайшее время, банкам может потребоваться еще от 300 до 700 миллиардов долларов государственных денежных вливаний — и эти цифры не включали AIG, которая позже объявит о квартальном убытке в 62 миллиарда долларов.

Вместо того чтобы вливать в дырявое ведро еще больше долларов налогоплательщиков, мы должны были найти способ залатать его дыры. Прежде всего, нам нужно было восстановить некое подобие доверия на рынке, чтобы инвесторы, которые бежали в безопасные места, выведя триллионы долларов частного капитала из финансового сектора, вернулись с обочины и снова начали инвестировать. Когда дело дошло до Fannie и Freddie, объяснил Тим, у нас были полномочия вложить в них больше денег без одобрения Конгресса, отчасти потому, что они уже были помещены под правительственный консервативный контроль. Мы сразу же согласились на новое капитальное обязательство в размере 200 миллиардов долларов. Это был не самый удобный выбор, но альтернативой было позволить всему ипотечному рынку США фактически исчезнуть.

Что касается остальной части финансовой системы, то здесь выбор был более сложным. Несколько дней спустя, на другой встрече в Овальном кабинете, Тим и Ларри обрисовали три основных варианта. Первый, за который наиболее активно выступала председатель FDIC и ставленница Буша Шейла Бэйр, предполагал повторение первоначальной идеи Хэнка Полсона о TARP, которая заключалась в том, чтобы правительство создало единый "плохой банк", который бы скупил все частные токсичные активы, очистив тем самым банковский сектор. Это позволило бы инвесторам почувствовать определенную форму доверия, а банкам — снова начать кредитование.

Неудивительно, что этот подход понравился рынкам, поскольку он фактически перекладывал будущие убытки на плечи налогоплательщиков. Однако проблема идеи "плохого банка", как отметили Тим и Ларри, заключалась в том, что никто не знал, как справедливо оценить все токсичные активы, находящиеся на балансе банков. Если бы правительство заплатило слишком много, это было бы равносильно еще одному масштабному спасению налогоплательщиков без особых условий. Если же, с другой стороны, правительство заплатит слишком мало — а токсичные активы, по оценкам, все еще находятся на 1 триллион долларов, то цены пожарной распродажи — это все, что может позволить себе правительство, — банкам придется сразу же понести огромные убытки, и они почти наверняка все равно разорятся. На самом деле, именно из-за этих ценовых сложностей Хэнк Полсон отказался от этой идеи еще в начале кризиса.

У нас была вторая возможность, которая на первый взгляд казалась более чистой: временно национализировать те системно значимые финансовые институты, которые, исходя из текущей рыночной цены их активов и обязательств, были неплатежеспособными, а затем заставить их пройти через реструктуризацию, похожую на процедуру банкротства, в том числе заставить акционеров и держателей облигаций "подстричь" свои пакеты акций и потенциально заменить руководство и советы директоров. Этот вариант отвечал моему желанию "сорвать пластырь" и исправить систему раз и навсегда, а не позволять банкам хромать в состоянии, которое иногда называли "зомби" — формально они все еще существуют, но не имеют достаточного капитала или доверия для функционирования. Это также позволило удовлетворить то, что Тим любил называть "ветхозаветным правосудием" — понятное желание общества видеть тех, кто совершил зло, наказанными и посрамленными.

Однако, как обычно, то, что казалось самым простым решением, оказалось не таким уж простым. Как только правительство национализирует один банк, акционеры всех остальных банков почти наверняка будут сбрасывать свои активы так быстро, как только смогут, опасаясь, что их учреждение станет следующим. Такие побеги, скорее всего, спровоцировали бы необходимость национализации следующего, самого слабого банка, и следующего за ним, и следующего за ним, что стало бы каскадным государственным поглощением финансового сектора Америки.

Это не только стоило бы огромных денег, но и потребовало бы от правительства США управлять этими институтами столько времени, сколько потребуется для их последующей продажи. И пока мы будем заняты борьбой с миллионом неизбежных судебных исков (поданных не только представителями Уолл-стрит, но и пенсионными фондами и мелкими инвесторами, возмущенными принудительной "стрижкой"), встанет вопрос о том, кого поставить во главе этих банков — особенно учитывая, что почти все, кто обладает необходимым опытом, скорее всего, были запятнаны участием в субстандартном кредитовании? Кто будет устанавливать их зарплаты и бонусы? Как отнесется общественность к тому, что эти национализированные банки просто продолжат утечку денег? И кому правительство могло бы в конечном итоге продать эти банки, кроме как другим банкам, которые могли быть такими же соучастниками в создании этой неразберихи в первую очередь?

Отчасти потому, что на эти вопросы не было хороших ответов, Тим придумал третий вариант. Его теория заключалась в следующем: Хотя никто не сомневался, что банки находятся в плохом состоянии и имеют на балансе целую кучу плохих активов, рыночная паника настолько сильно понизила цены на все активы, что их состояние может выглядеть хуже, чем оно есть на самом деле. В конце концов, подавляющее большинство ипотечных кредитов не закончилось бы дефолтом. Не каждая ипотечная ценная бумага была бесполезной, и не каждый банк был наводнен плохими ставками. И все же до тех пор, пока рынку было трудно отличить настоящую неплатежеспособность от временной неликвидности, большинство инвесторов просто избегали всего, что связано с финансовым сектором.

Предложенное Тимом решение стало известно как "стресс-тест". Федеральная резервная система установит эталонный размер капитала, необходимый каждому из девятнадцати системно значимых банков для выживания при наихудшем сценарии. Затем ФРС направила бы регуляторов для изучения бухгалтерских книг каждого банка, строго оценивая, достаточно ли у него финансовой подушки безопасности, чтобы пережить депрессию; если нет, то банку давалось бы шесть месяцев на привлечение капитала из частных источников. Если же он все равно не справлялся, то правительство должно было вмешаться, чтобы обеспечить достаточный капитал для достижения контрольного показателя, причем национализация вступала в игру только в том случае, если вливания государства превышали 50 процентов. В любом случае, рынки, наконец, получат четкую картину состояния каждого банка. Акционеры увидели бы размывание своих долей в банке, но только пропорционально объему капитала, необходимого для оздоровления банка. А налогоплательщики окажутся на крючке только в крайнем случае.

Тим представил этот третий вариант скорее как основу, чем детальный план, и Ларри выразил некоторый скептицизм, полагая, что банки не подлежат восстановлению, что рынки никогда не поверят в строгость аудита, проводимого под руководством правительства, и что эти действия приведут лишь к отсрочке неизбежного. Тим признал эти риски. Он добавил, что для завершения любого стресс-теста потребуется около трех месяцев, в течение которых общественное давление, требующее от нас более решительных действий, будет только усиливаться; тем временем любое событие может привести к еще более резкому падению рынков.

Ларри и Тим замолчали и ждали моей реакции. Я села обратно в кресло.

"Что-нибудь еще в меню?" спросил я.

"Не сейчас, господин президент".

"Не очень аппетитно".

"Нет, господин президент".

Я кивнул, обдумал вероятности и после еще нескольких вопросов решил, что подход Тима, основанный на стресс-тесте, — наш лучший путь вперед. Не потому, что он был великолепен — даже не потому, что он был хорош, — а потому, что другие подходы были хуже. Ларри сравнил это с тем, как если бы врач назначил менее инвазивное лечение, прежде чем выбрать радикальную операцию. Если стресс-тест сработает, мы сможем починить систему быстрее и с меньшими затратами денег налогоплательщиков. Если бы он не сработал, мы, вероятно, не стали бы хуже и, по крайней мере, имели бы лучшее представление о том, что повлечет за собой более радикальная операция.

При условии, конечно, что пациент не умер за это время.

-

Через несколько недель, 10 февраля, Тим впервые выступил перед публикой в качестве министра финансов, в большом зале здания казначейства под названием "Кассовый зал", который более века после Гражданской войны работал как банк, выдавая валюту прямо из государственных хранилищ. Идея заключалась в том, что Тим представит рамки стресс-теста и опишет другие меры, которые мы принимаем для стабилизации барахтающихся банков, давая понять, что, несмотря на неопределенность времени, мы спокойны и имеем надежный план.

Уверенность, конечно, трудно передать, если вы не чувствуете ее в полной мере. Тим, все еще потрясенный слушаниями по утверждению его кандидатуры, проведя первые несколько недель на посту, работая лишь с небольшим штатом сотрудников и все еще разбираясь с деталями того, как будет проходить стресс-тест, в тот день вышел перед множеством телекамер и финансовых журналистов и сразу же провалился.

По всем оценкам, включая его собственную, речь была катастрофой. Он выглядел нервным, впервые неловко пользовался телесуфлером и говорил об общем плане лишь в общих чертах. Коммуникационная команда Белого дома настаивала на том, чтобы он подчеркнул наше намерение жестко поступить с банками, в то время как наша экономическая команда подчеркивала необходимость успокоить финансовые рынки в том, что нет необходимости паниковать. Между тем, алфавитный список независимых агентств, ответственных за регулирование финансовой системы, не объединился вокруг предложения Тима, и несколько руководителей агентств, таких как Шейла Бэйр, продолжали продвигать свои собственные идеи. В результате получилась классическая речь комитета, полная хеджированных ставок и неоднозначных сообщений, отражающих все противоречивые факторы давления. И в спешке, чтобы закончить речь, Тим, который к этому моменту работал на износ, почти не уделил времени для тренировки своего выступления.

Пока он говорил, фондовый рынок упал более чем на 3 процента. К концу дня он упал почти на 5 процентов, причем финансовые акции упали на целых 11 процентов. Речь Тима была во всех новостях, ее разбирали на все лады. Как и предсказывал Ларри, многие аналитики рассматривали стресс-тест не иначе как тщательно продуманное "обеление", новую серию спасений. Комментаторы всего политического спектра теперь открыто задавались вопросом, не направляется ли срок пребывания Тима в должности, мое президентство и мировая финансовая система на помойку.

Как бы Тим ни винил себя во время утреннего вскрытия, я признал, что это был системный сбой — и с моей стороны неспособность поставить тех, кто работал под моим началом, в положение для достижения успеха. Днем ранее, выступая на собственной пресс-конференции, я необдуманно и несправедливо придал речи Тима большую шумиху, сказав журналистам, что он объявит "четкие и конкретные планы" и получит "свой момент под солнцем".

Все уроки были болезненными, но полезными. В последующие месяцы я побуждал нашу команду к более жесткому процессу, с улучшенными коммуникациями между соответствующими частями администрации; к предвидению проблем и разрешению споров до того, как мы обнародуем какие-либо планы, предоставляя нашим идеям время и пространство для прорастания, независимо от внешнего давления; к внимательному отношению к тому, как укомплектовываются большие проекты; и к проработке деталей не только по существу, но и сценических.

И еще одно: я сказала себе, что больше никогда не буду открывать свой большой рот, чтобы создавать ожидания, которые, учитывая обстоятельства, не могут быть оправданы.

Тем не менее, ущерб был нанесен. Первое впечатление мира о моей трудолюбивой, звездной экономической команде было как о банде, которая не может стрелять метко. Республиканцы ликовали. Рам принимал звонки от нервных демократов. Единственным положительным моментом, который я мог извлечь из этого фиаско, была реакция Тима. Его дух мог быть сломлен, но этого не произошло. Напротив, у него был покорный вид человека, который понесет наказание за плохое выступление, но в то же время был уверен, что в главном он прав.

Мне это нравилось в нем. Он все еще был моим парнем. Лучшее, что мы могли сделать сейчас, это прижаться к земле, выполнять и надеяться, что наш чертов план действительно сработает.

"Госпожа спикер… президент Соединенных Штатов!".

По причинам, которые мне до сих пор не совсем понятны, первое выступление вновь избранного президента перед совместной сессией Конгресса технически не считается обращением "О положении дел в стране". Но для всех намерений и целей, это именно то, чем оно является — первым из ежегодного ритуала, в котором президент имеет возможность напрямую обратиться к десяткам миллионов американцев.

Мое собственное первое выступление было назначено на 24 февраля, а это означало, что даже когда мы в спешке готовили план спасения экономики, мне приходилось выкраивать любые клочки времени, чтобы просмотреть черновики, над которыми работал Фавс. Это было непростое задание для нас обоих. В других речах можно было говорить на широкие темы или сосредоточиться на каком-то одном вопросе. В SOTU, как его называли сотрудники Западного крыла, президент должен был изложить приоритеты внутренней и внешней политики на предстоящий год. И сколько бы вы ни украшали свои планы и предложения анекдотами или броскими фразами, подробные объяснения расширения программы Medicare или возврата налоговых кредитов редко вызывали у слушателей умиление.

Будучи сенатором, я был хорошо знаком с политикой стоячих аплодисментов на SOTU: ритуализированное зрелище, в котором члены партии президента вскакивали на ноги и аплодировали до небес практически на каждой третьей реплике, в то время как оппозиционная партия отказывалась аплодировать даже самой сердечной истории, опасаясь, что камеры могут запечатлеть их сговор с врагом. (Единственным исключением из этого правила было любое упоминание о войсках за рубежом.) Этот абсурдный театральный номер не только подчеркнул раскол в стране в то время, когда мы нуждались в единстве; постоянные перерывы добавили не менее пятнадцати минут к и без того длинной речи. Я думал начать свое выступление с просьбы ко всем присутствующим сдержать аплодисменты, но неудивительно, что Гиббс и команда связистов отвергли эту идею, настаивая на том, что молчаливая камера не будет хорошо показана по телевидению.

Но если в процессе подготовки к SOTU мы чувствовали себя усталыми и не вдохновленными — если в разные моменты я говорил Фавсу, что после речи в ночь выборов, инаугурационной речи и почти двух лет безостановочных разговоров мне совершенно нечего сказать нового, и я окажу стране услугу, подражая Томасу Джефферсону, и просто сброшу свои замечания Конгрессу, чтобы народ прочитал их на досуге — все это исчезло, как только я появился на пороге богато украшенного зала Палаты представителей и услышал, как сержант по оружию объявил мой выход на сцену.

"Мадам спикер…" Возможно, больше, чем другие, эти слова и последовавшая за ними сцена заставили меня осознать величие должности, которую я теперь занимал. Гром аплодисментов, когда я вошел в зал; медленная прогулка по центральному проходу с протянутыми руками; члены моего кабинета, расположившиеся вдоль первого и второго рядов; руководители объединенного командования в своих чистых мундирах и судьи Верховного суда в своих черных мантиях, как члены древней гильдии; приветствия спикера Пелоси и вице-президента Байдена, расположившихся по обе стороны от меня; и моя жена, сияющая с верхней галереи в своем платье без рукавов (именно тогда культ рук Мишель был действительно снят), машущая и целующаяся, когда спикер опустила молоток и началось заседание.

Хотя я говорил о своих планах по прекращению войны в Ираке, укреплению усилий США в Афганистане и продолжению борьбы с террористическими организациями, основная часть моего выступления была посвящена экономическому кризису. Я рассказал о Законе о восстановлении экономики, нашем плане строительства жилья, обосновании стресс-теста. Но я хотел донести и более важную мысль: мы должны стремиться к большему. Я не хотел просто решать насущные проблемы; я чувствовал, что мы должны сделать заявку на долгосрочные изменения. Как только мы восстановим экономический рост, мы не сможем удовлетвориться простым возвращением к обычной жизни. В тот вечер я ясно дал понять, что намерен двигаться вперед по пути структурных реформ — в образовании, энергетике и климатической политике, в здравоохранении и финансовом регулировании, — которые заложат основу для долгосрочного и широкого процветания Америки.

Прошло уже много дней с тех пор, как я нервничал на большой сцене, и, учитывая, как много нам предстояло охватить, речь прошла так хорошо, как я мог надеяться. По словам Экса и Гиббса, отзывы были хорошими, говорящие головы сочли меня вполне "президентским". Но, очевидно, они были удивлены смелостью моей программы, моей готовностью идти вперед с реформами, выходящими за рамки тех, которые касались главного дела — спасения экономики.

Казалось, что никто не слушал моих предвыборных обещаний, которые я давал, или что они предполагали, что я на самом деле не имел в виду то, что говорил. Реакция на мою речь дала мне раннее представление о том, что станет постоянной критикой в течение первых двух лет моего пребывания на посту: что я пытаюсь сделать слишком много, что стремиться к чему-то большему, чем возвращение к докризисному статус-кво, относиться к переменам как к чему-то большему, чем лозунг, — это в лучшем случае наивно и безответственно, а в худшем — угроза для Америки.

Как бы ни был всеобъемлющ экономический кризис, у моей начинающей администрации не было возможности отложить все остальное на потом, поскольку механизм федерального правительства растянулся по всему миру, работая каждую минуту каждого дня, безразличный к переполненным почтовым ящикам и циклам человеческого сна. Многие из его функций (выдача чеков социального обеспечения, поддержание метеорологических спутников в воздухе, оформление сельскохозяйственных кредитов, выдача паспортов) не требовали особых указаний из Белого дома, работая подобно тому, как человеческое тело дышит или потеет, вне сознательного контроля мозга. Но это все равно оставляло бесчисленные агентства и здания, полные людей, нуждающихся в нашем ежедневном внимании: ищущих политического руководства или помощи с кадрами, обращающихся за советом из-за какого-то внутреннего сбоя или внешнего события, поставившего систему в тупик. После нашей первой еженедельной встречи в Овальном кабинете я попросил Боба Гейтса, который служил при семи предыдущих президентах, дать мне совет по управлению исполнительной властью. Он одарил меня одной из своих кривых, морщинистых улыбок.

"Есть только одна вещь, на которую вы можете рассчитывать, господин президент", — сказал он. "В любой момент любого дня кто-то где-то лажает".

Мы приступили к работе, стараясь свести к минимуму количество ошибок.

В дополнение к моим регулярным встречам с министрами финансов, финансов штатов и обороны и ежедневным брифингам, которые я получал от моих команд по национальной безопасности и экономике, я уделил особое внимание тому, чтобы побеседовать с каждым членом моего кабинета, чтобы проанализировать стратегические планы их ведомств, подтолкнуть их к выявлению препятствий и определению приоритетов. Я посещал их соответствующие ведомства, часто используя этот случай для объявления новой политики или правительственной практики, и выступал перед большими собраниями карьерных государственных служащих, благодаря их за службу и напоминая им о важности их миссий.

Бесконечный поток встреч с различными группами избирателей — Круглым столом предпринимателей, АФЛ-КПИО, Конференцией мэров США, организациями, оказывающими услуги ветеранам, — для решения их проблем и получения их поддержки. Были и большие постановочные мероприятия, которые поглощали огромное количество времени (например, презентация нашего первого предложения по федеральному бюджету), и инновационные публичные мероприятия, направленные на повышение прозрачности правительства (например, наш первый в истории городской совет, транслируемый в прямом эфире). Каждую неделю я выступал с видеообращением. Я давал интервью различным печатным репортерам и телеведущим, как национальным, так и местным. Я выступил с речью на Национальном молитвенном завтраке и устроил вечеринку в честь Суперкубка для членов Конгресса. К первой неделе марта я также провел два саммита с иностранными лидерами — один в Вашингтоне с премьер-министром Великобритании Гордоном Брауном, другой в Оттаве с премьер-министром Канады Стивеном Харпером — каждый из которых предполагал свои собственные политические цели и дипломатические протоколы.

Над каждым мероприятием, встречей и внедрением политики за кулисами бешено трудится сотня или более человек. Каждый выпущенный документ проверялся на достоверность, каждый человек, пришедший на встречу, проходил проверку, каждое мероприятие планировалось с точностью до минуты, а каждое объявление о политике тщательно прорабатывалось, чтобы убедиться, что оно выполнимо, доступно и не несет риска непредвиденных последствий.

Подобное сосредоточенное трудолюбие распространялось и на Восточное крыло, где у первой леди был небольшой кабинет и собственный напряженный график. С того момента, как мы приехали в Белый дом, Мишель с головой окунулась в свою новую работу, одновременно обустраивая дом для нашей семьи. Благодаря ей Малия и Саша, казалось, совершенно спокойно восприняли переход к нашей странной новой жизни. Они бросали мячи в длинном коридоре, который тянулся через всю резиденцию, и пекли печенье вместе с поварами Белого дома. Их выходные были заполнены игровыми свиданиями и днями рождения с новыми друзьями, баскетболом, футболом, уроками тенниса для Малии, танцами и таэквон-до для Саши. (Как и ее мать, с Сашей нельзя было шутить). На публике Мишель блистала обаянием, ее выбор одежды привлекал внимание. Поручив проведение ежегодного Бала губернаторов, Мишель изменила традицию и пригласила группу Earth, Wind & Fire в качестве развлекательной программы. Их рог, взрывающийся R&B фанк, создавал такие движения на танцполе, которые я никогда не ожидала увидеть от двухпартийного собрания государственных чиновников среднего возраста.

Выглядеть красиво. Заботьтесь о своей семье. Будьте милосердны. Поддерживать своего мужчину. На протяжении большей части американской истории работа первой леди определялась этими постулатами, и Мишель была на высоте. Однако она скрывала от внешнего мира то, как ее новая роль поначалу раздражала, как она была чревата неопределенностью.

Не все ее разочарования были новыми. Все время, пока мы были вместе, я наблюдал за тем, как моя жена боролась, как это делали многие женщины, пытаясь примирить свою личность независимого, амбициозного профессионала с желанием материть наших девочек с тем же уровнем заботы и внимания, который давала ей Мэриан. Я всегда старалась поощрять Мишель в ее карьере, никогда не считая, что домашние обязанности — это только ее удел; и нам повезло, что наш совместный доход и крепкая сеть близких родственников и друзей давали нам преимущества, которых не было у многих семей. И все же этого было недостаточно, чтобы оградить Мишель от дико нереалистичного и часто противоречивого социального давления, которое женщины с детьми получали от средств массовой информации, сверстников, работодателей и, конечно, мужчин в своей жизни.

Моя карьера в политике, с ее длительными отлучками, сделала ее еще более трудной. Мишель не раз принимала решение отказаться от возможности, которая волновала ее, но потребовала бы слишком много времени вдали от девочек. Даже на своей последней работе в Медицинском центре Чикагского университета, где у нее был благосклонный начальник и возможность составлять собственный график, она так и не смогла избавиться от ощущения, что недополучает девочек, работу или и то, и другое. В Чикаго ей, по крайней мере, удавалось избегать внимания общественности и справляться с повседневными трудностями на собственных условиях. Теперь все изменилось. После моего избрания она была вынуждена отказаться от работы с реальным влиянием ради роли, которая, по крайней мере, по своему первоначальному замыслу была слишком мала для ее дарований. Между тем, работа матерью наших детей влекла за собой целый ряд новых сложностей — например, необходимость звонить родителям, чтобы объяснить, почему агенты Секретной службы должны осмотреть их дом, прежде чем Саша придет на свидание, или работать с сотрудниками, чтобы заставить таблоид не печатать фотографию Малии, гуляющей с друзьями в торговом центре.

Вдобавок ко всему, Мишель внезапно оказалась призвана в качестве символа в продолжающихся в Америке гендерных войнах. Каждый ее выбор, каждое слово, произнесенное ею, лихорадочно интерпретировалось и оценивалось. Когда она легкомысленно назвала себя "главной мамой", некоторые комментаторы выразили разочарование тем, что она не использует свою платформу для разрушения стереотипов о должном месте женщины. В то же время, попытки расширить границы того, что должна или не должна делать первая леди, были сопряжены с риском: Мишель до сих пор не оправилась от злобных нападок на нее во время кампании, и достаточно посмотреть на опыт Хиллари Клинтон, чтобы понять, как быстро люди могут ополчиться на первую леди, которая занимается чем-то похожим на выработку политики.

Именно поэтому в те первые месяцы Мишель не спешила решать, как она будет использовать свой новый пост, как и где она может оказывать влияние, тщательно и стратегически задавая тон своей работе в качестве первой леди. Она советовалась с Хиллари и Лорой Буш. Она набрала сильную команду, пополнив свой штат опытными профессионалами, чьим суждениям она доверяла. В конце концов она решила взяться за два дела, которые были лично для нее значимыми: тревожный скачок уровня детского ожирения в Америке и постыдное отсутствие поддержки семей американских военнослужащих.

Меня не покидало ощущение, что обе проблемы связаны с разочарованиями и тревогами, которые иногда испытывала сама Мишель. Эпидемия ожирения привлекла ее внимание несколькими годами ранее, когда наш педиатр, заметив, что индекс массы тела Малии несколько увеличился, назвал виновником слишком большое количество высокопереработанных "дружелюбных" продуктов для детей. Эта новость подтвердила опасения Мишель о том, что наша напряженная, перегруженная расписанием жизнь может негативно сказаться на девочках. Ее интерес к семьям военнослужащих был вызван эмоциональными беседами за круглым столом, которые она проводила во время кампании с супругами военнослужащих. Когда они рассказывали о том, что чувствуют смесь одиночества и гордости, когда они признавались, что иногда обижаются на то, что к ним относятся как к второстепенной фигуре в большом деле защиты нации, когда они выражали нежелание просить о помощи, боясь показаться эгоистами, Мишель услышала отголоски своих собственных обстоятельств.

Именно благодаря этим личным связям я был уверен, что ее влияние на оба вопроса будет значительным. Мишель была человеком, который начинал с сердца, а не с головы, с опыта, а не с абстракций. Я также знал это: Моя жена не любила терпеть неудачи. Какие бы сомнения она ни испытывала по поводу своей новой роли, она все же была полна решимости выполнить ее хорошо.

Как семья, мы приспосабливались неделя за неделей, каждый из нас находил способы приспособиться к обстоятельствам, справиться с ними и наслаждаться ими. Мишель обращалась к своей непоколебимой матери за советом, когда чувствовала беспокойство, они вдвоем ютились на диване в солярии на третьем этаже Белого дома. Малия с головой ушла в домашние задания для пятого класса и лоббировала наше предвыборное обещание завести семейную собаку. Саша, которой было всего семь лет, все еще засыпала по ночам, прижимая к себе потрепанное синельное одеяльце, которое было у нее с младенчества, а ее тело росло так быстро, что с каждым днем можно было почти увидеть разницу.

Наше новое жилье принесло один особенно приятный сюрприз: Теперь, когда я жил, так сказать, над магазином, я практически все время был дома. В большинстве дней работа приходила ко мне, а не наоборот. Если я не был в командировке, то каждый вечер я старался быть за обеденным столом к шести тридцати, даже если это означало, что потом мне нужно было спускаться обратно в Овальный кабинет.

Какое это было удовольствие — слушать, как Малия и Саша рассказывают о своих днях, повествуя о мире дружеских драм, причудливых учителей, придурковатых мальчиков, глупых шуток, прозрений и бесконечных вопросов. После того, как ужин заканчивался и они уходили делать домашнее задание и готовиться ко сну, мы с Мишель садились и некоторое время общались, реже о политике и чаще о новостях о старых друзьях, фильмах, которые мы хотели посмотреть, и, прежде всего, о чудесном процессе наблюдения за взрослением наших дочерей. Затем мы читали девочкам сказки на ночь, крепко обнимали их и укладывали спать — Малию и Сашу в их хлопковых пижамах, пахнущих теплом и жизнью. За эти полтора часа каждый вечер я чувствовала, что восстанавливаю силы, очищаю ум и сердце от всего, что натворил день, проведенный в размышлениях о мире и его неразрешимых проблемах.

Если девочки и моя свекровь были нашими якорями в Белом доме, то были и другие люди, которые помогали нам с Мишель справляться со стрессом в те первые месяцы. Сэм Касс, молодой человек, которого мы наняли готовить для нас на неполный рабочий день в Чикаго, когда кампания стала напряженной, а наше беспокойство о пищевых привычках детей достигло пика, поехал с нами в Вашингтон, присоединившись к Белому дому не только в качестве шеф-повара, но и в качестве координатора Мишель по вопросу детского ожирения. Сын учителя математики в старой школе девочек и бывший бейсболист колледжа, Сэм обладал непринужденным обаянием и компактной внешностью, которую дополняла блестящая, чисто выбритая голова. Он также был настоящим экспертом в области продовольственной политики, разбирающимся во всем — от влияния монокультурного земледелия на изменение климата до связи между привычками питания и хроническими заболеваниями. Работа Сэма с Мишель окажется бесценной: например, именно в результате мозгового штурма Мишель пришла к идее разбить огород на Южной лужайке. Но в результате мы получили веселого дядю для девочек, любимого младшего брата для Мишель и меня, а также — наряду с Реджи Лавом — человека, с которым я мог побросать шары или сыграть партию в бильярд в любое время, когда мне нужно было выпустить пар.

Мы нашли аналогичную поддержку у нашего давнего тренера по атлетике Корнелла Макклеллана, бывшего социального работника и эксперта по боевым искусствам, который владел собственным спортзалом в Чикаго. Несмотря на внушительный рост, Корнелл был добрым и веселым, когда не мучил нас приседаниями, подтягиваниями, бурпи и выпадами, и он решил, что его долг — разделить свое время между Вашингтоном и Чикаго, чтобы первая семья оставалась в форме.

Каждое утро, с понедельника по четверг, мы с Мишель начинали свой день вместе с Корнеллом и Сэмом, собираясь вчетвером в небольшом спортзале на третьем этаже резиденции, где по встроенному в стену телевизору постоянно шла передача "Спортцентр" ESPN. Никто не оспаривал, что Мишель была звездной ученицей Корнелла, проходя свои тренировки с неослабевающим вниманием, в то время как мы с Сэмом были заметно медленнее и делали большие перерывы между тренировками, отвлекая Корнелла жаркими спорами — Джордан против Коби, Том Хэнкс против Дензела Вашингтона — каждый раз, когда режим становился слишком интенсивным для нас. Для нас с Мишель ежедневный час в спортзале стал еще одной зоной нормальной жизни, разделенной с друзьями, которые по-прежнему называли нас по именам и любили нас как родных, которые напоминали нам о мире, который мы когда-то знали, и о той версии себя, в которой мы надеялись всегда жить.

Было последнее средство для снятия стресса, о котором я не любил говорить, но которое было хроническим источником напряжения на протяжении всего моего брака: Я по-прежнему выкуривал по пять (или шесть, или семь) сигарет в день.

Это был единственный порок, сохранившийся с бунтарских дней моей юности. По настоянию Мишель я бросал несколько раз за эти годы и никогда не курил в доме или в присутствии детей. После избрания в Сенат США я перестал курить в общественных местах. Но какая-то упрямая часть меня сопротивлялась тирании разума, и напряжение предвыборной жизни — бесконечные поездки на машине через кукурузные поля, одиночество в номерах мотелей — заставляло меня постоянно тянуться к пачке, которую я держал под рукой в чемодане или ящике стола. После выборов я сказал себе, что сейчас самое подходящее время остановиться — по определению, я был на публике практически всегда, когда находился за пределами резиденции Белого дома. Но потом дел стало так много, что я стал откладывать день расплаты, забредая в домик у бассейна за Овальным кабинетом после обеда или поднимаясь на террасу третьего этажа после того, как Мишель и девочки ложились спать, делая глубокую затяжку и наблюдая, как дым вьется к звездам, говоря себе, что завяжу навсегда, как только все успокоится.

Только вот ситуация не успокоилась. Настолько, что к марту мое ежедневное потребление сигарет увеличилось до восьми (или девяти, или десяти).

В этом месяце, по другим оценкам, 663 000 американцев потеряли работу, а уровень безработицы вырос до 8,5 процента. Не было никаких признаков того, что судебные разбирательства прекратятся, а кредиты оставались замороженными. Фондовый рынок достиг самой низкой точки за весь период рецессии, упав на 57 процентов от своего пика, а акции Citigroup и Bank of America приблизились к статусу копеечных акций. AIG, тем временем, была похожа на бездонную пасть, ее единственной очевидной функцией было поглощение как можно большего количества денег TARP.

Всего этого было бы более чем достаточно, чтобы мое кровяное давление повысилось. Еще хуже было невежественное отношение руководителей Уолл-стрит, чьи коллективные задницы мы вытаскивали из огня. Например, незадолго до моего вступления в должность руководители большинства крупных банков, несмотря на то, что уже получили средства TARP для поддержания цен на свои акции, пошли вперед и разрешили выплатить себе и своим подчиненным более миллиарда долларов в качестве бонусов по итогам года. Вскоре после этого руководители Citigroup почему-то решили, что это хорошая идея — заказать новый корпоративный самолет. (Поскольку это произошло при нас, кто-то из команды Тима смог позвонить генеральному директору компании и убедить его отменить заказ).

В то же время руководители банковских компаний огрызались — иногда в частном порядке, но чаще в прессе — на любые предположения о том, что они в чем-то напортачили или должны быть подвержены каким-либо ограничениям при ведении бизнеса. Это последнее проявление нахальства было наиболее ярко выражено у двух самых ловких операторов Уолл-стрит, Ллойда Бланкфейна из Goldman Sachs и Джейми Даймона из JPMorgan Chase, которые утверждали, что их учреждения избежали плохих управленческих решений, от которых страдали другие банки, и не нуждались в помощи государства. Эти утверждения были верны только в том случае, если игнорировать тот факт, что платежеспособность обеих компаний полностью зависела от способности Казначейства и ФРС поддерживать на плаву остальную финансовую систему, а также тот факт, что Goldman, в частности, был одним из крупнейших продавцов деривативов, основанных на субстандартных ценах, и сбросил их на менее искушенных клиентов прямо перед тем, как наступило дно.

Их забвение сводило меня с ума. Дело было не только в том, что отношение Уолл-стрит к кризису подтверждало все стереотипы о том, что сверхбогатые люди не имеют никакого отношения к жизни обычных людей. Каждое глухое заявление или корыстное действие также усложняло нашу работу по спасению экономики.

Некоторые демократы уже спрашивали, почему мы не ужесточили меры в отношении банков — почему, например, правительство просто не захватило их и не распродало их активы, или почему никто из тех, кто вызвал такой хаос, не попал в тюрьму. Республиканцы в Конгрессе, не обремененные никаким чувством ответственности за беспорядок, который они помогли создать, были более чем счастливы присоединиться к обструкции. Давая показания в различных комитетах Конгресса, Тим (которого теперь регулярно называли "бывшим банкиром Goldman Sachs", хотя он никогда не работал в Goldman и почти всю свою карьеру провел на государственной службе) объяснял необходимость дождаться результатов стресс-теста. Мой генеральный прокурор Эрик Холдер позже отметил, что каким бы вопиющим ни было поведение банков в преддверии кризиса, было мало признаков того, что их руководители совершили правонарушения, преследуемые по существующим законам, а мы не занимаемся обвинением людей в преступлениях только для того, чтобы привлечь внимание прессы.

Но нервную и разгневанную общественность такие ответы — независимо от их рациональности — не очень удовлетворяли. Обеспокоенные тем, что мы теряем политическую высоту, Экс и Гиббс призывали нас усилить осуждение Уолл-стрит. Тим, с другой стороны, предупреждал, что такие популистские жесты будут контрпродуктивны, отпугивая инвесторов, которые нужны нам для рекапитализации банков. Пытаясь переступить черту между желанием общества добиться ветхозаветной справедливости и потребностью финансовых рынков в успокоении, мы в итоге не удовлетворили никого.

"Такое впечатление, что у нас ситуация с заложниками", — сказал мне Гиббс однажды утром. "Мы знаем, что у банков есть взрывчатка, прикрепленная к груди, но для общественности это выглядит так, как будто мы позволяем им уйти от ограбления".

Поскольку напряжение в Белом доме нарастало, а я хотел убедиться, что все остались при своем мнении, в середине марта я собрал свою экономическую команду на марафонскую воскресную сессию в комнате Рузвельта. В течение нескольких часов в тот день мы выпытывали у Тима и его заместителей их мысли по поводу продолжающегося стресс-теста — сработает ли он, и есть ли у Тима план "Б" на случай, если он не сработает. Ларри и Кристи утверждали, что в свете растущих убытков Citigroup и Bank of America пришло время рассмотреть вопрос о превентивной национализации — такой стратегии в конечном итоге придерживалась Швеция, когда переживала свой собственный финансовый кризис в 1990-х годах. По их словам, это было противоположно стратегии "сдержанности", которая привела Японию к потерянному десятилетию экономической стагнации. В ответ Тим отметил, что Швеция — с гораздо меньшим финансовым сектором и в то время, когда остальной мир был стабилен, — национализировала только два из своих крупных банков в качестве последнего средства, обеспечив при этом эффективные гарантии для оставшихся четырех. Аналогичная стратегия с нашей стороны, по его словам, может привести к распаду и без того хрупкой мировой финансовой системы и обойдется минимум в 200–400 миллиардов долларов. ("Шансы на получение дополнительного цента денег по программе TARP от этого Конгресса находятся где-то между нулем и нулем!" воскликнул Рам, практически вскочив со стула.) Некоторые члены команды предложили, по крайней мере, занять более агрессивную позицию по отношению к Citigroup и Bank of America — например, выгнать их руководителей и нынешние советы директоров, прежде чем выделять больше денег по программе TARP. Но Тим сказал, что такие шаги были бы чисто символическими — и, кроме того, заставили бы нас нести ответственность за поиск немедленной замены, способной управлять незнакомыми учреждениями в разгар кризиса.

Это было изнурительное занятие, и когда заседание перешло в вечернее время, я сказал команде, что иду в резиденцию поужинать и постричься и ожидаю, что к моему возвращению они придут к консенсусу. По правде говоря, я уже получил от встречи то, что хотел: подтверждение того, что, несмотря на законные вопросы, которые Ларри, Кристи и другие поднимали по поводу стресс-теста, он по-прежнему остается нашим лучшим шансом в сложившихся обстоятельствах. (Или, как любил выражаться Тим, "План побеждает отсутствие плана").

Что не менее важно, я был уверен, что мы провели хороший процесс: что наша команда рассмотрела проблему со всех возможных сторон; что ни одно потенциальное решение не было отброшено; и что каждый участник процесса — от самого высокопоставленного члена кабинета до самого младшего сотрудника в комнате — получил возможность высказать свое мнение. (По этим же причинам я позже пригласил две группы сторонних экономистов — одну левую, другую консервативную, — которые публично подвергли сомнению наши действия в отношении кризиса, встретиться со мной в Овальном кабинете, чтобы узнать, нет ли у них идей, которые мы еще не рассмотрели. Они этого не сделали).

Мое внимание к процессу было вызвано необходимостью. Что я быстро обнаружил в президентстве, так это то, что ни одна проблема, попавшая ко мне на стол, будь то внешняя или внутренняя, не имела чистого, стопроцентного решения. Если бы это было так, то кто-то другой по цепочке командования уже решил бы ее. Вместо этого я постоянно имел дело с вероятностями: 70-процентный шанс, скажем, что решение ничего не делать закончится катастрофой; 55-процентный шанс, что этот подход по сравнению с другим может решить проблему (с 0-процентным шансом, что все получится именно так, как задумано); 30-процентный шанс, что то, что мы выберем, вообще не сработает, с 15-процентным шансом, что это усугубит проблему.

В таких обстоятельствах погоня за идеальным решением приводила к параличу. С другой стороны, следовать своей интуиции слишком часто означало позволять предвзятым мнениям или пути наименьшего политического сопротивления направлять решение, а для его обоснования использовались вишневые факты. Но при наличии разумного процесса — процесса, в котором я мог отбросить свое эго и действительно слушать, следуя фактам и логике, как только мог, и рассматривая их наряду с моими целями и принципами — я понял, что могу принимать трудные решения и при этом спокойно спать по ночам, зная, как минимум, что никто на моем месте, получив ту же информацию, не смог бы принять решение лучше. Хороший процесс также означал, что я мог позволить каждому члену команды почувствовать свою ответственность за решение, что означало более эффективное исполнение и меньшее количество пересмотра решений Белого дома через утечки в New York Times или Washington Post.

Вернувшись после стрижки и ужина в тот вечер, я почувствовал, что все сложилось так, как я надеялся. Ларри и Кристи согласились, что нам имеет смысл подождать и посмотреть, как пройдет стресс-тест, прежде чем принимать более решительные меры. Тим принял несколько полезных предложений о том, как лучше подготовиться к возможному плохому результату. Экс и Гиббс предложили идеи по улучшению нашей коммуникационной стратегии. В целом, я чувствовал себя довольно хорошо по поводу проделанной за день работы.

До тех пор, пока кто-то не поднял вопрос о бонусах AIG.

Казалось, что AIG, которая к настоящему времени получила более 170 миллиардов долларов в рамках программы TARP и все еще нуждается в дополнительных средствах, выплачивает своим сотрудникам 165 миллионов долларов в виде бонусов, предусмотренных контрактом. Хуже того, большая часть бонусов достанется подразделению, непосредственно ответственному за то, что страховой гигант оказался дико перегружен в бизнесе субстандартных деривативов. Генеральный директор AIG Эдвард Лидди (который сам был ни в чем не виноват, поскольку лишь недавно согласился возглавить компанию в качестве общественной службы и платил себе всего доллар в год) признал, что бонусы были неприличными. Но, по словам Тима, Лидди был проинформирован своими адвокатами о том, что любая попытка удержать выплаты, скорее всего, приведет к успешным судебным искам со стороны сотрудников AIG и выплатам ущерба, которые могут в три раза превысить первоначальную сумму. В довершение всего, у нас не было никаких правительственных полномочий, чтобы остановить выплату бонусов — отчасти потому, что администрация Буша лоббировала в Конгрессе включение положений о "возврате средств" в первоначальный законопроект TARP, опасаясь, что это оттолкнет финансовые учреждения от участия в программе.

Я оглядел комнату. "Это шутка, да? Вы, ребята, просто издеваетесь надо мной".

Никто не смеялся. Экс начал утверждать, что мы должны попытаться остановить платежи, даже если наши усилия окажутся безуспешными. Тим и Ларри начали возражать, признавая, что все это ужасно, но говоря, что если правительство заставит нарушить контракты между частными лицами, то мы нанесем непоправимый ущерб нашей рыночной системе. Гиббс вступил в разговор и сказал, что мораль и здравый смысл превыше договорного права. Через несколько минут я прервал всех. Я поручил Тиму продолжать искать способы, с помощью которых мы могли бы удержать AIG от раздачи бонусов (прекрасно понимая, что он, скорее всего, ничего не придумает). Затем я сказал Эксу подготовить заявление с осуждением бонусов, которое я мог бы передать на следующий день (прекрасно понимая, что ничто из сказанного мной не поможет уменьшить ущерб).

Потом я сказала себе, что это все еще выходные и мне нужно выпить мартини. Это был еще один урок, который преподало мне президентство: Иногда не имело значения, насколько хорош был твой процесс. Иногда ты просто облажался, и лучшее, что ты мог сделать, это выпить крепкого напитка и зажечь сигарету.

Новости о бонусах AIG довели до неконтролируемого кипения сдерживаемый в течение нескольких месяцев гнев. Редакционные статьи в газетах были язвительными. Палата представителей быстро приняла законопроект о 90-процентном налогообложении бонусов с Уолл-стрит для людей, зарабатывающих более 250 000 долларов, и только потом увидела, как он заглох в Сенате. В комнате для брифингов Белого дома казалось, что Гиббс не задает вопросов ни по одной другой теме. Code Pink, причудливая антивоенная группа, члены которой (в основном женщины) одеты в розовые футболки, розовые шляпы и иногда розовое боа, усилила протесты у различных правительственных зданий и появлялась на слушаниях, где выступал Тим, водружая плакаты с лозунгами типа GIVE US OUR $$$$$ BACK, явно не впечатленные никакими аргументами о святости контрактов.

На следующей неделе я решил созвать встречу в Белом доме с руководителями ведущих банков и финансовых учреждений, надеясь избежать дальнейших сюрпризов. Пришли 15 человек, все мужчины, все выглядели нарядными и отполированными, и все они со спокойным выражением лица слушали, когда я объяснял, что у общественности кончилось терпение, и что, учитывая боль, которую финансовый кризис причинил всей стране — не говоря уже о чрезвычайных мерах, принятых правительством для поддержки их учреждений, — меньшее, что они могут сделать, это проявить некоторую сдержанность, возможно, даже пойти на жертвы.

Когда настала очередь руководителей отвечать, каждый из них в той или иной мере высказал следующее: (а) проблемы с финансовой системой действительно возникли не по их вине; (б) они пошли на значительные жертвы, включая сокращение штата и уменьшение собственных компенсационных пакетов; и (в) они надеялись, что я перестану раздувать пламя популистского гнева, который, по их словам, вредит ценам на их акции и подрывает моральный дух в отрасли. В качестве доказательства последнего утверждения несколько человек упомянули недавнее интервью, в котором я сказал, что моя администрация укрепляет финансовую систему только для того, чтобы предотвратить депрессию, а не для того, чтобы помочь кучке "жирных котов-банкиров". Когда они говорили, это звучало так, как будто их чувства были задеты.

"Что ищет американский народ в это кризисное время, — сказал один банкир, — это чтобы вы напомнили им, что мы все вместе в этом деле".

Я был ошеломлен. "Вы думаете, это моя риторика разозлила общественность?". Сделав глубокий вдох, я посмотрел на лица мужчин за столом и понял, что они были искренни. Подобно трейдерам из видеоролика Сантелли, эти руководители Уолл-стрит искренне чувствовали, что к ним придираются. Это была не просто уловка. Тогда я попытался поставить себя на их место, напомнив себе, что это люди, которые, несомненно, много работали, чтобы достичь своего положения, которые играли в эту игру не иначе, чем их коллеги, и давно привыкли к похвале и почтению за то, что оказались на вершине. Они отдавали крупные суммы в различные благотворительные организации. Они любили свои семьи. Они не могли понять, почему (как позже сказал мне один из них) их дети теперь спрашивают их, не являются ли они "жирными котами", или почему никто не впечатлен тем, что они сократили свою годовую компенсацию с 50 или 60 миллионов долларов до 2 миллионов долларов, или почему президент Соединенных Штатов не относится к ним как к настоящим партнерам и не принимает, например, предложение Джейми Даймона направить некоторых ведущих сотрудников JPMorgan, чтобы помочь администрации разработать предлагаемые нами реформы регулирования.

Я пытался понять их точку зрения, но не смог. Вместо этого я стал думать о своей бабушке, о том, как в моем воображении ее характер в канзасских прериях олицетворял то, каким должен быть банкир: Честным. Благоразумным. Требовательным. Не боящийся риска. Кто-то, кто не хотел срезать углы, ненавидел расточительство и экстравагантность, жил по кодексу отложенного удовлетворения и был совершенно доволен тем, что его бизнес был немного скучным. Мне было интересно, что бы сказала Тут о банкирах, которые сейчас сидели со мной в этой комнате, о тех самых мужчинах, которых так часто продвигали вперед нее — которые за месяц заработали больше, чем она за всю свою карьеру, хотя бы отчасти потому, что они были не против делать миллиардные ставки чужими деньгами на то, что, как они знали или должны были знать, было кучей плохих кредитов.

Наконец я издал нечто среднее между смехом и фырканьем. "Позвольте мне кое-что объяснить, господа", — сказал я, стараясь не повышать голос. "Люди не нуждаются в моей подсказке, чтобы разозлиться. Они справляются с этим сами. Дело в том, что мы единственные, кто стоит между вами и вилами".

Я не могу сказать, что мои слова в тот день оказали большое влияние — кроме как укрепили мнение на Уолл-стрит, что я выступаю против бизнеса. По иронии судьбы, та же встреча позже будет приводиться критиками слева в качестве примера того, как я, при моей общей безалаберности и предполагаемом общении с Уолл-стрит, не смог привлечь банки к ответственности во время кризиса. Обе точки зрения были неверны, но многое было правдой: приняв решение о проведении стресс-теста и примерно двухмесячном ожидании его предварительных результатов, я приостановил все рычаги воздействия на банки, которые у меня были. Верно и то, что я чувствовал себя сдержанным от необдуманных шагов, пока у меня оставалось так много фронтов экономического кризиса — включая необходимость удержать американскую автомобильную промышленность от падения в пропасть.

Как крах Уолл-стрит стал кульминацией давних структурных проблем мировой финансовой системы, так и то, что постигло автопроизводителей "большой тройки" — плохое управление, плохие автомобили, иностранная конкуренция, недофинансированные пенсии, растущие расходы на здравоохранение, чрезмерная зависимость от продажи высокодоходных, бензиновых внедорожников — складывалось десятилетиями. Финансовый кризис и углубляющаяся рецессия только ускорили расплату. К осени 2008 года продажи автомобилей упали на 30 процентов до самого низкого уровня за более чем десятилетие, а у GM и Chrysler заканчивались деньги. Хотя дела у Ford обстояли несколько лучше (в основном благодаря удачной реструктуризации долга незадолго до наступления кризиса), аналитики сомневались, сможет ли он пережить крах двух других компаний, учитывая зависимость всех трех автопроизводителей от общего пула поставщиков запчастей по всей Северной Америке. Незадолго до Рождества Хэнк Полсон использовал творческое прочтение разрешения на TARP, чтобы предоставить GM и Chrysler более 17 миллиардов долларов в виде промежуточных кредитов. Но, не имея политического капитала, чтобы добиться более постоянного решения, администрация Буша смогла лишь отбросить эту проблему на задворки до моего вступления в должность. Теперь, когда деньги были на исходе, мне предстояло решить, вложить ли еще миллиарды в автопроизводителей, чтобы удержать их на плаву.

Даже во время переходного периода всем членам моей команды было ясно, что GM и Chrysler придется пройти через какое-то судебное банкротство. Без этого они просто не смогут покрыть те денежные средства, которые они сжигали каждый месяц, независимо от того, насколько оптимистичными были их прогнозы продаж. Более того, одного банкротства было бы недостаточно. Чтобы оправдать дальнейшую государственную поддержку, автопроизводители должны были пройти кропотливую реорганизацию бизнеса "сверху донизу" и найти способ производить автомобили, которые люди хотели бы покупать. ("Я не понимаю, почему Детройт не может сделать чертову Corolla", — не раз бормотал я своим сотрудникам).

Обе задачи было легче сказать, чем сделать. Во-первых, высшее руководство GM и Chrysler заставило толпу с Уолл-стрит выглядеть положительно дальновидными. Во время раннего обсуждения с нашей переходной экономической командой презентация генерального директора GM Рика Вагонера была настолько халтурной и наполненной радостной болтовней — включая прогнозы по увеличению продаж на 2 % каждый год, несмотря на снижение продаж в течение большей части десятилетия, предшествовавшего кризису, — что даже Ларри на время потерял дар речи. Что касается банкротства, то процесс для GM и Chrysler, скорее всего, будет похож на операцию на открытом сердце: сложный, кровавый, чреватый риском. Практически каждая заинтересованная сторона (руководство, работники, поставщики, акционеры, пенсионеры, дистрибьюторы, кредиторы и население, в котором находились заводы) могла что-то потерять в краткосрочной перспективе, что стало бы поводом для длительных переговоров, когда стало бы неясно, проживут ли эти две компании еще месяц.

У нас было несколько преимуществ. В отличие от ситуации с банками, принуждение GM и Chrysler к реорганизации не могло вызвать широкомасштабной паники, что давало нам больше возможностей требовать уступок в обмен на продолжение государственной поддержки. Помогло и то, что у меня были тесные личные отношения с профсоюзом United Auto Workers, лидеры которого признали необходимость серьезных изменений, чтобы его члены могли сохранить свои рабочие места.

Самое главное, что наша рабочая группа Белого дома по автопроизводству, возглавляемая Стивом Раттнером и Роном Блумом и укомплектованная блестящим тридцатиоднолетним специалистом по политике по имени Брайан Диз, оказалась потрясающей, сочетая аналитическую строгость с пониманием человеческих аспектов миллионов с лишним рабочих мест, поставленных на карту, чтобы сделать все правильно. Они начали переговоры с автопроизводителями задолго до моего вступления в должность, дав GM и Chrysler шестьдесят дней на разработку официальных планов реорганизации, чтобы продемонстрировать их жизнеспособность. Чтобы гарантировать, что компании не рухнут в этот период, они разработали ряд постепенных, но критически важных мер — например, тихое гарантирование дебиторской задолженности обеих компаний перед поставщиками, чтобы у них не закончились запчасти.

В середине марта в Овальный кабинет пришла рабочая группа по автопроизводству, чтобы дать мне свою оценку. По их словам, ни один из планов, представленных GM и Chrysler, не прошел проверку; обе компании все еще жили в фантастическом мире нереальных прогнозов продаж и расплывчатых стратегий по контролю над расходами. Команда считала, что при агрессивном структурированном банкротстве GM сможет вернуться на правильный путь, и рекомендовала дать компании шестьдесят дней на пересмотр плана реорганизации — при условии, что она согласится заменить Рика Вагонера и существующий совет директоров.

Однако когда дело дошло до Chrysler, наша команда разделилась. Самый маленький из "большой тройки", Chrysler также находился в худшем финансовом положении и, за исключением марки Jeep, имел, казалось, не подлежащую восстановлению линейку продукции. Учитывая наши ограниченные ресурсы и опасное состояние продаж автомобилей в целом, некоторые члены команды утверждали, что у нас будет больше шансов спасти GM, если мы позволим Chrysler уйти. Другие настаивали на том, что мы не должны недооценивать потенциальный экономический шок от того, что мы допустим крах культовой американской компании. В любом случае, сообщила мне рабочая группа, ситуация в Chrysler ухудшалась достаточно быстро, и я должен был принять решение немедленно.

В этот момент моя помощница Кэти просунула голову в Овальный кабинет, сказав, что мне нужно идти в ситуационную комнату на встречу с моей командой по национальной безопасности. Решив, что на решение судьбы американской автомобильной промышленности у меня должно уйти более получаса, я попросил Рама вновь собрать рабочую группу вместе с тремя моими старшими советниками — Валери, Питом и Аксом — в комнате Рузвельта позже во второй половине дня, чтобы я мог выслушать обе стороны (больше процесса!). На этой встрече я слушал, как Джин Сперлинг выступал за спасение Chrysler, а Кристи Ромер и Остан Гулсби объясняли, почему дальнейшая поддержка компании, вероятно, равносильна бросанию хороших денег на плохие. Рам и Экс, всегда чувствительные к политике ситуации, указали на то, что страна выступила против любых дальнейших автомобильных спасений — с потрясающим перевесом два к одному. Даже в Мичигане поддержка едва достигла большинства.

Раттнер отметил, что Fiat недавно выразил заинтересованность в покупке значительного пакета акций Chrysler и что его генеральный директор, Серджио Маркионне, возглавил эту терпящую бедствие компанию в 2004 году и, что впечатляет, сделал ее прибыльной в течение полутора лет. Однако переговоры с Fiat все еще носили предварительный характер, и никто не мог гарантировать, что любого вмешательства будет достаточно, чтобы вернуть Chrysler на прежний путь. Решение 51–49, назвал его Раттнер, с большой долей вероятности, что шансы на успех покажутся еще более мрачными, когда компания окажется в состоянии банкротства и мы сможем лучше заглянуть под капот.

Я листал диаграммы, внимательно изучал цифры, изредка поглядывая на портреты Тедди и Рузвельта, висевшие на стене, когда пришло время Гиббсу говорить. Ранее он работал в кампании сенатора США Дебби Стабеноу в Мичигане, и теперь он указал на карту в слайд-деске, на которой были показаны все заводы Chrysler на Среднем Западе.

"Господин президент, — сказал он, — я не экономист, и я не знаю, как управлять автомобильной компанией. Но я знаю, что последние три месяца мы пытались предотвратить вторую Великую депрессию. И дело в том, что во многих из этих городов депрессия уже наступила. Если мы сейчас отключим Chrysler, мы можем подписать смертный приговор каждому месту, которое вы видите на карте. В каждом из них тысячи рабочих рассчитывают на нас. Таких людей вы встречали на предвыборной кампании… теряющих свое здравоохранение, свои пенсии, слишком старых, чтобы начать все сначала. Я не знаю, как можно от них уйти. Я не думаю, что именно поэтому вы баллотировались в президенты".

Я уставился на точки на карте — всего их было более двадцати, расположенных в штатах Мичиган, Индиана и Огайо, — и мысленно вернулся к моим самым ранним дням работы организатором в Чикаго, когда я встречался с уволенными сталеварами в холодных профсоюзных залах или церковных подвалах, чтобы обсудить их общественные проблемы. Я помню их тела, отяжелевшие под зимними пальто, их руки, покрытые мозолями, их лица — белые, черные, коричневые — выдавали тихое отчаяние людей, потерявших цель. Тогда я не смог им ничем помочь: к моменту моего приезда их заводы уже закрылись, а у таких людей, как я, не было рычагов влияния на далеких руководителей, принимавших решения. Я пришел в политику с мыслью, что когда-нибудь смогу предложить что-то более значимое для этих рабочих и их семей.

И вот теперь я был здесь. Я повернулся к Раттнеру и Блуму и сказал им, чтобы они позвонили в Chrysler. Если с нашей помощью компания сможет договориться с Fiat, сказал я, и представить реалистичный, жесткий бизнес-план по выходу из структурированного банкротства в разумные сроки, мы должны дать этот шанс рабочим и их общинам.

Время близилось к обеду, а мне еще предстояло сделать несколько звонков в Овале. Я уже собирался прервать заседание, когда заметил, что Брайан Диз неуверенно поднял руку. Самый молодой член рабочей группы, он почти не разговаривал во время обсуждения, но, не зная меня, именно он подготовил карту и проинформировал Гиббса о человеческих жертвах, связанных с тем, что Крайслер пойдет ко дну. (Много лет спустя он скажет мне, что чувствовал, что аргументы будут иметь больший вес, исходящие от старшего сотрудника). Однако, увидев, что его сторона одержала верх, и почувствовав, что его захлестнул момент, Диз начал указывать на все потенциальные плюсы только что принятого мной решения — в том числе на то, что тандем Chrysler-Fiat может стать первым в США предприятием, производящим автомобили, способные проехать сорок миль на галлон. Вот только в своей нервозности он сказал "первые американские автомобили, способные ехать сорок миль в час".

На мгновение в комнате воцарилась тишина, а затем раздался смех. Осознав свою ошибку, лицо Диса, херувимское под усами и бородой, стало ярко-красным. Я улыбнулся и поднялся со стула.

"Знаете, так получилось, что моей первой машиной был "Фиат" 76-го года", — сказал я, собирая бумаги перед собой. "Купил его подержанным, на первом курсе колледжа. Красный, пятиступенчатая коробка передач. Насколько я помню, он разгонялся до сорока миль в час… когда не был в мастерской. Худшая машина в моей жизни". Я обошел стол, похлопал Диза по руке и обернулся, направляясь к выходу. "Люди из Chrysler благодарят вас", — сказал я, — "за то, что вы не привели этот конкретный аргумент до того, как я принял решение".

Часто говорят, что президент получает слишком много заслуг, когда дела в экономике идут хорошо, и слишком много вины, когда она падает. В обычные времена это действительно так. Всевозможные факторы — от решения ФРС (над которым президент по закону не имеет власти) повысить или понизить процентные ставки, до превратностей делового цикла, до плохой погоды, задерживающей строительные проекты, или внезапного скачка цен на сырьевые товары, вызванного каким-либо конфликтом на другом конце света — скорее всего, окажут большее влияние на повседневную экономику, чем все, что делает президент. Даже такие крупные инициативы Белого дома, как значительное снижение налогов или пересмотр нормативно-правовой базы, не оказывают заметного влияния на рост ВВП или уровень безработицы в течение нескольких месяцев или даже лет.

В результате большинство президентов работают, не зная экономических последствий своих действий. Избиратели тоже не могут оценить его. В этом есть своя несправедливость, я полагаю: в зависимости от случайностей времени, президент может быть наказан или вознагражден на избирательных участках за то, что находится вне его или ее контроля. В то же время, это дает администрации определенную свободу действий, позволяя лидерам определять политику, будучи уверенными в том, что не все зависит от того, насколько правильно они все сделают.

В 2009 году, однако, ситуация была иной. В первые сто дней моей администрации не было права на ошибку. Каждый наш шаг был важен. Каждый американец был внимателен. Удалось ли нам перезапустить финансовую систему? Положили ли мы конец рецессии? Вернули людей на работу? Оставили людей в их домах? Наш оценочный лист ежедневно вывешивался на всеобщее обозрение, и каждый новый фрагмент экономических данных, каждое сообщение новостей или анекдот становились поводом для суждений. Я и моя команда несли эти знания с собой, как только просыпались, и они оставались с нами, пока мы не ложились спать.

Иногда мне кажется, что только огромная занятость тех месяцев не позволила нам поддаться общему стрессу. После принятия решений по GM и Chrysler основные столпы нашей стратегии были в основном на месте, что означало, что мы могли переключить свое внимание на реализацию. Целевая группа по автопроизводству провела переговоры о смене руководства GM, выступила посредником при покупке доли Fiat в Chrysler и помогла составить правдоподобный план структурированного банкротства и реорганизации обеих автомобильных компаний. Группа по жилищному строительству тем временем создала основу для программ HAMP и HARP. Началось сокращение налогов и выделение грантов штатам в рамках Акта о восстановлении, а Джо Байден вместе со своим умелым начальником штаба Роном Клейном отвечал за надзор за миллиардами долларов в инфраструктурных проектах с целью минимизации растрат и мошенничества. А Тим и его все еще скелетный персонал в Казначействе вместе с ФРС продолжали тушить пожары в финансовой системе.

Темп был неумолимым. Когда я встретился со своей экономической командой на обычном утреннем брифинге, лица тех, кто расположился в подкове из кресел и диванов вокруг Овала, говорили об усталости. Позже я слышал из вторых рук рассказы о том, как люди иногда кричали друг на друга во время совещаний персонала, что было результатом законных политических споров, бюрократических сражений, анонимных утечек в прессу, отсутствия выходных или слишком частых поздних ночных обедов пиццей или чили из флотской столовой на первом этаже Западного крыла. Ни одно из этих напряжений не выливалось в настоящую ярость и не мешало работе. То ли из-за профессионализма, то ли из-за уважения к президентству, то ли из-за осознания того, что провал может означать для страны, то ли из-за солидарности, выработанной коллективной мишенью для эскалации атак со всех сторон, все более или менее держались вместе в ожидании хоть какого-то знака, хоть какого-то признака того, что наши планы по выходу из кризиса действительно сработают.

И наконец, в конце апреля это произошло. Однажды Тим зашел в Овальный кабинет, чтобы сообщить мне, что Федеральная резервная система, которая хранила молчание на протяжении всей проверки банков, наконец-то предоставила Казначейству предварительный взгляд на результаты стресс-тестов.

"И что?" сказала я, пытаясь прочитать выражение лица Тима. "Как это выглядит?"

"Ну, цифры еще могут быть пересмотрены…".

Я вскинул руки в издевательском отчаянии.

"Лучше, чем ожидалось, господин президент", — сказал Тим.

"В смысле?"

"Это значит, что мы, возможно, повернули за угол".

Из девятнадцати системно значимых учреждений, подвергшихся стресс-тесту, ФРС дала девяти банкам положительный ответ, определив, что им не потребуется привлекать дополнительный капитал. Пяти другим банкам потребовался дополнительный капитал, чтобы соответствовать контрольным показателям ФРС, но, тем не менее, они оказались достаточно устойчивыми, чтобы привлечь его из частных источников. Таким образом, осталось пять учреждений (включая Bank of America, Citigroup и GMAC, финансовое подразделение General Motors), которым, вероятно, потребуется дополнительная государственная поддержка. По мнению ФРС, общий дефицит не превышал 75 миллиардов долларов — сумма, которую оставшиеся средства TARP могли бы с комфортом покрыть в случае необходимости.

"Нисколько не сомневаюсь", — сказала я, когда Тим закончил инструктаж.

Это была первая улыбка, которую я увидел на его лице за последние несколько недель.

Если Тим и чувствовал себя оправданным результатами стресс-теста, он не показал этого. (Несколько лет спустя он признался, что услышать, как Ларри Саммерс произносит слова "Вы были правы", было очень приятно). Как бы то ни было, мы держали раннюю информацию в своем узком кругу; последнее, что нам было нужно, — это преждевременное празднование. Но когда через две недели ФРС опубликовала окончательный отчет, ее выводы не изменились, и, несмотря на продолжающийся скептицизм со стороны политических комментаторов, аудитория, для которой это имело значение — финансовые рынки — сочла результаты проверки строгими и достоверными, что вызвало новый прилив доверия. Инвесторы начали вливать деньги обратно в финансовые учреждения почти так же быстро, как они их извлекали. Корпорации обнаружили, что они снова могут брать кредиты для финансирования своей повседневной деятельности. В то время как страх усугублял вполне реальные убытки, понесенные банками в результате разгула субстандартного кредитования, стресс-тест — наряду с массовыми заверениями правительства США — вернул рынки на рациональную территорию. К июню десять проблемных финансовых учреждений привлекли более 66 миллиардов долларов частного капитала, в результате чего не хватило всего 9 миллиардов долларов. Фонд чрезвычайной ликвидности ФРС смог сократить свои инвестиции в финансовую систему более чем на две трети. А девять крупнейших банков страны расплатились с Казначейством США, вернув полученные по программе TARP средства в размере $67 млрд с процентами.

Спустя почти девять месяцев после падения Lehman Brothers паника, казалось, закончилась.

С тех опасных дней в начале моего президентства прошло более десяти лет, и хотя детали для большинства американцев туманны, действия моей администрации по преодолению финансового кризиса по-прежнему вызывают ожесточенные споры. Если рассматривать ситуацию в узком смысле, то трудно спорить с результатами наших действий. Американский банковский сектор не только стабилизировался гораздо быстрее, чем любой из его европейских коллег; финансовая система и экономика в целом вернулись к росту быстрее, чем практически любая другая страна в истории после столь значительного потрясения. Если бы я предсказал в день своей присяги, что в течение года финансовая система США стабилизируется, почти все средства TARP будут полностью возвращены (фактически заработав, а не стоив денег налогоплательщикам), а экономика начнет то, что станет самым продолжительным периодом непрерывного роста и создания рабочих мест в истории США, большинство экспертов и экспертов усомнились бы в моей умственной полноценности или предположили бы, что я курю что-то крепче табака.

Однако для многих вдумчивых критиков тот факт, что я организовал возврат к докризисной нормальной жизни, как раз и является проблемой — упущенная возможность, если не откровенное предательство. Согласно этой точке зрения, финансовый кризис предоставил мне шанс раз в поколение пересмотреть стандарты нормальной жизни, перестроив не только финансовую систему, но и американскую экономику в целом. Если бы я только разогнал крупные банки и отправил в тюрьму некоторых "белых воротничков"; если бы я только положил конец завышенным зарплатам и культуре Уолл-стрит "голова — выигрыш, хвост — проигрыш", то, возможно, сегодня мы имели бы более справедливую систему, которая служила бы интересам рабочих семей, а не горстки миллиардеров.

Я понимаю такие разочарования. Во многом я их разделяю. По сей день я изучаю сообщения о растущем неравенстве в Америке, о снижении мобильности вверх и все еще стагнирующей заработной плате, со всеми вытекающими отсюда гневом и искажениями, которые эти тенденции вызывают в нашей демократии, и я задаюсь вопросом, не следовало ли мне быть смелее в те первые месяцы, быть готовым к большей экономической боли в краткосрочной перспективе в погоне за окончательно измененным и более справедливым экономическим порядком.

Эта мысль не дает мне покоя. И все же, даже если бы я мог вернуться в прошлое и сделать все заново, я не могу сказать, что сделал бы другой выбор. Абстрактно все различные альтернативы и упущенные возможности, которые предлагают критики, звучат правдоподобно, как простые сюжетные моменты в моральной сказке. Но если вникнуть в детали, то каждый из предложенных ими вариантов — будь то национализация банков, или расширение определений уголовных законов для преследования руководителей банков, или просто допущение краха части банковской системы, чтобы избежать морального ущерба — потребовал бы насилия над социальным порядком, изменения политических и экономических норм, что почти наверняка привело бы к ухудшению ситуации. Не хуже для богатых и влиятельных людей, которые всегда умеют приземляться на ноги. Хуже для тех самых людей, которых я хотел бы спасти. В лучшем случае, экономике потребовалось бы больше времени на восстановление, увеличилась бы безработица, возросло бы число залоговых сделок, закрылось бы больше предприятий. В худшем случае мы могли бы скатиться в полномасштабную депрессию.

Кто-то с более революционной душой мог бы ответить, что все это того стоило, что для того, чтобы сделать омлет, нужно разбить яйца. Но как бы я ни был готов нарушить свою собственную жизнь в погоне за идеей, я не был готов пойти на такой же риск с благополучием миллионов людей. В этом смысле мои первые сто дней на посту президента выявили основную черту моего политического характера. Я был реформатором, консерватором по темпераменту, если не по взглядам. Проявлял ли я мудрость или слабость — судить другим.

И вообще, подобные размышления пришли позже. Летом 2009 года гонка только начиналась. Как только экономика стабилизируется, я знал, что у меня будет больше времени, чтобы провести структурные изменения — налоги, образование, энергетика, здравоохранение, трудовое законодательство и иммиграция, — за которые я выступал в предвыборной кампании, изменения, которые сделают систему принципиально более справедливой и расширят возможности простых американцев. Уже сейчас Тим и его команда готовили варианты всеобъемлющего пакета реформы Уолл-стрит, который я позже представлю Конгрессу.

Тем временем я пытался напомнить себе, что мы уберегли страну от катастрофы, что наша работа уже принесла некоторое облегчение. Расширенные выплаты по страхованию от безработицы поддерживали на плаву семьи по всей стране. Снижение налогов для малого бизнеса позволило еще нескольким работникам остаться на работе. Учителя работали в классах, а полицейские несли службу. Автозавод, которому грозило закрытие, все еще работал, а рефинансирование ипотечных кредитов уберегло кого-то от потери дома.

Отсутствие катастрофы, сохранение нормальной жизни не привлекло бы внимания. Большинство людей, на которых это повлияло, даже не знали, как наша политика повлияла на их жизнь. Но время от времени, читая поздним вечером в комнате Договора, я натыкался на письмо в своей фиолетовой папке, которое начиналось примерно так:

Уважаемый президент Обама,

Я уверен, что вы никогда не прочтете это, но я подумал, что вам будет интересно узнать, что программа, которую вы начали, стала настоящим спасением…

Прочитав письмо, я откладывал его и доставал карточку для заметок, чтобы написать человеку краткий ответ. Я представлял, как они получат официальный конверт из Белого дома и откроют его с озадаченным видом, а затем улыбнутся. Они покажут его своей семье, может быть, даже возьмут с собой на работу. В конце концов, письмо упадет куда-нибудь в ящик, забытое под наплывом новых радостей и болей, из которых состоит жизнь. Это было нормально. Я не мог ожидать, что люди поймут, как много их голоса на самом деле значили для меня — как они поддерживали мой дух и отбивали шепот сомнений в те поздние одинокие ночи.

ГЛАВА 13

После моей инаугурации Денис Макдоноу, мой старший сотрудник по внешней политике в предвыборной кампании и будущий глава отдела стратегических коммуникаций Совета национальной безопасности, настоял на том, чтобы я выкроил тридцать минут для того, что он считал первостепенным приоритетом.

"Мы должны убедиться, что вы сможете правильно отдать честь".

Сам Денис никогда не служил в армии, хотя в его движениях чувствовался порядок, продуманность и сосредоточенность, что заставляло некоторых людей предполагать, что он служил. Высокий и угловатый, с выступающей челюстью, глубоко посаженными глазами и седеющими волосами, которые делали его старше своих тридцати девяти лет, он вырос в маленьком городке Стиллуотер, штат Миннесота, один из одиннадцати детей в семье ирландских католиков из рабочего класса. После окончания колледжа он путешествовал по Латинской Америке, преподавал в средней школе в Белизе, вернулся, чтобы получить степень магистра в области международных отношений, и работал на Тома Дэшла, который в то время был лидером демократов в Сенате. В 2007 году мы наняли Дениса в качестве сотрудника по внешней политике в моем офисе в Сенате, и в ходе кампании Денис брал на себя все больше и больше ответственности — помогал мне готовиться к дебатам, составлял информационные бюллетени, организовывал каждый аспект моего предвыборного зарубежного турне и бесконечно препирался с разъездным корпусом прессы.

Даже в команде, полной личностей типа А, Денис выделялся. Он потел над деталями, добровольно брался за самые трудные и неблагодарные задания, и его невозможно было переутомить: Во время кампании в Айове он тратил все свободное время на агитацию от двери к двери, а после особенно сильной бури, как известно, разгребал снег для людей, надеясь убедить их принять участие в голосовании за меня. То же пренебрежение к собственному физическому здоровью, которое помогло ему попасть в футбольную команду колледжа в качестве низкорослого защитника, могло привести к проблемам — в Белом доме мне однажды пришлось приказать ему уйти домой, узнав, что он работал двенадцать часов подряд с приступом гриппа. Я начал подозревать религиозный аспект в этой интенсивности, и хотя иконоборческая жилка (а также обожание своей жены Кари) заставляла его избегать воротничка, он подходил к своей работе и как к форме служения, и как к самоотречению.

Теперь, в рамках своих добрых дел на земле, Денис взял на себя обязанность подготовить меня к моему первому дню в качестве главнокомандующего. Накануне инаугурации он пригласил двух военных — в том числе Мэтта Флавина, молодого ветерана ВМС, который будет работать в Белом доме сотрудником по делам ветеранов, — в переходный офис, чтобы подготовить меня к работе. Они начали с того, что показали мне кучу фотографий предыдущих президентских приветствий, которые не прошли проверку — слабые запястья, скрюченные пальцы, Джордж Буш-младший, пытающийся отдать честь, неся под мышкой свою собаку. Затем они оценили мою собственную форму, которая, очевидно, была не самой лучшей.

"Локоть чуть дальше, сэр", — сказал один.

"Пальцы крепче, сэр", — сказал другой. "Кончики должны быть прямо у бровей".

Однако через двадцать минут или около того мои наставники выглядели довольными. Когда они ушли, я повернулась к Денису.

"Есть еще что-нибудь, из-за чего ты нервничаешь?" поддразнила я.

Денис неубедительно покачал головой. "Не нервничаю, господин избранный президент. Просто хочу, чтобы мы были готовы".

"Для чего?"

Денис улыбнулся. "За все".

Самая важная задача президента — обеспечить безопасность американского народа. В зависимости от ваших политических пристрастий и избирательного мандата, вы можете испытывать жгучее желание исправить государственное образование или восстановить молитву в школах, повысить минимальную заработную плату или сломить власть профсоюзов государственного сектора. Но независимо от того, республиканец вы или демократ, единственное, на чем должен зацикливаться каждый президент, источник хронического, неослабевающего напряжения, которое зарождается глубоко внутри вас с момента вашего избрания, — это осознание того, что все зависят от вас, чтобы защитить их.

То, как вы подойдете к решению этой задачи, зависит от того, как вы определите угрозы, с которыми сталкивается страна. Чего мы боимся больше всего? Возможности ядерного нападения со стороны России или того, что бюрократический просчет или сбой в программном обеспечении по ошибке запустит одну из наших боеголовок? Может быть, какой-нибудь фанатик взорвет себя в метро или правительство под предлогом защиты от фанатиков прослушает вашу электронную почту? Это нехватка газа, вызванная перебоями в поставках нефти из-за рубежа, или повышение уровня океанов и поджаривание планеты? Это семья иммигрантов, пробирающаяся через реку в поисках лучшей жизни, или пандемическая болезнь, вызванная бедностью и отсутствием государственных услуг в бедной стране за рубежом, незаметно проникающая в наши дома?

На протяжении большей части двадцатого века для большинства американцев вопрос о том, что и зачем нужно для национальной обороны, казался довольно простым. Мы жили с возможностью нападения со стороны другой великой державы, или быть втянутыми в конфликт между великими державами, или иметь жизненно важные интересы Америки — по определению мудрых людей в Вашингтоне — под угрозой со стороны какого-либо иностранного игрока. После Второй мировой войны были Советский Союз, коммунистический Китай и их (реальные или мнимые) посредники, якобы стремящиеся к мировому господству и угрожающие нашему образу жизни. Затем появились террористические атаки, исходящие с Ближнего Востока, сначала на периферии нашего видения, пугающие, но преодолимые, пока всего через несколько месяцев в новом веке вид разрушающихся в пыль башен-близнецов не заставил проявиться наши худшие опасения.

Я вырос, и многие из этих страхов отпечатались во мне. На Гавайях я знал семьи, которые потеряли своих близких в Перл-Харборе. Мой дед, его брат и брат моей бабушки воевали во Второй мировой войне. Меня воспитывали в убеждении, что ядерная война — это вполне реальная возможность. В начальной школе я смотрел репортажи о том, как олимпийских спортсменов убивали люди в масках в Мюнхене; в колледже я слушал Теда Коппела, который называл количество дней, в течение которых американцев держали в заложниках в Иране. Слишком молодой, чтобы не понаслышке знать о муках Вьетнама, я был свидетелем только чести и сдержанности наших военнослужащих во время войны в Персидском заливе, и, как большинство американцев, я считал наши военные операции в Афганистане после 11 сентября необходимыми и справедливыми.

Но во мне также закрепился другой набор историй — разных, хотя и не противоречащих друг другу — о том, что Америка значит для тех, кто живет за ее пределами, о символической силе страны, построенной на идеалах свободы. Я помню, как в возрасте семи или восьми лет я сидел на прохладном полу нашего дома на окраине Джакарты и с гордостью показывал своим друзьям книжку с картинками Гонолулу с его высотками, городскими огнями и широкими асфальтированными дорогами. Я никогда не забуду удивление на их лицах, когда я отвечал на их вопросы о жизни в Америке, объясняя, что все ходят в школу, где много книг, и нет нищих, потому что почти у всех есть работа и достаточно еды. Позже, будучи молодым человеком, я стал свидетелем того, как моя мать, работая подрядчиком в таких организациях, как USAID, помогала женщинам в отдаленных азиатских деревнях получить доступ к кредитам, и как эти женщины испытывали неизгладимую благодарность за то, что американцам, находящимся за океаном, небезразлична их судьба. Когда я впервые посетил Кению, я сидел с новообретенными родственниками, которые рассказывали мне, как сильно они восхищаются американской демократией и верховенством закона — контраст, по их словам, с трайбализмом и коррупцией, которые поразили их страну.

Такие моменты научили меня видеть свою страну глазами других. Мне напомнили о том, как мне повезло быть американцем и не принимать ни одно из этих благословений как должное. Я воочию убедился, какую силу наш пример оказывает на сердца и умы людей во всем мире. Но вместе с этим пришел и дополнительный урок: осознание того, чем мы рискуем, когда наши действия не соответствуют нашему образу и идеалам, какой гнев и обиду это может породить, какой ущерб нанести. Когда я слышал, как индонезийцы рассказывали о сотнях тысяч убитых в результате переворота, который, по общему мнению, при поддержке ЦРУ привел к власти военную диктатуру в 1967 году, или слушал латиноамериканских активистов-экологов, рассказывающих о том, как американские компании загрязняют их страны. Я чувствовал, что защита Америки слабеет, видел бреши в броне, которые, я был уверен, со временем сделают нашу страну менее безопасной.

Это двойное видение, как и мой цвет кожи, отличало меня от предыдущих президентов. Для моих сторонников это была определяющая сила внешней политики, позволявшая мне усиливать влияние Америки во всем мире и предвидеть проблемы, которые могут возникнуть в результате непродуманной политики. Для моих недоброжелателей это было свидетельством слабости, создавая возможность того, что я могу колебаться в продвижении американских интересов из-за недостатка убеждений или даже разделенной лояльности. Для некоторых моих сограждан это было гораздо хуже. То, что сын чернокожего африканца с мусульманским именем и социалистическими идеями обосновался в Белом доме со всей мощью американского правительства под его командованием, было именно тем, от чего они хотели защититься.

Что касается старших членов моей команды по национальной безопасности, то все они в той или иной степени считали себя интернационалистами: Они считали, что американское лидерство необходимо для того, чтобы мир двигался в лучшем направлении, и что наше влияние проявляется в разных формах. Даже более либеральные члены моей команды, такие как Денис, не испытывали никаких сомнений по поводу использования "жесткой силы" для борьбы с террористами и презирали левых критиков, которые зарабатывали на жизнь, обвиняя Соединенные Штаты в каждой проблеме по всему миру. Между тем, наиболее "ястребиные" члены моей команды понимали важность общественной дипломатии и считали использование так называемой "мягкой силы", такой как иностранная помощь и программы обмена студентами, важными составляющими эффективной внешней политики США.

Вопрос заключался в акценте. Насколько мы должны заботиться о людях за пределами наших границ, и насколько мы должны беспокоиться о наших собственных гражданах? Насколько наша судьба связана с судьбой людей за рубежом? В какой степени Америка должна быть связана с многосторонними институтами, такими как Организация Объединенных Наций, и в какой степени мы должны идти в одиночку, преследуя свои собственные интересы? Должны ли мы присоединиться к авторитарным правительствам, которые помогут удержать возможный хаос, или более разумной долгосрочной игрой будет поддержка сил демократических реформ?

То, как члены моей администрации выстраивались по этим вопросам, не всегда было предсказуемо. Но в наших внутренних дебатах я мог обнаружить определенный разрыв между поколениями. За исключением Сьюзан Райс, моего молодого посла в ООН. Все мои руководители в сфере национальной безопасности — секретари Гейтс и Клинтон, директор ЦРУ Леон Панетта, члены Объединенного комитета начальников штабов, а также мой советник по национальной безопасности Джим Джонс и мой директор национальной разведки Денни Блэр — достигли совершеннолетия в разгар холодной войны и провели десятилетия в составе вашингтонского истеблишмента национальной безопасности: плотной, взаимосвязанной сети нынешних и бывших политиков Белого дома, сотрудников Конгресса, ученых, руководителей аналитических центров, руководителей Пентагона, газетных обозревателей, военных подрядчиков и лоббистов. Для них ответственная внешняя политика означала преемственность, предсказуемость и нежелание слишком далеко отходить от общепринятой мудрости. Именно этот импульс заставил большинство из них поддержать вторжение США в Ирак; и если последовавшая за этим катастрофа заставила их пересмотреть это конкретное решение, они все еще не склонны задаваться вопросом, не указывает ли двухпартийная спешка в Ираке на необходимость фундаментального пересмотра системы национальной безопасности Америки.

У молодых членов моей команды по национальной безопасности, включая большинство сотрудников СНБ, были другие идеи. Не менее патриотичные, чем их начальники, задетые ужасами 11 сентября и изображениями иракских заключенных, над которыми издевались американские военные в Абу-Грейб, многие из них тяготели к моей кампании именно потому, что я был готов бросить вызов предположениям. Многие из них тяготели к моей кампании именно потому, что я был готов бросить вызов предположениям того, что мы часто называли "вашингтонским учебником", будь то политика на Ближнем Востоке, наша позиция в отношении Кубы, наше нежелание дипломатически взаимодействовать с противниками, важность восстановления правовых барьеров в борьбе с террором или возведение прав человека, международного развития и изменения климата из актов альтруизма в центральные аспекты нашей национальной безопасности. Никто из этих молодых сотрудников не был фанатиком, и они с уважением относились к институциональным знаниям тех, кто имел большой опыт в области внешней политики. Но они не извинялись за то, что хотели отказаться от некоторых ограничений прошлого в поисках чего-то лучшего.

Временами трения между новой и старой гвардией внутри моей внешнеполитической команды выходили наружу. Когда это происходило, СМИ склонны были приписывать это юношеской дерзости среди моих сотрудников и отсутствию базового понимания того, как работает Вашингтон. Это было не так. На самом деле, именно потому, что такие сотрудники, как Денис, знали, как работает Вашингтон — потому что они были свидетелями того, как бюрократия внешней политики может медлить, неправильно интерпретировать, хоронить, плохо исполнять или иным образом сопротивляться новым направлениям президента, — они часто оказывались не в ладах с Пентагоном, Госдепартаментом и ЦРУ.

И в этом смысле напряженность, возникшая в нашей внешнеполитической команде, была продуктом моего собственного дизайна, способом преодоления напряженности в моей собственной голове. Я представлял себя на мостике авианосца, уверенным в том, что Америке необходимо выбрать новый курс, но полностью зависящим от более опытной и порой скептически настроенной команды, которая должна осуществить эти изменения, помня, что существуют пределы возможностей судна и что слишком резкий поворот может привести к катастрофе. Когда ставки были столь высоки, я начал понимать, что лидерство, особенно на арене национальной безопасности, — это нечто большее, чем проведение хорошо продуманной политики. Осознание обычаев и ритуалов имело значение. Символы и протокол имеют значение. Язык тела имеет значение.

Я работал над своим приветствием.

В начале каждого дня моего президентства за столом для завтрака меня ждал кожаный скоросшиватель. Мишель называла его "Книга смерти, разрушения и ужасных вещей", хотя официально он был известен как "Ежедневная записка президента", или PDB. Совершенно секретный, обычно объемом от десяти до пятнадцати страниц, который ЦРУ готовило за ночь совместно с другими разведывательными службами, PDB предназначался для того, чтобы предоставить президенту сводку мировых событий и анализ разведданных, особенно тех, которые могли повлиять на национальную безопасность Америки. В определенный день я мог прочитать о террористических ячейках в Сомали, беспорядках в Ираке или о том, что китайцы или русские разрабатывают новые системы вооружений. Почти всегда упоминались потенциальные террористические заговоры, независимо от того, насколько они были расплывчатыми, не имеющими достаточных оснований или неприменимыми — это была форма должной осмотрительности со стороны разведывательного сообщества, призванная избежать такого рода переоценки, которая произошла после 11 сентября. В большинстве случаев то, что я читал в PDB, не требовало немедленного ответа. Цель заключалась в том, чтобы постоянно иметь актуальное представление обо всем, что происходит в мире, о больших, малых, а иногда и едва заметных сдвигах, которые угрожают нарушить равновесие, которое мы пытаемся сохранить.

После прочтения PDB я отправлялся в Овальный кабинет на прямую версию брифинга с членами СНБ и национальной разведки, где мы обсуждали все вопросы, которые считались срочными. Люди, проводившие эти брифинги, — Джим Джонс и Денни Блэр — были бывшими четырехзвездными офицерами, с которыми я впервые познакомился во время работы в Сенате (Джонс был Верховным главнокомандующим союзными войсками в Европе, а Блэр недавно ушел в отставку с поста адмирала флота, возглавлявшего Тихоокеанское командование). Они выглядели соответствующе — высокие и подтянутые, с коротко подстриженными седеющими волосами и прямой осанкой, и хотя я изначально консультировался с ними по военным вопросам, оба гордились своим широким взглядом на приоритеты национальной безопасности. Джонс, например, глубоко заботился об Африке и Ближнем Востоке, а после выхода в отставку он участвовал в обеспечении безопасности на Западном берегу и в Газе. Блэр много писал о роли экономической и культурной дипломатии в управлении поднимающимся Китаем. В результате они вдвоем время от времени договаривались о том, чтобы аналитики и эксперты посещали утренние заседания PDB и информировали меня о крупных и долгосрочных темах: например, о последствиях экономического роста для поддержания демократизации в странах Африки к югу от Сахары или о возможном влиянии изменения климата на будущие региональные конфликты.

Однако чаще всего наши утренние беседы были посвящены текущим или потенциальным беспорядкам: переворотам, ядерному оружию, бурным протестам, пограничным конфликтам и, в первую очередь, войне.

Война в Афганистане, которая вскоре станет самой продолжительной в истории США.

Война в Ираке, где все еще дислоцированы почти 150 000 американских военнослужащих.

Война против Аль-Каиды, которая активно вербовала новообращенных, создавала сеть филиалов и замышляла теракты, вдохновляясь идеологией Усамы бин Ладена.

Совокупные затраты на то, что администрация Буша и СМИ называли единой, всеобъемлющей "войной против терроризма", были ошеломляющими: почти триллион потраченных долларов, более трех тысяч убитых американских военнослужащих, в десять раз большее число раненых. Число жертв среди гражданского населения Ирака и Афганистана было еще выше. Иракская кампания, в частности, привела к расколу страны и напряжению союзнических отношений. Между тем, использование чрезвычайной выдачи, "черных" сайтов, водяной доски, бессрочного содержания под стражей без суда в Гуантанамо и расширенной внутренней слежки в более широкой борьбе с терроризмом заставило людей внутри и за пределами Соединенных Штатов усомниться в приверженности нашей страны верховенству закона.

Во время предвыборной кампании я выдвигал четкие, на мой взгляд, позиции по всем этим вопросам. Но это было с дешевых мест, до того, как под моим командованием оказались сотни тысяч солдат и разросшаяся инфраструктура национальной безопасности. Любая террористическая атака теперь произойдет при мне. Любая потерянная или скомпрометированная жизнь американцев, дома или за рубежом, будет лежать исключительно на моей совести. Теперь это были мои войны.

Моей непосредственной целью было проанализировать каждый аспект нашей военной стратегии, чтобы мы могли вдумчиво подойти к тому, что будет дальше. Благодаря Соглашению о статусе сил (SOFA), которое президент Буш и премьер-министр Малики подписали примерно за месяц до моей инаугурации, общие контуры вывода американских войск из Ирака были в основном определены. Американские боевые силы должны были покинуть иракские города и деревни к концу июня 2009 года, а все американские войска должны были уйти из страны к концу 2011 года. Оставался только один вопрос: можем ли мы или должны ли мы действовать быстрее. Во время предвыборной кампании я обязался вывести боевые силы США из Ирака в течение шестнадцати месяцев после вступления в должность, но после выборов я сказал Бобу Гейтсу, что готов проявить гибкость в отношении темпов вывода войск, если мы останемся в рамках параметров SOFA — признание того, что окончание войны — дело неточное, что командиры, находящиеся по колено в боях, заслуживают некоторого уважения, когда речь идет о тактических решениях, и что новые президенты не могут просто разорвать соглашения, достигнутые их предшественниками.

В феврале Гейтс и наш новый командующий в Ираке генерал Рэй Одиерно представили мне план, согласно которому боевые силы США выводились из страны через девятнадцать месяцев — на три месяца позже, чем я предлагал во время кампании, но на четыре месяца раньше, чем просили военные командиры. План также предусматривал сохранение остаточных сил в количестве от пятидесяти до пятидесяти пяти тысяч небоевых американских военнослужащих, которые останутся в стране до конца 2011 года для обучения и оказания помощи иракским военным. Некоторые в Белом доме поставили под сомнение необходимость дополнительных трех месяцев и больших остаточных сил, напомнив мне, что и демократы в Конгрессе, и американский народ решительно выступают за ускоренный уход, а не за отсрочку.

Я все равно одобрил план Одиерно и отправился в Кэмп-Леджен в Северной Каролине, чтобы объявить об этом решении перед несколькими тысячами ликующих морских пехотинцев. Так же решительно, как я выступал против первоначального решения о вторжении, я считал, что теперь у Америки есть как стратегический, так и гуманитарный интерес в стабильности Ирака. Поскольку боевые войска должны были покинуть населенные пункты Ирака всего через пять месяцев в соответствии с СОФА, по мере дальнейшего сокращения численности наших военнослужащих их воздействие на тяжелые бои, снайперов и самодельные взрывные устройства (СВУ) должно было значительно уменьшиться. А учитывая хрупкость нового правительства Ирака, неудовлетворительное состояние сил безопасности, все еще активное присутствие Аль-Каиды в Ираке (АКИ), а также высокий уровень межконфессиональной вражды, разгорающейся внутри страны, имело смысл использовать присутствие остаточных сил в качестве своего рода страховки от возвращения к хаосу. "Как только мы выйдем, — сказал я Раму, объясняя свое решение, — последнее, чего я хочу, это чтобы нам пришлось вернуться обратно".

Если разработка плана для Ирака была относительно простой задачей, то найти выход из Афганистана было не так-то просто.

В отличие от войны в Ираке, афганская кампания всегда казалась мне войной необходимости. Хотя амбиции талибов ограничивались Афганистаном, их руководство оставалось в тесном союзе с Аль-Каидой, и их возвращение к власти могло привести к тому, что страна снова станет стартовой площадкой для террористических атак против США и их союзников. Более того, Пакистан не продемонстрировал ни способности, ни желания вытеснить руководство Аль-Каиды из ее нынешнего убежища в отдаленном, горном и едва управляемом регионе, расположенном вдоль афгано-пакистанской границы. Это означало, что наша способность засечь и в конечном итоге уничтожить террористическую сеть зависела от готовности афганского правительства позволить американским военным и разведывательным группам действовать на своей территории.

К сожалению, в результате шестилетнего отвлечения внимания и ресурсов США на Ирак ситуация в Афганистане стала еще более опасной. Несмотря на то, что на территории страны находилось более тридцати тысяч американских войск и почти столько же войск международной коалиции, талибы контролировали значительные территории страны, особенно в регионах вдоль границы с Пакистаном. В тех местах, где не было американских или коалиционных войск, бойцы Талибана одерживали верх над гораздо более многочисленной, но плохо обученной афганской армией. Между тем, бесхозяйственность и повальная коррупция в полиции, районных администрациях и ключевых министерствах подрывали легитимность правительства Хамида Карзая и выкачивали доллары иностранной помощи, столь необходимые для улучшения условий жизни одного из беднейших народов мира.

Отсутствие последовательной стратегии США не способствовало улучшению ситуации. В зависимости от того, с кем вы говорили, наша миссия в Афганистане была либо узкой (уничтожение Аль-Каиды), либо широкой (преобразование страны в современное демократическое государство, ориентированное на Запад). Наши морские пехотинцы и солдаты неоднократно вычищали талибов из тех или иных районов только для того, чтобы увидеть, как их усилия сходят на нет из-за отсутствия хотя бы наполовину способного местного управления. Из-за чрезмерной амбициозности, коррупции или отсутствия афганской поддержки программы развития, финансируемые США, часто не выполняли обещанного, а выдача крупных американских контрактов некоторым из самых теневых бизнес-операторов Кабула подрывала те самые усилия по борьбе с коррупцией, которые были призваны привлечь на свою сторону афганский народ.

В свете всего этого я сказал Гейтсу, что моей первоочередной задачей является обеспечение того, чтобы наши ведомства, как гражданские, так и военные, были объединены вокруг четко определенной миссии и скоординированной стратегии. Он не возражал. Будучи заместителем директора ЦРУ в 1980-х годах, Гейтс помогал контролировать вооружение афганских моджахедов в их борьбе против советской оккупации своей страны. Опыт наблюдения за тем, как это слабо организованное повстанческое движение заставило отступить могущественную Красную Армию, а затем элементы этого же повстанческого движения превратились в Аль-Каиду, заставил Гейтса помнить о непредвиденных последствиях, к которым могут привести необдуманные действия. Если мы не установим ограниченные и реалистичные цели, сказал он мне, "мы настроим себя на неудачу".

Председатель Объединенного комитета начальников штабов адмирал Майк Маллен также видит необходимость в обновленной афганской стратегии. Но тут была загвоздка: Он и наши военные командиры сначала хотели, чтобы я санкционировал немедленное развертывание дополнительных тридцати тысяч американских войск.

К чести Маллена, запрос, поступивший от командующего Международными силами содействия безопасности (ISAF) в Афганистане генерала Дейва Маккирнана, рассматривался в течение нескольких месяцев. Во время переходного периода президент Буш обратился к нам с вопросом, хотим ли мы, чтобы он отдал приказ о развертывании до моего вступления в должность, но мы заявили, что предпочитаем повременить до тех пор, пока приходящая команда полностью не оценит ситуацию. По словам Маллена, просьба Маккирнана больше не могла ждать.

На нашем первом полном заседании СНБ, состоявшемся в ситуационной комнате Белого дома (часто называемой "ситуационной комнатой") всего через два дня после моей инаугурации, Маллен объяснил, что талибы, скорее всего, предпримут летнее наступление, и мы хотели бы иметь дополнительные бригады на местах вовремя, чтобы попытаться сдержать его. Он сообщил, что Маккирнан также беспокоится об обеспечении надлежащей безопасности президентских выборов, которые первоначально были запланированы на май, но будут отложены до августа. Если мы хотим успеть перебросить туда войска для выполнения этих задач, сказал мне Маллен, нам нужно немедленно начинать действовать.

Благодаря фильмам я всегда представлял себе Сидячую комнату как пещерное, футуристическое пространство, окруженное экранами высотой до потолка, полными спутниковых и радарных изображений высокого разрешения, и кишащее нарядно одетым персоналом, управляющим банками ультрасовременных штуковин и гаджетов. Реальность была менее ослепительной: всего лишь небольшой, неприметный конференц-зал, часть целого ряда других небольших помещений, вклинившихся в угол первого этажа Западного крыла. Его окна были закрыты простыми деревянными ставнями; стены были голыми, за исключением цифровых часов, показывающих время в различных мировых столицах, и нескольких плоских экранов, не намного больших, чем те, которые можно найти в соседнем спортивном баре. Квартеты были тесными. Главные члены совета сидели вокруг длинного стола для заседаний, а различные заместители и сотрудники разместились на стульях по бокам комнаты.

"Просто чтобы я понял, — сказал я Маллену, стараясь не звучать слишком скептически, — после почти пяти лет, в течение которых мы обходились двадцатью тысячами или менее американских войск, и после добавления еще десяти тысяч за последние двадцать месяцев или около того, по оценке Пентагона, мы не можем подождать еще два месяца, прежде чем принять решение об удвоении нашего воинского контингента?" Я отметил, что я не против отправки дополнительных войск — во время предвыборной кампании я обещал дополнительно две бригады для Афганистана после вывода войск из Ирака. Но учитывая, что все присутствующие только что согласились с тем, что нам следует пригласить авторитетного бывшего аналитика ЦРУ и эксперта по Ближнему Востоку Брюса Риделя для руководства шестидесятидневным обзором, призванным сформировать нашу афганскую стратегию на будущее, отправка еще тридцати тысяч американских военнослужащих в Афганистан до завершения обзора выглядела как запрягание телеги впереди лошади. Я спросил Маллена, может ли меньшее по численности развертывание послужить достаточным мостом.

Он сказал мне, что, в конечном счете, это мое решение, добавив при этом, что любое сокращение числа или дальнейшая задержка существенно увеличит риск.

Я позволил другим высказаться. Дэвид Петреус, оправившийся от успеха в Ираке и ставший главой Центрального командования (которое контролировало все военные миссии на Ближнем Востоке и в Центральной Азии, включая Ирак и Афганистан), убеждал меня одобрить просьбу Маккирнана. Так же поступили Хиллари и Панетта, что меня не удивило: Какими бы эффективными они оба ни оказались в управлении своими ведомствами, их ястребиные инстинкты и политическое прошлое заставляли их постоянно опасаться противодействия любым рекомендациям, исходящим из Пентагона. В частной беседе Гейтс сказал мне, что он испытывает некоторые сомнения по поводу столь значительного увеличения нашего присутствия в Афганистане. Но, учитывая его институциональную роль, я не ожидал, что он будет напрямую противодействовать рекомендациям главнокомандующих.

Из всех руководителей только Джо Байден высказал свои сомнения. Он ездил в Кабул по моему поручению во время переходного периода, и то, что он увидел и услышал во время поездки, особенно во время спорной встречи с Карзаем, убедило его в том, что нам необходимо переосмыслить весь наш подход к Афганистану. Я знал, что Джо также все еще чувствовал себя уязвленным тем, что несколькими годами ранее поддержал вторжение в Ирак. Какова бы ни была совокупность причин, он считал Афганистан опасной трясиной и убеждал меня повременить с развертыванием, полагая, что будет проще ввести войска, когда у нас будет четкая стратегия, а не пытаться вывести войска после того, как мы натворили дел с плохой стратегией.

Вместо того чтобы принять решение на месте, я поручил Тому Донилону собрать заместителей СНБ в течение следующей недели, чтобы более точно определить, как будут использоваться дополнительные войска и возможно ли их развертывание к лету с точки зрения логистики. Я сказал, что мы вернемся к этому вопросу, как только получим ответ. Закончив совещание, я вышел за дверь и уже поднимался по лестнице к Овалу, когда Джо догнал меня и схватил за руку.

"Послушайте меня, босс", — сказал он. "Может быть, я слишком долго проработал в этом городе, но я знаю одну вещь: когда эти генералы пытаются заманить в угол нового президента". Он приблизил свое лицо на несколько дюймов к моему и прошептал на сцене: "Не дай им замять тебя".

В позднейших рассказах о наших обсуждениях Афганистана Гейтс и другие называли Байдена одним из главарей, отравивших отношения между Белым домом и Пентагоном. На самом деле я считал, что Джо оказал мне услугу, задавая жесткие вопросы о планах военных. Наличие хотя бы одного оппонента в комнате заставляло нас всех более тщательно обдумывать вопросы — и я заметил, что все были немного свободнее в своих мнениях, когда этим оппонентом был не я.

Я никогда не сомневался в мотивах Маллена или других главнокомандующих и командующих, которые составляли руководство вооруженных сил. Я нашел Маллена — уроженца Лос-Анджелеса, чьи родители работали в индустрии развлечений, — неизменно приветливым, подготовленным, отзывчивым и профессиональным. Его заместитель председателя, четырехзвездный генерал морской пехоты Джеймс "Хосс" Картрайт, обладал такой самодовольной, задумчивой манерой поведения, которую не ассоциируешь с бывшим летчиком-истребителем, но когда он все-таки заговаривал, то был полон детальных идей и творческих решений по целому ряду проблем национальной безопасности. Несмотря на различия в темпераменте, и Маллен, и Картрайт имели общие черты, которые я обнаружил среди высшего руководства: белые мужчины (на момент моего вступления в должность в армии была только одна женщина и один чернокожий четырехзвездный генерал) в возрасте от пятидесяти до шестидесяти лет, которые десятилетиями прокладывали себе путь вверх по служебной лестнице, накопив блестящие послужные списки и, во многих случаях, высшие научные степени. Их взгляды на мир были информированными и утонченными, и, вопреки стереотипам, они слишком хорошо понимали пределы военных действий, благодаря, а не вопреки тому факту, что они командовали войсками под огнем. На самом деле, в течение восьми лет моего президентства именно генералы, а не гражданские лица, часто советовали проявлять сдержанность, когда дело касалось применения силы.

Тем не менее, такие люди, как Маллен, были порождением системы, которой они посвятили всю свою взрослую жизнь — американских вооруженных сил, которые гордились тем, что выполняют начатую миссию, не обращая внимания на стоимость, продолжительность или на то, была ли эта миссия правильной с самого начала. В Ираке это означало растущую потребность в большем количестве всего: больше войск, больше баз, больше частных подрядчиков, больше самолетов и больше разведки, наблюдения и рекогносцировки (ISR). Больше не привело к победе, но, по крайней мере, позволило избежать унизительного поражения и спасло страну от полного краха. Теперь, когда Афганистан, похоже, тоже скатывается в воронку, вполне естественно, что военное руководство хотело большего и там. А поскольку до недавнего времени они работали с президентом, который редко ставил под сомнение их планы или отказывал в их просьбах, вероятно, было неизбежно, что спор о том, "насколько больше", станет постоянным источником разногласий между Пентагоном и нашим Белым домом.

В середине февраля Донилон сообщил, что заместители проверили запрос генерала Маккирнана и пришли к выводу, что не более семнадцати тысяч военнослужащих вместе с четырьмя тысячами военных инструкторов могут быть развернуты вовремя, чтобы оказать значимое влияние на летний сезон боевых действий или безопасность афганских выборов. Хотя до завершения формального анализа оставался еще месяц, все руководители, за исключением Байдена, рекомендовали немедленно развернуть такое количество войск. Я отдал приказ 17 февраля, в тот же день, когда подписал Закон о восстановлении, решив, что даже самая консервативная стратегия, которую мы могли бы разработать, потребует дополнительной рабочей силы, и зная, что у нас все еще есть десять тысяч военнослужащих в резерве, если обстоятельства потребуют их развертывания.

Месяц спустя Ридель и его команда завершили свой отчет. Их оценка не преподнесла сюрпризов, но помогла сформулировать нашу главную цель: "разрушить, уничтожить и победить Аль-Каиду в Пакистане и Афганистане и предотвратить ее возвращение в любую из этих стран в будущем".

Ключевое значение в докладе придавалось Пакистану: Пакистанские военные (в частности, разведка ISI) не только мирились с присутствием штаб-квартиры и руководства Талибана в Кветте, недалеко от пакистанской границы, но и тихо помогали Талибану как средству поддержания слабости афганского правительства и подстраховки против потенциального союза Кабула с заклятым соперником Пакистана — Индией. То, что правительство США долгое время терпело такое поведение со стороны предполагаемого союзника — поддерживая его миллиардами долларов военной и экономической помощи, несмотря на его пособничество воинствующим экстремистам и его послужной список как значительного и безответственного распространителя технологии ядерного оружия в мире, — говорит кое-что о кренделеподобной логике американской внешней политики. По крайней мере, в краткосрочной перспективе полное прекращение военной помощи Пакистану не представлялось возможным, поскольку мы не только полагались на сухопутные маршруты через Пакистан для снабжения наших афганских операций, но пакистанское правительство также молчаливо содействовало нашим усилиям по борьбе с терроризмом против лагерей Аль-Каиды на своей территории. Однако доклад Риделя ясно показал одно: если Пакистан не прекратит укрывать талибов, наши усилия по достижению долгосрочной стабильности в Афганистане потерпят неудачу.

Остальные рекомендации отчета касались наращивания потенциала. Нам нужно было радикально улучшить способность правительства Карзая управлять страной и предоставлять основные услуги. Нам нужно было обучить афганскую армию и полицию, чтобы они были достаточно компетентными и крупными, чтобы поддерживать безопасность внутри страны без помощи американских войск. Как именно мы собирались все это сделать, оставалось неясным. Однако было ясно, что обязательства США, к которым призывал доклад Риделя, выходят далеко за рамки простой стратегии борьбы с терроризмом и направлены на государственное строительство, которое, вероятно, имело бы смысл, если бы мы начали семь лет назад, в тот момент, когда мы вытеснили талибов из Кабула.

Конечно, мы поступили иначе. Вместо этого мы вторглись в Ирак, разрушили эту страну, способствовали появлению еще более злостного филиала Аль-Каиды и были вынуждены импровизировать дорогостоящую кампанию по борьбе с повстанцами. Что касается Афганистана, то эти годы были потеряны. Благодаря непрерывным, зачастую доблестным усилиям наших войск, дипломатов и гуманитарных работников на местах, было бы преувеличением сказать, что в Афганистане нам придется начинать все с нуля. Но, тем не менее, меня осенило, что даже при самом благоприятном сценарии — даже если Карзай будет сотрудничать, Пакистан будет вести себя хорошо, а наши цели будут ограничены тем, что Гейтс любил называть "достаточно хорошим афганским" — мы все равно будем иметь дело с тремя-пятью годами напряженных усилий, которые будут стоить сотни миллиардов долларов и больше жизней американцев.

Мне не нравилась эта сделка. Но, что становится закономерностью, альтернативы были еще хуже. Ставки — риск возможного краха афганского правительства или закрепления талибов в крупных городах — были просто слишком высоки, чтобы мы могли бездействовать. 27 марта, всего через четыре недели после объявления плана вывода войск из Ирака, я выступил по телевидению со своей командой национальной безопасности за спиной и изложил нашу стратегию "Аф-Пак", основанную в основном на рекомендациях Риделя. Я знал, как будет воспринято это заявление. Многие комментаторы быстро подхватили бы иронию по поводу того, что, баллотируясь в президенты как антивоенный кандидат, я отправил в бой больше войск, чем вернул домой.

Наряду с увеличением численности войск, Гейтс попросил меня сделать еще одно изменение в нашей афганской позиции, которое, честно говоря, застало меня врасплох: в апреле, во время одной из наших встреч в Овальном кабинете, он рекомендовал заменить нашего действующего командующего в Афганистане генерала Маккирнана на генерал-лейтенанта Стэнли Маккристала, бывшего командующего Объединенным командованием специальных операций (JSOC) и нынешнего директора Объединенного комитета начальников штабов.

"Дэйв — прекрасный солдат", — сказал Гейтс, признав, что Маккирнан не сделал ничего плохого и что смена командующего генерала в разгар войны — весьма необычный шаг. "Но он — менеджер. В такой сложной обстановке нам нужен человек с другими навыками. Я не мог бы спать по ночам, господин президент, если бы не убедился, что нашими войсками руководит лучший из возможных командиров. И я убежден, что Стэн Маккристал — именно такой человек".

Было легко понять, почему Гейтс так высоко ценил Маккристала. В вооруженных силах США сотрудники спецподразделений считались отдельной породой, элитным классом воинов, которые выполняли самые сложные миссии в самых опасных условиях — парни из фильмов, спускающиеся с вертолетов на вражескую территорию или высаживающиеся на берег под покровом темноты. И в этом возвышенном кругу никто не вызывал большего восхищения и не вызывал большей преданности, чем Маккристал. Выпускник Вест-Пойнта, он неизменно добивался успехов на протяжении тридцатитрехлетней карьеры. Будучи командующим JSOC, он помог превратить специальные операции в центральный элемент оборонной стратегии Америки, лично контролируя десятки контртеррористических операций, в результате которых была ликвидирована большая часть АКИ и убит ее основатель Абу Мусаб аль-Заркави. Ходили слухи, что в пятьдесят четыре года он по-прежнему тренируется с рейнджерами вдвое моложе себя, и, судя по его виду, когда он зашел в Овальный кабинет вместе с Гейтсом с визитом вежливости, я поверил в это — мужчина был весь в мышцах, сухожилиях и костях, с длинным, угловатым лицом и пронзительным, птичьим взглядом. На самом деле, вся манера Маккристала была манерой человека, который вычеркнул из своей жизни легкомыслие и отвлекающие факторы. Со мной, по крайней мере, это касалось и светских бесед: Во время нашей беседы мы говорили в основном "Да, сэр", "Нет, сэр" и "Я уверен, что мы сможем выполнить эту работу".

Я был продан. Когда об этом было объявлено, изменения были восприняты положительно, комментаторы проводили параллели между Маккристалом и Дэвидом Петреусом — новаторами на поле боя, способными перевернуть ход войны. Сенат утвердил кандидатуру быстро, и в середине июня, когда Маккристал (теперь уже четырехзвездный генерал) готовился принять командование коалиционными силами в Афганистане, Гейтс попросил его в течение шестидесяти дней представить нам свежую оценку обстановки в Афганистане, а также рекомендации по любым изменениям в стратегии, организации или обеспечении ресурсами усилий коалиции.

Я и не подозревал, чем обернется эта, казалось бы, обычная просьба.

Одним полуднем через пару месяцев после объявления Аф-Пак, я шел один через Южную лужайку, сопровождаемый военным помощником, который нес футбольный мяч, и моим сотрудником по делам ветеранов Мэттом Флавином, чтобы сесть в вертолет Marine One и совершить короткий перелет в Мэриленд для первого из регулярных визитов в военно-морской госпиталь Бетесда и армейский медицинский центр Уолтера Рида. По прибытии меня встретили командиры госпиталя, которые дали мне краткий обзор количества и состояния раненых воинов на месте, а затем провели меня через лабиринт лестниц, лифтов и коридоров в главное отделение для пациентов.

В течение следующего часа я переходил из палаты в палату, дезинфицируя руки и надевая, где это было необходимо, хирургические перчатки, останавливаясь в коридоре, чтобы узнать у сотрудников больницы немного информации о выздоравливающем военнослужащем, прежде чем тихонько постучать в дверь.

Хотя пациенты в госпиталях были из всех родов войск, многие из тех, кто находился там в первые несколько лет моей службы, были военнослужащими армии и морской пехоты США, которые патрулировали районы Ирака и Афганистана, где доминировали повстанцы, и были ранены в результате обстрела или подрыва самодельных взрывных устройств. Почти все они были мужчинами и представителями рабочего класса: белые из небольших сельских городов или исчезающих промышленных центров, чернокожие и латиноамериканцы из таких городов, как Хьюстон или Трентон, американцы азиатского и тихоокеанского происхождения из Калифорнии. Обычно с ними сидели члены их семей — в основном родители, бабушки, дедушки, братья и сестры, хотя если военнослужащий был старше, то с ним были жена и дети — малыши, сидящие на коленях, пятилетние дети с игрушечными машинками, подростки, играющие в видеоигры. Как только я входил в комнату, все менялись, застенчиво улыбались и, казалось, не знали, что делать. Для меня это было одним из причуд работы — тот факт, что мое присутствие неизменно вызывало смятение и нервозность среди тех, с кем я встречался. Я всегда старалась разрядить обстановку, делая все возможное, чтобы успокоить людей.

Если военнослужащие не были полностью недееспособны, они обычно поднимали свою кровать вертикально, иногда подтягивались в сидячее положение, дотягиваясь до прочной металлической ручки на столбике кровати. Несколько человек настаивали на том, чтобы спрыгнуть с кровати, часто балансируя на ноге, чтобы поприветствовать и пожать мне руку. Я спрашивал их об их родном городе и о том, как долго они служили. Я спрашивал их, как они получили травму и как скоро они начнут реабилитацию или получат протез. Мы часто говорили о спорте, некоторые просили меня расписаться на флаге части, висевшем на стене, и я дарил каждому военнослужащему памятную монету. Затем мы все расположились вокруг кровати, пока Пит Соуза делал снимки своей камерой и их телефонами, а Мэтт раздавал визитные карточки, чтобы они могли лично позвонить ему в Белый дом, если им что-то понадобится.

Как эти люди вдохновляли меня! Их смелость и решительность, их настойчивость в том, что они быстро вернутся в строй, их общее отсутствие суеты. Это заставило многое из того, что выдается за патриотизм — вульгарные ритуалы на футбольных матчах, унылое размахивание флагами на парадах, болтовня политиков — показаться пустым и банальным. Пациенты, с которыми я встречался, только хвалили команды госпиталя, ответственные за их лечение — врачей, медсестер и санитаров, большинство из которых были военнослужащими, но некоторые из них были гражданскими лицами, причем удивительно много из них были иностранцами, родом из таких мест, как Нигерия, Сальвадор или Филиппины. Действительно, было приятно видеть, как хорошо заботились об этих раненых воинах, начиная с бесперебойной, быстро движущейся цепочки, которая позволила морскому пехотинцу, раненному в пыльной афганской деревне, быть доставленным на ближайшую базу, стабилизированным, затем перевезенным в Германию и далее в Бетесду или Уолтер Рид для проведения самой современной операции, и все это в течение нескольких дней.

Благодаря этой системе — сочетанию передовых технологий, точной логистики, высококвалифицированных и преданных своему делу людей, которые в армии США работают лучше, чем в любой другой организации на земле, — многие солдаты, которые умерли бы от подобных ран во времена Вьетнама, теперь могли сидеть со мной у своей кровати, обсуждая достоинства команды "Медведи" против команды "Пэкерс". Тем не менее, никакой уровень точности или заботы не мог стереть жестокий, меняющий жизнь характер ранений, которые получили эти люди. Те, кто потерял одну ногу, особенно если ампутация была ниже колена, часто говорили, что им повезло. Двойные и даже тройные ампутации были не редкостью, как и тяжелые черепно-мозговые травмы, травмы позвоночника, обезображивающие раны лица, потеря зрения, слуха или любых других основных функций организма. Военнослужащие, с которыми я встречался, были непреклонны в том, что они не жалеют о том, что пожертвовали столь многим ради своей страны, и по понятным причинам обижались на тех, кто смотрел на них хотя бы с долей жалости. По примеру своих раненых сыновей родители, с которыми я встречался, старались выражать только уверенность в выздоровлении своего ребенка, а также свою глубокую гордость.

И все же каждый раз, входя в комнату, каждый раз пожимая руку, я не мог не замечать, как невероятно молоды были большинство из этих военнослужащих, многие из которых едва окончили среднюю школу. Я не мог не заметить ободки страдания вокруг глаз родителей, которые сами часто были моложе меня. Я не забуду едва подавляемый гнев в голосе отца, которого я встретил в один момент, когда он объяснял, что его красивый сын, который лежал перед нами, вероятно, парализованный на всю жизнь, праздновал в этот день свой двадцать первый день рождения, или пустое выражение на лице молодой матери, которая сидела с ребенком, весело журчащим на руках, размышляя о жизни с мужем, который, вероятно, выживет, но больше не будет способен к сознательному мышлению.

Позже, ближе к концу моего президентства, в газете "Нью-Йорк Таймс" появилась статья о моих визитах в военные госпитали. В ней чиновник по национальной безопасности из предыдущей администрации высказал мнение, что эта практика, независимо от того, насколько благими были намерения, не является тем, чем должен заниматься главнокомандующий, что визиты к раненым неизбежно омрачают способность президента принимать ясные стратегические решения. У меня возникло искушение позвонить этому человеку и объяснить, что я никогда не был так ясен, как во время полетов из Уолтера Рида и Бетесды. Ясно понимал истинную стоимость войны, и кто несет эти расходы. Ясно осознаю глупость войны, те печальные истории, которые мы, люди, коллективно храним в своих головах и передаем из поколения в поколение — абстракции, разжигающие ненависть, оправдывающие жестокость и заставляющие даже праведников из нас участвовать в кровавой бойне. Ясно, что в силу своей должности я не могу избежать ответственности за потерянные или разрушенные жизни, даже если я каким-то образом оправдываю свои решения тем, что я считаю неким большим благом.

Глядя через окно вертолета на аккуратный зеленый пейзаж внизу, я думал о Линкольне во время Гражданской войны, о его привычке бродить по временным лазаретам недалеко от места нашего полета, тихо разговаривать с солдатами, которые лежали на хлипких кроватях, лишенные антисептиков для борьбы с инфекциями или лекарств для снятия боли, повсюду стоял смрад гангрены, грохот и хрипы приближающейся смерти.

Мне было интересно, как Линкольн справился с этим, какие молитвы он произнес после этого. Он должен был знать, что это была необходимая епитимья. Я тоже должен был понести наказание.

Как бы ни были всеобъемлющи война и угроза терроризма, другие вопросы внешней политики также требовали моего внимания — в том числе необходимость управления международными последствиями финансового кризиса. Это было главной темой моей первой длительной зарубежной поездки, когда я отправился в Лондон на саммит лидеров Группы 20 в апреле, а затем в течение восьми дней посетил континентальную Европу, Турцию и Ирак.

До 2008 года G20 была не более чем ежегодной встречей министров финансов и управляющих центральных банков двадцати крупнейших экономик мира для обмена информацией и решения рутинных вопросов глобализации. Американские президенты предпочитали посещать более эксклюзивную "Большую восьмерку", ежегодную встречу лидеров семи крупнейших экономик мира (США, Японии, Германии, Великобритании, Франции, Италии и Канады) плюс Россия (которую по геополитическим причинам Билл Клинтон и британский премьер-министр Тони Блэр добивались включения в число участников в 1997 году). Все изменилось, когда после краха Lehman президент Буш и Хэнк Полсон мудро пригласили лидеров всех стран G20 на экстренную встречу в Вашингтоне — признание того, что в современном взаимосвязанном мире крупный финансовый кризис требует максимально широкой координации.

Помимо расплывчатого обещания "предпринять все необходимые дальнейшие действия" и договоренности собраться вновь в 2009 году, вашингтонский саммит G20 не принес практически никаких конкретных результатов. Но сейчас, когда практически все страны находятся в состоянии рецессии, а мировая торговля, по прогнозам, сократится на 9 процентов, моей задачей на саммите в Лондоне было объединить разнообразных членов G20 вокруг быстрого и агрессивного совместного ответа. Экономическое обоснование было простым: На протяжении многих лет потребительские расходы в США, подстегиваемые долгами по кредитным картам и кредитам на покупку жилья, были основным двигателем мирового экономического роста. Американцы покупали автомобили в Германии, электронику в Южной Корее и практически все остальное в Китае; эти страны, в свою очередь, покупали сырье в странах, расположенных дальше по глобальной цепочке поставок. Теперь праздник закончился. Как бы хорошо ни сработали Закон о восстановлении и стресс-тесты, американским потребителям и предприятиям предстояло еще некоторое время выкапывать себя из долгов. Если другие страны хотят избежать продолжения нисходящей спирали, они должны были сделать шаг вперед — внедрить собственные пакеты стимулирования; внести вклад в чрезвычайный резерв Международного валютного фонда (МВФ) в размере 500 миллиардов долларов, который может быть использован по мере необходимости экономиками, находящимися в тяжелом положении; и взять на себя обязательство не повторять протекционистскую политику, политику "попрошайничества у соседа", которая привела к затягиванию Великой депрессии.

Все это имело смысл, по крайней мере, на бумаге. Однако перед саммитом Тим Гайтнер предупредил, что для того, чтобы мои иностранные коллеги согласились на эти шаги, потребуется некоторая тонкость. "Плохая новость заключается в том, что они все злятся на нас за то, что мы взорвали мировую экономику", — сказал он. "Хорошая новость заключается в том, что они боятся того, что произойдет, если мы ничего не предпримем".

Мишель решила присоединиться ко мне на первую половину поездки, что меня очень обрадовало. Ее меньше волновало мое выступление на саммите — "Ты будешь в порядке", — чем то, как одеться для запланированной аудиенции у Ее Величества королевы Англии.

"Тебе следует носить одну из этих маленьких шляпок", — сказала я. "И носить маленькую сумочку".

Она насмешливо нахмурилась. "Это не поможет".

К тому времени я летал на Air Force One около двух десятков раз, но только во время первого трансатлантического перелета я по-настоящему оценил степень, в которой он служил символом американской мощи. Самим самолетам (два модифицированных "Боинга-747" разделяют работу) было двадцать два года, и это было видно. Интерьеры — тяжелые мягкие кожаные кресла, столы и панели из орехового дерева, ковер цвета ржавчины с узором из золотых звезд — напоминали зал заседаний корпорации 1980-х годов или зал загородного клуба. Система связи для пассажиров могла быть нестабильной; только во время моего второго срока мы получили Wi-Fi на борту, и даже тогда он часто был медленнее, чем на большинстве частных самолетов.

Тем не менее, все в Air Force One производило впечатление солидности, компетентности и величия — от удобств (спальня, личный кабинет и душ для президента впереди; просторные кресла, конференц-зал и отсек с компьютерными терминалами для моей команды), образцовое обслуживание персонала ВВС (около тридцати человек на борту, готовых с радостью выполнить самые случайные просьбы), высокий уровень безопасности (лучшие в мире пилоты, бронированные окна, возможность дозаправки в воздухе и бортовой медицинский блок, включающий раскладной операционный стол), интерьер площадью четыре тысячи квадратных футов, расположенный на трех уровнях, способный перевозить пресс-пул из четырнадцати человек, а также множество агентов Секретной службы.

Уникальный среди мировых лидеров, американский президент путешествует полностью экипированным, чтобы не полагаться на службы или силы безопасности другого правительства. Это означало, что армада "зверей", машины охраны, машины скорой помощи, тактические команды и, при необходимости, вертолеты Marine One были доставлены на транспортных самолетах C-17 ВВС заранее и размещены на асфальте к моему прибытию. Тяжелый след и его контраст с более скромными мерами, которые требовались главам других государств, иногда вызывал недоумение со стороны официальных лиц принимающей страны. Но американские военные и Секретная служба не предлагали никаких условий для переговоров, и в конце концов принимающая страна смирилась, отчасти потому, что ее собственная общественность и пресса ожидали, что прибытие американского президента на их землю будет выглядеть как большое событие.

Так оно и было. Где бы мы ни приземлились, я видел людей, прижавшихся лицами к окнам терминала аэропорта или собравшихся у ограждения по периметру. Даже сотрудники наземных служб приостанавливали свои дела, чтобы взглянуть на Air Force One, медленно рулящий по взлетной полосе с элегантным синим шасси, надпись UNITED STATES OF AMERICA на фюзеляже, американский флаг на хвосте. Выходя из самолета, я обязательно махал рукой с вершины трапа, среди быстрого жужжания затворов фотокамер и предвкушающих улыбок делегации, выстроившейся у основания ступеней, чтобы поприветствовать нас, иногда с вручением букета женщиной или ребенком в традиционной одежде, в других случаях — полным почетным караулом или военным оркестром, выстроившимся по обе стороны красной дорожки, которая вела меня к моему автомобилю. Во всем этом чувствовался слабый, но неизгладимый отпечаток древних ритуалов — ритуалов дипломатии, но также и ритуалов почтения к империи.

Америка занимала доминирующее положение на мировой арене на протяжении большей части последних семи десятилетий. После Второй мировой войны, когда остальной мир либо обнищал, либо превратился в руины, мы возглавили процесс создания взаимосвязанной системы инициатив, договоров и новых институтов, которые эффективно перестроили международный порядок и создали стабильный путь вперед: План Маршалла по восстановлению Западной Европы. Организация Североатлантического договора (НАТО) и Тихоокеанский альянс, призванные служить оплотом против Советского Союза и связывать бывших врагов в союз с Западом. Бреттон-Вудс, Международный валютный фонд, Всемирный банк и Генеральное соглашение по тарифам и торговле (ГАТТ) для регулирования мировых финансов и торговли. Организация Объединенных Наций и связанные с ней многосторонние агентства для содействия мирному разрешению конфликтов и сотрудничеству по всем вопросам — от искоренения болезней до защиты океанов.

Наши мотивы для возведения этой архитектуры вряд ли были бескорыстными. Помимо обеспечения нашей безопасности, она открывала рынки для продажи наших товаров, обеспечивала доступность морских путей для наших кораблей и поддерживала постоянный поток нефти для наших заводов и автомобилей. Она обеспечивала, чтобы наши банки получали долларовые выплаты, чтобы заводы наших транснациональных корпораций не были конфискованы, чтобы наши туристы могли обналичить свои дорожные чеки, а наши международные звонки проходили. Временами мы прогибали глобальные институты в угоду императивам холодной войны или вовсе игнорировали их; мы вмешивались в дела других стран, иногда с катастрофическими результатами; наши действия часто противоречили идеалам демократии, самоопределения и прав человека, которые мы исповедовали.

Тем не менее, в степени, не сравнимой ни с одной сверхдержавой в истории, Америка решила связать себя набором международных законов, правил и норм. Чаще всего мы проявляли определенную сдержанность в отношениях с меньшими, слабыми странами, меньше полагаясь на угрозы и принуждение для поддержания глобального пакта. Со временем эта готовность действовать от имени общего блага — пусть даже несовершенного — укрепила, а не ослабила наше влияние, способствуя общей прочности системы, и если Америку не всегда любили все, то нас, по крайней мере, уважали, а не просто боялись.

Какое бы сопротивление ни оказывалось глобальному видению Америки, казалось, что оно рухнуло после распада Советского Союза в 1991 году. За головокружительный промежуток времени, длившийся чуть более десяти лет, Германия, а затем и Европа были объединены; бывшие страны Восточного блока поспешили вступить в НАТО и Европейский Союз; капитализм в Китае пошел в гору; множество стран Азии, Африки и Латинской Америки перешли от авторитарного правления к демократии; апартеиду в Южной Африке был положен конец. Комментаторы провозгласили окончательный триумф либеральной, плюралистической, капиталистической демократии западного образца, настаивая на том, что оставшиеся остатки тирании, невежества и неэффективности скоро будут сметены концом истории, сглаживанием мира. Даже в то время такое изобилие было легко высмеять. Однако многое было правдой: На заре XXI века Соединенные Штаты могли с полным основанием утверждать, что созданный нами международный порядок и продвигаемые нами принципы — Pax Americana — помогли создать мир, в котором миллиарды людей стали более свободными, более защищенными и более процветающими, чем прежде.

Этот международный порядок все еще сохранялся весной 2009 года, когда я приземлился в Лондоне. Но вера в американское лидерство была поколеблена — не терактами 11 сентября, а действиями в Ираке, изображениями трупов, плывущих по улицам Нового Орлеана после урагана Катрина, и, более всего, крахом Уолл-стрит. Серия более мелких финансовых кризисов в 1990-х годах намекнула на структурные недостатки глобальной системы: то, что триллионы долларов частного капитала, движущиеся со скоростью света, не контролируемые значительным международным регулированием или надзором, могут принять экономические потрясения в одной стране и быстро вызвать цунами на рынках по всему миру. Поскольку многие из этих потрясений начались на периферии капитализма — в таких странах, как Таиланд, Мексика и все еще слабая Россия, а Соединенные Штаты и другие страны с развитой экономикой в то время переживали бум, было легко считать эти проблемы единичными, вызванными неправильным принятием решений неопытными правительствами. Почти в каждом случае Соединенные Штаты вмешивались, чтобы спасти положение, но в обмен на чрезвычайное финансирование и постоянный доступ к мировым рынкам капитала такие люди, как Боб Рубин и Алан Гринспен (не говоря уже о помощниках Рубина в то время, Ларри Саммерсе и Тиме Гайтнере), подталкивали больные страны к принятию жестких лекарств, включая девальвацию валюты, глубокое сокращение государственных расходов и ряд других мер жесткой экономии, которые повышали их международные кредитные рейтинги, но причиняли огромные страдания их населению.

Представьте себе, в какое замешательство пришли те же страны, когда узнали, что даже когда Америка читала им лекции о разумном регулировании и ответственном управлении бюджетом, наши собственные первосвященники финансов спали на посту, попустительствуя пузырям активов и спекулятивным безумствам на Уолл-стрит, которые были столь же безрассудны, как и все, что происходило в Латинской Америке или Азии. Разница заключалась лишь в количестве вовлеченных денег и потенциальном ущербе. В конце концов, полагая, что американские регулирующие органы знают, что делают, инвесторы от Шанхая до Дубая влили огромные суммы в субстандартные ценные бумаги и другие американские активы. Такие крупные экспортеры, как Китай, и такие мелкие, как Лесото, рассчитывали на то, что их рост будет зависеть от стабильной и развивающейся экономики США. Другими словами, мы манили весь мир последовать за нами в райскую страну свободных рынков, глобальных цепочек поставок, Интернета, легких кредитов и демократического управления. И, по крайней мере, на данный момент им казалось, что они последовали за нами в пропасть.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ.

ХОРОШАЯ БОРЬБА

ГЛАВА 14

Оказывается, что у каждого международного саммита есть стандартный дизайн. Лидеры один за другим подъезжают на своих лимузинах ко входу в большой конференц-центр, а затем проходят мимо фаланги фотографов — немного похоже на голливудскую красную дорожку без шикарных платьев и красивых людей. У дверей вас встречает сотрудник протокольной службы и проводит в зал, где вас ждет лидер принимающей стороны: улыбка и рукопожатие для камер, светская беседа шепотом. Затем — в гостиную лидера для новых рукопожатий и светских бесед, пока все президенты, премьер-министры, канцлеры и короли не направятся в впечатляюще большой конференц-зал с массивным круглым столом. На своем месте вы найдете небольшую табличку с именем, национальный флаг, микрофон с инструкцией по эксплуатации, памятный блокнот и ручку разного качества, гарнитуру для синхронного перевода, стакан и бутылки с водой или соком, а также, возможно, тарелку с закусками или миску с мятными конфетами. Ваша делегация сидит позади вас, чтобы делать заметки и передавать сообщения.

Ведущий призывает собрание к порядку. Он или она произносит вступительное слово. А затем, в течение следующих полутора дней, с запланированными перерывами на встречи один на один с другими лидерами (известные как "двусторонние встречи" или "билаты"), "семейное фото" (все лидеры выстраиваются в ряд и неловко улыбаются, что не похоже на фотографию класса третьего) и достаточно времени в конце дня, чтобы вернуться в свой номер и переодеться перед ужином и иногда вечерней сессией, вы сидите там, борясь со сменой часовых поясов и изо всех сил стараясь выглядеть заинтересованным, пока все за столом, включая вас самих, по очереди читают набор тщательно прописанных, однообразных и неизменно намного более длинных, чем отведенное время, высказываний на любую тему, которая стоит на повестке дня.

Позже, когда за моими плечами было несколько саммитов, я перенял тактику выживания более опытных участников: я всегда носил с собой бумажную работу или что-нибудь почитать, или незаметно отодвигал других лидеров в сторону, чтобы заняться второстепенными делами, пока другие командовали у микрофона. Но на том первом саммите G20 в Лондоне я оставался на своем месте и внимательно слушал каждого выступающего. Как новенький в школе, я понимал, что другие в зале оценивают меня по достоинству, и решил, что немного скромности новичка поможет сплотить людей вокруг экономических мер, которые я там предлагал.

Помогло то, что я уже был знаком с рядом лидеров в этом зале, начиная с нашего хозяина, премьер-министра Великобритании Гордона Брауна, который приезжал в Вашингтон на встречу со мной всего несколькими неделями ранее. Бывший канцлер казначейства в лейбористском правительстве Тони Блэра, Браун не обладал яркими политическими дарами своего предшественника (казалось, что каждое упоминание о Брауне в СМИ включает в себя термин "мрачный"), и он имел несчастье наконец-то занять пост премьер-министра как раз в тот момент, когда экономика Великобритании рушилась, а общество устало от десятилетнего правления Лейбористской партии. Но он был вдумчивым, ответственным и понимал глобальные финансы, и хотя его пребывание на посту оказалось недолгим, мне повезло, что в первые месяцы кризиса он был моим партнером.

Наряду с Брауном, наиболее значимыми европейцами — не только на саммите в Лондоне, но и на протяжении всего моего первого срока — были канцлер Германии Ангела Меркель и президент Франции Николя Саркози. Соперничество между двумя самыми могущественными странами континента стало причиной почти двух столетий кровопролитной войны, которая то разгоралась, то затихала. Их примирение после Второй мировой войны стало краеугольным камнем Европейского союза (ЕС) и его беспрецедентного периода мира и процветания. Соответственно, способность Европы развиваться как блок и служить ведомой силой Америки на мировой арене во многом зависела от готовности Меркель и Саркози хорошо работать вместе.

По большей части так оно и было, несмотря на то, что по темпераменту эти два лидера не могли быть более разными. Меркель, дочь лютеранского пастора, выросла в коммунистической Восточной Германии, не высовываясь и получив степень доктора философии в области квантовой химии. Только после падения железного занавеса она пришла в политику, методично продвигаясь по карьерной лестнице правоцентристской партии Христианско-демократический союз благодаря сочетанию организаторских способностей, стратегического чутья и непоколебимого терпения. Глаза Меркель были большими и ярко-голубыми, в них поочередно можно было увидеть разочарование, веселье или намек на печаль. В остальном ее строгий внешний вид отражал ее вздорный, аналитический характер. Она с известным подозрением относилась к эмоциональным всплескам или раздутой риторике, и ее команда позже призналась, что изначально скептически относилась ко мне именно из-за моих ораторских способностей. Я не обиделся, решив, что для немецкого лидера неприятие возможной демагогии, вероятно, является здоровой чертой.

Саркози же, напротив, отличался эмоциональными всплесками и раздутой риторикой. Со своими темными, выразительными, неясными средиземноморскими чертами лица (он был наполовину венгром и на четверть греческим евреем) и маленьким ростом (он был около пяти футов пяти дюймов, но носил подъемники в обуви, чтобы стать выше), он был похож на фигуру с картины Тулуз-Лотрека. Несмотря на то, что он происходил из богатой семьи, он охотно признался, что его амбиции отчасти подпитывались пожизненным ощущением себя аутсайдером. Как и Меркель, Саркози сделал себе имя как лидер правого центра, став президентом на платформе экономики laissez-faire, ослабления трудового законодательства, снижения налогов и менее широкого распространения государства всеобщего благосостояния. Но, в отличие от Меркель, он постоянно менял свою политику, часто руководствуясь заголовками газет или политической целесообразностью. К тому времени, когда мы прибыли в Лондон на G20, он уже громко осуждал излишества глобального капитализма. То, чего Саркози не хватало в идеологической последовательности, он компенсировал смелостью, обаянием и маниакальной энергией. Действительно, беседы с Саркози были по очереди забавными и напряженными: его руки были в вечном движении, грудь выпячена, как у петуха-бантама, его личный переводчик (в отличие от Меркель, он говорил на ограниченном английском) всегда рядом с ним, чтобы бешено отражать каждый его жест и интонацию, когда разговор переходил от лести к пустословию и искреннему пониманию, никогда не отходя далеко от его главного, едва замаскированного интереса, который заключался в том, чтобы быть в центре событий и ставить себе в заслугу все, что может быть достойно похвалы.

Как бы я ни ценил тот факт, что Саркози с самого начала поддержал мою кампанию (полностью одобрив меня на пылкой пресс-конференции во время моего предвыборного визита в Париж), было нетрудно определить, кто из двух европейских лидеров окажется более надежным партнером. Однако я пришел к выводу, что Меркель и Саркози являются полезными дополнениями друг друга: Саркози уважает врожденную осторожность Меркель, но часто подталкивает ее к действиям, Меркель готова не замечать идиосинкразии Саркози, но умело сдерживает его более импульсивные предложения. Они также подкрепляли проамериканские инстинкты друг друга — инстинкты, которые в 2009 году не всегда разделялись их избирателями.

-

Все это не означает, что они и другие европейцы были уступчивыми. Защищая интересы своих стран, и Меркель, и Саркози решительно поддержали предложенную нами в Лондоне декларацию против протекционизма — экономика Германии особенно зависит от экспорта — и признали полезность международного чрезвычайного фонда. Но, как и предсказывал Тим Гайтнер, ни у того, ни у другого не было энтузиазма в отношении фискальных стимулов: Меркель беспокоилась о дефицитных расходах; Саркози предпочитал универсальный налог на операции на фондовом рынке и хотел пресечь деятельность налоговых гаваней. Мне и Тиму потребовалась большая часть саммита, чтобы убедить их присоединиться к нам в продвижении более срочных способов борьбы с кризисом, призывая каждую страну G20 проводить политику, направленную на увеличение совокупного спроса. Они сделают это, сказали они мне, только если я смогу убедить остальных лидеров G20 — в частности, группу влиятельных незападных стран, получивших общее название БРИКС, — прекратить блокировать важные для них предложения.

В экономическом плане пять стран, входящих в БРИКС — Бразилия, Россия, Индия, Китай и ЮАР — имели мало общего, и лишь позднее они официально оформили группу. (ЮАР официально присоединится к ней только в 2010 г.) Но даже на лондонской "двадцатке" был очевиден дух оживления объединения. Это были большие, гордые страны, которые так или иначе вышли из долгого сна. Их больше не устраивало, что их отодвинули на задворки истории или свели их статус к статусу региональных держав. Их раздражала чрезмерная роль Запада в управлении мировой экономикой. И в условиях нынешнего кризиса они увидели шанс начать переворачивать сценарий.

По крайней мере, теоретически я могу сочувствовать их точке зрения. Вместе БРИКС представляют чуть более 40 процентов населения мира, но около четверти мирового ВВП и лишь малую часть богатства. Решения, принимаемые в залах заседаний советов директоров корпораций в Нью-Йорке, Лондоне или Париже, зачастую оказывали большее влияние на экономику этих стран, чем политические решения их собственных правительств. Их влияние во Всемирном банке и МВФ остается ограниченным, несмотря на замечательные экономические преобразования, произошедшие в Китае, Индии и Бразилии. Если Соединенные Штаты хотят сохранить глобальную систему, которая долгое время служила нам, то нам имеет смысл предоставить этим развивающимся державам большее влияние на то, как она функционирует, настаивая при этом на том, чтобы они взяли на себя большую ответственность за расходы по ее поддержанию.

И все же, оглядывая стол во второй день саммита, я не мог не задаться вопросом о том, как может сложиться более значительная роль БРИКС в глобальном управлении. Например, президент Бразилии Луис Инасиу Лула да Силва посетил Овальный кабинет в марте, и я нашел его впечатляющим. Ворчливый, увлекающийся бывший лидер профсоюзов, сидевший в тюрьме за протесты против предыдущего военного правительства, а затем избранный в 2002 году, он инициировал ряд прагматичных реформ, благодаря которым темпы роста Бразилии резко возросли, расширился средний класс, а миллионы беднейших граждан получили жилье и образование. По слухам, он также обладал щепетильностью босса Таммани Холла, и ходили слухи о кумовстве в правительстве, выгодных сделках и откатах, которые исчислялись миллиардами.

Президент Дмитрий Медведев, тем временем, выглядел как ребенок с плаката новой России: молодой, подтянутый, одетый в модные костюмы европейского покроя. Вот только он не был реальной властью в России. Это место занимал его патрон, Владимир Путин: бывший офицер КГБ, два раза занимавший пост президента, а теперь ставший премьер-министром страны, и лидер того, что напоминало преступный синдикат в той же степени, что и традиционное правительство — синдикат, щупальца которого обвивали все аспекты экономики страны.

В то время Южная Африка переживала переходный период: временного президента Кгалему Мотланте вскоре должен был сменить Джейкоб Зума, лидер партии Нельсона Манделы, Африканского национального конгресса, который контролировал парламент страны. Во время последующих встреч Зума показался мне достаточно приветливым. Он красноречиво говорил о необходимости справедливой торговли, развития человеческого потенциала, инфраструктуры и более справедливого распределения богатства и возможностей на африканском континенте. Однако, по всем признакам, большая часть доброй воли, созданной благодаря героической борьбе Манделы, была растрачена коррупцией и некомпетентностью руководства АНК, в результате чего значительная часть чернокожего населения страны по-прежнему погрязла в бедности и отчаянии.

Манмохан Сингх, премьер-министр Индии, тем временем организовал модернизацию экономики своей страны. Мягкий, мягко говорящий экономист семидесяти лет, с белой бородой и тюрбаном, которые были признаками его сикхской веры, но на западный взгляд придавали ему вид святого человека, он был министром финансов Индии в 1990-х годах и сумел вывести миллионы людей из бедности. В течение всего срока его пребывания на посту премьер-министра я считал Сингха мудрым, вдумчивым и скрупулезно честным. Однако, несмотря на реальный экономический прогресс, Индия оставалась хаотичным и бедным местом: в значительной степени разделенная религией и кастами, находящаяся в плену прихотей коррумпированных местных чиновников и представителей власти, скованная пристрастной бюрократией, которая сопротивлялась переменам.

А потом был Китай. С конца 1970-х годов, когда Дэн Сяопин фактически отказался от марксистско-ленинской концепции Мао Цзэдуна в пользу ориентированной на экспорт, управляемой государством формы капитализма, ни одна страна в истории не развивалась быстрее и не выводила больше людей из крайней нищеты. Когда-то Китай был не более чем центром низкосортного производства и сборки для иностранных компаний, желающих воспользоваться бесконечным предложением низкооплачиваемых рабочих, теперь же он мог похвастаться высококлассными инженерами и компаниями мирового класса, работающими на переднем крае передовых технологий. Огромное положительное сальдо торгового баланса сделало его крупным инвестором на всех континентах; сверкающие города, такие как Шанхай и Гуанчжоу, стали сложными финансовыми центрами, где проживал растущий класс потребителей. Учитывая темпы роста и огромные размеры, ВВП Китая в какой-то момент гарантированно должен был превзойти американский. Если добавить к этому мощные вооруженные силы страны, все более квалифицированную рабочую силу, проницательное и прагматичное правительство и сплоченную пятитысячелетнюю культуру, вывод становился очевидным: если какая-либо страна и способна бросить вызов преобладанию США на мировой арене, так это Китай.

И все же, наблюдая за работой китайской делегации на G20, я был убежден, что до такого вызова еще десятилетия — и что если он и придет, то, скорее всего, в результате стратегических ошибок Америки. По общему мнению, президент Китая Ху Цзиньтао — невзрачный мужчина лет шестидесяти с гривой иссиня-черных волос (насколько я мог судить, немногие китайские лидеры седеют с возрастом) — не считался особенно сильным лидером, разделяя власть с другими членами Центрального комитета Коммунистической партии Китая. Конечно, во время нашей встречи на полях саммита Ху, казалось, довольствовался страницами подготовленных тезисов, без какой-либо очевидной повестки дня, помимо поощрения продолжения консультаций и того, что он назвал "взаимовыгодным" сотрудничеством. Более впечатляющим для меня было выступление главного разработчика экономической политики Китая, премьера Вэнь Цзябао, маленькой, безбровой фигуры, который говорил без записок и продемонстрировал глубокое понимание текущего кризиса; его подтвержденная приверженность китайскому пакету мер по стимулированию экономики в масштабах, зеркально отражающих Закон о восстановлении экономики, была, вероятно, единственной лучшей новостью, которую я услышал за время моего пребывания на G20. Но даже несмотря на это, китайцы не спешили брать бразды правления международным мировым порядком, рассматривая его как головную боль, которая им не нужна. Вэнь почти ничего не сказал о том, как управлять финансовым кризисом в будущем. С точки зрения его страны, ответственность за это лежит на нас.

Это то, что поражало меня не только во время саммита в Лондоне, но и на каждом международном форуме, который я посещал, будучи президентом: Даже те, кто жаловался на роль Америки в мире, все равно полагались на нас, чтобы удержать систему на плаву. В той или иной степени, другие страны были готовы внести свой вклад — например, предоставить войска для миротворческих усилий ООН или оказать денежную и материально-техническую поддержку в борьбе с голодом. Некоторые из них, например, скандинавские страны, постоянно оказывали большую помощь. Но в остальном лишь немногие страны чувствовали себя обязанными действовать за пределами узких собственных интересов; а те, кто разделял основную приверженность Америки принципам, от которых зависит либеральная, рыночная система — свобода личности, верховенство закона, строгое соблюдение прав собственности и нейтральный арбитраж споров, плюс базовый уровень подотчетности и компетентности правительства — не имели достаточного экономического и политического веса, не говоря уже об армии дипломатов и экспертов по вопросам политики, чтобы продвигать эти принципы в глобальном масштабе.

Китай, Россия и даже настоящие демократические страны, такие как Бразилия, Индия и Южная Африка, все еще действуют по другим принципам. Для БРИКС ответственная внешняя политика означала заботу о собственных делах. Они соблюдали установленные правила лишь постольку, поскольку это отвечало их собственным интересам, скорее из необходимости, чем по убеждению, и, похоже, были рады нарушить их, если считали, что это сойдет им с рук. Если они оказывали помощь другой стране, то предпочитали делать это на двусторонней основе, ожидая взамен какой-либо выгоды. Эти страны, конечно, не чувствовали себя обязанными поддерживать систему в целом. По их мнению, такую роскошь мог позволить себе только сытый и довольный Запад.

Из всех лидеров стран БРИКС, присутствовавших на G20, мне было интереснее всего пообщаться с Медведевым. Отношения США с Россией находились на особенно низкой точке. Предыдущим летом — через несколько месяцев после того, как Медведев был приведен к присяге — Россия вторглась в соседнюю страну Грузию, бывшую советскую республику, и незаконно оккупировала две ее провинции, вызвав насилие между двумя странами и напряженность в отношениях с другими приграничными государствами.

Для нас это был знак растущей дерзости и общей воинственности Путина, тревожного нежелания уважать суверенитет другой страны и более широкого попрания международного права. И во многих отношениях казалось, что ему все сошло с рук: Помимо приостановки дипломатических контактов, администрация Буша практически ничего не сделала, чтобы наказать Россию за ее агрессию, а остальной мир пожал плечами и пошел дальше, в результате чего любые запоздалые попытки изолировать Россию почти наверняка потерпят неудачу. Моя администрация надеялась начать то, что мы называли "перезагрузкой" с Россией, начать диалог, чтобы защитить наши интересы, поддержать наших демократических партнеров в регионе и заручиться сотрудничеством в достижении наших целей по ядерному нераспространению и разоружению. С этой целью мы договорились о моей личной встрече с Медведевым за день до саммита.

В подготовке к встрече я полагался на двух экспертов по России: заместителя секретаря Госдепартамента по политическим вопросам Билла Бернса и старшего директора СНБ по делам России и Евразии Майкла Макфола. Бернс, кадровый дипломат, который был послом администрации Буша в России, был высоким, усатым и слегка сутулым, с мягким голосом и книжной внешностью оксфордского дона. Макфол, напротив, был полон энергии и энтузиазма, с широкой улыбкой и светлой копной волос. Уроженец Монтаны, он консультировал мою кампанию, когда еще преподавал в Стэнфорде, и, казалось, каждое свое высказывание заканчивал восклицательным знаком.

Из них двоих Макфол был более уверен в нашей способности влиять на Россию, отчасти потому, что он жил в Москве в начале 1990-х годов, в дни бурных политических преобразований, сначала как ученый, а затем как директор внутри страны продемократической организации, частично финансируемой правительством США. Однако, когда речь зашла о Медведеве, Макфол согласился с Бернсом, что мне не следует ожидать слишком многого.

"Медведев будет заинтересован в установлении хороших отношений с вами, чтобы доказать, что он принадлежит к мировой сцене", — сказал он. "Но вы должны помнить, что Путин все еще командует".

Изучая его биографию, я понял, почему все считали, что Дмитрий Медведев находится на коротком поводке. В возрасте около сорока лет, выросший в относительном привилегированном положении как единственный ребенок двух профессоров, он изучал право в конце 1980-х годов, читал лекции в Ленинградском государственном университете и познакомился с Владимиром Путиным, когда они оба работали на мэра Санкт-Петербурга в начале 1990-х годов после распада Советского Союза. В то время как Путин остался в политике, став в итоге премьер-министром при президенте Борисе Ельцине, Медведев использовал свои политические связи, чтобы получить руководящую должность и долю в крупнейшей российской лесопромышленной компании, в то время как хаотичная приватизация государственных активов в стране предлагала хорошо связанным акционерам гарантированное состояние. Тихо и незаметно он стал состоятельным человеком, которого привлекали к работе над различными гражданскими проектами без необходимости нести бремя внимания. Лишь в конце 1999 года его снова потянуло в правительство: Путин пригласил его на высокопоставленную работу в Москве. Всего месяц спустя Ельцин неожиданно ушел в отставку, в результате чего Путин превратился из премьер-министра в исполняющего обязанности президента, а за ним поднялся Медведев.

Другими словами, Медведев был технократом и закулисным оператором, не имеющим особого общественного профиля или собственной политической базы. Именно таким он предстал перед нами, когда прибыл на нашу встречу в Уинфилд Хаус, элегантную резиденцию посла США на окраине Лондона. Это был невысокий человек, темноволосый и приветливый, со слегка формальной, почти самодовольной манерой, скорее консультант по международному менеджменту, чем политик или партийный аппаратчик. Судя по всему, он понимал английский язык, хотя предпочитал общаться с переводчиком.

Я начал нашу беседу с темы военной оккупации Грузии его страной. Как и ожидалось, Медведев придерживался официальных тезисов. Он обвинил грузинское правительство в спровоцированном кризисе и настаивал на том, что Россия действовала только для того, чтобы защитить российских граждан от насилия. Он отверг мои аргументы о том, что вторжение и продолжающаяся оккупация нарушили суверенитет Грузии и международное право, и с укором сказал, что, в отличие от американских войск в Ираке, российские войска были искренне встречены как освободители. Услышав все это, я вспомнил слова писателя-диссидента Александра Солженицына о политике в советское время: "Ложь стала не просто нравственной категорией, а опорой государства".

Но если опровержение Медведева по Грузии напомнило мне, что он не бойскаут, то в его выступлении я заметил некую ироничную отстраненность, как будто он хотел, чтобы я знал, что он на самом деле не верит во все, что говорит. По мере того как разговор переходил на другие темы, менялось и его настроение. В отношении шагов, необходимых для преодоления финансового кризиса, он был хорошо проинформирован и конструктивен. Он выразил энтузиазм по поводу предложенной нами "перезагрузки" американо-российских отношений, особенно когда речь шла о расширении сотрудничества по невоенным вопросам, таким как образование, наука, технологии и торговля. Он удивил нас, сделав неожиданное (и беспрецедентное) предложение позволить американским военным использовать российское воздушное пространство для доставки войск и оборудования в Афганистан — альтернатива, которая уменьшит нашу исключительную зависимость от дорогостоящих и не всегда надежных пакистанских маршрутов поставок.

А по моему самому приоритетному вопросу — российско-американскому сотрудничеству по сдерживанию распространения ядерного оружия, включая возможное создание Ираном ядерного оружия — Медведев продемонстрировал готовность к откровенному и гибкому взаимодействию. Он принял мое предложение о том, чтобы наши соответствующие эксперты немедленно начали переговоры о сокращении ядерных запасов каждой страны в развитие существующего Договора о сокращении стратегических наступательных вооружений (СНВ), срок действия которого истекает в конце 2009 года. Хотя он не был готов взять на себя обязательства по международным усилиям по сдерживанию Ирана, он не отмахнулся от этой идеи, признав, что ядерная и ракетная программы Ирана развивались гораздо быстрее, чем ожидала Москва — уступка, которую ни Макфол, ни Бернс не могли припомнить, чтобы российский чиновник когда-либо делал, даже в частном порядке.

Тем не менее, Медведев был далек от попустительства. Во время наших дискуссий о нераспространении он ясно дал понять, что у России есть свой приоритет: она хочет, чтобы мы пересмотрели решение администрации Буша о строительстве системы противоракетной обороны в Польше и Чехии. Он говорил, как я полагал, от имени Путина, который правильно понял, что главная причина, по которой поляки и чехи стремятся разместить у себя нашу систему, заключается в том, что она гарантирует увеличение военного потенциала США на их территории, обеспечивая дополнительный заслон против российского запугивания.

Правда в том, что, не зная русских, мы уже пересматривали идею наземной противоракетной обороны в Европе. Перед моим отъездом в Лондон Роберт Гейтс сообщил мне, что планы, разработанные при Буше, были признаны потенциально менее эффективными против наиболее актуальных угроз (в основном Ирана), чем предполагалось изначально. Гейтс предложил мне распорядиться о проведении анализа других возможных конфигураций, прежде чем принимать какое-либо решение.

Я не был готов удовлетворить просьбу Медведева включить соображения противоракетной обороны в предстоящие переговоры по СНВ. Однако я считал, что в наших интересах уменьшить беспокойство России. И удачно выбранное время позволило мне сделать так, чтобы Медведев не уехал из Лондона с пустыми руками: Я представил свое намерение пересмотреть наши планы в Европе в качестве демонстрации готовности обсуждать этот вопрос в духе доброй воли. Я добавил, что прогресс в прекращении ядерной программы Ирана почти наверняка повлияет на любое мое решение — не слишком тонкое послание, на которое Медведев отреагировал еще до того, как оно было переведено.

"Я понимаю", — сказал он по-английски, слегка улыбнувшись.

Перед отъездом Медведев также передал мне приглашение посетить Москву летом, на что я был склонен согласиться. Проводив взглядом его кортеж, я повернулся к Бернсу и Макфолу и спросил, что они думают по этому поводу.

"Я буду честен, господин президент", — сказал Макфол. "Я не знаю, как все могло пройти лучше. Он выглядел гораздо более открытым для ведения бизнеса, чем я ожидал".

"Майк прав", — сказал Бернс, — "хотя мне интересно, как много из того, что сказал Медведев, было предварительно согласовано с Путиным".

Я кивнул. "Скоро мы все узнаем".

К концу лондонского саммита G20 удалось заключить соглашение в ответ на мировой финансовый кризис. Итоговое коммюнике, которое будет выпущено совместно присутствующими лидерами, включало приоритеты США, такие как дополнительные обязательства по стимулированию экономики и отказ от протекционизма, наряду с мерами по ликвидации налоговых гаваней и улучшению финансового надзора, которые были важны для европейцев. Страны БРИКС могут указать на обязательство США и Европейского союза изучить возможные изменения в их представительстве во Всемирном банке и МВФ. В порыве энтузиазма Саркози схватил меня и Тима, когда мы уже собирались покинуть зал.

"Это соглашение является историческим, Барак!" — сказал он. "Это произошло благодаря вам… Нет, нет, это правда! И господин Гайтнер здесь… он великолепен!". Затем Саркози начал скандировать фамилию моего министра финансов, как болельщик на футбольном матче, достаточно громко, чтобы повернуть несколько голов в зале. Мне пришлось рассмеяться не только над явным дискомфортом Тима, но и над пораженным выражением лица Ангелы Меркель — она только что закончила просматривать формулировки коммюнике и теперь смотрела на Саркози так, как мать смотрит на непокорного ребенка.

Международная пресса оценила саммит как успешный: Сделка не только оказалась более существенной, чем ожидалось, но и наша центральная роль в переговорах помогла хотя бы частично переломить мнение о том, что финансовый кризис навсегда подорвал лидерство США. На заключительной пресс-конференции я старался отдать должное всем, кто сыграл свою роль, особенно похвалив Гордона Брауна за его лидерство и заявив, что в этом взаимосвязанном мире ни одна страна не может справиться в одиночку. Решение больших проблем, сказал я, требует такого международного сотрудничества, которое было продемонстрировано в Лондоне.

Два дня спустя репортер продолжил эту тему, спросив о моих взглядах на американскую исключительность. "Я верю в американскую исключительность", — сказал я. "Точно так же, как я подозреваю, что британцы верят в британскую исключительность, а греки — в греческую исключительность".

Только позже я узнал, что республиканцы и консервативные новостные издания использовали это ничем не примечательное заявление, сделанное в попытке проявить скромность и хорошие манеры, как доказательство слабости и недостаточного патриотизма с моей стороны. Обозреватели начали характеризовать мое общение с другими лидерами и гражданами других стран как "тур извинений Обамы", хотя они никогда не могли указать на какие-либо фактические извинения. Очевидно, моя неспособность читать иностранной аудитории лекции об американском превосходстве, не говоря уже о моей готовности признать наши недостатки и принять во внимание мнение других стран, была каким-то образом подорвана. Это было еще одно напоминание о том, насколько расколотым стал наш медиаландшафт, и о том, что все более ядовитая партийность больше не останавливается у кромки воды. В этом новом мире победа во внешней политике по всем традиционным стандартам может быть истолкована как поражение, по крайней мере, в сознании половины страны; сообщения, которые продвигают наши интересы и создают добрую волю за рубежом, могут привести к множеству политических головных болей дома.

На более радостной ноте, Мишель произвела фурор во время своего международного дебюта, получив особенно яркие отзывы в прессе за визит в среднюю школу для девочек в центре Лондона. Как и на протяжении всего нашего пребывания в Белом доме, Мишель наслаждалась таким общением, умея находить общий язык с детьми любого возраста и происхождения, и, очевидно, эта магия хорошо передавалась. В школе она рассказала о своем собственном детстве и о барьерах, которые ей пришлось преодолеть, о том, как образование всегда давало ей путь вперед. Девочки из рабочего класса, многие из которых были выходцами из Вест-Индии или Южной Азии, с восторженным вниманием слушали, как эта гламурная женщина доказывала, что когда-то она была такой же, как они. В последующие годы она несколько раз встречалась с учениками школы, в том числе принимала их группу в Белом доме. Позднее экономист изучил данные и пришел к выводу, что взаимодействие Мишель со школой привело к заметному росту результатов стандартизированных тестов учеников, что свидетельствует о том, что ее послание о стремлении и связи действительно имело ощутимые изменения. Этот "эффект Мишель" был мне хорошо знаком — она оказывала на меня такое же влияние. Подобные вещи помогали нам помнить, что наша работа в качестве Первой семьи не сводилась исключительно к политике и политическим вопросам.

Тем не менее, Мишель вызвала свои собственные споры. На приеме лидеров стран G20 и их супругов вместе с королевой Елизаветой в Букингемском дворце она была сфотографирована с рукой, лежащей на плече Ее Величества — явное нарушение протокола между королевскими особами и простолюдинами, хотя королева, похоже, не возражала, обняв Мишель в ответ. Кроме того, Мишель надела свитер с кардиганом поверх платья во время нашей частной встречи с королевой, что привело Флит-стрит в ужас.

"Ты должна была воспользоваться моим предложением и надеть одну из этих маленьких шляпок", — сказал я ей на следующее утро. "И маленькую подходящую сумочку!".

Она улыбнулась и поцеловала меня в щеку. "И я надеюсь, что тебе понравится спать на диване, когда ты вернешься домой", — ярко сказала она. "В Белом доме их так много, что есть из чего выбрать!"

Последующие пять дней прошли в вихре событий: саммит НАТО в Баден-Бадене, Германия, и Страсбурге, Франция; встречи и выступления в Чехии и Турции; и незапланированный визит в Ирак, где, помимо благодарности шумному собранию американских войск за их мужество и самопожертвование, я консультировался с премьер-министром Малики о наших планах вывода войск и продолжении перехода Ирака к парламентскому правлению.

К концу поездки у меня были все основания чувствовать себя очень хорошо. В целом, мы успешно продвигали повестку дня США. С моей стороны не было никаких серьезных промахов. Все члены моей внешнеполитической команды, от членов кабинета министров, таких как Гайтнер и Гейтс, до самого младшего сотрудника передового отдела, проделали отличную работу. И страны, которые мы посещали, не избегали ассоциаций с Соединенными Штатами, а, казалось, жаждали нашего лидерства.

Тем не менее, эта поездка стала отрезвляющим доказательством того, насколько большая часть моего первого срока будет потрачена не на новые инициативы, а на тушение пожаров, возникших еще до моего президентства. На саммите НАТО, например, нам удалось заручиться поддержкой альянса в отношении нашей стратегии Аф-Пак, но только после того, как европейские лидеры подчеркнули, насколько резко их общественность настроена против военного сотрудничества с Соединенными Штатами после вторжения в Ирак, и как трудно им будет заручиться политической поддержкой дополнительных войск. Члены НАТО из Центральной и Восточной Европы также были встревожены вялой реакцией администрации Буша на вторжение России в Грузию и сомневались, можно ли рассчитывать на то, что альянс сможет защитить их от подобной российской агрессии. Они были правы: до саммита я с удивлением узнал, что у НАТО нет планов или возможностей быстрого реагирования, чтобы прийти на защиту каждого союзника. Это был еще один пример маленького грязного секрета, который я открыл для себя как президент, того же самого, что я узнал во время нашего обзора Афганистана, того же самого, что мир узнал после вторжения в Ирак: При всей своей жесткости, "ястребы" администрации Буша, такие как Чейни и Рамсфелд, удивительно плохо подкрепляли свою риторику последовательными, эффективными стратегиями. Или, как более красочно выразился Денис МакДонаф, "откройте любой ящик Белого дома, и вы найдете еще один бутерброд с дерьмом".

Я сделал все возможное, чтобы разрядить обстановку в Центральной Европе, предложив НАТО разработать индивидуальные планы обороны для каждого из ее членов и заявив, что когда речь идет о наших взаимных обязательствах по обороне, мы не должны делать различий между младшими и старшими членами альянса. Это должно было означать еще больше работы для наших перегруженных сотрудников и военных, но я старался, чтобы это не слишком повышало мое кровяное давление. Я напомнил себе, что каждый президент чувствует себя обремененным выбором и ошибками предыдущей администрации, что 90 процентов работы — это преодоление унаследованных проблем и непредвиденных кризисов. Только если ты делаешь это достаточно хорошо, дисциплинированно и целенаправленно, у тебя есть реальный шанс сформировать будущее.

К концу поездки меня беспокоил не столько конкретный вопрос, сколько общее впечатление: ощущение, что по целому ряду причин — некоторые из них мы сделали сами, некоторые — вне нашего контроля — обнадеживающая волна демократизации, либерализации и интеграции, охватившая весь мир после окончания холодной войны, начинает спадать. Старые, более мрачные силы набирают силу, а стрессы, вызванные затяжным экономическим спадом, могут еще больше усугубить ситуацию.

Например, до финансового кризиса Турция казалась страной, находящейся на подъеме, примером положительного влияния глобализации на развивающиеся экономики. Несмотря на историю политической нестабильности и военных переворотов, эта мусульманская страна, в которой большинство населения исповедует ислам, с 1950-х годов в значительной степени поддерживала отношения с Западом, сохраняя членство в НАТО, регулярные выборы, рыночную систему и светскую конституцию, закрепляющую современные принципы, такие как равные права для женщин. Когда нынешний премьер-министр Реджеп Тайип Эрдоган и его Партия справедливости и развития пришли к власти в 2002–2003 годах, выступая с популистскими и зачастую откровенно исламскими призывами, это вызвало недовольство светской политической элиты Турции, в которой доминировали военные. В частности, открытая симпатия Эрдогана к "Братьям-мусульманам" и ХАМАС в их борьбе за независимое палестинское государство также заставила Вашингтон и Тель-Авив нервничать. Тем не менее, правительство Эрдогана до сих пор соблюдало конституцию Турции, выполняло свои обязательства перед НАТО и эффективно управляло экономикой, даже инициировало ряд скромных реформ в надежде получить право на членство в ЕС. Некоторые наблюдатели предполагали, что Эрдоган может предложить модель умеренного, современного и плюралистического политического ислама и альтернативу автократиям, теократиям и экстремистским движениям, характерным для региона.

В своей речи перед турецким парламентом и на встрече с учащимися стамбульских колледжей я пытался поддержать этот оптимизм. Но из-за моих бесед с Эрдоганом у меня появились сомнения. Во время саммита НАТО Эрдоган поручил своей команде заблокировать назначение высокоуважаемого премьер-министра Дании Андерса Расмуссена новым генеральным секретарем организации — не потому, что он считал Расмуссена неквалифицированным, а потому, что правительство Расмуссена отказалось действовать в соответствии с требованием Турции подвергнуть цензуре публикацию в 2005 году в датской газете карикатур, изображающих пророка Мухаммеда. Европейские призывы о свободе прессы оставили Эрдогана равнодушным, и он сдался только после того, как я пообещал, что у Расмуссена будет турецкий заместитель, и убедил его, что мой предстоящий визит и общественное мнение США о Турции пострадают, если назначение Расмуссена не состоится.

Это определило порядок действий на следующие восемь лет. Взаимные интересы диктовали, что мы с Эрдоганом должны были развивать рабочие отношения. Турция обращалась к Соединенным Штатам за поддержкой своей заявки в ЕС, а также за военной и разведывательной помощью в борьбе с курдскими сепаратистами, которые получили поддержку после падения Саддама Хусейна. Мы же, в свою очередь, нуждались в сотрудничестве Турции в борьбе с терроризмом и стабилизации ситуации в Ираке. Лично я нашел премьер-министра сердечным и в целом отзывчивым к моим просьбам. Но всякий раз, когда я слушал, как он говорит, его высокая фигура слегка сутулилась, его голос звучал сильным стаккато, который поднимался на октаву в ответ на различные претензии или предполагаемые оскорбления, у меня создавалось сильное впечатление, что его приверженность демократии и верховенству закона может длиться только до тех пор, пока сохраняет его собственную власть.

Мои вопросы о долговечности демократических ценностей не ограничивались Турцией. Во время моей остановки в Праге официальные лица Евросоюза выразили тревогу по поводу роста ультраправых партий по всей Европе и того, что экономический кризис вызывает рост национализма, антииммигрантских настроений и скептицизма в отношении интеграции. Действующий президент Чехии Вацлав Клаус, которого я посетил с кратким визитом вежливости, олицетворял некоторые из этих тенденций. Ярый "евроскептик", находящийся у власти с 2003 года, он был одновременно ярым сторонником свободного рынка и поклонником Владимира Путина. И хотя мы старались поддерживать легкую атмосферу во время нашей беседы, то, что я знал о его публичном послужном списке — он поддерживал усилия по цензуре чешского телевидения, пренебрежительно относился к правам геев и лесбиянок и был известным отрицателем изменения климата — не внушало мне особых надежд относительно политических тенденций в Центральной Европе.

Трудно было сказать, насколько долговечными окажутся эти тенденции. Я говорил себе, что такова природа демократий — в том числе и американской — колебаться между периодами прогрессивных изменений и консервативного ослабления. На самом деле, поразительным было то, как легко Клаус вписался бы в республиканскую фракцию сената у себя дома, точно так же, как я легко могу представить Эрдогана в качестве местного представителя власти в городском совете Чикаго. Было ли это источником комфорта или беспокойства, я не мог решить.

Однако я приехал в Прагу не для того, чтобы оценить состояние демократии. Вместо этого мы запланировали мою единственную большую публичную речь в этой поездке, чтобы изложить главную внешнеполитическую инициативу: сокращение и окончательное уничтожение ядерного оружия. Я работал над этим вопросом с момента моего избрания в Сенат четырьмя годами ранее, и хотя существовали риски, связанные с продвижением того, что многие считали утопическим стремлением, я сказал своей команде, что в некотором смысле в этом и был смысл; даже скромный прогресс в этом вопросе требовал смелого и всеобъемлющего видения. Если я и надеялся передать Малии и Саше что-то одно, так это свободу от возможности апокалипсиса, вызванного деятельностью человека.

У меня была вторая, более практическая причина сосредоточиться на ядерном вопросе так, чтобы он стал достоянием всей Европы: Нам нужно было найти средство, чтобы помешать Ирану и Северной Корее продвигать свои ядерные программы. (За день до выступления Северная Корея запустила ракету дальнего радиуса действия в Тихий океан, просто чтобы привлечь наше внимание). Пришло время усилить международное давление на обе страны, в том числе с помощью экономических санкций; и я знал, что этого будет гораздо легче добиться, если я смогу показать, что Соединенные Штаты заинтересованы не только в возобновлении глобальной динамики в области разоружения, но и в активном сокращении собственного ядерного арсенала.

К утру выступления я был уверен, что мы сформулировали ядерную проблему с достаточным количеством конкретных, выполнимых предложений, чтобы я не выглядел безнадежным квиксистом. День был ясный, а обстановка впечатляющая: городская площадь с древним Пражским Градом, который когда-то был домом для богемских королей и императоров Священной Римской империи, возвышался на заднем плане. Пока "зверь" пробирался по узким и неровным улицам города, мы проходили мимо тысяч людей, собравшихся послушать речь. Среди них были люди всех возрастов, но в основном я видел молодых чехов, одетых в джинсы, свитера и шарфы, которые кутались в пуховики, защищаясь от пронизывающего весеннего ветра, их лица были раскрасневшимися и ожидающими. Именно такие толпы, подумал я, были рассеяны советскими танками в конце Пражской весны 1968 года; и именно на этих же улицах двадцать один год спустя, в 1989 году, еще большие толпы мирных демонстрантов, вопреки всему, положили конец коммунистическому правлению.

В 1989 году я учился на юридическом факультете. Я помню, как сидел один в своей квартире в подвале в нескольких милях от Гарвардской площади, прильнув к своему подержанному телевизору, наблюдая за тем, как разворачивается то, что впоследствии стало известно как "бархатная революция". Я помню, как меня захватили эти протесты, и я был очень вдохновлен. Это было то же чувство, которое я испытал в начале года, увидев одинокую фигуру, противостоящую танкам на площади Тяньаньмэнь, то же вдохновение, которое я испытывал всякий раз, когда смотрел зернистые кадры "Всадников свободы" или Джона Льюиса и его товарищей по борьбе за гражданские права, марширующих по мосту Эдмунда Петтуса в Сельме. Видеть, как обычные люди избавляются от страха и привычки, чтобы действовать в соответствии со своими глубочайшими убеждениями, видеть, как молодые люди рискуют всем, чтобы иметь право голоса в своей собственной жизни, пытаться избавить мир от старой жестокости, иерархии, разделения, лжи и несправедливости, которые теснили человеческий дух — вот во что я верил и к чему стремился.

В ту ночь я никак не мог уснуть. Вместо того чтобы читать учебники для занятий на следующий день, я писал в дневнике глубокой ночью, мой мозг разрывался от срочных, наполовину сформировавшихся мыслей, не зная, какой может быть моя роль в этой великой глобальной борьбе, но уже тогда понимая, что юридическая практика будет для меня не более чем перевалочным пунктом, что мое сердце поведет меня в другое место.

Казалось, что это было очень давно. И все же, глядя с заднего сиденья президентского лимузина, готовясь произнести речь, которая будет транслироваться по всему миру, я понял, что между тем моментом и этим существует прямая, хотя и совершенно невероятная связь. Я был продуктом мечты того молодого человека; и когда мы подъехали к импровизированной площадке за широкой сценой, какая-то часть меня представила себя не политиком, которым я стал, а одним из тех молодых людей в толпе, бескомпромиссным перед властью, не обремененным необходимостью угождать таким людям, как Эрдоган и Клаус, обязанным лишь делать общее дело с теми, кто стремится к новому и лучшему миру.

После выступления у меня была возможность встретиться с Вацлавом Гавелом, драматургом и бывшим диссидентом, который был президентом Чешской Республики в течение двух сроков, завершившихся в 2003 году. Участник Пражской весны, он попал в черный список после советской оккупации, его произведения были запрещены, и он неоднократно сидел в тюрьме за свою политическую деятельность. Гавел, как никто другой, дал моральный голос низовым демократическим движениям, которые положили конец советской эпохе. Наряду с Нельсоном Манделой и несколькими другими ныне живущими государственными деятелями, он также был для меня далеким примером для подражания. Я читал его эссе, когда учился на юридическом факультете. Наблюдение за тем, как он сохранял свои моральные принципы даже после того, как его сторона завоевала власть и он занял пост президента, помогло мне убедиться в том, что можно прийти в политику и выйти из нее с неповрежденной душой.

Наша встреча была короткой, жертвой моего графика. Гавелу было около семидесяти лет, но выглядел он моложе: непритязательные манеры, теплое, неровное лицо, ржаво-русые волосы и аккуратные усы. После позирования для фотографий и обращения к собравшейся прессе мы расположились в конференц-зале, где с помощью его личного переводчика в течение сорока пяти минут говорили о финансовом кризисе, России и будущем Европы. Он был обеспокоен тем, что Соединенные Штаты могут почему-то считать, что проблемы Европы решены, в то время как на самом деле во всех бывших советских сателлитах приверженность демократии все еще хрупка. По мере того как воспоминания о старом порядке угасали, а такие лидеры, как он, наладившие тесные отношения с Америкой, уходили со сцены, опасность возрождения нелиберализма становилась реальной.

"В некотором смысле, Советы упростили, кто был врагом", — сказал Гавел. "Сегодня автократы более изощренны. Они участвуют в выборах, постепенно подрывая институты, которые делают демократию возможной. Они ратуют за свободные рынки, но при этом занимаются той же коррупцией, кумовством и эксплуатацией, что и в прошлом". Он подтвердил, что экономический кризис усиливает силы национализма и популистского экстремизма по всему континенту, и хотя он согласен с моей стратегией по восстановлению контактов с Россией, он предупредил, что аннексия грузинской территории — это лишь самый явный пример усилий Путина по запугиванию и вмешательству во всем регионе. "Без внимания со стороны США, — сказал он, — свобода здесь и по всей Европе будет увядать".

Наше время вышло. Я поблагодарил Гавела за его совет и заверил его, что Америка не ослабнет в продвижении демократических ценностей. Он улыбнулся и сказал, что надеется, что не усугубил мое бремя.

"Вы прокляты высокими ожиданиями людей", — сказал он, пожимая мне руку. "Потому что это означает, что их также легко разочаровать. Это то, с чем я знаком. Я боюсь, что это может быть ловушкой".

Через семь дней после отъезда из Вашингтона моя команда снова поднялась на борт Air Force One, уставшая и готовая вернуться домой. Я находился в передней кабине самолета, собираясь немного поспать, когда вошли Джим Джонс и Том Донилон, чтобы проинформировать меня о развивающейся ситуации, связанной с вопросом, о котором меня никогда не спрашивали во время кампании.

"Пираты?"

"Пираты, господин президент", — сказал Джонс. "У берегов Сомали. Они взяли на абордаж грузовое судно, капитаном которого был американец, и, похоже, держат экипаж в заложниках".

Эта проблема не была новой. На протяжении десятилетий Сомали была несостоявшимся государством, страной на Африканском Роге, разделенной на части и неравноправной между различными полевыми командирами, кланами и, в последнее время, злобной террористической организацией Аль-Шабааб. В отсутствие функционирующей экономики банды безработных молодых людей, вооруженных моторными лодками, автоматами АК-47 и самодельными лестницами, стали захватывать коммерческие суда, проходящие по оживленному судоходному маршруту, соединяющему Азию с Западом через Суэцкий канал, и удерживать их с целью получения выкупа. Это был первый случай, когда речь шла о судне под американским флагом. У нас не было никаких признаков того, что четверо сомалийцев причинили вред кому-либо из членов экипажа, состоявшего из двадцати человек, но министр Гейтс приказал эсминцу USS Bainbridge и фрегату USS Halyburton направиться в этот район, и ожидалось, что к моменту нашей посадки в Вашингтоне захваченное судно будет у них на прицеле.

"Мы разбудим вас, сэр, если будут дальнейшие события", — сказал Джонс.

"Понял", — сказал я, чувствуя, как усталость, которую я сдерживал в течение последних нескольких дней, начинает оседать в моих костях. "Также разбуди меня, если придет саранча", — сказал я. "Или чума".

"Сэр?" Джонс сделал паузу.

"Просто шутка, Джим. Спокойной ночи."

ГЛАВА 15

В течение следующих четырех дней вся команда национальной безопасности была поглощена драмой, разворачивающейся в открытом море у берегов Сомали. Быстро соображающая команда грузового судна Maersk Alabama успела отключить двигатель судна до того, как на него высадились пираты, и большинство членов команды спрятались в безопасном помещении. Их американский капитан, мужественный и уравновешенный житель Вермонта Ричард Филлипс, остался на мостике. Когда 508-футовое судно пришло в негодность, а их маленький ялик перестал быть пригодным для плавания, сомалийцы решили бежать на крытой спасательной шлюпке, взяв Филлипса в заложники и потребовав выкуп в 2 миллиона долларов. Даже когда один из заложников сдался, переговоры об освобождении американского капитана ни к чему не привели. Драма только усилилась, когда Филлипс попытался сбежать, прыгнув за борт, но был схвачен.

Поскольку ситуация становилась все более напряженной с каждым часом, я отдал постоянный приказ открыть огонь по сомалийским пиратам, если в любой момент Филлипс окажется в непосредственной опасности. Наконец, на пятый день мы получили сообщение: посреди ночи, когда двое сомалийцев вышли на открытое пространство, а второго можно было увидеть через небольшое окно, держащим на мушке американского капитана, снайперы "морских котиков" сделали три выстрела. Пираты были убиты. Филлипс был в безопасности.

Эта новость вызвала одобрительные возгласы по всему Белому дому. Заголовок в Washington Post объявил это ранней военной победой Обамы. Но как бы я ни радовался тому, что капитан Филлипс воссоединился со своей семьей, и как бы я ни гордился нашим военно-морским персоналом за то, как они справились с ситуацией, я не был склонен бить челом по поводу этого эпизода. Отчасти это было простое осознание того, что грань между успехом и полной катастрофой была вопросом дюймов — три пули нашли свои цели в темноте, а не были отброшены внезапным океанским волнением. Но я также понял, что по всему миру, в таких местах, как Йемен и Афганистан, Пакистан и Ирак, жизни миллионов молодых людей, подобных тем трем погибшим сомалийцам (некоторые из них, правда, мальчики, поскольку самому старшему пирату, как полагают, было девятнадцать лет), были искажены и заторможены отчаянием, невежеством, мечтами о религиозной славе, насилием их окружения или схемами старших мужчин. Они были опасны, эти молодые люди, часто преднамеренно и случайно жестоки. И все же, по крайней мере в целом, я хотел как-то спасти их — отправить в школу, дать им профессию, избавить их от ненависти, которая заполняла их головы. И все же мир, частью которого они были, и механизмы, которыми я командовал, чаще всего заставляли меня убивать их.

То, что часть моей работы связана с отдачей приказов об убийстве людей, не было неожиданностью, хотя это редко формулировалось таким образом. Борьба с террористами — "на их линии в десять ярдов, а не на нашей", как любил выражаться Гейтс, — обеспечивала все обоснование войн в Афганистане и Ираке. Но поскольку Аль-Каида рассеялась и ушла в подполье, превратившись в сложную сеть филиалов, оперативников, "спящих ячеек" и сочувствующих, связанных между собой Интернетом и телефонами, наши агентства национальной безопасности были вынуждены разрабатывать новые формы более целенаправленной, нетрадиционной войны — включая использование арсенала смертоносных беспилотников для уничтожения оперативников Аль-Каиды на территории Пакистана. Агентство национальной безопасности, или АНБ, уже являющееся самой сложной организацией в мире по сбору электронных разведданных, использовало новые суперкомпьютеры и технологии дешифровки стоимостью в миллиарды долларов для прочесывания киберпространства в поисках сообщений террористов и потенциальных угроз. Объединенное командование специальных операций Пентагона, основу которого составляют команды "морских котиков" и армейский спецназ, проводило ночные рейды и выслеживало подозреваемых в терроризме, в основном в зонах боевых действий в Афганистане и Ираке, но иногда и за их пределами. ЦРУ разработало новые формы анализа и сбора разведданных.

Белый дом тоже реорганизовал свою работу, чтобы справиться с террористической угрозой. Каждый месяц я возглавлял совещание в ситуационной комнате, где собирались все разведывательные службы, чтобы проанализировать последние события и обеспечить координацию. Администрация Буша разработала рейтинг целей террористов, своего рода список "Топ-20" с фотографиями, псевдонимами и жизненными показателями, напоминающими те, что указаны на бейсбольных карточках; как правило, каждый раз, когда кто-то из списка был убит, добавлялась новая цель, что заставило Рама заметить, что "отдел кадров Аль-Каиды, должно быть, испытывает трудности с заполнением места под номером 21". На самом деле, мой гиперактивный начальник штаба, который провел достаточно времени в Вашингтоне, чтобы понять, что его новый либеральный президент не может позволить себе выглядеть мягкотелым в отношении терроризма, был одержим этим списком, загоняя в угол тех, кто отвечал за наши операции по нацеливанию, чтобы выяснить, что занимает так много времени, когда дело доходит до поиска номера 10 или 14.

Я не получал от всего этого никакой радости. Я не чувствовал себя сильным. Я пришел в политику, чтобы помочь детям получить лучшее образование, помочь семьям получить медицинскую помощь, помочь бедным странам выращивать больше продовольствия — именно с такой силой я себя сравнивал.

Но работа была необходима, и я был обязан обеспечить максимальную эффективность наших операций. Более того, в отличие от некоторых левых, я никогда не осуждал подход администрации Буша к борьбе с терроризмом (БТ). Я видел достаточно разведданных, чтобы знать, что Аль-Каида и ее филиалы постоянно замышляют ужасные преступления против невинных людей. Ее члены не поддавались переговорам и не подчинялись обычным правилам ведения боевых действий; сорвать их заговоры и искоренить их было задачей чрезвычайной сложности. Сразу после 11 сентября президент Буш сделал несколько правильных вещей, включая быстрые и последовательные попытки подавить антиисламские настроения в США — не малый подвиг, особенно учитывая историю нашей страны с маккартизмом и японскими интервентами — и мобилизацию международной поддержки для ранней афганской кампании. Даже такие противоречивые программы администрации Буша, как Патриотический акт, который я сам критиковал, казались мне скорее потенциальными инструментами для злоупотреблений, чем грубыми нарушениями американских гражданских свобод.

То, как администрация Буша использовала разведданные для получения общественной поддержки вторжения в Ирак (не говоря уже об использовании терроризма в качестве политической дубины на выборах 2004 года), было еще более ужасным. И, конечно, я считал само вторжение таким же большим стратегическим просчетом, каким десятилетиями ранее было сползание во Вьетнам. Но в реальных войнах в Афганистане и Ираке не было ни беспорядочных бомбардировок, ни преднамеренных нападений на гражданское население, которые были обычной частью даже таких "хороших" войн, как Вторая мировая война; и за такими вопиющими исключениями, как Абу-Грейб, наши войска на театре военных действий демонстрировали замечательный уровень дисциплины и профессионализма.

С моей точки зрения, моя работа заключалась в том, чтобы исправить те аспекты наших усилий по CT, которые нуждались в исправлении, а не вырывать их с корнем и ветками, чтобы начать все сначала. Одним из таких исправлений было закрытие Гитмо, военной тюрьмы в заливе Гуантанамо, и, таким образом, прекращение непрерывного потока заключенных, помещенных туда на неопределенный срок. Другим решением был мой указ о прекращении пыток; хотя во время брифингов в переходный период меня заверили, что чрезвычайные выдачи и "усиленные допросы" были прекращены во время второго срока президента Буша, неискренние, бесцеремонные, а иногда и абсурдные способы, которыми несколько высокопоставленных представителей предыдущей администрации описывали мне эту практику ("Врач всегда присутствовал, чтобы убедиться, что подозреваемый не получил необратимых повреждений или не умер"), убедили меня в необходимости четких границ. Помимо этого, моим главным приоритетом было создание сильных систем прозрачности, подотчетности и надзора — таких, которые включали бы Конгресс и судебную систему и обеспечивали бы надежную правовую базу для того, что, как я с грустью подозревал, будет долгосрочной борьбой. Для этого мне нужен был свежий взгляд и критическое мышление в основном либеральных юристов, которые работали под моим началом в офисах советников Белого дома, Пентагона, ЦРУ и Госдепартамента. Но мне также нужен был человек, который работал в самом центре усилий США в области компьютерной безопасности, человек, который мог бы помочь мне разобраться в различных политических компромиссах, которые обязательно должны были произойти, а затем проникнуть в недра системы, чтобы убедиться, что необходимые изменения действительно произошли.

Джон Бреннан был именно таким человеком. В возрасте около пятидесяти лет, с редеющими седыми волосами, больным бедром (следствие его подвигов в баскетболе в средней школе) и лицом ирландского боксера, он заинтересовался арабским языком в колледже, учился в Американском университете в Каире и поступил на работу в ЦРУ в 1980 году, ответив на объявление в газете "Нью-Йорк Таймс". Следующие двадцать пять лет он проработал в ЦРУ в качестве ежедневного брифера разведки, начальника участка на Ближнем Востоке и, в конце концов, заместителя исполнительного директора при президенте Буше, которому было поручено создать интегрированное подразделение ЦРУ по борьбе с терроризмом после 11 сентября.

Несмотря на резюме и внешность крутого парня, больше всего в Бреннане меня поразили его вдумчивость и отсутствие крикливости (наряду с его необычайно мягким голосом). Хотя он был непоколебим в своем стремлении уничтожить Аль-Каиду и ей подобных, он достаточно хорошо знал исламскую культуру и сложности Ближнего Востока, чтобы понимать, что одними пушками и бомбами эту задачу не решить. Когда он сказал мне, что лично выступал против пыток водяной доской и других форм "усиленного допроса", санкционированных его начальником, я поверил ему; и я убедился, что его авторитет в разведсообществе будет для меня бесценным.

Тем не менее, Бреннан работал в ЦРУ, когда проводились пытки водяной доской, и эта связь делала его нежелательным кандидатом на должность моего первого директора агентства. Вместо этого я предложил ему должность заместителя советника по национальной безопасности по вопросам внутренней безопасности и борьбы с терроризмом. "Ваша работа, — сказал я ему, — будет заключаться в том, чтобы помочь мне защитить эту страну таким образом, чтобы это соответствовало нашим ценностям, и убедиться, что все остальные делают то же самое. Вы сможете это сделать?" Он сказал, что может.

В течение следующих четырех лет Джон Бреннан выполнял это обещание, помогая управлять нашими усилиями по реформированию и служа посредником между мной и иногда скептически настроенной и сопротивляющейся бюрократией ЦРУ. Он также разделял мое бремя осознания того, что любая наша ошибка может стоить людям жизни, и именно поэтому его можно было найти стоически работающим в офисе без окон в Западном крыле под Овальным по выходным и праздникам, бодрствующим, пока другие спали, изучающим каждый клочок разведывательной информации с мрачным, упорным упорством, из-за которого люди в Белом доме прозвали его "Стражем".

-

Довольно быстро стало ясно, что ликвидация последствий прошлых практик КТ и введение новых, где это необходимо, будет медленным и болезненным процессом. Закрытие Гитмо означало, что нам необходимо найти альтернативные средства для размещения и законной обработки как существующих заключенных, так и любых террористов, захваченных в будущем. В связи с запросами, поданными на основании Закона о свободе информации (FOIA), которые прошли свой путь через суды, мне пришлось решать, следует ли рассекретить документы, связанные с программами ЦРУ по ватербордингу и выдаче заключенных, разработанными при Буше (да — юридическим запискам, оправдывающим такую практику, поскольку и записки, и сами программы уже были широко известны; нет — фотографиям самой практики, которые, как опасались Пентагон и Госдепартамент, могут вызвать международное возмущение и подвергнуть опасности наши войска или дипломатов). Наши юристы и сотрудники по национальной безопасности ежедневно решали, как обеспечить более строгий судебный надзор и надзор со стороны Конгресса за нашими усилиями в области компьютерной безопасности и как выполнить наши обязательства по обеспечению прозрачности, не выдавая террористов, читающих New York Times.

Вместо того чтобы продолжать то, что выглядело для всего мира как куча ситуативных внешнеполитических решений, мы решили, что я выступлю с двумя речами, связанными с нашими антитеррористическими усилиями. В первой, предназначенной в основном для внутреннего потребления, я буду настаивать на том, что долгосрочная национальная безопасность Америки зависит от верности нашей Конституции и верховенства закона, признавая, что сразу после 11 сентября мы иногда не соответствовали этим стандартам, и излагая, как моя администрация будет подходить к борьбе с терроризмом в дальнейшем. Вторая речь, которую планировалось произнести в Каире, будет обращена к глобальной аудитории — в частности, к мусульманам всего мира. Я обещал выступить с подобной речью во время предвыборной кампании, и хотя в связи со всеми остальными событиями некоторые члены моей команды предлагали отменить ее, я сказал Раму, что отказ от выступления — это не вариант. "Мы не сможем изменить общественное мнение в этих странах в одночасье, — сказал я, — но если мы не обратимся к источникам напряженности между Западом и мусульманским миром и не опишем, как может выглядеть мирное сосуществование, мы будем вести войны в этом регионе в течение следующих тридцати лет".

Для помощи в написании обеих речей я привлек огромные таланты Бена Родса, моего тридцати одного года спичрайтера СНБ и вскоре ставшего заместителем советника по национальной безопасности по стратегическим коммуникациям. Если Бреннан представлял собой человека, который мог действовать как проводник между мной и аппаратом национальной безопасности, который я унаследовал, то Бен связывал меня с моим молодым, более идеалистичным "я". Воспитанный на Манхэттене либеральной еврейской матерью и техасским юристом-отцом, оба из которых занимали правительственные должности при Линдоне Джонсоне, он получал степень магистра в области художественной литературы в Нью-Йоркском университете, когда произошло 11 сентября. Движимый патриотическим гневом, Бен отправился в Вашингтон в поисках пути служения, и в итоге нашел работу у бывшего конгрессмена от штата Индиана Ли Гамильтона и помог ему написать влиятельный доклад 2006 года для исследовательской группы по Ираку.

Невысокий и преждевременно лысеющий, с темными бровями, которые казались вечно нахмуренными, Бен был брошен в глубокий бассейн, и наша кампания, испытывавшая нехватку персонала, сразу же попросила его готовить документы с позицией, пресс-релизы и основные речи. Были некоторые трудности роста: Например, в Берлине они с Фавсом остановились на красивой немецкой фразе — "сообщество судьбы" — чтобы связать воедино темы моей единственной большой предвыборной речи на иностранной земле, но за пару часов до того, как я должен был выйти на сцену, выяснилось, что эта фраза была использована в одном из первых обращений Гитлера к Рейхстагу. ("Наверное, это не тот эффект, на который вы рассчитывали", — отпарировал Реджи Лав, когда я разразился смехом, а лицо Бена стало ярко-красным). Несмотря на свою молодость, Бен не стеснялся высказывать свое мнение по вопросам политики или противоречить моим старшим советникам, обладая острым умом и упрямой серьезностью, которые были сдобрены самокритичным юмором и здоровым чувством иронии. Он обладал писательским чутьем, которое я разделял, и это стало основой для отношений, не похожих на те, что сложились у меня с Фавсом: Я мог провести с Беном час, надиктовывая свои аргументы по тому или иному вопросу, и рассчитывать, что через несколько дней получу черновик, который не только отражал мой голос, но и передавал нечто более существенное: мой основополагающий взгляд на мир, а иногда даже мое сердце.

Вместе мы довольно быстро подготовили речь о борьбе с терроризмом, хотя Бен сообщил, что каждый раз, когда он отправлял проект в Пентагон или ЦРУ для комментариев, он возвращался с правками, красными линиями, проведенными через любое слово, предложение или характеристику, которые считались хотя бы отдаленно спорными или критикующими такие методы, как пытки — не слишком тонкие акты сопротивления со стороны карьеристов, многие из которых приехали в Вашингтон вместе с администрацией Буша. Я сказал Бену игнорировать большинство их предложений. 21 мая я произнес речь в Национальном архиве, стоя рядом с оригиналами Декларации независимости, Конституции и Билля о правах — на случай, если кто-то в правительстве или за его пределами упустил суть.

Мусульманская речь", как мы стали называть второе главное обращение, была сложнее. Помимо негативных образов террористов и нефтяных шейхов, которые можно увидеть в новостях или в кино, большинство американцев мало что знали об исламе. Между тем, опросы показали, что мусульмане во всем мире считают, что Соединенные Штаты враждебно относятся к их религии, и что наша ближневосточная политика основана не на заинтересованности в улучшении жизни людей, а скорее на сохранении поставок нефти, убийстве террористов и защите Израиля. Учитывая этот раскол, я сказал Бену, что наша речь должна быть направлена не столько на изложение новой политики, сколько на то, чтобы помочь двум сторонам понять друг друга. Это означало признание выдающегося вклада исламских цивилизаций в развитие математики, науки и искусства и признание той роли, которую сыграл колониализм в некоторых из продолжающихся на Ближнем Востоке конфликтов. Это означало признать безразличие США к коррупции и репрессиям в регионе в прошлом, наше соучастие в свержении демократически избранного правительства Ирана во время холодной войны, а также признать страшные унижения, которым подвергаются палестинцы, живущие на оккупированной территории. Услышав такую фундаментальную историю из уст президента США. Я полагал, что это застанет многих людей врасплох и, возможно, откроет им глаза на другие суровые истины: что исламский фундаментализм, который стал доминировать в большей части мусульманского мира, несовместим с открытостью и терпимостью, которые питают современный прогресс; что слишком часто мусульманские лидеры разжигают недовольство Западом, чтобы отвлечь внимание от собственных неудач; что палестинское государство может быть создано только путем переговоров и компромисса, а не подстрекательства к насилию и антисемитизму; и что ни одно общество не может добиться настоящего успеха, если систематически подавляет своих женщин.

Мы все еще работали над речью, когда приземлились в Эр-Рияде, Саудовская Аравия, где я должен был встретиться с королем Абдаллой бен Абдель Азизом Аль Саудом, Хранителем двух священных мечетей (в Мекке и Медине) и самым влиятельным лидером арабского мира. Я никогда раньше не ступала на территорию королевства, и на пышной церемонии встречи в аэропорту первое, что я заметила, это полное отсутствие женщин или детей на асфальте или в терминалах — только ряды усатых мужчин в военной форме или традиционных таубе и гхутре. Я, конечно, ожидал этого; так принято в Персидском заливе. Но когда я забрался в "Зверя", меня все равно поразило, насколько гнетущим и печальным казалось это сегрегированное место, как будто я внезапно попал в мир, где все цвета были приглушены.

Король устроил меня и мою команду на своем конном ранчо под Эр-Риядом, и пока наш кортеж и полицейский эскорт мчались по широкому, безупречному шоссе под слепящим солнцем, массивные, ничем не украшенные офисные здания, мечети, торговые точки и салоны роскошных автомобилей быстро сменялись пустыней, я думал о том, как мало ислам Саудовской Аравии похож на ту версию веры, которую я наблюдал в детстве, живя в Индонезии. В Джакарте в 1960-х и 70-х годах ислам занимал в культуре страны примерно такое же место, как христианство в среднем американском городе или поселке — значимое, но не доминирующее. Призыв муэдзина к молитве украшал дни, свадьбы и похороны проходили в соответствии с предписанными верой ритуалами, в месяцы поста деятельность замедлялась, а в меню ресторана трудно было найти свинину. В остальном люди жили своей жизнью: женщины ездили на Vespas в коротких юбках и на высоких каблуках по дороге в офис, мальчики и девочки запускали воздушных змеев, а длинноволосые молодые люди танцевали под Beatles и Jackson 5 на местной дискотеке. Мусульмане были практически неотличимы от христиан, индуистов или неверующих с высшим образованием, как мой отчим, когда они втискивались в переполненные автобусы Джакарты, заполняли места в кинотеатрах на последнем фильме про кунг-фу, курили у придорожных таверн или прогуливались по какофоничным улицам. Откровенно набожных людей в те дни было мало, они были если не объектом насмешек, то, по крайней мере, обособленными, как Свидетели Иеговы, раздающие брошюры в одном из районов Чикаго.

Саудовская Аравия всегда была другой. Абдулазиз ибн Сауд, первый монарх страны и отец короля Абдаллы, начал свое правление в 1932 году и был глубоко привержен учениям священнослужителя XVIII века Мухаммада бин Абд аль-Ваххаба. Последователи Абд аль-Ваххаба утверждали, что исповедуют неискаженную версию ислама, считая шиитский и суфийский ислам еретическим и соблюдая религиозные догматы, которые считались консервативными даже по стандартам традиционной арабской культуры: публичное разделение полов, избегание контактов с немусульманами, отказ от светского искусства, музыки и других развлечений, которые могли бы отвлечь от веры. После распада Османской империи после Первой мировой войны Абдулазиз установил контроль над соперничающими арабскими племенами и основал современную Саудовскую Аравию в соответствии с этими ваххабистскими принципами. Завоевание Мекки — места рождения пророка Мухаммеда и места, куда прибывают все мусульманские паломники, стремящиеся выполнить пять постулатов ислама, а также священного города Медины обеспечило ему платформу, с которой он мог оказывать огромное влияние на исламскую доктрину во всем мире.

Открытие нефтяных месторождений Саудовской Аравии и несметные богатства, которые были получены благодаря этому, еще больше расширили это влияние. Но это также обнажило противоречия, связанные с попытками сохранить такие ультраконсервативные практики в условиях быстро модернизирующегося мира. Абдулазиз нуждался в западных технологиях, ноу-хау и каналах сбыта, чтобы в полной мере использовать вновь обретенные сокровища королевства, и заключил союз с Соединенными Штатами, чтобы получить современное оружие и обезопасить саудовские нефтяные месторождения от соперничающих государств. Члены расширенной королевской семьи привлекли западные фирмы для инвестирования своих огромных активов и отправили своих детей в Кембридж и Гарвард для изучения современных методов ведения бизнеса. Молодые принцы открыли для себя привлекательность французских вилл, лондонских ночных клубов и игровых залов в Вегасе.

Иногда я задавался вопросом, был ли момент, когда саудовская монархия могла бы пересмотреть свои религиозные обязательства, признать, что ваххабистский фундаментализм, как и все формы религиозного абсолютизма, несовместим с современностью, и использовать свое богатство и власть, чтобы направить ислам в более мягкое, более терпимое русло. Скорее всего, нет. Старые устои были слишком глубоко укоренившимися, и по мере роста напряженности в отношениях с фундаменталистами в конце 1970-х годов, короли, возможно, пришли к правильному выводу, что религиозная реформа неизбежно приведет к неудобным политическим и экономическим реформам.

Вместо этого, чтобы избежать революции, которая привела к созданию исламской республики в соседнем Иране, саудовская монархия заключила сделку со своими самыми жесткими клерикалами. В обмен на узаконивание абсолютного контроля Дома Сауда над экономикой и правительством страны (и за готовность смотреть сквозь пальцы, когда члены королевской семьи допускали определенные проступки), клерикалы и религиозная полиция получили полномочия регулировать повседневное социальное взаимодействие, определять, чему учат в школах, и применять наказания к нарушителям религиозных постановлений — от публичной порки до отрубания рук и реального распятия. Что еще более важно, королевская семья направила миллиарды долларов этим же священнослужителям на строительство мечетей и медресе по всему суннитскому миру. В результате, от Пакистана до Египта, от Мали до Индонезии, фундаментализм усилился, терпимость к различным исламским практикам ослабла, стремление к навязыванию исламского правления стало громче, а призывы к очищению исламских территорий от западного влияния — если потребуется, с помощью насилия — стали более частыми. Саудовская монархия может быть довольна тем, что предотвратила революцию в иранском стиле, как внутри своих границ, так и среди своих партнеров в Персидском заливе (хотя поддержание такого порядка все еще требует репрессивной службы внутренней безопасности и широкой цензуры в СМИ). Но это было достигнуто ценой ускорения транснационального фундаменталистского движения, которое презирало западное влияние, с подозрением относилось к связям Саудовской Аравии с США и служило чашкой Петри для радикализации многих молодых мусульман: таких, как Усама бен Ладен, сын видного саудовского бизнесмена, близкого к королевской семье, и пятнадцать саудовских граждан, которые вместе с четырьмя другими спланировали и осуществили теракты 11 сентября.

Оказалось, что "ранчо" — это не совсем точное название. С огромной территорией и многочисленными виллами, оснащенными позолоченной сантехникой, хрустальными люстрами и роскошной мебелью, комплекс короля Абдаллы больше походил на отель Four Seasons, расположенный посреди пустыни. Сам король — восьмидесятилетний человек с черными усами и бородой (мужское тщеславие, похоже, является общей чертой мировых лидеров) — тепло поприветствовал меня у входа в главную резиденцию. С ним был посол Саудовской Аравии в США Адель аль-Джубейр, чисто выбритый дипломат с американским образованием, чей безупречный английский, вкрадчивые манеры, PR-смекалка и глубокие связи в Вашингтоне сделали его идеальным человеком для попыток королевства контролировать ущерб после 11 сентября.

В тот день король был в приподнятом настроении, и в присутствии аль-Джубейра, выступавшего в качестве переводчика, он с любовью вспоминал встречу своего отца и Рузвельта в 1945 году на борту американского корабля "Куинси", подчеркнул, что придает большое значение американо-саудовскому союзу, и рассказал об удовлетворении, которое он испытал, увидев меня избранным президентом. Он одобрил идею моей предстоящей речи в Каире, настаивая на том, что ислам — это религия мира, и отметив работу, которую он лично проделал для укрепления межконфессиональных диалогов. Он также заверил меня, что Королевство будет координировать свои действия с моими экономическими советниками, чтобы цены на нефть не препятствовали посткризисному восстановлению.

Но когда речь зашла о двух моих конкретных просьбах — чтобы королевство и другие члены Лиги арабских государств рассмотрели возможность жеста в адрес Израиля, который мог бы помочь начать мирные переговоры с палестинцами, и чтобы наши команды обсудили возможность перевода некоторых заключенных Гитмо в саудовские реабилитационные центры — король не проявил решимости, явно опасаясь возможных разногласий.

Во время полуденного банкета, который король устроил для нашей делегации, беседа разрядилась. Это было пышное мероприятие, словно что-то из сказки, пятидесятифутовый стол, заваленный целыми жареными ягнятами, грудами риса с шафраном и всевозможными традиционными и западными деликатесами. Из шестидесяти или около того человек, принимавших пищу, мой директор по планированию Алисса Мастромонако и старший советник Валери Джарретт были двумя из трех присутствующих женщин. Алисса выглядела достаточно веселой, когда болтала с саудовскими чиновниками за столом, хотя, похоже, ей было трудно удержать платок, который она носила, от падения в тарелку с супом. Король спросил о моей семье, и я рассказал, как Мишель и девочки приспосабливаются к жизни в Белом доме. Он рассказал, что у него самого двенадцать жен — по сообщениям новостей, их число ближе к тридцати — и сорок детей, а также еще десятки внуков и правнуков.

"Надеюсь, вы не против моего вопроса, ваше величество, — сказал я, — но как вы успеваете содержать двенадцать жен?"

"Очень плохо", — сказал он, устало покачав головой. "Один из них всегда завидует другому. Это сложнее, чем ближневосточная политика".

Позже Бен и Денис зашли на виллу, где я остановился, чтобы обсудить окончательную редакцию каирской речи. Прежде чем приступить к работе, мы заметили на каминной полке большой дорожный чемодан. Я отстегнул защелки и поднял крышку. С одной стороны была большая сцена пустыни на мраморном основании с миниатюрными золотыми фигурками, а также стеклянные часы, работающие от изменения температуры. С другой стороны, в бархатном футляре, лежало ожерелье длиной в половину велосипедной цепи, инкрустированное рубинами и бриллиантами на сотни тысяч долларов, а также кольцо и серьги. Я посмотрела на Бена и Дениса.

"Кое-что для хозяйки", — сказал Денис. Он пояснил, что другие члены делегации обнаружили в своих номерах кейсы с дорогими часами, ожидавшими их. "Видимо, саудовцам никто не сказал о нашем запрете на подарки".

Поднимая тяжелые драгоценности, я подумал, сколько раз подобные подарки незаметно оставляли другим лидерам во время официальных визитов в королевство — лидерам, в странах которых не было правил, запрещающих принимать подарки, или, по крайней мере, они не соблюдались. Я снова подумал о сомалийских пиратах, которых я приказал убить, всех мусульман, и о множестве таких же молодых людей, как они, живущих по соседству в Йемене и Ираке, в Египте, Иордании, Афганистане и Пакистане, чьи доходы за всю жизнь, вероятно, никогда не сравнятся со стоимостью этого ожерелья в моих руках. Радикализируйте всего 1 процент этих молодых людей, и вы получите полумиллионную армию, готовую умереть за вечную славу или, может быть, просто попробовать что-то лучшее.

Я положила ожерелье и закрыла футляр. "Хорошо", — сказал я. "Давайте работать".

-

В столичном регионе Большого Каира проживает более шестнадцати миллионов человек. Мы не увидели ни одного из них во время поездки из аэропорта на следующий день. Знаменитые хаотичные улицы были пусты на многие мили, за исключением полицейских, расставленных повсюду, что свидетельствовало о чрезвычайной хватке египетского президента Хосни Мубарака за свою страну — и о том, что американский президент был заманчивой мишенью для местных экстремистских групп.

Если монархия Саудовской Аравии, основанная на традициях, представляла один путь современного арабского правления, то автократический режим Египта — другой. В начале 1950-х годов харизматичный и яркий полковник армии по имени Гамаль Абдель Насер организовал военное свержение египетской монархии и установил светское однопартийное государство. Вскоре после этого он национализировал Суэцкий канал, преодолев попытки военной интервенции со стороны британцев и французов, что сделало его глобальной фигурой в борьбе против колониализма и самым популярным лидером в арабском мире.

В дальнейшем Насер национализировал другие ключевые отрасли промышленности, начал внутреннюю земельную реформу и запустил огромные проекты общественных работ, все с целью ликвидации пережитков британского правления и феодального прошлого Египта. За рубежом он активно продвигал светский, неопределенно социалистический панарабский национализм, вел проигранную войну против израильтян, помог создать Организацию освобождения Палестины (ООП) и Лигу арабских государств, а также стал уставным членом Движения неприсоединения, которое якобы отказалось принимать чью-либо сторону в холодной войне, но вызвало подозрения и гнев Вашингтона, отчасти потому, что Насер принимал экономическую и военную помощь от Советов. Он также безжалостно подавлял инакомыслие и создание конкурирующих политических партий в Египте, в особенности против "Братьев-мусульман" — группы, которая стремилась создать исламское правительство путем мобилизации политических сил на низовом уровне и благотворительной деятельности, но также включала членов, которые иногда прибегали к насилию.

Авторитарный стиль правления Насера был настолько доминирующим, что даже после его смерти в 1970 году ближневосточные лидеры стремились повторить его. Однако, не обладая изощренностью Насера и его умением находить контакт с массами, такие люди, как Хафез аль-Асад из Сирии, Саддам Хусейн из Ирака и Муаммар Каддафи из Ливии, сохранили свою власть в основном за счет коррупции, покровительства, жестоких репрессий и постоянной, хотя и неэффективной кампании против Израиля.

После того как преемник Насера, Анвар Садат, был убит в 1981 году, Хосни Мубарак захватил власть, используя примерно ту же формулу, с одним заметным отличием: Подписание Садатом мирного соглашения с Израилем сделало Египет союзником США, в результате чего сменявшие друг друга американские администрации не замечали растущую коррупцию, нарушение прав человека и периодический антисемитизм режима. Получая помощь не только от США, но и от саудитов и других богатых нефтью стран Персидского залива, Мубарак так и не удосужился реформировать стагнирующую экономику своей страны, в результате чего целое поколение недовольных молодых египтян не смогло найти работу.

Наш кортеж прибыл во дворец Кубба — сложное строение середины XIX века и один из трех президентских дворцов в Каире, и после церемонии приветствия Мубарак пригласил меня в свой кабинет для часовой беседы. Ему было восемьдесят один год, но он все еще был широкоплечим и крепким, с римским носом, темными волосами, зачесанными назад со лба, и тяжелыми глазами, которые придавали ему вид человека, одновременно привыкшего и слегка утомленного собственным командованием. Поговорив с ним об экономике Египта и попросив высказать предложения о том, как оживить арабо-израильский мирный процесс, я поднял вопрос о правах человека, предложив шаги, которые он мог бы предпринять для освобождения политических заключенных и ослабления ограничений на прессу.

Говоря на английском с акцентом, но вполне сносно, Мубарак вежливо отклонил мои опасения, настаивая на том, что его службы безопасности преследуют только исламских экстремистов и что египетская общественность решительно поддерживает его жесткий подход. У меня осталось впечатление, которое станет слишком знакомым в моем общении со стареющими автократами: Замкнутые во дворцах, каждое их взаимодействие опосредовано жесткими, угодливыми функционерами, которые их окружали, они были не в состоянии провести различие между своими личными интересами и интересами своих стран, их действия не имели более широкой цели, чем поддержание запутанной паутины патронажа и деловых интересов, которые удерживали их у власти.

Каков же был контраст, когда, войдя в Большой зал Каирского университета, мы увидели переполненный зал, который просто кипел от энергии. Мы настояли на том, чтобы правительство открыло мое выступление для широкого круга египетского общества, и было ясно, что одно только присутствие студентов университета, журналистов, ученых, лидеров женских организаций, общественных активистов и даже некоторых видных священнослужителей и деятелей "Братьев-мусульман" среди трех тысяч присутствующих поможет сделать это событие уникальным и донести его до широкой мировой аудитории по телевидению. Как только я вышел на сцену и произнес исламское приветствие "Ассаламу алейкум", толпа одобрительно загудела. Я был осторожен, давая понять, что ни одна речь не решит укоренившихся проблем. Но по мере того, как под одобрительные возгласы и аплодисменты продолжались мои рассуждения о демократии, правах человека и правах женщин, религиозной терпимости и необходимости установления подлинного и прочного мира между безопасным Израилем и автономным палестинским государством, я мог представить себе зачатки нового Ближнего Востока. В этот момент было нетрудно представить себе альтернативную реальность, в которой молодые люди в этом зале построят новые предприятия и школы, возглавят отзывчивые, функционирующие правительства и начнут заново осмысливать свою веру, будучи одновременно верными традициям и открытыми для других источников мудрости. Возможно, высокопоставленные правительственные чиновники, сидевшие с мрачным лицом в третьем ряду, тоже могли себе это представить.

Я покинул сцену под продолжительные овации и постарался найти Бена, который, как правило, слишком нервничал, чтобы смотреть речи, которые он помогал писать, и вместо этого затаился в какой-то задней комнате, разговаривая по своему BlackBerry. Он ухмылялся от уха до уха.

"Думаю, это сработало", — сказал я.

"Это было исторически", — сказал он без тени иронии.

В ПОСЛЕДНИЕ ГОДЫ критики и даже некоторые мои сторонники не преминули бы противопоставить возвышенный, обнадеживающий тон каирской речи мрачным реалиям, которые развернутся на Ближнем Востоке в течение двух сроков моего пребывания у власти. Для одних это было грехом наивности, которая подорвала ключевых союзников США, таких как Мубарак, и тем самым усилила силы хаоса. Для других проблема заключалась не в видении, изложенном в речи, а в том, что они считали моей неспособностью реализовать это видение эффективными, значимыми действиями. Конечно, у меня был соблазн ответить на это — указать, что я буду первым, кто скажет, что ни одна речь не решит давние проблемы региона; что мы упорно продвигали каждую инициативу, о которой я упоминал в тот день, будь то крупная (сделка между израильтянами и палестинцами) или мелкая (создание программ обучения для начинающих предпринимателей); что аргументы, которые я приводил в Каире, я буду приводить и сейчас.

Но в конце концов, факты произошедшего — это факты, и я остался с тем же набором вопросов, с которыми я впервые столкнулся, будучи молодым организатором. Насколько полезно описывать мир таким, каким он должен быть, когда усилия по достижению этого мира неизбежно оказываются недостаточными? Прав ли Вацлав Гавел, утверждая, что, возлагая большие надежды, я обречен на их разочарование? Возможно ли, что абстрактные принципы и высокие идеалы были и всегда будут лишь притворством, паллиативом, способом побороть отчаяние, но не сравнятся с более первобытными побуждениями, которые действительно движут нами, так что, что бы мы ни говорили и ни делали, история будет идти своим предопределенным чередом, бесконечным циклом страха, голода и конфликтов, доминирования и слабости?

Даже в то время сомнения приходили ко мне естественным образом, сахарный кайф от речи быстро сменился мыслями о работе, ожидающей меня дома, и о многочисленных силах, направленных против того, что я надеялся сделать. Экскурсия, которую мы взяли сразу после выступления, углубила мою задумчивость: пятнадцатиминутный полет на вертолете, высоко над раскинувшимся городом, пока вдруг нагромождение кремового цвета, похожих на кубизм строений не исчезло, и остались только пустыня, солнце и дивные геометрические линии пирамид, прорезающие горизонт. После приземления нас встретил ведущий египтолог Каира, забавно эксцентричный джентльмен в широкополой шляпе прямо из фильма об Индиане Джонсе, и в течение следующих нескольких часов мы с командой были предоставлены сами себе. Мы взобрались на древние, похожие на валуны камни грани каждой пирамиды. Мы стояли в тени Сфинкса, глядя вверх на его молчаливый, равнодушный взгляд. Мы поднялись по узкому вертикальному желобу, чтобы постоять в одной из темных внутренних камер фараонов, таинственность которой была подкреплена вечными словами Экса во время нашего осторожного спуска по лестнице:

"Черт возьми, Рам, притормози — твоя задница у меня перед лицом!".

В какой-то момент, когда я стоял и смотрел, как Гиббс и некоторые другие сотрудники пытаются забраться на верблюда для обязательных туристических фотографий, Реджи и Марвин предложили мне присоединиться к ним в коридоре одного из малых храмов Пирамид.

"Посмотрите, босс", — сказал Реджи, указывая на стену. Там, вырезанное в гладком пористом камне, было темное изображение мужского лица. Не профиль, характерный для иероглифов, а прямой снимок головы. Длинное, овальное лицо. Выдающиеся уши, торчащие прямо, как ручки. Карикатура на меня, каким-то образом выкованная в древности.

"Наверное, родственник", — сказал Марвин.

Мы все посмеялись, и эти двое ушли, чтобы присоединиться к погонщикам верблюдов. Наш гид не смог сказать мне, кто именно изображен на этой картине, и даже относится ли она ко времени строительства пирамид. Но я еще долго стоял у стены, пытаясь представить, какая жизнь скрывается за этой гравюрой. Был ли он членом царского двора? Раб? Прорабом? А может быть, просто скучающий вандал, расположившийся ночью в лагере спустя столетия после возведения стены и вдохновленный звездами и собственным одиночеством, чтобы набросать свое собственное подобие. Я попытался представить себе заботы и стремления, которые, возможно, снедали его, и характер мира, который он занимал, вероятно, полный собственной борьбы и дворцовых интриг, завоеваний и катастроф, событий, которые, вероятно, в то время казались не менее насущными, чем те, с которыми я столкнусь, как только вернусь в Вашингтон. Теперь все это было забыто, все это не имело значения, фараон, раб и вандал давно превратились в пыль.

Как и все мои речи, все принятые мною законы и решения, которые я принимал, скоро будут забыты.

Как и я, и все те, кого я любил, однажды превратятся в прах.

Перед тем как вернуться домой, я вспомнил более недавнюю историю. Президент Саркози организовал празднование шестьдесят пятой годовщины высадки союзников в Нормандии и попросил меня выступить. Вместо того чтобы отправиться непосредственно во Францию, мы сначала остановились в Дрездене, Германия, где бомбардировки союзников в конце Второй мировой войны привели к огненному смерчу, охватившему город, в результате которого погибло, по оценкам, двадцать пять тысяч человек. Мой визит был целенаправленным жестом уважения к теперь уже непоколебимому союзнику. Мы с Ангелой Меркель осмотрели знаменитую церковь XVIII века, которая была разрушена во время воздушных налетов, но спустя пятьдесят лет была восстановлена с помощью золотого креста и сферы, изготовленных британским серебряных дел мастером, чей отец был одним из пилотов бомбардировщика. Работа серебряных дел мастера послужила напоминанием о том, что даже те, кто находится на правильной стороне войны, не должны отворачиваться от страданий своего врага или исключать возможность примирения.

Позже к нам с Меркель присоединился писатель и нобелевский лауреат Эли Визель для посещения бывшего концентрационного лагеря Бухенвальд. Это тоже имело практическое политическое значение: Первоначально мы рассматривали возможность поездки в Тель-Авив после моего выступления в Каире, но в соответствии с пожеланиями израильского правительства, чтобы я не делал палестинский вопрос основным фокусом своей речи и не подпитывал мнение, что арабо-израильский конфликт является первопричиной беспорядков на Ближнем Востоке, мы остановились на посещении одного из эпицентров Холокоста, чтобы продемонстрировать мою приверженность безопасности Израиля и еврейского народа.

У меня была и более личная причина для того, чтобы совершить это паломничество. Когда я учился в колледже, мне довелось услышать выступление Визеля, и я был глубоко тронут тем, как он описывал свой опыт выжившего в Бухенвальде. Читая его книги, я обрел неприступный моральный стержень, который одновременно укреплял меня и заставлял быть лучше. То, что мы с Эли стали друзьями, было одним из величайших удовольствий моего пребывания в Сенате. Когда я рассказал ему, что один из моих двоюродных дедов, брат Тота Чарльз Пейн, был членом американской пехотной дивизии, которая достигла одного из подлагерей Бухенвальда в апреле 1945 года и начала там освобождение, Эли настоял на том, что однажды мы поедем вместе. Сейчас, находясь с ним, я выполнил это обещание.

"Если бы эти деревья могли говорить", — тихо сказал Эли, махнув рукой в сторону ряда величественных дубов, когда мы вдвоем с Меркель медленно шли по гравийной дорожке к главному входу в Бухенвальд. Небо было низким и серым, пресса находилась на почтительном расстоянии. Мы остановились у двух мемориалов, посвященных погибшим в лагере. Один представлял собой набор каменных плит с именами жертв, включая отца Эли. Другой представлял собой список стран, из которых они прибыли, выгравированный на стальной плите, которая была нагрета до тридцати семи градусов по Цельсию: температура человеческого тела, призванная служить напоминанием — в месте, где царят ненависть и нетерпимость, — о нашей общей человечности.

В течение следующего часа мы бродили по территории, проходя мимо сторожевых вышек и стен, обнесенных колючей проволокой, заглядывая в темные печи крематория и обходя фундаменты бараков для заключенных. Здесь были фотографии лагеря, каким он был раньше, в основном сделанные подразделениями американской армии в момент освобождения. На одной из них Эли в шестнадцать лет смотрел с одной из коек — то же красивое лицо и скорбные глаза, но изрезанные голодом, болезнью и огромностью всего, чему он был свидетелем. Эли описал мне и Меркель ежедневные стратегии, которые он и другие заключенные использовали, чтобы выжить: как более сильные и удачливые тайком приносили еду слабым и умирающим; как встречи сопротивления проходили в таких грязных уборных, что туда никогда не заходила охрана; как взрослые организовывали тайные классы для обучения детей математике, поэзии, истории — не просто ради учебы, а чтобы эти дети могли сохранить веру в то, что однажды они будут свободны и смогут жить нормальной жизнью.

В своем выступлении перед прессой Меркель ясно и скромно сказала о необходимости для немцев помнить прошлое — бороться с мучительным вопросом о том, как их родина могла совершить такие ужасы, и признать особую ответственность, которую они теперь несут, выступая против фанатизма всех видов. Затем выступил Эли, рассказав о том, как в 1945 году — как это ни парадоксально — он вышел из лагеря с надеждой на будущее. По его словам, он надеялся, что мир раз и навсегда усвоил, что ненависть бесполезна, расизм глуп, а "стремление завоевать чужие умы, территории или стремления… бессмысленно". Теперь он не уверен, что такой оптимизм был оправдан, сказал он, не после полей убийств в Камбодже, Руанде, Дарфуре и Боснии.

Но он просил нас, просил меня, покинуть Бухенвальд с решимостью, попытаться установить мир, использовать память о том, что произошло на земле, где мы стояли, чтобы преодолеть гнев и разногласия и найти силу в солидарности.

Я взял его слова с собой в Нормандию, предпоследнюю остановку в поездке. В яркий, почти безоблачный день тысячи людей собрались на Американском кладбище, расположенном на высоком прибрежном обрыве, с которого открывался вид на голубые, покрытые белой пеленой воды Ла-Манша. Прилетев на вертолете, я взглянул на галечные пляжи внизу, где шестьдесят пять лет назад более 150 000 союзных войск, половина из которых были американцами, пробивались сквозь сильный прибой, чтобы высадиться на берег под непрекращающимся огнем противника. Они взяли зубчатые скалы Пуэнт-дю-Хок, создав плацдарм, который стал решающим для победы в войне. Тысячи мраморных надгробий, костяно-белыми рядами возвышающихся над темно-зеленой травой, говорили о цене, которая была заплачена.

Меня встретила группа молодых армейских рейнджеров, которые ранее в тот же день воссоздали прыжки с парашютом, сопровождавшие высадку десанта в день Дня Победы. Теперь они были в парадной форме, красивые и подтянутые, улыбались с заслуженной развязностью. Я пожал руку каждому из них, спросил, откуда они родом и где сейчас служат. Сержант первого класса по имени Кори Ремсбург объяснил, что большинство из них только что вернулись из Ирака, а он в ближайшие недели отправится в Афганистан, по его словам, в свою десятую командировку. Он быстро добавил: "Это ничто по сравнению с тем, что эти люди сделали здесь шестьдесят пять лет назад, сэр. Они сделали наш образ жизни возможным".

Осмотр толпы в тот день напомнил мне, что очень немногие ветераны Дня Д или Второй мировой войны еще живы и могут совершить эту поездку. Многие из тех, кто доехал, передвигаются на инвалидных колясках или ходунках. Боб Доул, язвительный канзанец, который преодолел разрушительные ранения во время Второй мировой войны и стал одним из самых успешных и уважаемых сенаторов в Вашингтоне, был там. Там был и мой дядя Чарли, брат Тота, который приехал со своей женой Мелани в качестве моего гостя. Библиотекарь на пенсии, он был одним из самых мягких и непритязательных людей, которых я знал. По словам Тута, он был настолько потрясен своим солдатским опытом, что после возвращения домой шесть месяцев почти не разговаривал.

Какие бы раны они ни носили, эти мужчины излучали спокойную гордость, когда собрались в своих ветеранских фуражках и аккуратных пиджаках, украшенных отполированными медалями. Они обменивались историями, принимали рукопожатия и слова благодарности от меня и других незнакомых людей, их окружали дети и внуки, которые знали их не столько по их героизму на войне, сколько по той жизни, которую они вели после нее — как учителя, инженеры, рабочие заводов или владельцы магазинов, мужчины, которые женились на своих возлюбленных, упорно трудились, чтобы купить дом, боролись с депрессией и разочарованиями, тренировали детскую лигу, работали волонтерами в своих церквях или синагогах, видели, как их сыновья и дочери выходят замуж и заводят собственные семьи.

Стоя на сцене во время начала церемонии, я понял, что жизнь этих восьмидесяти с небольшим летних ветеранов с лихвой оправдала все сомнения, зародившиеся во мне. Возможно, из моей речи в Каире ничего не выйдет. Может быть, дисфункция Ближнего Востока проявит себя независимо от того, что я сделаю. Может быть, лучшее, на что мы могли надеяться, — это умиротворить таких людей, как Мубарак, и убить тех, кто попытается убить нас. Может быть, как шептали пирамиды, в долгосрочной перспективе все это не имеет значения. Но в единственном масштабе, который каждый из нас может по-настоящему постичь, — в масштабе столетий, — действия американского президента шестьдесят пять лет назад направили мир по лучшему пути. Жертвы, принесенные этими людьми, примерно в том же возрасте, что и молодые армейские рейнджеры, с которыми я только что познакомился, имели огромное значение. Так же, как свидетельство Эли Визеля, жертвовавшего собой; так же, как готовность Ангелы Меркель усвоить трагические уроки прошлого своей страны, изменили ситуацию.

Настала моя очередь говорить. Я рассказал истории нескольких мужчин, которых мы пришли почтить. "Наша история всегда была итогом выбора и действий каждого отдельного мужчины и женщины", — сказал я в заключение. "Это всегда зависело от нас". Обернувшись назад, чтобы посмотреть на стариков, сидящих позади меня на сцене, я поверил, что это правда.

ГЛАВА 16

Первая весна в Белом доме наступила рано. К середине марта воздух стал мягче, а дни длиннее. С потеплением Южная лужайка стала похожа на частный парк, который можно было исследовать. Здесь были акры сочной травы, окруженные массивными тенистыми дубами и вязами, и крошечный пруд, спрятанный за живой изгородью, на мощеной дорожке к которому были отпечатки рук президентских детей и внуков. Здесь были укромные уголки для игр в пятнашки и прятки, и даже немного дикой природы — не только белки и кролики, но и краснохвостый ястреб, которого группа учеников четвертого класса назвала Линкольном, и стройная длинноногая лиса, которую иногда можно было заметить на расстоянии поздним вечером, а иногда она набиралась смелости и пробиралась по колоннаде.

Запертые на зиму, мы в полной мере использовали преимущества нового заднего двора. Мы установили качели для Саши и Малии рядом с бассейном и прямо напротив Овального кабинета. Поднимая взгляд с позднего вечернего совещания по тому или иному кризису, я мог видеть, как девочки играют на улице, их лица выражали блаженство, когда они взлетали высоко на качелях. Мы также установили пару переносных баскетбольных мячей на обоих концах теннисных кортов, чтобы я мог тайком с Реджи поиграть в H-O-R-S-E, а сотрудники могли играть между офисами в игры "пять на пять".

И с помощью Сэма Касса, а также садовода Белого дома и команды полных энтузиазма пятиклассников из местной начальной школы Мишель посадила свой сад. То, что мы ожидали увидеть в качестве значимого, но скромного проекта по пропаганде здорового питания, в итоге стало настоящим феноменом, вдохновило школьные и общественные сады по всей стране, привлекло внимание всего мира и к концу того первого лета дало столько урожая — гвоздики, моркови, перца, фенхеля, лука, салата, брокколи, клубники, черники, да много чего еще, — что кухня Белого дома начала передавать ящики с овощами в местные продовольственные банки. В качестве неожиданного бонуса один из членов команды по уходу за территорией оказался пчеловодом-любителем, и мы разрешили ему установить небольшой улей. Мало того, что он в итоге давал более ста фунтов меда в год, но предприимчивый микропивовар из военно-морской части предложил использовать мед в рецепте пива, что привело к покупке набора для домашнего пивоварения и сделало меня первым президентским пивоваром. (Джордж Вашингтон, как мне говорили, сам варил виски).

Но из всех удовольствий, которые доставит первый год в Белом доме, ни одно не сравнится с появлением в середине апреля Бо, обнимательного, четвероногого черного комочка шерсти с белоснежной грудкой и передними лапами. Малия и Саша, которые лоббировали желание завести щенка еще до начала предвыборной кампании, визжали от восторга, увидев его впервые, позволяя ему лизать их уши и лица, когда они втроем катались по полу резиденции. Влюбились не только девочки. Мишель так много времени проводила с Бо — учила его трюкам, держала на коленях, тайком угощала беконом, — что Мэриан призналась, что чувствует себя плохим родителем за то, что никогда не исполняла желание Мишель иметь семейную собаку.

Что касается меня, то я получил то, что кто-то однажды назвал единственным надежным другом, которого политик может иметь в Вашингтоне. Бо также дал мне дополнительный повод отложить вечернюю работу с бумагами и присоединиться к моей семье во время прогулок по Южной лужайке после ужина. Именно в эти моменты, когда свет угасал в полосах пурпура и золота, когда Мишель улыбалась и сжимала мою руку, когда собака бегала в кустах, а девочки бежали за ней, когда Малия в конце концов догоняла нас, чтобы расспросить меня о таких вещах, как птичьи гнезда или облачные образования, пока Саша обхватывала одну из моих ног, чтобы посмотреть, как далеко я смогу ее унести, я чувствовал себя нормальным, цельным и таким счастливым, какого только может ожидать человек.

Бо попал к нам в подарок от Теда и Вики Кеннеди, из помета, который был родственником любимой пары португальских водяных собак Тедди. Это был невероятно заботливый жест — не только потому, что порода была гипоаллергенной (что было необходимо из-за аллергии Малии), но и потому, что Кеннеди позаботились о том, чтобы Бо был приучен к дому, прежде чем он попал к нам. Однако, когда я позвонила, чтобы поблагодарить их, я смогла поговорить только с Вики. Прошел почти год с тех пор, как у Тедди диагностировали злокачественную опухоль мозга, и хотя он все еще проходил лечение в Бостоне, всем, включая Тедди, было ясно, что прогноз не очень хороший.

Я видел его в марте, когда он неожиданно появился на конференции в Белом доме, которую мы проводили, чтобы начать разработку закона о всеобщем здравоохранении. Вики беспокоилась о поездке, и я понимал, почему. Походка Тедди в тот день была неуверенной; его костюм едва сходился на нем после того, как он похудел, и, несмотря на его веселый нрав, его прищуренные, мутные глаза показывали напряжение, которое требовалось только для того, чтобы удержать себя в вертикальном положении. И все же он настоял на том, чтобы прийти, потому что тридцать пять лет назад дело обеспечения всех достойным, доступным медицинским обслуживанием стало для него личным делом. У его сына Тедди-младшего в возрасте двенадцати лет диагностировали рак кости, который привел к ампутации ноги. Находясь в больнице, Тедди познакомился с другими родителями, чьи дети были так же больны, но которые не представляли, как они будут оплачивать растущие медицинские счета. Тогда он поклялся сделать что-то, чтобы изменить ситуацию.

При семи президентах Тедди боролся за правое дело. Во время администрации Клинтона он помог добиться принятия Программы медицинского страхования детей. Несмотря на возражения некоторых членов его собственной партии, он работал с президентом Бушем над обеспечением лекарственного покрытия для пожилых людей. Но при всей его силе и законодательном мастерстве, мечта о создании всеобщего здравоохранения — системы, предоставляющей качественное медицинское обслуживание всем людям, независимо от их платежеспособности — продолжала ускользать от него.

Именно поэтому Тед Кеннеди заставил себя встать с постели, чтобы прийти на нашу конференцию, зная, что, хотя он уже не может возглавить борьбу, его краткое, но символическое присутствие может оказать влияние. Конечно, когда он вошел в Восточный зал, сто пятьдесят присутствующих разразились радостными возгласами и продолжительными аплодисментами. После открытия конференции я попросил его выступить первым, и было видно, как некоторые из его бывших сотрудников прослезились при виде того, как их старый босс поднимается для выступления. Его речь была короткой; его баритон уже не гремел так громко, как раньше, когда он ревел на полу Сената. Он сказал, что с нетерпением ждет возможности стать "пехотинцем" в предстоящих усилиях. К тому времени, когда мы перешли к третьему или четвертому оратору, Вики тихо выпроводила его за дверь.

Я видел его лично лишь однажды, пару недель спустя, на церемонии подписания законопроекта о расширении программ национальной службы, который и республиканцы, и демократы назвали в его честь. Но я иногда вспоминал Тедди, когда Бо забредал в комнату для переговоров, опустив голову и виляя хвостом, прежде чем свернуться калачиком у моих ног. И я вспоминала, что Тедди сказал мне в тот день, перед тем как мы вместе вошли в Восточный зал.

"Сейчас самое время, господин президент", — сказал он. "Не дайте ему ускользнуть".

Поиск некой формы всеобщего здравоохранения в Соединенных Штатах начался в 1912 году, когда Теодор Рузвельт, который до этого почти восемь лет был президентом-республиканцем, решил снова баллотироваться — на этот раз от прогрессивной партии и с платформой, призывающей к созданию централизованной национальной службы здравоохранения. В то время мало кто имел или чувствовал необходимость в частном медицинском страховании. Большинство американцев платили своим врачам за визит, но медицина быстро становилась все более сложной, и по мере того, как становилось доступным все больше диагностических тестов и операций, сопутствующие расходы начали расти, все больше привязывая здоровье к богатству. Великобритания и Германия решили аналогичные проблемы путем создания национальных систем медицинского страхования, и другие европейские страны со временем последовали их примеру. Хотя Рузвельт в конечном итоге проиграл выборы 1912 года, прогрессивные идеалы его партии заложили основу для того, чтобы доступное и недорогое медицинское обслуживание рассматривалось как право, а не привилегия. Однако вскоре врачи и политики южных стран выступили против любого участия государства в здравоохранении, назвав его формой большевизма.

После того, как Рузвельт ввел общенациональное ограничение заработной платы, призванное сдержать инфляцию во время Второй мировой войны, многие компании начали предлагать частное медицинское страхование и пенсионное обеспечение, чтобы конкурировать за ограниченное число работников, не отправленных за границу. После окончания войны эта система, основанная на работодателях, продолжала действовать, в немалой степени потому, что профсоюзам нравилась такая схема, поскольку она позволяла им использовать более щедрые пакеты льгот, согласованные в рамках коллективных договоров, в качестве аргумента для привлечения новых членов. Недостатком этой системы было то, что она не давала профсоюзам мотивации добиваться государственных программ здравоохранения, которые могли бы помочь всем остальным. Гарри Трумэн дважды предлагал создать национальную систему здравоохранения, один раз в 1945 году и еще раз в 1949 году в рамках пакета "Справедливого курса", но его призыв к общественной поддержке не устоял перед хорошо финансируемыми PR-усилиями Американской медицинской ассоциации и других отраслевых лоббистов. Противники не просто загубили усилия Трумэна. Они убедили широкую общественность в том, что "социализированная медицина" приведет к нормированию, потере семейного врача и свобод, которыми так дорожат американцы.

Вместо того чтобы бросить вызов частному страхованию, прогрессисты направили свою энергию на помощь тем группам населения, которых рынок обошел стороной. Эти усилия принесли плоды во время кампании "Великое общество", организованной Л.Б.Джеем, когда для пожилых людей была введена универсальная однопользовательская программа, частично финансируемая за счет налогов с заработной платы (Medicare), а для малоимущих была создана не столь всеобъемлющая программа, основанная на сочетании федерального и государственного финансирования (Medicaid). В 1970-х и начале 1980-х годов эта лоскутная система функционировала достаточно хорошо, примерно 80 процентов американцев были охвачены либо через свою работу, либо через одну из этих двух программ. Между тем, защитники статус-кво могли указать на множество инноваций, выведенных на рынок коммерческой медицинской промышленностью, от магнитно-резонансных томографов до жизненно важных лекарств.

Однако, как бы полезны они ни были, эти инновации также привели к дальнейшему росту расходов на здравоохранение. А поскольку страховщики оплачивали медицинские счета всей страны, у пациентов не было стимула задавать вопросы о том, не завышают ли цены фармацевтические компании, не назначают ли врачи и больницы лишние анализы и ненужные процедуры, чтобы пополнить свой бюджет. Между тем, почти пятая часть населения страны жила всего лишь в одном случае болезни или несчастного случая от потенциального финансового краха. Отказываясь от регулярных осмотров и профилактического лечения, поскольку они не могли себе этого позволить, незастрахованные часто ждали, пока сильно заболеют, прежде чем обратиться за помощью в больничные отделения неотложной помощи, где более серьезные заболевания означали более дорогостоящее лечение. Больницы компенсировали эту некомпенсированную помощь, повышая цены для застрахованных клиентов, что, в свою очередь, еще больше увеличивало страховые взносы.

Все это объясняет, почему Соединенные Штаты тратят на здравоохранение гораздо больше денег на человека, чем любая другая развитая экономика (на 112 процентов больше, чем Канада, на 109 процентов больше, чем Франция, на 117 процентов больше, чем Япония), а результаты оказываются аналогичными или даже хуже. Разница составила сотни миллиардов долларов в год — деньги, которые могли бы быть использованы для обеспечения качественного ухода за детьми в американских семьях, или для снижения платы за обучение в колледже, или для ликвидации значительной части федерального дефицита. Растущие расходы на здравоохранение также стали бременем для американского бизнеса: Японские и немецкие автопроизводители не беспокоились о дополнительных расходах на здравоохранение работников и пенсионеров в размере 1500 долларов, которые Детройт должен был закладывать в цену каждого сходящего с конвейера автомобиля.

Фактически, именно в ответ на иностранную конкуренцию американские компании начали перекладывать растущие расходы на страхование на своих сотрудников в конце 1980-х и в 90-е годы, заменяя традиционные планы, которые предусматривали незначительные, если вообще какие-либо, расходы на оплату услуг, более дешевыми вариантами, включающими более высокие вычеты, доплаты, пожизненные ограничения и другие неприятные сюрпризы, скрытые в мелком шрифте. Профсоюзы часто оказывались в состоянии сохранить свои традиционные планы выплат, лишь согласившись отказаться от повышения заработной платы. Малым предприятиям было трудно вообще обеспечить своих работников медицинскими льготами. Тем временем страховые компании, работающие на индивидуальном рынке, совершенствовали искусство отказа клиентам, которые, согласно их актуарным данным, скорее всего, воспользуются системой здравоохранения, особенно тем, у кого есть "предсуществующее заболевание", под которым они часто понимали все, что угодно — от перенесенного рака до астмы и хронической аллергии.

Поэтому неудивительно, что к моменту моего вступления в должность было очень мало людей, готовых защищать существующую систему. Более 43 миллионов американцев сейчас не имеют страховки, страховые взносы на семейное страхование выросли на 97 процентов с 2000 года, а расходы только продолжают расти. И все же перспектива попытки провести большой законопроект о реформе здравоохранения через Конгресс в разгар исторической рецессии заставляла мою команду нервничать. Даже Экс, который испытал на себе трудности получения специализированной помощи для дочери с тяжелой формой эпилепсии и оставил журналистику, чтобы стать политическим консультантом, отчасти для того, чтобы оплачивать ее лечение, сомневался.

"Данные довольно четкие", — сказал Экс, когда мы обсуждали эту тему в самом начале. "Люди могут ненавидеть то, как все работает в целом, но большинство из них имеют страховку. Они не задумываются о недостатках системы, пока кто-то из их семьи не заболеет. Им нравится их врач. Они не верят в то, что Вашингтон что-то исправит. И даже если они считают вас искренними, они беспокоятся, что любые изменения, которые вы внесете, будут стоить им денег и помогут кому-то другому. Кроме того, когда вы спрашиваете их, какие изменения они хотели бы видеть в системе здравоохранения, они в основном хотят получить все возможные виды лечения, независимо от стоимости или эффективности, от любого поставщика, которого они выберут, в любое время, когда они захотят, — бесплатно. Что, конечно же, мы не можем обеспечить. И это до того, как страховые компании, фармацевтические компании, врачи начнут запускать рекламу…".

"То, что пытается сказать Экс, господин президент, — прервал его Рам, нахмурив лицо, — это то, что это может взорваться нам в лицо".

Далее Рам напомнил нам, что он сидел в первом ряду во время последней попытки создания всеобщего здравоохранения, когда законодательное предложение Хиллари Клинтон потерпело крах и сгорело, вызвав обратную реакцию, в результате которой демократы потеряли контроль над Палатой представителей на промежуточных выборах 1994 года. "Республиканцы будут говорить, что здравоохранение — это новая большая либеральная трата денег, и что это отвлекает от решения экономического кризиса".

"Если я ничего не упустил", — сказал я, — "мы делаем все возможное для экономики".

"Я знаю это, господин президент. Но американский народ этого не знает".

"Так о чем мы здесь говорим?" спросил я. "Что, несмотря на самое большое большинство демократов за последние десятилетия, несмотря на обещания, которые мы давали во время предвыборной кампании, мы не должны пытаться добиться успеха в области здравоохранения?".

Рахм обратился за помощью к Эксу.

"Мы все считаем, что должны попытаться", — сказал Экс. "Вы просто должны знать, что если мы проиграем, ваше президентство будет сильно ослаблено. И никто не понимает этого лучше, чем Макконнелл и Бонер".

Я встал, подавая знак, что встреча окончена.

"Тогда нам лучше не проигрывать", — сказал я.

Когда я вспоминаю те ранние беседы, трудно отрицать мою самоуверенность. Я был убежден, что логика реформы здравоохранения настолько очевидна, что даже перед лицом хорошо организованной оппозиции я смогу заручиться поддержкой американского народа. Другие крупные инициативы, такие как иммиграционная реформа и законодательство об изменении климата, вероятно, будет еще труднее провести через Конгресс; я полагал, что победа в вопросе, который больше всего влияет на повседневную жизнь людей, будет нашим лучшим шансом создать импульс для остальной части моей законодательной программы. Что касается политических рисков, о которых беспокоились Экс и Рам, то рецессия практически гарантировала, что мои показатели в опросах все равно упадут. Робость не изменит эту реальность. Даже если бы это и произошло, упустить шанс помочь миллионам людей только потому, что это может повредить моим перспективам переизбрания… что ж, это был именно тот вид близорукого, самосохранительного поведения, который я поклялся отвергнуть.

Мой интерес к здравоохранению выходил за рамки политики или политического курса; он был личным, как и для Тедди. Каждый раз, когда я встречал родителей, с трудом изыскивающих средства на лечение больного ребенка, я вспоминал ночь, когда нам с Мишель пришлось везти трехмесячную Сашу в отделение неотложной помощи по поводу, как оказалось, вирусного менингита — ужас и беспомощность, которые мы испытывали, когда медсестры увозили ее на спинномозговую пункцию, и осознание того, что мы могли бы никогда не поймать инфекцию вовремя, если бы у девочек не было постоянного педиатра, которому было удобно звонить посреди ночи. Когда во время предвыборной кампании я встречал работников ферм или кассиров супермаркетов, страдающих от больного колена или спины, потому что они не могли позволить себе визит к врачу, я думал об одном из моих лучших друзей, Бобби Титкомбе, рыбаке на Гавайях, который прибегал к профессиональной медицинской помощи только в случае опасных для жизни травм (например, когда в результате несчастного случая при нырянии копье пробило ему легкое), потому что ежемесячные расходы на страховку уничтожили бы все, что он заработал за всю неделю ловли.

Больше всего я думала о своей маме. В середине июня я отправилась в Грин-Бей, штат Висконсин, на первое из серии собраний по здравоохранению, которые мы собирались провести по всей стране в надежде получить мнение граждан и рассказать им о возможностях реформы. В тот день мне представили Лауру Клицка, которой было тридцать пять лет и у которой диагностировали агрессивный рак груди, распространившийся на кости. Несмотря на то, что она была включена в страховой план своего мужа, многократные операции, облучение и химиотерапия превысили пожизненные лимиты полиса, в результате чего у них осталось 12 000 долларов неоплаченных медицинских счетов. Несмотря на возражения своего мужа Питера, она размышляла о том, стоит ли продолжать лечение. Сидя в их гостиной перед тем, как мы отправились на мероприятие, она скупо улыбнулась, наблюдая за тем, как Питер изо всех сил старается уследить за двумя маленькими детьми, играющими на полу.

"Я хочу проводить с ними как можно больше времени, — сказала мне Лаура, — но я не хочу оставлять их с горой долгов. Это кажется эгоистичным". Ее глаза затуманились, и я взяла ее за руку, вспоминая, как моя мама угасала в последние месяцы: как она откладывала обследования, которые могли бы выявить ее болезнь, потому что она была между контрактами на консалтинг и не имела страховки; какой стресс она перенесла на больничной койке, когда ее страховщик отказался оплатить ее заявление об инвалидности, аргументируя это тем, что она не сообщила о наличии предсуществующего заболевания, несмотря на то, что на момент начала действия полиса у нее даже не было диагноза. Невысказанные сожаления.

Принятие законопроекта о здравоохранении не вернет мою маму. Это не избавит меня от чувства вины за то, что я не был рядом с ней, когда она испустила последний вздох. Скорее всего, это было бы слишком поздно, чтобы помочь Лоре Клицка и ее семье.

Но это спасет чью-то маму, где-то там, внизу. И за это стоило бороться.

Вопрос заключался в том, сможем ли мы это сделать. Как бы трудно ни было принять Закон о восстановлении, концепция, лежащая в основе законодательства о стимулировании экономики, была довольно проста: позволить правительству выкачивать деньги так быстро, как оно может, чтобы удержать экономику на плаву и обеспечить людей работой. Закон не вынимал деньги из карманов, не заставлял менять методы работы предприятий и не прекращал старые программы, чтобы оплатить новые. В ближайшей перспективе в этой сделке не было проигравших.

В отличие от этого, любой крупный законопроект о здравоохранении означал перестройку одной шестой части американской экономики. Законодательство такого масштаба гарантированно должно было включать сотни страниц бесконечно суетливых поправок и положений, некоторые из которых были новыми, некоторые — переписанными в соответствии с предыдущим законодательством, и все они были со своими высокими ставками. Одно положение, включенное в законопроект, может обернуться миллиардами долларов прибыли или убытков для какого-либо сектора индустрии здравоохранения. Изменение одного числа, ноль здесь или десятичная точка там, может означать, что миллион семей получат страховое покрытие или не получат. По всей стране страховые компании, такие как Aetna и UnitedHealthcare, были крупными работодателями, а местные больницы служили экономической опорой для многих небольших городов и округов. У людей были веские причины — причины жизни и смерти — беспокоиться о том, как любые изменения повлияют на них.

Был также вопрос о том, как оплачивать закон. Чтобы охватить больше людей, утверждал я, Америке не нужно тратить больше денег на здравоохранение; нам просто нужно использовать эти деньги более разумно. Теоретически это так. Но расточительство и неэффективность для одного человека — это прибыль или удобство для другого; расходы на страховое покрытие появятся в федеральных книгах гораздо раньше, чем экономия от реформы; и в отличие от страховых компаний или Большой Фармы, акционеры которых ожидали, что они будут начеку против любых изменений, которые могут стоить им десять центов, большинство потенциальных бенефициаров реформы — официантки, семейные фермеры, независимые подрядчики, люди, пережившие рак — не имели групп хорошо оплачиваемых и опытных лоббистов, бродящих по залам Конгресса от их имени.

Другими словами, и политика, и суть здравоохранения были умопомрачительно сложными. Мне предстояло объяснить американскому народу, включая тех, кто имеет качественное медицинское страхование, почему и как реформа может работать. По этой причине я решил, что мы будем использовать максимально открытый и прозрачный процесс, когда дело дойдет до разработки необходимого законодательства. "У каждого будет место за столом", — говорил я избирателям во время предвыборной кампании. "Не переговоры за закрытыми дверями, а сведение всех сторон вместе и трансляция этих переговоров на канале C-SPAN, чтобы американский народ мог видеть, какие есть варианты". Когда я позже рассказал об этой идее Раму, он выглядел так, будто хотел бы, чтобы я не был президентом, только для того, чтобы он мог более наглядно объяснить глупость моего плана. Если мы собираемся принять законопроект, сказал он мне, то этот процесс будет включать в себя десятки сделок и компромиссов по пути, и он не будет проводиться как семинар по гражданскому праву.

"Делать колбасу — это некрасиво, господин президент", — сказал он. "А вы просите очень большой кусок колбасы".

В одном мы с RAHM были согласны: нам предстоят месяцы работы: анализ стоимости и результатов каждого возможного законопроекта, координация всех усилий различных федеральных агентств и обеих палат Конгресса, а также поиск рычагов воздействия на основных игроков в мире здравоохранения, от поставщиков медицинских услуг и администраторов больниц до страховщиков и фармацевтических компаний. Для выполнения всех этих задач нам требовалась высококлассная команда специалистов в области здравоохранения.

К счастью, нам удалось нанять замечательное трио женщин, которые помогут управлять шоу. Кэтлин Себелиус, губернатор-демократ с двумя сроками полномочий из Канзаса, склоняющегося к республиканской позиции, заняла пост министра здравоохранения и социальных служб (HHS). Бывший страховой комиссар штата, она знала как политику, так и экономику здравоохранения и была достаточно одаренным политиком — умным, веселым, общительным, жестким и умеющим работать со СМИ, чтобы стать публичным лицом реформы здравоохранения, тем, кого мы могли бы показать по телевидению или отправить в городские ратуши по всей стране, чтобы объяснить, что мы делаем. Джинн Ламбрю, профессор Техасского университета и эксперт по Medicare и Medicaid, стала директором Управления по реформе здравоохранения Министерства здравоохранения, по сути, нашим главным советником по вопросам политики. Высокая, искренняя и часто не обращающая внимания на политические ограничения, она имела под рукой все факты и нюансы каждого предложения по здравоохранению — и на нее можно было рассчитывать, что она сохранит честность в зале, если мы слишком сильно отклонимся в сторону политической целесообразности.

Но именно на Нэнси-Энн ДеПарле я стал больше всего полагаться, когда наша кампания обрела форму. Юрист из штата Теннесси, руководившая программами здравоохранения этого штата до работы администратором Medicare в администрации Клинтона, Нэнси-Энн держалась с четким профессионализмом человека, привыкшего видеть, как тяжелая работа превращается в успех. Сколько в этом стремлении было отпечатка ее опыта, когда она росла американкой китайского происхождения в крошечном городке Теннесси, я сказать не могу. Нэнси-Энн мало рассказывала о себе — по крайней мере, не со мной. Я знаю, что когда ей было семнадцать лет, ее мама умерла от рака легких, что, возможно, как-то повлияло на ее готовность отказаться от прибыльной должности в частной инвестиционной компании ради работы, которая требовала еще больше времени вдали от любящего мужа и двух маленьких сыновей.

Похоже, я был не единственным, для кого принятие закона о здравоохранении было личным делом.

Вместе с Рамом, Филом Шилиро и заместителем главы администрации Джимом Мессиной, который служил правой рукой Плауффа в предвыборной кампании и был одним из самых проницательных политических операторов, наша команда по здравоохранению начала планировать, как может выглядеть законодательная стратегия. Основываясь на нашем опыте работы с Законом о восстановлении, мы не сомневались, что Митч Макконнелл сделает все возможное, чтобы торпедировать наши усилия, и что шансы получить голоса республиканцев в Сенате для чего-то такого большого и спорного, как законопроект о здравоохранении, были невелики. Мы могли утешаться тем, что вместо пятидесяти восьми сенаторов, которые присоединились к демократам, когда мы принимали законопроект о стимулировании экономики, у нас, скорее всего, будет шестьдесят к тому времени, когда законопроект о здравоохранении будет вынесен на голосование. Эл Франкен наконец-то занял свое место после спорного пересчета голосов на выборах в Миннесоте, а Арлен Спектер решил сменить партию после того, как его фактически выгнали из GOP — так же, как и Чарли Криста, за поддержку Закона о восстановлении.

Тем не менее, наш список кандидатов, защищенных от филибастера, был нестабильным, поскольку в него входили смертельно больной Тед Кеннеди и хрупкий и больной Роберт Берд из Западной Вирджинии, не говоря уже о консервативных демократах, таких как Бен Нельсон из Небраски (бывший руководитель страховой компании), которые в любую минуту могли пойти нам наперекор. Помимо того, что я хотел иметь некоторый запас на ошибку, я также знал, что принятие такой грандиозной реформы здравоохранения чисто партийным голосованием сделает закон политически более уязвимым в будущем. Поэтому мы решили, что имеет смысл сформировать наше законодательное предложение таким образом, чтобы у него был шанс привлечь на свою сторону хотя бы горстку республиканцев.

К счастью, у нас была модель для работы, которая, по иронии судьбы, выросла из партнерства между Тедом Кеннеди и бывшим губернатором Массачусетса Миттом Ромни, одним из оппонентов Джона Маккейна на республиканских выборах президента. Столкнувшись с бюджетным дефицитом и перспективой потери финансирования программы Medicaid несколькими годами ранее, Ромни зациклился на поиске способа обеспечить надлежащее страхование большего числа жителей Массачусетса, что позволило бы сократить расходы штата на неотложную помощь незастрахованным лицам и, в идеале, привело бы к повышению уровня здоровья населения в целом.

Он и его сотрудники предложили многосторонний подход, в соответствии с которым каждый человек должен будет приобрести медицинскую страховку ("индивидуальный мандат"), подобно тому, как каждый владелец автомобиля обязан иметь автострахование. Люди со средним уровнем дохода, которые не могут получить страховку через свою работу, не имеют права на Medicare или Medicaid и не могут позволить себе страховку самостоятельно, получат государственную субсидию на покупку страховки. Размер субсидий будет определяться по скользящей шкале в зависимости от дохода каждого человека, и будет создана центральная онлайновая торговая площадка — "биржа" — для того, чтобы потребители могли выбирать лучшие страховые предложения. При этом страховщики больше не смогут отказывать людям в страховом покрытии на основании предсуществующих заболеваний.

Эти две идеи — индивидуальный мандат и защита людей с предсуществующими заболеваниями — шли рука об руку. С огромным новым пулом субсидируемых государством клиентов у страховщиков больше не было оправдания попыткам отбирать для страхования только молодых и здоровых, чтобы защитить свою прибыль. Между тем, мандат гарантировал, что люди не смогут обмануть систему, дожидаясь, пока заболеют, чтобы приобрести страховку. Рассказывая о своем плане журналистам, Ромни назвал индивидуальный мандат "окончательной консервативной идеей", поскольку он способствует личной ответственности.

Неудивительно, что контролируемое демократами законодательное собрание штата Массачусетс изначально с подозрением отнеслось к плану Ромни, и не только потому, что его предложил республиканец; среди многих прогрессистов необходимость замены частного страхования и коммерческого здравоохранения единой платной системой, подобной канадской, была верой. Если бы мы начинали с нуля, я бы согласился с ними; данные других стран показывают, что единая национальная система — по сути, "Medicare для всех" — является экономически эффективным способом обеспечения качественного здравоохранения. Но ни Массачусетс, ни Соединенные Штаты не начинали с нуля. Тедди, который, несмотря на свою репутацию широкоглазого либерала, всегда был практичен, понимал, что попытка демонтировать существующую систему и заменить ее совершенно новой была бы не только политически невыгодной, но и чрезвычайно разрушительной экономически. Вместо этого он с энтузиазмом воспринял предложение Ромни и помог губернатору собрать голоса демократов в законодательном собрании штата, необходимые для принятия закона.

Программа "Romneycare", как она стала известна в итоге, действовала уже два года и имела явный успех, снизив уровень незастрахованных в Массачусетсе до чуть менее 4 процентов, что является самым низким показателем в стране. Тедди использовал ее в качестве основы для законопроекта, который он начал готовить за много месяцев до выборов в качестве председателя комитета по здравоохранению и образованию Сената. И хотя Плауфф и Экс убедили меня воздержаться от одобрения массачусетского подхода во время кампании — идея обязать людей покупать страховку была крайне непопулярна среди избирателей, и я вместо этого сосредоточил свой план на снижении расходов — теперь я, как и большинство сторонников здравоохранения, был убежден, что модель Ромни дает нам наилучшие шансы на достижение цели всеобщего охвата.

Люди все еще расходились во мнениях относительно деталей того, как может выглядеть национальная версия плана Массачусетса, и когда я и моя команда разрабатывали нашу стратегию, ряд сторонников призвали нас решить эти вопросы на ранней стадии, выпустив конкретное предложение Белого дома для Конгресса. Мы решили этого не делать. Одним из уроков неудачной попытки Клинтонов была необходимость вовлечения в процесс ключевых демократов, чтобы они чувствовали себя причастными к законопроекту. Недостаточная координация, как мы знали, может привести к тому, что законопроект погибнет от тысячи ударов.

В Палате представителей это означало работу с либералами старой закалки, такими как Генри Ваксман, хитрый и драчливый конгрессмен из Калифорнии. В Сенате ситуация была иной: Поскольку Тедди выздоравливал, главным игроком был Макс Баукус, консервативный демократ из Монтаны, возглавлявший влиятельный финансовый комитет. Когда дело доходило до налоговых вопросов, которые занимали большую часть времени комитета, Баукус часто становился на сторону бизнес-лобби, что меня настораживало, и за три десятилетия работы в качестве сенатора ему еще не удалось возглавить принятие какого-либо важного закона. Тем не менее, он, похоже, искренне интересовался этим вопросом, организовав в июне предыдущего года саммит Конгресса по здравоохранению и проведя месяцы в работе с Тедом Кеннеди и его сотрудниками над ранними проектами законопроекта о реформе. Баукус также близко дружил с сенатором от штата Айова Чаком Грассли, главным республиканцем в финансовом комитете, и был оптимистичен в том, что сможет заручиться поддержкой Грассли в принятии законопроекта.

Рам и Фил Шилиро скептически относились к тому, что Грассли можно заполучить — ведь мы уже спускались в эту кроличью нору во время дебатов по Акту восстановления. Но мы решили, что лучше всего дать Баукусу довести процесс до конца. Он уже изложил некоторые из своих идей в прессе и вскоре должен был собрать рабочую группу по реформе здравоохранения, в которую вошли Грассли и еще два республиканца. Однако во время встречи в Овальном кабинете я предупредил его, чтобы он не позволял Грассли подгонять его.

"Поверьте мне, господин президент", — сказал Баукус. "Мы с Чаком уже обсудили это. Мы собираемся сделать это к июлю".

На каждой работе случаются неожиданности. Ключевое оборудование ломается. Дорожно-транспортное происшествие заставляет изменить маршрут доставки. Клиент звонит и говорит, что вы выиграли контракт, но заказ должен быть выполнен на три месяца раньше, чем планировалось. Если подобное уже случалось, то в месте, где вы работаете, возможно, есть системы и процедуры, позволяющие справиться с ситуацией. Но даже лучшие организации не могут предусмотреть все, и в этом случае вы учитесь импровизировать, чтобы достичь своих целей — или, по крайней мере, сократить свои потери.

Президентство ничем не отличалось от других. За исключением того, что сюрпризы приходили ежедневно, часто волнами. В течение весны и лета того первого года, когда мы боролись с финансовым кризисом, двумя войнами и реформой здравоохранения, к нашей и без того перегруженной тарелке добавилось несколько неожиданных пунктов.

Первое из них было чревато настоящей катастрофой. В апреле появились сообщения о тревожной вспышке гриппа в Мексике. Обычно вирус гриппа сильнее всего поражает уязвимые группы населения, такие как пожилые люди, младенцы и больные астмой, но этот штамм, похоже, поражал молодых, здоровых людей — и убивал их с большей, чем обычно, скоростью. В течение нескольких недель люди в США заболели этим вирусом: один в Огайо, два в Канзасе, восемь в одной средней школе в Нью-Йорке. К концу месяца и наш собственный Центр по контролю заболеваний (CDC), и Всемирная организация здравоохранения (ВОЗ) подтвердили, что мы имеем дело с разновидностью вируса H1N1. В июне ВОЗ официально объявила о первой глобальной пандемии за последние сорок лет.

Я знал о H1N1 более чем вскользь, поскольку работал над обеспечением готовности США к пандемиям, когда был членом Сената. То, что я знал, напугало меня до смерти. В 1918 году штамм H1N1, который стал известен как "испанский грипп", заразил примерно полмиллиарда человек и убил от 50 до 100 миллионов — примерно 4 процента населения Земли. Только в Филадельфии за несколько недель умерло более 12 000 человек. Последствия пандемии не ограничились ошеломляющими цифрами смертности и остановкой экономической деятельности; более поздние исследования показали, что те, кто находился в утробе матери во время пандемии, выросли с более низкими доходами, худшими результатами образования и более высокими показателями физической инвалидности.

Было слишком рано говорить о том, насколько смертоносным окажется этот новый вирус. Но я не хотел рисковать. В тот же день, когда Кэтлин Себелиус была утверждена в должности министра здравоохранения, мы послали за ней самолет из Канзаса, доставили в Капитолий, чтобы она приняла присягу на импровизированной церемонии, и сразу же попросили ее возглавить двухчасовую конференцию с представителями ВОЗ и министрами здравоохранения Мексики и Канады. Через несколько дней мы собрали межведомственную группу, чтобы оценить, насколько Соединенные Штаты готовы к наихудшему сценарию.

Ответ заключается в том, что мы были совершенно не готовы. Оказалось, что ежегодные прививки от гриппа не обеспечивают защиты от H1N1, а поскольку вакцины, как правило, не приносят прибыли фармацевтическим компаниям, то те немногие американские производители вакцин, которые существовали, имели ограниченные возможности для наращивания производства новой вакцины. Затем мы столкнулись с вопросами о том, как распределять противовирусные препараты, какие рекомендации использовать в больницах при лечении больных гриппом, и даже как нам поступить с возможностью закрытия школ и введения карантина, если ситуация значительно ухудшится. Несколько ветеранов из команды администрации Форда по борьбе со свиным гриппом в 1976 году предупреждали нас о трудностях, связанных с тем, как действовать в преддверии вспышки заболевания, не реагируя слишком остро и не провоцируя панику: Очевидно, президент Форд, желая действовать решительно в разгар кампании по переизбранию, ускорил проведение обязательной вакцинации до того, как была определена серьезность пандемии, в результате чего у большего числа американцев развилось неврологическое расстройство, связанное с вакциной, чем умерших от гриппа.

"Вам нужно участвовать, господин президент, — посоветовал один из сотрудников Форда, — но вы должны позволить экспертам управлять процессом".

Я положил руку на плечи Себелиуса. "Ты видишь это?" сказал я, кивнув в ее сторону. "Это… лицо вируса. Поздравляю, Кэтлин".

"Счастлива служить, господин президент", — сказала она ярко. "Счастлива служить".

Мои инструкции для Кэтлин и команды общественного здравоохранения были просты: Решения будут приниматься на основе наилучших доступных научных данных, и мы должны были объяснить общественности каждый шаг нашего реагирования — включая подробное описание того, что мы знаем и чего не знаем. В течение следующих шести месяцев мы именно это и делали. Летний спад числа случаев заболевания H1N1 дал команде время для работы с производителями лекарств и стимулирования новых процессов для ускорения производства вакцины. Они заранее разместили медицинские материалы в разных регионах и предоставили больницам большую гибкость для управления всплеском заболеваемости гриппом. Они проанализировали и в конечном итоге отвергли идею закрытия школ до конца года, но работали со школьными округами, предприятиями, государственными и местными чиновниками, чтобы убедиться, что у всех есть необходимые ресурсы для реагирования в случае вспышки заболевания.

Хотя Соединенные Штаты не спаслись — погибло более 12 000 американцев — нам повезло, что этот конкретный штамм H1N1 оказался менее смертоносным, чем опасались эксперты, и новость о том, что к середине 2010 года пандемия пошла на убыль, не стала поводом для заголовков газет. Тем не менее, я очень гордился тем, как хорошо сработала наша команда. Без шума и суеты они не только помогли сдержать вирус, но и укрепили нашу готовность к любым будущим чрезвычайным ситуациям в области общественного здравоохранения, что имело большое значение несколько лет спустя, когда вспышка лихорадки Эбола в Западной Африке вызвала полномасштабную панику.

Я начинал понимать, что такова природа президентства: Иногда твоя самая важная работа связана с тем, чего никто не замечает.

-

ВТОРОЙ поворот событий был скорее возможностью, чем кризисом. В конце апреля судья Верховного суда Дэвид Соутер позвонил мне и сообщил, что уходит в отставку, предоставив мне первый шанс занять место в высшем суде страны.

Утверждение кого-либо в Верховный суд никогда не было простым делом, отчасти потому, что роль суда в американском правительстве всегда вызывала споры. В конце концов, идея наделить девять неизбираемых, пожизненно работающих юристов в черных мантиях правом отменять законы, принятые большинством народных представителей, звучит не очень демократично. Но со времен дела "Марбери против Мэдисона", которое было рассмотрено Верховным судом в 1803 году и в результате которого суд получил право окончательного толкования смысла Конституции США и установил принцип судебного контроля за действиями Конгресса и президента, именно так работает наша система сдержек и противовесов. Теоретически, судьи Верховного суда не "создают закон" при осуществлении этих полномочий; вместо этого они должны просто "интерпретировать" Конституцию, помогая навести мосты между тем, как ее положения понимали создатели и как они применимы к миру, в котором мы живем сегодня.

В отношении основной массы конституционных дел, рассматриваемых Судом, эта теория вполне оправдывает себя. Судьи в большинстве своем придерживаются текста Конституции и прецедентов, созданных предыдущими судами, даже если это приводит к результатам, с которыми они лично не согласны. Однако на протяжении всей американской истории самые важные дела были связаны с расшифровкой значения таких фраз, как "надлежащая правовая процедура", "привилегии и иммунитеты", "равная защита" или "установление религии" — терминов настолько неопределенных, что вряд ли два отца-основателя были согласны с тем, что именно они означают. Эта двусмысленность дает отдельным судьям все возможности для "толкования", отражающего их моральные суждения, политические предпочтения, предубеждения и страхи. Именно поэтому в 1930-х годах преимущественно консервативный суд мог постановить, что политика "Нового курса" Рузвельта нарушает Конституцию, а сорок лет спустя преимущественно либеральный суд мог постановить, что Конституция наделяет Конгресс почти неограниченными полномочиями по регулированию экономики. Именно так одни судьи в деле "Плесси против Фергюсона" могли читать клаузулу о равной защите, чтобы разрешить "раздельное, но равное", а другие судьи в деле "Браун против Совета по образованию" могли, опираясь на точно такую же формулировку, единогласно прийти к противоположному выводу.

Оказалось, что судьи Верховного суда постоянно принимают законы.

С годами пресса и общественность стали уделять больше внимания решениям суда и, соответственно, процессу утверждения судей. В 1955 году южные демократы в порыве гнева по поводу решения по делу Брауна ввели практику, согласно которой кандидаты в Верховный суд должны были предстать перед судебным комитетом Сената, чтобы их подвергли допросу по поводу их юридических взглядов. Решение по делу "Ро против Уэйда" 1973 года привлекло дополнительное внимание к назначениям в Суд, и с этого момента каждая кандидатура вызывала ожесточенную борьбу между сторонниками и противниками абортов. Громкое отклонение кандидатуры Роберта Борка в конце 1980-х годов и слушания по делу Кларенса Томаса и Аниты Хилл в начале 1990-х годов, в ходе которых кандидата обвинили в сексуальных домогательствах, оказались непреодолимой телевизионной драмой. Все это означало, что когда пришло время заменить судью Соутера, найти подходящего кандидата было проще простого. Сложнее было бы добиться утверждения этого кандидата, избежав при этом политического цирка, который мог бы помешать другим нашим делам.

У нас уже была команда юристов, которые занимались процессом заполнения десятков вакансий в судах низшей инстанции, и они немедленно приступили к составлению исчерпывающего списка возможных кандидатов в Верховный суд. Менее чем за неделю мы сузили список до нескольких финалистов, которых попросили пройти проверку ФБР и приехать в Белый дом на собеседование. В короткий список вошли бывший декан Гарвардской школы права и нынешний генеральный прокурор Елена Каган и судья апелляционной инстанции Седьмого округа Дайана Вуд — первоклассные ученые-правоведы, которых я знала еще со времен преподавания конституционного права в Чикагском университете. Но когда я читала толстые справочники, подготовленные моей командой по каждому кандидату, меня больше всего заинтересовала та, с кем я никогда не встречалась, — апелляционный судья Второго округа Соня Сотомайор. Пуэрториканка из Бронкса, она воспитывалась в основном своей матерью, телефонисткой, которая со временем получила лицензию медсестры, после того как ее отец — торговец с третьеклассным образованием — умер, когда Соне было всего девять лет. Несмотря на то, что дома говорили в основном по-испански, Соня отлично училась в церковно-приходской школе и получила стипендию в Принстоне. Там ее опыт повторил то, с чем Мишель столкнулась в университете десять лет спустя: первоначальное чувство неуверенности и вытеснения, которое возникло, когда она оказалась одной из немногих цветных женщин в кампусе; необходимость иногда прилагать дополнительные усилия, чтобы компенсировать пробелы в знаниях, которые более привилегированные дети принимали как должное; комфорт от общения с другими чернокожими студентами и поддерживающими профессорами; и осознание со временем, что она была такой же умной, как и все ее сверстники.

Сотомайор окончила юридический факультет Йельского университета и затем успешно работала прокурором в окружной прокуратуре Манхэттена, что помогло ей стать федеральным судьей. За почти семнадцать лет работы судьей она завоевала репутацию тщательного, справедливого и сдержанного судьи, что в конечном итоге привело к тому, что Американская ассоциация юристов поставила ей высшую оценку. Тем не менее, когда просочилась информация о том, что Сотомайор была в числе финалистов, которых я рассматривал, некоторые представители юридического священства предположили, что ее полномочия уступают полномочиям Каган или Вуд, а ряд левых групп интересов усомнились в том, что она обладает достаточным интеллектуальным весом, чтобы идти плечом к плечу с такими консервативными идеологами, как судья Антонин Скалиа.

Возможно, из-за моего собственного опыта работы в юридических и академических кругах, где я встречал свою долю высококвалифицированных, высокоинтеллектуальных идиотов и воочию наблюдал тенденцию двигать столбы, когда дело касалось продвижения женщин и людей с цветом кожи, я быстро отбросил подобные опасения. Я не только обладала выдающимися академическими способностями судьи Сотомайор, но и понимала, какого рода интеллект, смекалка и способность к адаптации необходимы человеку с ее происхождением, чтобы достичь того уровня, на котором она находится. Широкий опыт, знакомство с превратностями жизни, сочетание ума и сердца — вот откуда, как мне казалось, берется мудрость. Когда во время предвыборной кампании меня спрашивали, какие качества я буду искать в кандидате в Верховный суд, я говорил не только о юридической квалификации, но и о сочувствии. Консервативные комментаторы высмеяли мой ответ, сочтя его свидетельством того, что я планирую пополнить состав суда безмозглыми, социально ориентированными либералами, которым нет никакого дела до "объективного" применения закона. Но, насколько я понимаю, у них все было с ног на голову: Именно способность судьи понимать контекст своих решений, знать, какова жизнь как беременного подростка, так и католического священника, как магната, так и рабочего на конвейере, как меньшинства, так и большинства, является источником объективности.

Были и другие соображения, которые делали Сотомайор убедительным выбором. Она стала бы первой латиноамериканкой и всего лишь третьей женщиной в составе Верховного суда. И она уже дважды была утверждена Сенатом, один раз единогласно, что затрудняло для республиканцев аргументы о том, что она является неприемлемым выбором.

Учитывая мое высокое уважение к Каган и Вуд, я все еще не определился, когда судья Сотомайор пришла в Овальный кабинет для знакомства. У нее было широкое, доброе лицо и улыбка. Ее манеры были формальными, и она тщательно подбирала слова, хотя годы учебы в школе Лиги плюща и работы на федеральной скамье подсудимых не избавили ее от акцента Бронкса. Моя команда предупредила меня, чтобы я не спрашивал кандидатов об их позиции по конкретным юридическим вопросам, таким как аборты (республиканцы в комитете обязательно спрашивали о любом разговоре между мной и кандидатом, чтобы узнать, применял ли я "лакмусовую бумажку" при выборе). Вместо этого мы с судьей поговорили о ее семье, работе прокурором и ее широкой судебной философии. К концу интервью я была убеждена, что Сотомайор обладает тем, что я искала, хотя и не сказала об этом на месте. Я упомянул, что в ее резюме есть один аспект, который меня беспокоит.

"Что это, господин президент?" — спросила она.

"Ты фанат "Янкиз", — сказал я. "Но поскольку вы выросли в Бронксе и вам рано промыли мозги, я склонен не обращать на это внимания".

Через несколько дней я объявил о своем выборе Сони Сотомайор в качестве кандидата в Верховный суд. Новость была воспринята положительно, и в преддверии ее выступления в судебном комитете Сената я был рад видеть, что республиканцы не смогли найти в письменных заключениях или поведении судьи на скамье подсудимых ничего, что могло бы помешать ее утверждению. Вместо этого, чтобы обосновать свою оппозицию, они ухватились за два вопроса, связанных с расовой принадлежностью. Первый связан с делом 2008 года в Нью-Хейвене, штат Коннектикут, в котором Сотомайор присоединилась к большинству при вынесении решения против группы преимущественно белых пожарных, подавших иск об "обратной дискриминации". Второй вопрос касался выступления Сотомайор в 2001 году в Калифорнийском университете в Беркли, в котором она утверждала, что судьи из числа женщин и меньшинств привносят столь необходимую перспективу в федеральные суды, что вызвало обвинения со стороны консерваторов в том, что она не способна быть беспристрастной на скамье подсудимых.

Несмотря на временную суматоху, слушания по утверждению кандидатуры оказались антиклимактерическими. Судья Сотомайор была утверждена голосованием в Сенате 68–31, причем девять республиканцев присоединились ко всем демократам, кроме Тедди Кеннеди, который проходил курс лечения от рака — примерно столько поддержки, сколько мог получить любой кандидат, учитывая поляризованную среду, в которой мы работали.

Мы с Мишель устроили прием для судьи Сотомайор и ее семьи в Белом доме в августе, после того как она была приведена к присяге. Там была мать нового судьи, и я был тронут мыслью о том, что должно быть происходит в голове этой пожилой женщины, выросшей на далеком острове, едва говорившей по-английски, когда она записалась в женский армейский корпус во время Второй мировой войны, и которая, несмотря на все шансы, поставленные против нее, настаивала на том, что ее дети хоть что-то значат. Это заставило меня подумать о моей собственной матери, о Туте и дедушке, и я почувствовал вспышку печали о том, что ни у кого из них не было такого дня, как этот, что они ушли из жизни, так и не увидев, к чему привели их мечты обо мне.

Подавляя свои эмоции, пока судья выступала перед аудиторией, я смотрела на пару красивых молодых американских мальчиков корейского происхождения — приемных племянников Сотомайор, которые щеголяли в своих воскресных костюмах. Они воспринимали как должное, что их тетя находится в Верховном суде США, определяя жизнь нации, как и дети по всей стране.

И это было прекрасно. Вот как выглядит прогресс.

Медленное продвижение к реформе здравоохранения заняло большую часть лета. По мере того, как законодательство продвигалось через Конгресс, мы искали любую возможность, чтобы помочь поддержать процесс. Начиная с саммита в Белом доме в марте, члены моей команды по здравоохранению и законодательству участвовали в бесчисленных встречах по этому вопросу на Капитолийском холме, а в конце дня приходили в Овальный кабинет, как усталые полевые командиры, вернувшиеся с фронта, и предлагали мне отчеты о ходе сражения. Хорошей новостью было то, что ключевые председатели демократов — особенно Баукус и Ваксман — усердно работали над законопроектами, которые они могли бы вынести из своих комитетов до традиционного августовского перерыва. Плохая новость заключалась в том, что чем больше все углублялись в детали реформы, тем больше возникало разногласий по существу и стратегии — не только между демократами и республиканцами, но и между демократами Палаты представителей и Сената, между нами и демократами Конгресса, и даже между членами моей собственной команды.

Большинство споров вращалось вокруг вопроса о том, как обеспечить сочетание экономии и новых доходов для оплаты расширения охвата миллионов незастрахованных американцев. В силу своих собственных наклонностей и заинтересованности в разработке двухпартийного законопроекта, Баукус надеялся избежать чего-либо, что можно было бы охарактеризовать как повышение налогов. Вместо этого он и его сотрудники рассчитали прибыль, которую новый поток застрахованных клиентов принесет больницам, фармацевтическим компаниям и страховщикам, и использовали эти цифры в качестве основы для переговоров о миллиардах долларов в качестве предварительных взносов в виде сборов или сокращения платежей по программе Medicare от каждой отрасли. Чтобы подсластить сделку, Баукус также был готов пойти на определенные политические уступки. Например, он пообещал фармацевтическим лоббистам, что его законопроект не будет включать положения, разрешающие реимпорт лекарств из Канады — популярное предложение демократов, которое подчеркивало, как канадские и европейские государственные системы здравоохранения используют свою огромную переговорную силу, чтобы договориться о гораздо более низких ценах, чем те, которые "Большая фарма" устанавливает в США.

С политической и эмоциональной точки зрения, я бы нашел гораздо большее удовлетворение в том, чтобы просто пойти против лекарств и страховых компаний и посмотреть, сможем ли мы заставить их подчиниться. Они были крайне непопулярны среди избирателей — и не без оснований. Но с практической точки зрения было трудно спорить с более примирительным подходом Баукуса. У нас не было возможности набрать шестьдесят голосов в Сенате для принятия крупного законопроекта о здравоохранении без хотя бы молчаливого согласия крупных промышленных игроков. Реимпорт лекарств был отличным политическим вопросом, но в конце концов у нас не хватило голосов для его принятия, отчасти потому, что у многих демократов были крупные фармацевтические компании, штаб-квартиры или предприятия которых находились в их штатах.

Учитывая эти реалии, я подписался под тем, чтобы Рам, Нэнси-Энн и Джим Мессина (который когда-то был сотрудником Баукуса) присутствовали на переговорах Баукуса с представителями индустрии здравоохранения. К концу июня они выработали соглашение, обеспечив возврат сотен миллиардов долларов и более широкие скидки на лекарства для пожилых людей, пользующихся программой Medicare. Что не менее важно, они получили обязательство от больниц, страховщиков и фармацевтических компаний поддержать — или, по крайней мере, не выступать против — разрабатываемый законопроект.

Это было большое препятствие, которое нужно было преодолеть, случай политики как искусства возможного. Но для некоторых более либеральных демократов в Палате представителей, где никто не беспокоился о филибастере, и среди прогрессивных групп защиты, которые все еще надеялись заложить основу для создания однопользовательской системы здравоохранения, наши компромиссы были похожи на капитуляцию, сделку с дьяволом. Не помогло и то, что, как и предсказывал Рахм, ни один из переговоров с промышленностью не транслировался по каналу C-SPAN. Пресса начала сообщать подробности того, что они называли "закулисными сделками". Более нескольких избирателей написали письма с вопросом, не перешел ли я на темную сторону. А председатель Ваксман заявил, что не считает свою работу связанной какими-либо уступками Баукуса или Белого дома лоббистам промышленности.

Быстро вскочив на коня, члены Палаты представителей также были готовы защищать статус-кво, когда это угрожало их прерогативам или приносило пользу политически влиятельным избирателям. Например, почти все экономисты в области здравоохранения согласны с тем, что недостаточно просто выкачать деньги из прибылей страховых и фармацевтических компаний и использовать их для охвата большего числа людей — чтобы реформа сработала, мы также должны что-то сделать со стремительно растущими расходами врачей и больниц. В противном случае, любые новые деньги, вложенные в систему, со временем будут давать все меньше и меньше услуг для все меньшего и меньшего числа людей. Одним из лучших способов "согнуть кривую расходов" было создание независимого совета, защищенного от политики и лоббирования особых интересов, который устанавливал бы ставки возмещения расходов Medicare на основе сравнительной эффективности конкретных методов лечения.

Демократы Палаты представителей возненавидели эту идею. Это означало бы передачу своих полномочий по определению того, что покрывает Medicare, а что нет (вместе с потенциальными возможностями по сбору средств для избирательной кампании, которые связаны с этими полномочиями). Они также опасались, что их будут обвинять раздраженные пожилые люди, которые не смогут получить новейшее лекарство или диагностический тест, рекламируемый по телевидению, даже если эксперт докажет, что это пустая трата денег.

Они так же скептически отнеслись и к другому крупному предложению по контролю над расходами: ограничению налогового вычета так называемых "кадиллаковских" страховых планов — высокозатратных, предоставляемых работодателем полисов, которые оплачивали всевозможные премиальные услуги, но не улучшали состояние здоровья. Кроме корпоративных менеджеров и высокооплачиваемых профессионалов, основной группой, охваченной такими планами, были члены профсоюзов, а профсоюзы были категорически против того, что стало известно как "налог на кадиллак". Для лидеров профсоюзов не имело значения, что их члены могут быть готовы обменять роскошный номер в больнице или второе, ненужное МРТ на шанс получить более высокую заработную плату. Они не верили, что любая экономия от реформы достанется их членам, и были абсолютно уверены, что их будут критиковать за любые изменения в существующих планах медицинского обслуживания. К сожалению, до тех пор, пока профсоюзы выступали против налога на кадиллак, большинство демократов в Палате представителей также будут против.

Эти склоки быстро попали в прессу, в результате чего весь процесс стал выглядеть запутанным и сложным. К концу июля опросы показали, что больше американцев не одобряют, чем одобряют то, как я провожу реформу здравоохранения, что побудило меня пожаловаться Топору на нашу коммуникационную стратегию. "Мы на правильной стороне этого дела", — настаивал я. "Мы просто должны лучше объяснить это избирателям".

Экс был раздражен тем, что его магазин, похоже, обвиняют в той самой проблеме, о которой он предупреждал меня с самого начала. "Вы можете объяснять это до посинения", — сказал он мне. "Но люди, которые уже имеют медицинское обслуживание, скептически относятся к тому, что реформа принесет им пользу, и целая куча фактов и цифр этого не изменит".

Не будучи убежденным, я решил, что мне нужно быть более публичным в продаже нашей программы. Так я оказался на пресс-конференции, посвященной здравоохранению, перед Восточным залом, полным репортеров Белого дома, многие из которых уже писали некролог моей законодательной инициативе номер один.

В целом, мне нравилось, что пресс-конференции проходят без сценариев. И в отличие от первого форума по здравоохранению во время кампании, на котором я снесла яйцо, в то время как Хиллари и Джон Эдвардс блистали, теперь я знала свою тему холодно. На самом деле, возможно, я знал ее слишком хорошо. Во время пресс-конференции я поддался старому шаблону, давая исчерпывающие объяснения по каждому аспекту обсуждаемого вопроса. Это было похоже на то, как если бы, не сумев включить различные переговоры по законопроекту на канале C-SPAN, я собирался компенсировать это, предложив публике часовой, очень подробный краткий курс по политике здравоохранения США.

Пресс-корпус не слишком ценил эту тщательность. В одной из новостей было отмечено, что временами я принимал "профессорский" тон. Возможно, именно поэтому, когда пришло время для последнего вопроса, Линн Свит, ветеран газеты Chicago Sun-Times, которую я знал много лет, решила спросить меня о чем-то совершенно не по теме.

"Недавно, — сказал Линн, — профессор Генри Луис Гейтс младший был арестован в своем доме в Кембридже. Что говорит вам этот инцидент, и что он говорит о расовых отношениях в Америке?".

С чего начать? Генри Луис Гейтс младший был профессором английского языка и афро-американских исследований в Гарварде и одним из самых выдающихся чернокожих ученых страны. Он также был случайным другом, с которым я иногда сталкивался на светских раутах. В начале той недели Гейтс вернулся в свой дом в Кембридже после поездки в Китай и обнаружил, что его входная дверь захлопнута. Сосед, увидевший, как Гейтс пытается силой открыть дверь, позвонил в полицию и сообщил о возможном взломе. Когда прибыл офицер полиции, сержант Джеймс Кроули, он попросил Гейтса предъявить удостоверение личности. Гейтс сначала отказался и, по словам Кроули, назвал его расистом. В конце концов Гейтс предъявил удостоверение, но, как утверждается, продолжал ругать уходящего офицера со своего крыльца. Когда предупреждение не помогло успокоить Гейтса, Кроули и двое других офицеров, которых он вызвал на подмогу, надели на него наручники, отвезли в полицейский участок и оформили на него протокол за нарушение общественного порядка. (Обвинения были быстро сняты).

Предсказуемо, что этот инцидент стал национальной сенсацией. Для значительной части белой Америки арест Гейтса был совершенно заслуженным, простым случаем, когда кто-то не проявил должного уважения к рутинной процедуре правоохранительных органов. Для чернокожих это был еще один пример унижений и несправедливости, больших и малых, от рук полиции и белой власти в целом.

Моя собственная догадка о том, что произошло, была более конкретной, более человеческой, чем простая черно-белая моральная история. Живя в Кембридже, я знал, что его полицейский департамент не имел репутации прибежища для целой кучи типов типа Булла Коннора. Между тем Скип — как Гейтс был известен своим друзьям — был блестящим и громким, отчасти У.Э.Б. Дю Буа, отчасти Марсом Блэкмоном, и настолько дерзким, что я легко мог представить его ругающим полицейского до такой степени, что даже относительно сдержанный офицер мог почувствовать, как в нем бурлит тестостерон.

И все же, хотя никто не пострадал, этот эпизод показался мне удручающим — ярким напоминанием о том, что даже самый высокий уровень достижений чернокожих и самое любезное окружение белых не могут избежать омрачений нашей расовой истории. Услышав о том, что случилось с Гейтсом, я почти невольно провел быструю инвентаризацию своего собственного опыта. Многочисленные случаи, когда у меня спрашивали студенческий билет, когда я шел в библиотеку в кампусе Колумбийского университета, чего никогда не случалось с моими белыми однокурсниками. Незаслуженные остановки на дорогах во время посещения некоторых "хороших" районов Чикаго. Слежка охранников универмагов за моими рождественскими покупками. Звук щелкающих автомобильных замков, когда я шел через улицу в костюме и галстуке в середине дня.

Такие моменты были обычным делом среди черных друзей, знакомых, парней в парикмахерской. Если вы были бедняком, или рабочим классом, или жили в неблагополучном районе, или не соответствовали признакам респектабельного негра, истории обычно были еще хуже. Практически для каждого чернокожего мужчины в стране, и для каждой женщины, которая любила чернокожего мужчину, и для каждого родителя чернокожего мальчика, не было паранойей, "разыгрыванием расовой карты" или неуважением к правоохранительным органам сделать вывод, что, что бы еще ни произошло в тот день в Кембридже, это почти наверняка правда: Богатый, знаменитый, пятидесятивосьмилетний белый профессор Гарварда, который ходил с тростью из-за травмы ноги, полученной в детстве, не был бы закован в наручники и доставлен в участок только за то, что нагрубил полицейскому, который заставил его предъявить удостоверение личности, стоя на его собственной территории.

Конечно, я не сказал всего этого. Возможно, мне следовало бы. Вместо этого я сделал, как мне казалось, несколько довольно непримечательных замечаний, начиная с признания того, что полиция отреагировала должным образом на звонок 911, а также того, что Гейтс был моим другом, что означает, что я могу быть предвзятым. "Я не знаю, не будучи там и не видя всех фактов, какую роль в этом сыграла раса", — сказал я. "Но я думаю, справедливо будет сказать, что, во-первых, любой из нас был бы очень зол; во-вторых, что полиция Кембриджа поступила глупо, арестовав кого-то, когда уже были доказательства того, что он находился в своем собственном доме; и в-третьих, что, я думаю, мы знаем отдельно от этого инцидента, так это то, что в этой стране существует долгая история непропорционально частого задержания афроамериканцев и латиноамериканцев правоохранительными органами".

Вот и все. Я покинул вечернюю пресс-конференцию, полагая, что мои четыре минуты, посвященные делу Гейтса, будут кратким отступлением к тому часу, который я посвятил здравоохранению.

Боже, как я ошибался. На следующее утро мое предположение о том, что полиция действовала "глупо", звучало в каждом выпуске новостей. Представители полицейского профсоюза заявили, что я очернил офицера Кроули и правоохранительные органы в целом, и потребовали извинений. Анонимные источники утверждали, что за ниточки были потянуты, чтобы добиться снятия обвинений с Гейтса без явки в суд. Консервативные СМИ едва скрывали свое ликование, изображая мои комментарии как случай, когда элитарный (профессорский, неприветливый) чернокожий президент встал на сторону своего хорошо связанного (болтливого, с расовыми карточками) гарвардского друга, а не белого полицейского из рабочего класса, который просто выполнял свою работу. На ежедневном брифинге для прессы в Белом доме Гиббс задал несколько вопросов. После этого он спросил, не подумаю ли я о том, чтобы выпустить разъяснение.

"Что я уточняю?" спросил я. "Мне казалось, что я достаточно ясно выразился в первый раз".

"Судя по тому, как это воспринимается, люди думают, что ты назвал полицию дурой".

"Я не сказал, что они были глупыми. Я сказал, что они действовали глупо. Есть разница".

"Я понимаю. Но…"

"Мы не будем делать разъяснений", — сказал я. "Это пройдет".

Однако на следующий день эта новость не прошла. Наоборот, эта история полностью захлестнула все остальное, включая наше послание о здравоохранении. Во время нервных звонков от демократов на холме Рам выглядел так, будто готов прыгнуть с моста. Можно было подумать, что на пресс-конференции я надел дашики и сам ругал полицию.

В конце концов я согласился на план по устранению ущерба. Я начал с того, что позвонил сержанту Кроули, чтобы сообщить ему, что я сожалею о том, что использовал слово "глупо". Он был любезен и добродушен, и в какой-то момент я предложил ему и Гейтсу посетить Белый дом. Мы втроем могли бы выпить пива, сказал я, и показать стране, что хорошие люди могут преодолевать недоразумения. И Кроули, и Гейтс, которым я позвонил сразу после этого, с энтузиазмом отнеслись к этой идее. На пресс-брифинге позже в тот же день я сказал журналистам, что по-прежнему считаю, что полиция слишком бурно отреагировала на арест Гейтса, так же как и профессор отреагировал на их появление в его доме. Я признал, что мог бы более тщательно выверять свои первоначальные комментарии. Гораздо позже я узнал от Дэвида Симаса, нашего штатного гуру опросов и заместителя Экса, что дело Гейтса вызвало огромное падение моей поддержки среди белых избирателей, большее, чем любое другое событие за восемь лет моего президентства. Это была поддержка, которую я никогда полностью не верну.

Шесть дней спустя мы с Джо Байденом и сержантом Кроули и Скипом Гейтсом собрались в Белом доме на то, что стало известно как "Пивной саммит". Это была скромная, дружеская и немного скованная встреча. Как я и ожидал, основываясь на нашем телефонном разговоре, Кроули предстал перед нами как вдумчивый, порядочный человек, а Скип был на высоте. Около часа мы вчетвером говорили о нашем воспитании, нашей работе и о том, как улучшить доверие и общение между полицейскими и афроамериканским сообществом. Когда наше время истекло, Кроули и Гейтс выразили признательность за экскурсии, которые мои сотрудники провели для их семей, хотя я пошутил, что в следующий раз они, вероятно, смогут найти более легкий способ получить приглашение.

Когда они ушли, я сидел один в Овальном кабинете и размышлял обо всем этом. Мишель, друзья, такие как Валери и Марти, чернокожие высокопоставленные чиновники, такие как генеральный прокурор Эрик Холдер, посол в ООН Сьюзан Райс и торговый представитель США Рон Кирк — все мы привыкли проходить полосу препятствий, необходимую для эффективной работы в преимущественно белых учреждениях. Мы научились подавлять свои реакции на мелкие обиды, всегда были готовы дать белым коллегам преимущество, помня, что все, кроме самых осторожных обсуждений расы, рискуют вызвать у них легкую панику. Тем не менее, реакция на мои комментарии о Гейтсе удивила всех нас. Это был мой первый показатель того, что вопрос о чернокожих и полиции является более поляризующим, чем почти любая другая тема в американской жизни. Казалось, он затронул самые глубокие глубинные течения психики нашей нации, затронул самые грубые нервы, возможно, потому, что напомнил всем нам, как черным, так и белым, что основой социального порядка нашей страны никогда не было просто согласие; что он также был связан с веками государственного насилия белых над черными и коричневыми людьми, и что то, кто контролирует законно санкционированное насилие, как оно применяется и против кого, все еще имеет значение в глубинах наших племенных умов гораздо больше, чем мы хотели бы признать.

Мои размышления прервала Валери, которая заглянула ко мне, чтобы проверить, как я себя чувствую. Она сказала, что освещение "Пивного саммита" было в целом положительным, хотя она призналась, что получила кучу звонков от сторонников черных, которые были недовольны. "Они не понимают, почему мы из кожи вон лезем, чтобы Кроули чувствовал себя желанным гостем", — сказала она.

"Что ты им сказал?" спросил я.

"Я сказал, что все это стало отвлекающим маневром, и вы сосредоточены на управлении страной и принятии закона о здравоохранении".

Я кивнул. "А наши чернокожие сотрудники… как у них дела?".

Валери пожала плечами. "Младшие немного обескуражены. Но они все понимают. Учитывая все, что ты на себя взвалила, им просто не нравится, что ты оказалась в таком положении".

"В каком положении?" сказал я. "Быть черным или быть президентом?"

Мы оба хорошо посмеялись над этим.

ГЛАВА 17

К концу июля 2009 года та или иная версия законопроекта о здравоохранении прошла все соответствующие комитеты Палаты представителей. Комитет по здравоохранению и образованию Сената также завершил свою работу. Оставалось только провести законопроект через финансовый комитет Сената Макса Баукуса. Как только это будет сделано, мы сможем объединить различные версии в один законопроект Палаты представителей и один законопроект Сената, в идеале приняв каждый из них до августовских каникул, с целью получить окончательную версию закона на мой стол для подписания до конца года.

Однако, как бы мы ни старались, мы не смогли заставить Баукуса завершить свою работу. Я с пониманием относился к его причинам задержки: В отличие от других председателей комитетов демократов, которые принимали свои законопроекты по прямой партийной линии, не обращая внимания на республиканцев, Баукус продолжал надеяться, что сможет создать двухпартийный законопроект. Но с наступлением лета этот оптимизм стал выглядеть иллюзорным. Макконнелл и Бонер уже заявили о своей решительной оппозиции нашим законодательным усилиям, утверждая, что они представляют собой попытку "государственного поглощения" системы здравоохранения. Фрэнк Ланц, известный республиканский стратег, распространил записку, в которой говорилось, что после тестирования на рынке не менее сорока сообщений против реформы он пришел к выводу, что ссылка на "захват правительства" — лучший способ дискредитировать законодательство о здравоохранении. С этого момента консерваторы стали следовать сценарию, повторяя эту фразу как заклинание.

Сенатор Джим Деминт, консервативный фанатик из Южной Каролины, был более прозрачен в отношении намерений своей партии. "Если мы сможем остановить Обаму в этом вопросе, — заявил он на общенациональной конференции с консервативными активистами, — это будет его Ватерлоо. Это сломит его".

Неудивительно, что, учитывая сложившуюся атмосферу, группа из трех сенаторов-гоп, которых пригласили принять участие в двухпартийных переговорах с Баукусом, теперь сократилась до двух человек: Чака Грассли и Олимпии Сноу, умеренного сенатора от штата Мэн. Я и моя команда сделали все возможное, чтобы помочь Баукусу заручиться их поддержкой. Я неоднократно приглашал Грассли и Сноу в Белый дом и звонил им каждые несколько недель, чтобы узнать их температуру. Мы подписали десятки изменений, которые они хотели внести в законопроект Баукуса. Нэнси-Энн стала постоянным гостем в их сенатских офисах и так часто приглашала Сноу на ужин, что мы шутили, что ее муж начинает ревновать.

"Скажите Олимпии, что она может написать весь этот чертов законопроект!" сказал я Нэнси-Энн, когда она уходила на одну из таких встреч. "Мы назовем это планом Сноу. Скажи ей, что если она проголосует за законопроект, она может занять Белый дом… а мы с Мишель переедем в квартиру!".

И все равно мы ничего не добились. Сноу гордилась своей центристской репутацией, и ее глубоко заботила проблема здравоохранения (она осиротела в возрасте девяти лет, потеряв своих родителей, быстро сменявших друг друга, от рака и болезни сердца). Но резкий крен Республиканской партии вправо привел к тому, что она оказалась все более изолированной в своей фракции, что сделало ее еще более осторожной, чем обычно, склонной прикрывать свою нерешительность копанием в мелочах политики.

Грассли был совсем другим. Он хорошо говорил о желании помочь семейным фермерам в Айове, которые испытывали трудности с получением страховки, на которую они могли рассчитывать, а когда Хиллари Клинтон в 1990-х годах продвигала реформу здравоохранения, он фактически поддержал альтернативу, которая во многом напоминала предложенный нами план в стиле Массачусетса, с индивидуальным мандатом. Но в отличие от Сноу, Грассли редко перечил руководству своей партии в сложных вопросах. Со своим длинным, свиным лицом и горловым среднезападным говором он то и дело говорил о той или иной проблеме, которая была у него с законопроектом, никогда не объясняя нам, что именно нужно сделать, чтобы он согласился. Фил пришел к выводу, что Грассли просто навязывает Баукуса по указке Макконнелла, пытаясь затормозить процесс и не дать нам перейти к остальным пунктам нашей повестки дня. Даже мне, оптимисту, живущему в Белом доме, в конце концов надоело, и я попросил Баукуса зайти к нам в гости.

"Время вышло, Макс", — сказал я ему в Овальном кабинете во время встречи в конце июля. "Ты сделал все, что мог. Грассли ушел. Он просто еще не сообщил тебе эту новость".

Баукус покачал головой. "Я почтительно не согласен, господин президент", — сказал он. "Я знаю Чака. Я думаю, что мы так близки к тому, чтобы заполучить его". Он держал большой и указательный пальцы на расстоянии дюйма друг от друга, улыбаясь мне, как человек, который открыл лекарство от рака и вынужден иметь дело с глупыми скептиками. "Давайте просто дадим Чаку еще немного времени и проведем голосование, когда вернемся с перерыва".

Какая-то часть меня хотела встать, схватить Баукуса за плечи и трясти его, пока он не придет в себя. Я решил, что это не сработает. Другая часть меня рассматривала угрозу отказаться от моей политической поддержки в следующий раз, когда он будет баллотироваться на переизбрание, но поскольку в его родном штате Монтана он набрал больше голосов, чем я, я решил, что это тоже не сработает. Вместо этого я спорил и уговаривал еще полчаса, в конце концов согласившись с его планом отложить немедленное голосование по партийной линии и вместо этого поставить законопроект на голосование в течение первых двух недель после возобновления работы Конгресса в сентябре.

После того, как Палата представителей и Сенат объявили перерыв, а голосование по обоим вопросам все еще не состоялось, мы решили, что первые две недели августа я проведу в дороге, проводя городские собрания по здравоохранению в таких местах, как Монтана, Колорадо и Аризона, где общественная поддержка реформы была самой слабой. В качестве подсластителя моя команда предложила Мишель и девочкам присоединиться ко мне и посетить по пути несколько национальных парков.

Я был в восторге от этого предложения. Не то чтобы Малия и Саша были обделены отцовским вниманием или нуждались в дополнительных летних развлечениях — у них было достаточно и того, и другого, и свиданий, и кино, и просто безделья. Часто я возвращался домой вечером и поднимался на третий этаж, чтобы обнаружить, что солярий захвачен одетыми в пижамы восьми-одиннадцатилетними девочками, устраивающимися на ночлег, прыгающими на надувных матрасах, разбрасывающими попкорн и игрушки повсюду, безостановочно хихикающими над тем, что показывали по Nickelodeon.

Но как бы мы с Мишель (с помощью бесконечно терпеливых агентов Секретной службы) ни старались приблизить нормальное детство моих дочерей, мне было трудно, если вообще возможно, водить их куда-то, как это делал бы обычный отец. Мы не могли вместе пойти в парк развлечений, по пути делая импровизированную остановку, чтобы перекусить гамбургерами. Я не мог взять их, как когда-то, на ленивую воскресную прогулку на велосипеде. Поход за мороженым или в книжный магазин теперь превращался в серьезное мероприятие, в котором участвовали перекрытие дорог, тактические группы и вездесущий пул прессы.

Если девочки и испытывали чувство потери из-за этого, они этого не показывали. Но я чувствовала это остро. Особенно я скорбела о том, что у меня, вероятно, никогда не будет возможности взять Малию и Сашу в такое же длительное летнее путешествие, которое я совершила, когда мне было одиннадцать лет, после того как моя мама и Тоот решили, что нам с Майей пора увидеть материковую часть Соединенных Штатов. Это путешествие длилось целый месяц и оставило неизгладимое впечатление в моем сознании — и не только потому, что мы побывали в Диснейленде (хотя это, безусловно, было замечательно). Мы копали моллюсков во время отлива в Пьюджет-Саунд, катались на лошадях по ручью у основания Каньона де Челли в Аризоне, наблюдали из окна поезда за бескрайними канзасскими прериями, видели стадо бизонов на сумрачной равнине в Йеллоустоне, и каждый день заканчивался простыми удовольствиями — автоматом со льдом в мотеле, бассейном или просто кондиционером и чистыми простынями. Эта единственная поездка дала мне представление о головокружительной свободе открытой дороги, о том, насколько огромна Америка и как она полна чудес.

Я не мог повторить этот опыт для своих дочерей — ни когда мы летали на Air Force One, ездили в кортежах и никогда не ночевали в таких местах, как Howard Johnson's. Поездка из пункта А в пункт Б происходила слишком быстро и комфортно, а дни были слишком насыщены заранее запланированными мероприятиями под контролем персонала — без привычной смеси сюрпризов, злоключений и скуки, чтобы в полной мере претендовать на звание дорожной поездки. Но в течение августовской недели Мишель, девочки и я все равно получили удовольствие. Мы наблюдали за извержением Старого Фейтфула и смотрели на охристые просторы Большого каньона. Девочки катались на тюбингах. Вечером мы играли в настольные игры и пытались назвать созвездия. Укладывая девочек спать, я надеялся, что, несмотря на всю окружающую нас суету, их умы хранят видение возможностей жизни и красоты американского пейзажа, как когда-то хранил мой; и что когда-нибудь они смогут вспомнить наши совместные поездки и убедиться, что они настолько достойны любви, настолько очаровательны и полны жизни, что нет ничего лучше, чем поделиться с ними этими видами.

-

Конечно, одной из вещей, с которыми Малии и Саше пришлось мириться во время поездки на запад, было то, что их отец каждый день отлучался, чтобы предстать перед большими толпами и телекамерами и поговорить о здравоохранении. Сами городские собрания не сильно отличались от тех, которые я проводил ранее весной. Люди рассказывали истории о том, как существующая система здравоохранения подвела их семьи, и задавали вопросы о том, как готовящийся законопроект может повлиять на их страхование. Даже те, кто выступал против наших усилий, внимательно слушали то, что я говорил.

Однако снаружи атмосфера была совсем другой. Мы находились в середине того, что стало известно как "лето чаепития", организованная попытка объединить честные страхи людей по поводу меняющейся Америки с правой политической программой. На каждом мероприятии нас встречали десятки разъяренных протестующих. Некоторые кричали в рупоры. Другие салютовали одним пальцем. Многие держали таблички с надписями типа OBAMACARE SUCKS или непреднамеренно ироничную KEEP GOVERNMENT OUT OF MY MEDICARE. Некоторые размахивали подделанными фотографиями, на которых я был похож на Джокера Хита Леджера в фильме "Темный рыцарь", с подбитыми глазами и густо наложенным гримом, выглядящим почти демоническим. Другие были одеты в костюмы патриотов колониальной эпохи и водружали флаг "НЕ ТРОГАЙ МЕНЯ". Все они, казалось, были больше всего заинтересованы в том, чтобы выразить свое общее презрение ко мне, и это чувство лучше всего выражалось в переделке знаменитого плаката Шепарда Фэйри (Shepard Fairey) из нашей кампании: то же самое красно-бело-синее изображение моего лица, но со словом HOPE вместо NOPE.

Эта новая и неожиданно мощная сила в американской политике началась несколькими месяцами ранее как горстка разношерстных, мелких протестов против TARP и Закона о восстановлении. Некоторые из первых участников, очевидно, перешли из квишотической, либертарианской президентской кампании конгрессмена-республиканца Рона Пола, который призывал к отмене федерального подоходного налога и Федеральной резервной системы, возвращению к золотому стандарту и выходу из ООН и НАТО. Пресловутая телевизионная речь Рика Сантелли против нашего предложения по жилью в феврале стала броским призывом для свободной сети консервативных активистов, и вскоре веб-сайты и сети электронной почты начали порождать более крупные митинги, а отделения "Чайной партии" распространялись по всей стране. В те первые месяцы им не удалось добиться достаточной поддержки, чтобы остановить принятие пакета мер по стимулированию экономики, а национальный протест в День уплаты налогов в апреле не привел ни к чему хорошему. Но благодаря поддержке консервативных деятелей СМИ, таких как Раш Лимбо и Гленн Бек, движение набирало обороты, и местные, а затем и национальные политики-республиканцы приняли ярлык "Чайной партии".

К лету группа сосредоточилась на том, чтобы остановить мерзость, которую они окрестили "Obamacare", и которая, по их мнению, введет в Америке социалистический, деспотичный новый порядок. Пока я проводил свои собственные относительно спокойные городские собрания по вопросам здравоохранения на западе, новостные программы начали передавать сцены с параллельных мероприятий в Конгрессе по всей стране, где члены Палаты представителей и Сената неожиданно сталкивались с разъяренными, кричащими толпами в своих округах, а члены "Чайной партии" намеренно срывали заседания, доводя некоторых политиков до такого состояния, что они вообще отменяли публичные выступления.

Мне было трудно решить, что из всего этого делать. Антиналоговый, антирегулирующий, антиправительственный манифест "Чайной партии" был едва ли новым; его основная сюжетная линия — что коррумпированные либеральные элиты захватили федеральное правительство, чтобы вынимать деньги из карманов трудолюбивых американцев для финансирования социального патронажа и вознаграждения корпоративных приближенных — была той, которую республиканские политики и консервативные СМИ пропагандировали годами. Как оказалось, "Чайная партия" также не была спонтанным, низовым движением, за которое себя выдавала. С самого начала филиалы братьев Кох, такие как "Американцы за процветание", а также другие консерваторы-миллиардеры, которые участвовали в собрании в Индиан-Уэллсе, организованном Кохами сразу после моей инаугурации, тщательно взращивали движение, регистрируя доменные имена в Интернете и получая разрешения на проведение митингов; обучая организаторов и спонсируя конференции; и в конечном итоге обеспечивая финансирование, инфраструктуру и стратегическое направление "Чайной партии".

Тем не менее, нельзя отрицать, что "Чайная партия" представляла собой настоящий популистский всплеск в Республиканской партии. Она состояла из истинно верующих, одержимых тем же энтузиазмом и яростью, которые мы наблюдали у сторонников Сары Пэйлин в последние дни кампании. Часть этого гнева я понимал, даже если считал его ненаправленным. Многие белые из рабочего и среднего класса, тяготеющие к "Чайной партии", десятилетиями страдали от низких зарплат, растущих расходов и потери стабильной работы "синих воротничков", которая обеспечивала надежный выход на пенсию. Буш и республиканцы-истеблишмент ничего не сделали для них, а финансовый кризис еще больше опустошил их общины. И пока, по крайней мере, при моем руководстве экономика неуклонно ухудшалась, несмотря на более чем триллион долларов, направленных на стимулирующие расходы и спасение. Для тех, кто уже был предрасположен к консервативным идеям, мысль о том, что моя политика была направлена на помощь другим за их счет — что игра была подстроена, а я был частью подтасовки — должна была показаться вполне правдоподобной.

Я также испытывал нескрываемое уважение к тому, как быстро лидеры "Чайной партии" мобилизовали сильную поддержку и сумели доминировать в новостях, используя некоторые из тех же социальных сетей и стратегий организации низов, которые мы применяли во время моей собственной кампании. Я провел всю свою политическую карьеру, пропагандируя гражданское участие как лекарство от многих болезней нашей демократии. Вряд ли я могу жаловаться, говорил я себе, только потому, что именно оппозиция моей повестке дня сейчас подстегивает такое горячее участие граждан.

Однако со временем стало трудно игнорировать некоторые из наиболее тревожных импульсов, движущих движением. Как и на митингах Пэйлин, репортеры на мероприятиях "Чайной партии" уличили участников в сравнении меня с животными или Гитлером. Появились плакаты, на которых я был одет как африканский знахарь с костью в носу и надписью OBAMACARE COMING SOON TO A CLINIC NEARAR YOU. Появились теории заговора: что мой законопроект о здравоохранении создаст "группы смерти" для оценки того, заслуживают ли люди лечения, расчищая путь для "поощряемой правительством эвтаназии", или что он принесет пользу нелегальным иммигрантам, служа моей большой цели — наводнить страну зависимыми от социального обеспечения избирателями, которые являются надежными демократами. Чайная партия также воскресила и подлила масла в огонь старый слух из предвыборной кампании: что я не только мусульманин, но и родился в Кении и поэтому по конституции не могу занимать пост президента. К сентябрю вопрос о том, насколько нативизм и расизм объясняют подъем Чайной партии, стал главной темой дебатов на кабельных шоу — особенно после того, как бывший президент и пожизненный южанин Джимми Картер высказал мнение, что крайняя ярость, направленная на меня, по крайней мере, частично порождена расистскими взглядами.

В Белом доме мы взяли за правило не комментировать все это — и не только потому, что у Экса были данные о том, что белые избиратели, включая многих, кто меня поддерживал, плохо реагировали на лекции о расе. В принципе, я считал, что президент никогда не должен публично ныть по поводу критики со стороны избирателей — это то, на что вы подписались, согласившись на эту работу, — и я поспешил напомнить репортерам и друзьям, что мои белые предшественники выдержали свою долю злобных личных нападок и обструкционизма.

Более того, я не видел способа разобраться в мотивах людей, особенно учитывая, что расовые взгляды вплетены в каждый аспект истории нашей страны. Поддерживал ли этот член "Чайной партии" "права штатов", потому что искренне считал это лучшим способом продвижения свободы, или потому что продолжал возмущаться тем, как федеральное вмешательство привело к прекращению Джима Кроу, десегрегации и росту политической власти чернокожих на Юге? Выступала ли та консервативная активистка против любого расширения государства социального обеспечения, потому что считала, что оно подрывает индивидуальную инициативу, или потому что была убеждена, что от этого выиграют только коричневые люди, только что пересекшие границу? Что бы ни подсказывали мне мои инстинкты, какие бы истины ни утверждали учебники истории, я знал, что не смогу привлечь на свою сторону избирателей, называя своих оппонентов расистами.

В одном я был уверен: Большая часть американского народа, включая некоторых из тех самых людей, которым я пытался помочь, не доверяла ни одному моему слову. Однажды вечером я смотрел репортаж о благотворительной организации под названием Remote Area Medical, которая предоставляла медицинские услуги во временных клиниках по всей стране, работавших из трейлеров, припаркованных у арен и ярмарочных площадок. Почти все пациенты в репортаже были белыми южанами из таких мест, как Теннесси, Джорджия и Западная Вирджиния — мужчины и женщины, которые имели работу, но не имели страховки от работодателя или имели страховку с вычетами, которые они не могли себе позволить. Многие из них проехали сотни миль — некоторые ночевали в своих машинах, оставляя двигатели включенными, чтобы не замерзнуть, — чтобы присоединиться к сотням других людей, выстроившихся в очередь до рассвета, чтобы попасть на прием к одному из врачей-добровольцев, которые могли вырвать воспаленный зуб, диагностировать изнуряющую боль в животе или обследовать уплотнение в груди. Спрос был настолько велик, что пациентам, пришедшим после рассвета, иногда отказывали.

Эта история показалась мне одновременно душераздирающей и безумной, обвинительным актом богатой страны, которая подвела слишком многих своих граждан. И в то же время я знал, что почти каждый из этих людей, ожидающих приема у бесплатного врача, был из республиканского округа с глубоким красным цветом кожи — именно из тех мест, где оппозиция нашему законопроекту о здравоохранении, наряду с поддержкой "Чайной партии", скорее всего, будет наиболее сильной. Было время — еще когда я был сенатором штата, разъезжая по южному Иллинойсу или, позже, путешествуя по сельской Айове в первые дни президентской кампании — когда я мог обратиться к таким избирателям. Я еще не был достаточно известен, чтобы стать объектом карикатур, а это означало, что любые предубеждения людей относительно чернокожего парня из Чикаго с иностранным именем могли быть развеяны простым разговором, маленьким жестом доброты. Посидев с людьми в закусочной или выслушав их жалобы на окружной ярмарке, я мог не получить их голоса или даже согласия по большинству вопросов. Но мы, по крайней мере, установим связь, и после таких встреч мы будем понимать, что у нас общие надежды, борьба и ценности.

Я задавался вопросом, возможно ли что-то из этого сейчас, когда я живу взаперти за воротами и охранниками, а мое изображение фильтруется через Fox News и другие СМИ, вся бизнес-модель которых зависит от того, чтобы вызвать у аудитории гнев и страх. Я хотел верить, что способность к общению все еще существует. Моя жена не была в этом уверена. Однажды вечером в конце нашего путешествия, после того как мы уложили девочек спать, Мишель мельком увидела по телевизору митинг "Чаепития" с его яростным размахиванием флагами и подстрекательскими лозунгами. Она схватила пульт и выключила телевизор, выражение ее лица находилось где-то между яростью и покорностью.

"Это путешествие, не так ли?" — сказала она.

"Что такое?"

"Что они боятся тебя. Боятся нас".

Она покачала головой и направилась в постель.

Тед Кеннеди умер 25 августа. В утро его похорон небо над Бостоном потемнело, и к моменту приземления нашего самолета улицы были окутаны толстым слоем дождя. Сцена в церкви соответствовала масштабам жизни Тедди: скамьи, заполненные бывшими президентами и главами государств, сенаторами и членами Конгресса, сотнями нынешних и бывших сотрудников, почетный караул и гроб, украшенный флагом. Но наибольшее значение в тот день имели истории, рассказанные членами его семьи, прежде всего его детьми. Патрик Кеннеди вспомнил, как отец ухаживал за ним во время приступов астмы, прикладывая холодное полотенце ко лбу, пока он не засыпал. Он рассказал, как отец брал его с собой в плавание, даже в штормовое море. Тедди-младший рассказал историю о том, как после того, как он потерял ногу из-за рака, его отец настоял на том, чтобы они пошли кататься на санках, тащился с ним по заснеженному склону, поднимал его, когда он падал, и вытирал его слезы, когда он хотел сдаться, и в конце концов они вдвоем добрались до вершины и помчались вниз по заснеженному склону. По словам Тедди-младшего, это было доказательством того, что его мир не остановился. В совокупности это был портрет человека, движимого большими аппетитами и амбициями, но также и большими потерями и сомнениями. Человек, наверстывающий упущенное.

"Мой отец верил в искупление", — сказал Тедди-младший. "И он никогда не сдавался, не прекращал попыток исправить ошибки, будь то результаты его собственных или наших неудач".

Я унес эти слова с собой в Вашингтон, где все больше преобладало настроение капитуляции — по крайней мере, когда речь шла о принятии законопроекта о здравоохранении. Чайная партия" добилась того, чего хотела: она создала массу негативной рекламы для наших усилий, разжигая общественный страх, что реформа будет слишком дорогостоящей, слишком разрушительной или поможет только бедным. В предварительном докладе Бюджетного управления Конгресса (CBO), независимой, укомплектованной профессиональными сотрудниками организации, которой поручено оценивать стоимость всех федеральных законов, первоначальная версия законопроекта о здравоохранении для Палаты представителей оценивалась в 1 триллион долларов. Хотя оценка CBO в конечном итоге снизилась по мере пересмотра и уточнения законопроекта, заголовки газет дали оппонентам удобную палку, которой можно было бить нас по голове. Демократы, представляющие влиятельные округа, теперь испуганно бежали, убежденные, что продвижение законопроекта равносильно самоубийству. Республиканцы отказались от всякого притворства в желании вести переговоры, и члены Конгресса регулярно повторяли заявления "Чайной партии" о том, что я хочу усыпить бабушку.

Единственным плюсом всего этого было то, что это помогло мне излечить Макса Баукуса от его одержимости попытками задобрить Чака Грассли. На последней встрече в Овальном кабинете с ними двумя в начале сентября я терпеливо слушал, как Грассли перечислял пять новых причин, по которым у него все еще были проблемы с последней версией законопроекта.

"Позволь мне задать тебе вопрос, Чак", — сказал я наконец. "Если Макс примет все твои последние предложения, сможешь ли ты поддержать законопроект?".

"Ну…"

"Есть ли какие-либо изменения — вообще любые — которые принесут нам ваш голос?".

Наступило неловкое молчание, прежде чем Грассли поднял голову и встретил мой взгляд.

"Думаю, нет, господин президент".

Думаю, нет.

В Белом доме настроение быстро портилось. Некоторые из моей команды начали спрашивать, не пора ли нам сложить руки. Рам был особенно мрачен. Он уже бывал на этом родео с Биллом Клинтоном и слишком хорошо понимал, что мое падающее число голосов может означать для перспектив переизбрания демократов, проживающих в разных округах, многих из которых он лично набирал и помогал избирать, не говоря уже о том, как это может повредить моим собственным перспективам в 2012 году. Обсуждая наши варианты на совещании старших сотрудников, Рам посоветовал нам попытаться договориться с республиканцами о принятии значительно сокращенного законопроекта — возможно, разрешить людям в возрасте от шестидесяти до шестидесяти пяти лет участвовать в программе Medicare или расширить сферу действия Программы медицинского страхования детей. "Это будет не все, что вы хотели, господин президент", — сказал он. "Но это все равно поможет многим людям, и это даст нам больше шансов добиться прогресса по остальным пунктам вашей повестки дня".

Некоторые присутствующие согласились с этим. Другие считали, что сдаваться еще рано. Проанализировав свои беседы на Капитолийском холме, Фил Шилиро сказал, что, по его мнению, все еще есть возможность принять всеобъемлющий закон только голосами демократов, но он признал, что в этом нет уверенности.

"Думаю, вопрос к вам, господин президент, заключается в том, чувствуете ли вы себя счастливчиком?".

Я посмотрел на него и улыбнулся. "Где мы, Фил?"

Фил колебался, гадая, не был ли это вопрос с подвохом. "Овальный кабинет?"

"А как меня зовут?"

"Барак Обама".

Я улыбнулся. "Барак Хусейн Обама. И я здесь, с тобой, в Овальном кабинете. Брат, я всегда чувствую себя счастливчиком".

Я сказал команде, что мы остаемся на прежнем уровне. Но, честно говоря, мое решение не было связано с тем, насколько удачливым я себя чувствовал. Рам не ошибался насчет рисков, и, возможно, в другой политической обстановке, по другому вопросу, я бы согласился с его идеей договориться с GOP за полбуханки. Однако в этом вопросе я не видел никаких признаков того, что лидеры республиканцев бросят нам спасательный круг. Мы были ранены, их база жаждала крови, и какой бы скромной ни была предложенная нами реформа, они обязательно найдут целый ряд новых причин, чтобы не работать с нами.

Более того, сокращенный законопроект не помог бы миллионам людей, которые были в отчаянии, таким как Лора Клицка из Грин-Бей. Мысль о том, что их можно подвести — оставить их на произвол судьбы из-за того, что их президент оказался недостаточно смелым, умелым или убедительным, чтобы прорваться сквозь политический шум и добиться того, что он считал правильным — это то, что я не мог переварить.

К тому моменту я провел городские собрания в восьми штатах, объясняя в общих и сложных терминах, что может означать реформа здравоохранения. Я принимал телефонные звонки от членов AARP в прямом телеэфире, отвечая на вопросы обо всем — от пробелов в покрытии Medicare до завещаний. Поздно вечером в договорной комнате я просматривал непрерывный поток служебных записок и электронных таблиц, убеждаясь, что понимаю тонкости коридоров риска и лимитов перестрахования. Если иногда я впадал в уныние и даже злился из-за количества дезинформации, заполонившей эфир, я был благодарен своей команде за готовность добиваться большего и не сдаваться, даже когда битва становилась ужасной, а шансы оставались большими. Такое упорство двигало всем персоналом Белого дома. В какой-то момент Денис Макдоноу раздал всем наклейки с надписью FIGHT CYNICISM. Это стало полезным лозунгом, статьей нашей веры.

Зная, что мы должны предпринять нечто грандиозное, чтобы перезагрузить дебаты о здравоохранении, Экс предложил мне выступить в прайм-тайм перед объединенной сессией Конгресса. Это был гамбит с высокими ставками, объяснил он, который использовался только дважды за последние шестнадцать лет, но он дал бы мне шанс выступить непосредственно перед миллионами зрителей. Я спросил, о чем были два других совместных выступления.

"Самый последний случай был, когда Буш объявил войну террору после 11 сентября".

"А другой?"

"Билл Клинтон рассказывает о своем законопроекте о здравоохранении".

Я рассмеялся. "Ну, это сработало отлично, не так ли?"

Несмотря на неудачный прецедент, мы решили, что стоит попробовать. Через два дня после Дня труда мы с Мишель забрались на заднее сиденье "Зверя", подъехали к восточному входу в Капитолий и повторили шаги, которые мы сделали семь месяцев назад к дверям палаты представителей. Объявление сержанта по оружию, свет, телекамеры, аплодисменты, рукопожатия вдоль центрального прохода — по крайней мере, на первый взгляд, все выглядело так же, как и в феврале. Но настроение в зале на этот раз было другим: улыбки были немного принужденными, в воздухе витал ропот напряжения и сомнений. А может быть, это просто мое настроение было другим. Ликование или чувство личного триумфа, которые я испытывал вскоре после вступления в должность, теперь сгорели, сменившись чем-то более прочным: решимостью довести дело до конца.

В течение часа в тот вечер я как можно более прямолинейно объяснял, что наши предложения по реформе будут означать для семей, которые смотрели: как они обеспечат доступное страхование для тех, кто в нем нуждается, а также предоставят важнейшую защиту тем, кто уже имеет страховку; как они не позволят страховым компаниям дискриминировать людей с предсуществующими заболеваниями и устранят пожизненные ограничения, которые обременяют такие семьи, как семья Лоры Клицка. Я подробно рассказал, как план поможет пожилым людям оплачивать жизненно важные лекарства и обяжет страховщиков покрывать плановые осмотры и профилактическое лечение без дополнительной оплаты. Я объяснил, что разговоры о поглощении правительства и "панелях смерти" — это чепуха, что законодательство не добавит ни цента к дефициту, и что время для его реализации настало.

За несколько дней до этого я получил письмо от Теда Кеннеди. Он написал его еще в мае, но поручил Вики подождать до его смерти, чтобы передать его. Это было прощальное письмо на двух страницах, в котором он благодарил меня за то, что я взялся за реформу здравоохранения, называя ее "великим незавершенным делом нашего общества" и делом всей своей жизни. Он добавил, что умрет с некоторым утешением, веря, что то, над чем он работал долгие годы, теперь, под моим руководством, наконец-то произойдет.

Поэтому я закончил свою речь в тот вечер цитатой из письма Тедди, надеясь, что его слова поддержат нацию так же, как они поддержали меня. "То, с чем мы столкнулись, — писал он, — это, прежде всего, вопрос морали; на карту поставлены не только детали политики, но и фундаментальные принципы социальной справедливости и характер нашей страны".

Согласно данным опросов, мое обращение к Конгрессу усилило общественную поддержку законопроекта о здравоохранении, по крайней мере, на время. Что еще более важно для наших целей, оно, похоже, укрепило хребет колеблющихся демократов Конгресса. Однако оно не изменило мнение ни одного республиканца в палате. Это стало ясно менее чем через тридцать минут после выступления, когда я развенчал фальшивое утверждение о том, что законопроект застрахует не имеющих документов иммигрантов — относительно малоизвестный пятисрочный конгрессмен-республиканец из Южной Каролины по имени Джо Уилсон наклонился вперед на своем месте, указал в мою сторону и крикнул, его лицо раскраснелось от ярости: "Вы лжете!".

На кратчайшую секунду в зале наступила ошеломленная тишина. Я повернулся в поисках оратора (как и спикер Пелоси и Джо Байден, Нэнси была поражена, а Джо покачал головой). У меня возникло искушение сойти со своего места, пройти по проходу и ударить этого парня по голове. Вместо этого я просто ответил: "Это неправда", а затем продолжил свою речь, пока демократы освистывали Уилсона.

Насколько все помнят, ничего подобного никогда не происходило перед выступлением на совместной сессии — по крайней мере, в наше время. Критика со стороны Конгресса была быстрой и двухпартийной, и уже на следующее утро Уилсон публично извинился за нарушение этикета, позвонил Раму и попросил, чтобы его сожаления были переданы и мне. Я преуменьшил значение этого вопроса, сказав репортеру, что я ценю извинения и очень верю в то, что все мы совершаем ошибки.

И все же я не мог не обратить внимание на сообщения в новостях о том, что онлайн-взносы на кампанию по переизбранию Уилсона резко возросли в течение недели после его выступления. Очевидно, для многих избирателей-республиканцев он был героем, говорящим правду власти. Это был признак того, что "Чайная партия" и ее союзники в СМИ добились большего, чем просто демонизация законопроекта о здравоохранении. Они демонизировали меня и, тем самым, дали понять всем республиканцам, находящимся у власти: Когда речь идет о противостоянии моей администрации, старые правила больше не действуют.

Несмотря на то, что я вырос на Гавайях, я никогда не учился управлять лодкой; это не было развлечением, которое могла позволить себе моя семья. И все же в течение следующих трех с половиной месяцев я чувствовал себя так, как, по моим представлениям, чувствуют себя моряки в открытом море после жестокого шторма. Работа оставалась тяжелой и порой монотонной, ее усложняла необходимость латать течи и спускать воду. Поддержание скорости и курса в условиях постоянно меняющихся ветров и течений требовало терпения, умения и внимания. Но в течение некоторого времени в нас жила благодарность выживших, нас подталкивала к выполнению повседневных задач новая вера в то, что мы все-таки доберемся до порта.

Для начала, после нескольких месяцев задержки Баукус, наконец, открыл дебаты по законопроекту о здравоохранении в финансовом комитете Сената. Его версия, которая повторяет модель Массачусетса, которую мы все использовали, была более жесткой в отношении субсидий незастрахованным, чем мы бы предпочли, и мы настояли на том, чтобы он заменил налог на все страховые планы, основанные на работодателях, повышенными налогами на богатых. Но, к всеобщей чести, обсуждения были в целом содержательными и свободными от высокопарности. После трех недель изнурительной работы законопроект вышел из комитета с перевесом 14 к 9. Олимпия Сноу даже решила проголосовать "за", обеспечив нам единственный республиканский голос.

Затем спикер Пелоси организовала быстрое принятие объединенного законопроекта Палаты представителей, несмотря на единообразную и бурную оппозицию со стороны GOP, голосование по которому состоялось 7 ноября 2009 года. (На самом деле законопроект был готов уже давно, но Нэнси не хотела выносить его на обсуждение Палаты представителей и заставлять своих членов голосовать по сложным политическим вопросам, пока не была уверена, что усилия Сената не сойдут на нет). Если нам удастся добиться принятия Сенатом в полном составе аналогичной консолидированной версии своего законопроекта до рождественских каникул, полагали мы, то мы сможем использовать январь для переговоров о различиях между версиями Сената и Палаты представителей, отправить объединенный законопроект на утверждение в обе палаты и, если повезет, получить окончательный вариант закона на мой стол для подписания к февралю.

Это было большое "если", и оно во многом зависело от моего старого друга Гарри Рида. Лидер сенатского большинства, верный своему обычно тусклому взгляду на человеческую природу, полагал, что на Олимпию Сноу нельзя рассчитывать, как только окончательный вариант законопроекта о здравоохранении попадет на обсуждение. ("Когда Макконнелл действительно закрутит ей гайки, — сказал он мне совершенно искренне, — она сложится, как дешевый костюм"). Чтобы преодолеть возможность филибастера, Гарри не мог позволить себе потерять ни одного члена своей фракции из шестидесяти человек. Как и в случае с Законом о восстановлении, этот факт давал каждому из этих членов огромный рычаг для требования изменений в законопроекте, независимо от того, насколько пристрастными или непродуманными могли быть их просьбы.

Такая ситуация не располагала к высокому размышлению о политике, что вполне устраивало Гарри, который умел маневрировать, заключать сделки и оказывать давление, как никто другой. В течение следующих шести недель, пока сводный законопроект представлялся на рассмотрение Сената и начинались длительные дебаты по процедурным вопросам, единственное действие, которое действительно имело значение, происходило за закрытыми дверями в офисе Гарри, где он встречался с противниками один за другим, чтобы выяснить, что нужно сделать, чтобы они согласились. Некоторые хотели получить финансирование на благонамеренные, но малополезные проекты. Несколько наиболее либеральных членов Сената, которые любят выступать против завышенных прибылей Большой Фармы и частных страховщиков, внезапно оказались совсем не против завышенных прибылей производителей медицинского оборудования с заводами в их родных штатах и подталкивали Гарри к снижению предлагаемого налога на эту отрасль. Сенаторы Мэри Ландрие и Бен Нельсон поставили свои голоса в зависимость от выделения миллиардов дополнительных долларов на программу Medicaid специально для Луизианы и Небраски — уступки, которые республиканцы ловко назвали "покупкой Луизианы" и "откатом от Корнхускера".

Чего бы это ни стоило, Гарри был готов. Иногда даже слишком. Он поддерживал связь с моей командой, давая Филу или Нэнси-Энн возможность предотвратить изменения в законодательстве, которые могли негативно повлиять на основные части наших реформ, но иногда он упирался в какую-нибудь сделку, которую хотел разорвать, и мне приходилось вмешиваться с помощью звонка. Выслушав мои возражения, он обычно соглашался, но не без некоторого ворчания, задаваясь вопросом, как же он сможет провести законопроект, если будет действовать по-моему.

"Господин президент, вы знаете гораздо больше меня о политике здравоохранения", — сказал он в какой-то момент. "Но я знаю Сенат, понятно?".

По сравнению с вопиющей тактикой "свиных козней", "логроллинга" и "покровительства", которую традиционно использовали лидеры Сената, чтобы добиться принятия таких крупных и спорных законопроектов, как Закон о гражданских правах или Закон Рональда Рейгана о налоговой реформе 1986 года, или пакет законов, подобных "Новому курсу", методы Гарри были довольно доброкачественными. Но эти законопроекты были приняты в то время, когда большинство вашингтонских скачек не попадали в газеты, до появления двадцатичетырехчасового цикла новостей. Для нас прохождение законопроекта через Сенат стало кошмаром пиарщиков. Каждый раз, когда законопроект Гарри изменялся в угоду другому сенатору, репортеры готовили новую порцию историй о "закулисных сделках". Какой бы толчок общественному мнению ни дало мое совместное выступление, усилия по реформе вскоре сошли на нет — и ситуация заметно ухудшилась, когда Гарри решил, с моего благословения, лишить законопроект того, что называется "общественным вариантом".

С самого начала дебатов о здравоохранении левые политики подталкивали нас к изменению модели Массачусетса, предоставив потребителям выбор покупать страховку на онлайновой "бирже", причем не только у таких компаний, как Aetna и Blue Cross Blue Shield, но и у вновь созданной страховой компании, принадлежащей и управляемой правительством. Неудивительно, что страховые компании воспротивились идее общественного варианта, утверждая, что они не смогут конкурировать с государственным страховым планом, который может работать без необходимости получения прибыли. Конечно, для сторонников общественного варианта именно в этом и был смысл: подчеркивая экономическую эффективность государственного страхования и разоблачая раздутые растраты и безнравственность частного страхового рынка, они надеялись, что общественный вариант проложит путь к созданию системы единого плательщика.

Это была умная идея, и она получила достаточную поддержку, чтобы Нэнси Пелоси включила ее в законопроект Палаты представителей. Но в Сенате у нас и близко не было шестидесяти голосов за общественный вариант. В законопроекте комитета по здравоохранению и образованию Сената была смягченная версия, требующая, чтобы любой государственный страховщик устанавливал такие же тарифы, как и частные страховщики, но, конечно же, это разрушило бы всю цель общественного варианта. Я и моя команда думали, что возможный компромисс мог бы включать предложение общественного варианта только в тех частях страны, где слишком мало страховщиков, чтобы обеспечить реальную конкуренцию, и государственная организация могла бы помочь снизить цены на страховые взносы в целом. Но даже это оказалось слишком сложным для более консервативных членов Демократической фракции, включая Джо Либермана из Коннектикута, который незадолго до Дня благодарения заявил, что ни при каких обстоятельствах не будет голосовать за пакет, содержащий общественный вариант.

Когда стало известно, что общественная опция была исключена из сенатского законопроекта, левые активисты пришли в ярость. Говард Дин, бывший губернатор штата Вермонт и бывший кандидат в президенты, объявил это "по сути, крахом реформы здравоохранения в Сенате США". Они были особенно возмущены тем, что мы с Гарри, похоже, потакали прихотям Джо Либермана — объекта презрения либералов, который потерпел поражение на демократических выборах 2006 года за свою последовательную "ястребиную" поддержку войны в Ираке, а затем был вынужден баллотироваться на перевыборы как независимый кандидат. Это был не первый раз, когда я выбрал практичность вместо раздражения, когда дело касалось Либермана: несмотря на то, что он поддержал своего приятеля Джона Маккейна в последней президентской кампании, мы с Гарри отклонили призывы лишить его назначений в различные комитеты, решив, что не можем позволить себе, чтобы он покинул собрание и лишил нас надежных голосов. В этом мы были правы — Либерман последовательно поддерживал мою внутреннюю повестку дня. Но его очевидная власть диктовать условия реформы здравоохранения укрепила мнение некоторых демократов, что я отношусь к врагам лучше, чем к союзникам, и поворачиваюсь спиной к прогрессистам, которые привели меня к власти.

Я нахожу всю эту шумиху раздражающей. "Чего эти люди не понимают в шестидесяти голосах?" ворчал я своим сотрудникам. "Должен ли я сказать тридцати миллионам людей, которые не могут получить страховку, что им придется ждать еще десять лет, потому что мы не можем предоставить им общественный вариант?".

Дело не только в том, что критика со стороны друзей всегда больнее всего. Эта критика имела непосредственные политические последствия для демократов. Это сбивало с толку нашу базу (которая, вообще говоря, понятия не имела, что такое общественный вариант) и разделяло нашу фракцию, что затрудняло поиск голосов, необходимых для доведения законопроекта о здравоохранении до конца. Он также игнорировал тот факт, что все великие достижения в области социального обеспечения в американской истории, включая Social Security и Medicare, начинались с неполной реализации и постепенно, с течением времени, достраивались. Упреждая то, что могло бы стать монументальной, пусть и несовершенной победой, в горькое поражение, критика способствовала потенциальной долгосрочной деморализации избирателей-демократов — иначе известной как синдром "Какой смысл голосовать, если ничего никогда не изменится?", что еще больше затрудняет нам победу на выборах и продвижение прогрессивного законодательства в будущем.

Я сказал Валери, что есть причина, по которой республиканцы склонны поступать наоборот — почему Рональд Рейган мог руководить огромным увеличением федерального бюджета, федерального дефицита и федеральной рабочей силы, и все равно был прославлен приверженцами GOP как человек, который успешно сократил федеральное правительство. Они понимали, что в политике рассказываемые истории зачастую не менее важны, чем достигнутые результаты.

Мы не приводили этих аргументов публично, хотя до конца моего президентства фраза "общественный вариант" стала полезным сокращением в Белом доме, когда группы демократических интересов жаловались на то, что мы не смогли бросить вызов политической гравитации и получить менее 100 процентов от того, что они просили. Вместо этого мы делали все возможное, чтобы успокоить людей, напоминая недовольным сторонникам, что у нас будет много времени для доработки законодательства, когда мы объединим законопроекты Палаты представителей и Сената. Гарри продолжал заниматься своими делами, включая проведение сессии Сената на несколько недель позже запланированного перерыва на праздники. Как он и предсказывал, Олимпия Сноу отважилась на снежную бурю, чтобы зайти в Овал и лично сказать нам, что она будет голосовать против. (Она утверждала, что это потому, что Гарри торопит законопроект, хотя ходили слухи, что Макконнелл угрожал лишить ее должности в Комитете по малому бизнесу, если она проголосует за него). Но все это не имело значения. В канун Рождества, после двадцати четырех дней дебатов, когда Вашингтон был покрыт снегом, а улицы практически опустели, Сенат принял свой законопроект о здравоохранении под названием "Закон о защите пациентов и доступном медицинском обслуживании" — ACA — ровно шестьюдесятью голосами. Это было первое голосование в Сенате в канун Рождества с 1895 года.

Несколько часов спустя я снова устроилась в своем кресле в самолете Air Force One, слушая, как Мишель и девочки обсуждают, насколько хорошо Бо адаптировался к своему первому перелету на самолете, когда мы отправлялись на Гавайи на каникулы. Я почувствовала, что начинаю понемногу расслабляться. У нас все получится, думала я про себя. Мы еще не причалили, но благодаря моей команде, благодаря Нэнси, Гарри и целой группе демократов в Конгрессе, которые принимали трудные решения, мы наконец-то приземлились.

Я еще не знал, что наш корабль вот-вот врежется в скалы.

После смерти Теда Кеннеди в августе законодательное собрание штата Массачусетс изменило закон штата, чтобы позволить губернатору, демократу Девалу Патрику, назначить замену, а не оставлять место вакантным до проведения специальных выборов. Но это была лишь временная мера, и теперь, когда выборы были назначены на 19 января, нам нужен был демократ, чтобы получить это место. К счастью для нас, Массачусетс оказался одним из самых демократических штатов в стране, где за предыдущие 37 лет не было избрано ни одного сенатора-республиканца. Демократический кандидат в Сенат, генеральный прокурор Марта Кокли, сохраняла устойчивый двузначный отрыв от своего республиканского оппонента, малоизвестного сенатора штата по имени Скотт Браун.

Когда предвыборная гонка, казалось, была уже в руках, я и моя команда провели первые две недели января, озабоченные проблемой выработки законопроекта о здравоохранении, приемлемого для демократов Палаты представителей и Сената. Это было не очень приятно. Презрение между двумя палатами Конгресса — это проверенная временем традиция Вашингтона, которая даже выходит за рамки партийной принадлежности; сенаторы обычно считают членов Палаты представителей импульсивными, пристрастными и плохо информированными, а члены Палаты представителей склонны считать сенаторов многословными, напыщенными и неэффективными. К началу 2010 года это презрение переросло в откровенную враждебность. Демократы Палаты представителей, уставшие видеть, как их огромное большинство растрачивается, а их агрессивно-либеральная повестка дня тормозится демократической фракцией Сената, которую держат в плену ее более консервативные члены, настаивали на том, что сенатская версия законопроекта о здравоохранении не имеет шансов в Палате представителей. Демократы Сената, уставшие от того, что, по их мнению, Палата представителей играет за их счет, были не менее непокорны. Усилия Рама и Нэнси-Энн по достижению соглашения, казалось, ни к чему не привели: споры вспыхивали даже по самым незначительным положениям, члены Палаты ругались друг на друга и угрожали уйти.

После недели таких переговоров с меня было достаточно. Я позвал Пелоси, Рида и переговорщиков с обеих сторон в Белый дом, и три дня подряд в середине января мы сидели за столом в кабинете министров, методично разбирая каждый спор, сортируя области, где члены Палаты представителей должны были учесть ограничения Сената, а где Сенат должен был уступить, при этом я постоянно напоминал всем, что провал — это не вариант, и что мы будем делать это каждую ночь в течение следующего месяца, если это потребуется для достижения соглашения.

Хотя прогресс шел медленно, я чувствовал себя довольно хорошо в отношении наших перспектив. Так было до того дня, когда я зашел в маленький офис Аксельрода и обнаружил, что он и Мессина склонились над компьютером, как пара врачей, изучающих рентгеновские снимки пациента в терминальной стадии.

"В чем дело?" спросил я.

"У нас есть проблемы в Массачусетсе", — сказал Экс, покачав головой.

"Насколько плохо?"

"Плохо", — в унисон сказали Экс и Мессина.

Они объяснили, что наш кандидат в Сенат Марта Коакли приняла гонку как должное, тратя свое время на общение с выборными должностными лицами, спонсорами и большими шишками из профсоюзов, а не на разговоры с избирателями. Что еще хуже, она ушла в отпуск всего за три недели до выборов, и этот шаг был воспринят прессой неоднозначно. Тем временем, кампания республиканца Скотта Брауна разгоралась. Благодаря своей обычной человеческой манере поведения и приятной внешности, не говоря уже о пикапе, который он возил по всем уголкам штата, Браун эффективно использовал страхи и разочарования избирателей из рабочего класса, которые пострадали от рецессии и, поскольку они жили в штате, который уже предоставлял медицинскую страховку всем своим жителям, считали мою одержимость принятием федерального закона о здравоохранении пустой тратой времени.

Очевидно, ни растущие цифры опросов, ни нервные звонки от моей команды и Гарри не вывели Коакли из оцепенения. Накануне, когда репортер спросил ее о легком графике предвыборной кампании, она отмахнулась от вопроса, сказав: "В отличие от стояния у Фенуэй-парка? На холоде? Пожимать руки?" — саркастическая ссылка на предвыборную остановку Скотта Брауна в день Нового года на знаменитом бостонском стадионе, где хоккейная команда города, "Бостон Брюинз", проводила ежегодную Зимнюю классику НХЛ против "Филадельфии Флайерз". В городе, который боготворит свои спортивные команды, трудно придумать реплику, способную оттолкнуть значительную часть электората.

"Она этого не говорила", — сказал я, ошеломленный.

Мессина кивнул в сторону своего компьютера. "Это прямо здесь, на сайте "Глоуб".

"Неееет!" Я застонала, схватила Акса за лацканы и театрально встряхнула его, а затем топнула ногой, как ребенок в муках истерики. "Нет, нет, нет!" Мои плечи опустились, пока мой разум перебирал последствия. "Она собирается проиграть, не так ли?" сказал я наконец.

Топору и Мессине не пришлось отвечать. В выходные перед выборами я попытался спасти ситуацию, полетев в Бостон на митинг Коакли. Но было уже слишком поздно. Браун одержал уверенную победу. Заголовки газет по всей стране говорили об ошеломляющем поражении и историческом поражении. Вердикт в Вашингтоне был быстрым и неумолимым.

Законопроект Обамы о здравоохранении был мертв.

Даже сейчас мне трудно составить четкое представление о потере Массачусетса. Возможно, общепринятое мнение верно. Возможно, если бы я не так сильно настаивал на здравоохранении в тот первый год, если бы вместо этого я сосредоточил все свои публичные мероприятия и заявления на рабочих местах и финансовом кризисе, мы могли бы сохранить это место в Сенате. Конечно, если бы у нас было меньше дел, я и моя команда могли бы раньше заметить тревожные сигналы и сильнее тренировать Коакли, а я мог бы провести больше кампаний в Массачусетсе. Однако не менее вероятно, что, учитывая мрачное состояние экономики, мы ничего не смогли бы сделать — колеса истории остались бы невосприимчивыми к нашим ничтожным вмешательствам.

Я знаю, что в то время все мы считали, что совершили колоссальный промах. Комментаторы разделяли эту оценку. В публицистических статьях меня призывали заменить мою команду, начиная с Рама и Экса. Я не обращал на это внимания. Я считал, что за любые ошибки придется отвечать мне, и гордился тем, что создал культуру — как во время кампании, так и внутри Белого дома, — в которой мы не искали козлов отпущения, когда дела шли плохо.

Но Раму было труднее игнорировать болтовню. Проведя большую часть своей карьеры в Вашингтоне, он следил за ежедневным циклом новостей — не только за работой администрации, но и за своим собственным местом в мире. Он постоянно обхаживал городских авторитетов, зная, как быстро победители становятся проигравшими и как беспощадно сотрудники Белого дома подвергаются травле после любой неудачи. В данном случае он считал себя несправедливо обиженным: В конце концов, именно он, как никто другой, предупреждал меня о политической опасности продвижения законопроекта о здравоохранении. И, как все мы склонны делать, когда нам больно или обидно, он не смог удержаться от того, чтобы не высказаться друзьям по всему городу. К сожалению, этот круг друзей оказался слишком широким. Примерно через месяц после выборов в Массачусетсе обозреватель Washington Post Дана Милбанк написал статью, в которой энергично защищал Рама, утверждая, что "самой большой ошибкой Обамы было то, что он не прислушался к Эмануэлю по вопросам здравоохранения", и объясняя, почему сокращение пакета мер по здравоохранению было бы более разумной стратегией.

Когда ваш начальник штаба дистанцируется от вас после того, как вы были сбиты с ног в драке, это менее чем идеальный вариант. Хотя я был недоволен этой колонкой, я не думал, что Рам намеренно спровоцировал ее. Я списал это на неосторожность в стрессовой ситуации. Однако не все так быстро прощали. Валери, всегда защищавшая меня, была в ярости. Реакция других старших сотрудников, уже потрясенных поражением Коакли, варьировалась от гнева до разочарования. В тот день Рам вошел в Овальный кабинет с соответствующим раскаянием. Он не хотел этого делать, сказал он, но он подвел меня и готов подать прошение об отставке.

"Ты не уходишь в отставку", — сказал я. Я признал, что он напортачил и ему придется исправлять ситуацию вместе с остальными членами команды. Но я также сказал ему, что он был отличным начальником штаба, что я уверен, что ошибка не повторится, и что он нужен мне на своем месте.

"Господин президент, я не уверен…"

Я прервал его. "Ты знаешь, каково твое настоящее наказание?" сказал я, хлопая его по спине, пока я вел его к двери.

"Что это?"

"Вы должны пойти и принять этот чертов законопроект о здравоохранении!".

То, что я все еще считал это возможным, было не таким уж безумием, как казалось. Наш первоначальный план — договориться о компромиссном законопроекте между демократами Палаты представителей и Сената, а затем провести этот законопроект через обе палаты — теперь был исключен; имея всего пятьдесят девять голосов, мы никогда не избежим филибастера. Но, как напомнил мне Фил в ночь, когда мы получили результаты по Массачусетсу, у нас оставался один путь, и он не предполагал возвращения в Сенат. Если Палата представителей сможет принять законопроект Сената без изменений, они смогут отправить его прямо ко мне на подпись, и он станет законом. Фил считал, что тогда можно будет применить процедуру Сената, называемую примирением по бюджету — когда законодательство, касающееся исключительно финансовых вопросов, может быть поставлено на голосование при согласии простого большинства сенаторов, а не обычных шестидесяти. Это позволило бы нам разработать ограниченное количество улучшений к сенатскому законопроекту через отдельное законодательство. Тем не менее, нельзя было обойти стороной тот факт, что мы попросим демократов Палаты представителей проглотить версию реформы здравоохранения, которую они ранее отвергли, — без общественного варианта, с налогом на кадиллак, против которого выступали профсоюзы, и громоздкой системой бирж пятидесяти штатов вместо единого национального рынка, через который люди могли бы покупать страховку.

"Ты все еще чувствуешь себя счастливчиком?" спросил Фил с ухмылкой.

Вообще-то, нет.

Но я был уверен в спикере Палаты представителей.

Предыдущий год только укрепил мою высокую оценку законодательных навыков Нэнси Пелоси. Она была жесткой, прагматичной и мастером управления членами своей фракции, часто публично защищала политически несостоятельные позиции своих коллег-демократов, а в кулуарах смягчала их для неизбежных компромиссов, необходимых для достижения цели.

На следующий день я позвонил Нэнси, объяснив, что моя команда подготовила проект резко сокращенного предложения по здравоохранению в качестве запасного варианта, но что я хочу продвинуть законопроект Сената через Палату представителей и для этого мне нужна ее поддержка. В течение следующих пятнадцати минут я был подвергнут одной из патентованных потоковых разглагольствований Нэнси о том, почему законопроект Сената несовершенен, почему члены ее фракции так рассержены, и почему демократы Сената трусливы, недальновидны и в целом некомпетентны.

"Так это значит, что ты со мной?" сказал я, когда она наконец остановилась, чтобы перевести дух.

"Ну, это даже не вопрос, господин президент", — нетерпеливо сказала Нэнси. "Мы зашли слишком далеко, чтобы сдаваться сейчас". Она задумалась на мгновение. Затем, словно проверяя аргумент, который она позже будет использовать в своей фракции, она добавила: "Если мы оставим все как есть, это будет наградой республиканцам за столь ужасное поведение, не так ли? Мы не собираемся доставлять им такое удовольствие".

Положив трубку, я посмотрел на Фила и Нэнси-Энн, которые столпились вокруг стола "Резолют", слушая мою (в основном без слов) часть разговора, пытаясь по моему лицу понять, что происходит.

"Я люблю эту женщину", — сказал я.

Даже при полном согласии спикера задача собрать необходимые голоса в Палате представителей была очень сложной. Помимо того, что нужно было тащить прогрессистов пинками и криками, чтобы они поддержали законопроект, разработанный с учетом интересов Макса Баукуса и Джо Либермана, избрание Скотта Брауна менее чем за год до промежуточных выборов напугало всех умеренных демократов, которые могли бы участвовать в конкурентной борьбе. Нам нужно было что-то, что помогло бы сместить нарратив "обреченности и мрака" и дать Нэнси время для работы с ее членами.

Как оказалось, наша оппозиция дала нам именно то, что нам было нужно. За несколько месяцев до этого республиканская фракция Палаты представителей пригласила меня принять участие в сессии вопросов и ответов на их ежегодном выездном заседании, запланированном на 29 января. Предвидя, что тема здравоохранения может быть поднята, мы в последнюю минуту предложили открыть это мероприятие для прессы. То ли потому, что ему не хотелось иметь дело с неприятностями, связанными с отстраненными репортерами, то ли потому, что он чувствовал себя ободренным победой Скотта Брауна, Джон Бонер согласился.

Он не должен был. В непримечательном конференц-зале отеля в Балтиморе, под председательством председателя фракции Майка Пенса и под прицелом кабельных сетей, я стоял на сцене в течение часа и двадцати двух минут, отвечая на вопросы членов Палаты представителей от республиканцев, в основном, о здравоохранении. Для всех, кто смотрел, эта сессия подтвердила то, что уже знали те из нас, кто работал над этим вопросом: подавляющее большинство из них имели слабое представление о том, что на самом деле было в законопроекте, против которого они так яростно выступали, не были полностью уверены в деталях предложенных ими альтернатив (в той степени, в которой они их имели) и не были готовы обсуждать эту тему за пределами герметичного пузыря консервативных СМИ.

Вернувшись в Белый дом, я предложил использовать наше преимущество, пригласив Four Tops и двухпартийную группу ключевых лидеров Конгресса в Блэр-Хаус на встречу по здравоохранению, которая длилась целый день. Мы снова организовали прямую трансляцию, на этот раз через C-SPAN, и снова формат позволил республиканцам высказывать любые соображения и задавать любые вопросы. Будучи однажды застигнутыми врасплох, на этот раз они пришли с готовым сценарием. Кнут ГОП Эрик Кантор принес копию законопроекта Палаты представителей, все 2 700 страниц, и положил ее на стол перед собой как символ неконтролируемого поглощения здравоохранения правительством. Бонер настаивал на том, что наше предложение было "опасным экспериментом" и что мы должны начать все сначала. Джон Маккейн пустился в пространную тираду о закулисных сделках, заставив меня в какой-то момент напомнить ему, что кампания закончилась. Но когда дело дошло до реальной политики — когда я спросил лидеров GOP, что именно они предлагают для снижения медицинских расходов, защиты людей с предсуществующими заболеваниями и охвата тридцати миллионов американцев, которые иначе не могли бы получить страховку — их ответы были такими же скудными, как и ответы Чака Грассли во время его визита в Овальный кабинет за несколько месяцев до этого.

Я уверен, что на той неделе больше людей смотрели боулинг, чем видели хотя бы пять минут этих бесед по телевизору, и на протяжении обоих заседаний было ясно, что ничто из сказанного мной не окажет ни малейшего влияния на поведение республиканцев (кроме мотивации запретить телекамерам мои будущие выступления перед их собраниями). Важно было то, как эти два мероприятия оживили демократов Палаты представителей, напомнив им, что мы находимся на правильной стороне вопроса здравоохранения, и что вместо того, чтобы сосредоточиться на недостатках сенатского законопроекта, они могут отнестись с пониманием к тому, как этот законопроект обещает помочь миллионам людей.

К началу марта мы подтвердили, что правила Сената позволят нам очистить некоторые части сенатского законопроекта путем примирения. Мы расширили субсидии, чтобы помочь большему числу людей. Мы сократили налог на кадиллак, чтобы умиротворить профсоюзы, и избавились от двойного позора — "отката Корнхускеру" и "покупки Луизианы". Команда Валери по привлечению общественности проделала огромную работу, обеспечив поддержку таких групп, как Американская академия семейных врачей, Американская медицинская ассоциация, Американская ассоциация медсестер и Американская ассоциация сердца, в то время как низовая сеть групп защиты и волонтеров работала сверхурочно, чтобы просвещать общественность и поддерживать давление на Конгресс. Anthem, одна из крупнейших страховых компаний Америки, объявила о 39-процентном повышении тарифов, удобно напомнив людям о том, что им не нравится в существующей системе. А когда Конференция католических епископов США объявила, что не может поддержать законопроект (будучи убежденной, что формулировка законопроекта, запрещающая использование федеральных субсидий на аборты, недостаточно ясна), появился маловероятный союзник в лице сестры Кэрол Кихан, мягко говорящей, вечно жизнерадостной монахини, возглавляющей католические больницы страны. Шестидесятишестилетняя дочь милосердия не только пошла наперекор епископам, настаивая на том, что принятие законопроекта жизненно важно для выполнения миссии ее организации по уходу за больными; она вдохновила руководителей женских католических орденов и организаций, представляющих более пятидесяти тысяч американских монахинь, подписать открытое письмо в поддержку законопроекта.

"Я люблю монахинь", — сказала я Филу и Нэнси-Энн.

Несмотря на всю эту работу, при подсчете голосов нам все равно не хватало десяти голосов для принятия закона. Общественное мнение оставалось резко разделенным. В прессе закончились свежие статьи. Не было больше драматических жестов или изменений в политике, которые могли бы облегчить политическую ситуацию. Успех или неудача теперь полностью зависели от выбора тридцати или около того демократов Палаты представителей, которые представляли колеблющиеся округа, и всем им говорили, что голосование в поддержку ACA может стоить им места.

Я проводил большую часть каждого дня, беседуя один на один с этими членами, иногда в Овальном кабинете, чаще по телефону. Некоторые заботились только о политике, внимательно следя за опросами в своем округе, письмами и телефонными звонками от избирателей. Я пытался дать им свою честную оценку: поддержка законопроекта о реформе здравоохранения возрастет после его принятия, но, возможно, только после промежуточных выборов; голосование "против" скорее оттолкнет демократов, чем привлечет республиканцев и независимых; и что, что бы они ни делали, их судьба через шесть месяцев, скорее всего, будет зависеть от состояния экономики и моего собственного политического положения.

Несколько человек искали поддержки Белого дома по какому-то несвязанному проекту или законопроекту, над которым они работали. Я отправлял их к Раму или Питу Раусу, чтобы узнать, что мы можем сделать.

Но большинство бесед не были транзакционными. Окольными путями представители искали ясности — кто они такие и чего требует их совесть. Иногда я просто слушал, пока они перечисляли все "за" и "против". Часто мы сравнивали заметки о том, что вдохновило нас заняться политикой, говорили о нервном возбуждении перед первой гонкой и обо всем, чего мы надеялись достичь, о жертвах, на которые мы и наши семьи пошли, чтобы добиться своего, и о людях, которые помогали нам на этом пути.

Вот оно, сказал бы я им наконец. Смысл всего этого. У нас есть редкий шанс, который выпадает очень немногим, изменить историю в лучшую сторону.

И поразительно то, что чаще всего этого было достаточно. Политики-ветераны решали выступить, несмотря на активную оппозицию в своих консервативных округах — такие люди, как Барон Хилл из южной Индианы, Эрл Померой из Северной Дакоты и Барт Ступак, набожный католик из Верхнего полуострова Мичигана, который работал со мной над тем, чтобы довести формулировку о финансировании абортов до того уровня, когда он сможет проголосовать за нее. Также как и политические неофиты, такие как Бетси Марки из Колорадо, Джон Бокьери из Огайо и Патрик Мерфи из Пенсильвании, оба молодые ветераны войны в Ираке, все они рассматривались как восходящие звезды в партии. На самом деле, часто именно те, кому было больше всего нечего терять, нуждались в наименьшей убедительности. Том Перриелло, тридцатипятилетний адвокат по правам человека, ставший конгрессменом, который вырвал победу в мажоритарном республиканском округе, охватывающем большую часть Вирджинии, говорил за многих из них, когда объяснял свое решение голосовать за законопроект.

"Есть вещи поважнее, — сказал он мне, — чем переизбрание".

Нетрудно найти людей, которые ненавидят Конгресс, избирателей, убежденных, что Капитолий полон позеров и трусов, что большинство избранных ими чиновников находятся в кармане лоббистов и крупных доноров и движимы жаждой власти. Когда я слышу такую критику, я обычно киваю и признаю, что есть те, кто соответствует этим стереотипам. Я признаю, что наблюдение за ежедневными схватками, происходящими на заседаниях Палаты представителей или Сената, может сломить даже самый твердый дух. Но я также рассказываю людям о словах Тома Перриелло, сказанных мне перед голосованием по здравоохранению. Я описываю то, что он и многие другие сделали так скоро после того, как их впервые избрали. Скольких из нас испытывают подобным образом, просят рискнуть карьерой, о которой мы долго мечтали, ради какого-то высшего блага?

Этих людей можно найти в Вашингтоне. Это тоже политика.

Окончательное голосование по здравоохранению состоялось 21 марта 2010 года — более чем через год после того, как мы провели первый саммит в Белом доме и Тед Кеннеди сделал свое неожиданное появление. Все в Западном крыле были на взводе. И Фил, и спикер провели неофициальные подсчеты голосов, которые показали, что мы преодолели горб, но лишь с трудом. Мы знали, что всегда существует вероятность того, что один или два члена Палаты представителей могут внезапно передумать, и у нас будет мало голосов, если вообще будут.

У меня был еще один источник беспокойства, на котором я не позволял себе зацикливаться, но который был в глубине моего сознания с самого начала. Сейчас мы обсуждали, защищали, волновались и пришли к компромиссу по 906-страничному законодательному акту, который повлияет на жизнь десятков миллионов американцев. Закон о доступном здравоохранении был плотным, тщательным, популярным только у одной политической стороны, влиятельным и, безусловно, несовершенным. И теперь его нужно было реализовать. Поздно вечером, после того как мы с Нэнси-Энн в последнюю минуту обзвонили членов парламента, отправляющихся на голосование, я встал и посмотрел в окно, на Южную лужайку.

"Лучше бы этот закон работал", — сказал я ей. "Потому что с завтрашнего дня американская система здравоохранения принадлежит нам".

Я решил не смотреть предварительные многочасовые речи, которые произносились в зале заседаний Палаты представителей, вместо этого я ждал, чтобы присоединиться к вице-президенту и остальным членам команды в комнате Рузвельта, когда начнется голосование, примерно в семь тридцать вечера. Один за другим голоса накапливались по мере того, как члены Палаты представителей нажимали кнопки "за" или "против" на электронных панелях для голосования, а результаты голосования выводились на экран телевизора. По мере того, как количество голосов "за" медленно увеличивалось, я слышал, как Мессина и некоторые другие бормотали себе под нос: "Ну же… ну же". Наконец, число голосов достигло 216, на один больше, чем нам было нужно. Наш законопроект прошел с перевесом в семь голосов.

Зал разразился аплодисментами, люди обнимались и давали друг другу руки, как будто только что стали свидетелями победы своего бейсбольного клуба с разгромным хоум-раном. Джо схватил меня за плечи, его знаменитая ухмылка стала еще шире, чем обычно. "Ты сделал это, парень!" — сказал он. Мы с Рамом обнялись. Он привел своего тринадцатилетнего сына, Зака, в Белый дом в тот вечер, чтобы посмотреть голосование. Я наклонился и сказал Заку, что благодаря его отцу у миллионов людей наконец-то будет медицинская помощь, если они заболеют. Ребенок засиял. Вернувшись в Овальный кабинет, я сделал поздравительные звонки Нэнси Пелоси и Гарри Риду, а когда закончил, застал Аксельрода стоящим у двери. Его глаза были немного красными. Он сказал мне, что ему нужно было побыть одному в своем кабинете после голосования, поскольку оно вызвало поток воспоминаний о том, через что пришлось пройти ему и его жене Сьюзан, когда их дочь Лорен впервые заболела эпилептическими припадками.

"Спасибо, что выдержал это", — сказал Экс, его голос захлебнулся. Я обнял его, чувствуя, как меня захлестывают собственные эмоции.

"Вот почему мы делаем эту работу", — сказал я. "Вот. Прямо здесь".

Я пригласил всех, кто работал над законопроектом, в резиденцию на частное празднование, всего около ста человек. Это были весенние каникулы Саши и Малии, и Мишель увезла их на несколько дней в Нью-Йорк, так что я был предоставлен сам себе. Вечер был достаточно теплым, чтобы мы могли пообщаться на балконе Трумана, где вдалеке виднелись монумент Вашингтона и мемориал Джефферсона, и я сделал исключение из своего правила трезвости в будние дни. С мартини в руке я обошел всех, обнимая и благодаря Фила, Нэнси-Энн, Жанну и Кэтлин за всю проделанную ими работу. Я пожал руки десяткам младших сотрудников, многих из которых я никогда не встречал и которые, без сомнения, чувствовали себя немного ошеломленными, стоя на своем месте. Я знал, что они трудились на заднем плане, подсчитывая цифры, готовя проекты, рассылая пресс-релизы и отвечая на запросы конгресса, и я хотел, чтобы они знали, насколько важна была их работа.

Для меня это был праздник, который имел значение. Ночь, которую мы провели в Грант-парке после победы на выборах, была необыкновенной, но это было лишь обещание, еще не выполненное. Эта ночь значила для меня больше — обещание было выполнено.

После того, как все ушли, далеко за полночь, я прошла по коридору в комнату Договора. Бо свернулся калачиком на полу. Большую часть вечера он провел на балконе с моими гостями, пробираясь сквозь толпу, ища, кого бы погладить по голове, а может быть, уроненное канапе, чтобы перекусить. Сейчас он выглядел приятно уставшим, готовым заснуть. Я наклонился, чтобы почесать его за ушами. Я подумал о Теде Кеннеди и о своей маме.

Это был хороший день.

ЧАСТЬ ПЯТАЯ.

МИР КАК ОН ЕСТЬ

ГЛАВА 18

Как только отдача салюта стала для меня второй натурой, повторяясь каждый раз, когда я садился на борт "Морской пехоты-1" или "ВВС-1" или общался с нашими войсками, я постепенно становился более комфортным и эффективным в своей роли главнокомандующего. Утренний PDB стал более сжатым по мере того, как я и моя команда лучше знакомились с повторяющимся составом персонажей внешней политики, сценариями, конфликтами и угрозами. Связи, которые раньше были непрозрачными, теперь стали для меня очевидными. Я мог навскидку сказать, какие войска союзников находятся в Афганистане и насколько они надежны в бою, какие иракские министры являются ярыми националистами, а какие несут воду иранцам. Ставки были слишком высокими, проблемы слишком запутанными, чтобы все это могло показаться совершенно обыденным. Вместо этого я стал воспринимать свои обязанности так, как, по моим представлениям, чувствует себя специалист по обезвреживанию бомб, когда зажимает провод, или канатоходец, когда сходит с платформы, научившись избавляться от излишнего страха ради сосредоточенности, стараясь при этом не расслабляться настолько, чтобы совершать небрежные ошибки.

Была одна задача, с которой я никогда не позволял себе даже отдаленно смириться. Каждую неделю или около того моя помощница Кэти Джонсон клала на мой стол папку с письмами соболезнования семьям погибших военнослужащих, которые я должен был подписать. Я закрывал дверь в свой кабинет, открывал папку и замирал над каждым письмом, читая имя вслух, как заклинание, пытаясь вызвать в памяти образ молодого человека (женщины погибали редко) и то, какой была его жизнь — где он рос и ходил в школу, какие дни рождения и летние купания составляли его детство, в каких спортивных командах он играл, о каких возлюбленных мечтал. Я думала о его родителях, жене и детях, если они у него были. Я медленно подписывала каждое письмо, стараясь не испачкать плотную бежевую бумагу левой рукой, держа ручку боком. Если подпись выглядела не так, как я хотела, я перепечатывала письмо, прекрасно понимая, что ничего из того, что я сделала, никогда не будет достаточно.

Я был не единственным человеком, который отправлял такие письма. Боб Гейтс также переписывался с семьями погибших в Ираке и Афганистане, хотя мы редко, если вообще когда-нибудь, говорили об этом.

У нас с Гейтсом сложились прочные рабочие отношения. Мы регулярно встречались в Овальном кабинете, и я нашел его практичным, ровным и освежающе прямолинейным, со спокойной уверенностью, способным как аргументировать свою позицию, так и иногда менять свое мнение. Его умелое управление Пентагоном заставляло меня не обращать внимания на те случаи, когда он пытался управлять и мной, и он не боялся брать на себя ответственность за священных коров Министерства обороны, включая усилия по сокращению оборонного бюджета. Он мог быть колючим, особенно с молодыми сотрудниками Белого дома, и наши различия в возрасте, воспитании, опыте и политической ориентации делали нас далеко не друзьями. Но мы признавали друг в друге общую рабочую этику и чувство долга — не только перед нацией, которая доверила нам обеспечить ее безопасность, но и перед войсками, чье мужество мы наблюдали каждый день, и перед семьями, которые они оставили после себя.

Помогло то, что по большинству вопросов национальной безопасности наши суждения совпадали. Например, летом 2009 года мы с Гейтсом разделяли сдержанный оптимизм в отношении событий в Ираке. Не то чтобы условия там были радужными. Иракская экономика была в руинах — война разрушила большую часть базовой инфраструктуры страны, а падение мировых цен на нефть истощило национальный бюджет, и из-за парламентского тупика иракскому правительству было трудно выполнять даже самые основные задачи. Во время моего краткого визита в апреле я предложил премьер-министру Малики предложения о том, как он мог бы провести необходимые административные реформы и более эффективно взаимодействовать с суннитской и курдской фракциями Ирака. Он был вежлив, но защищался (очевидно, он не изучал "Федералист № 10" Мэдисона): По его мнению, шииты в Ираке составляют большинство, коалиция его партии набрала наибольшее количество голосов, сунниты и курды препятствуют прогрессу своими необоснованными требованиями, а любые представления об учете интересов или защите прав меньшинств Ирака являются неудобством, которое он допускает только в результате давления США.

Этот разговор стал для меня полезным напоминанием о том, что выборы сами по себе не создают функционирующую демократию; пока Ирак не найдет способ укрепить свои гражданские институты, а его лидеры не выработают привычку к компромиссу, страна будет продолжать бороться. Тем не менее, тот факт, что Малики и его соперники выражают враждебность и недоверие через политику, а не через дуло пистолета, считается прогрессом. Даже после вывода американских войск из населенных пунктов Ирака число террористических атак, спонсируемых АКИ, продолжало снижаться, а наши командиры сообщали о постоянном улучшении работы иракских сил безопасности. Мы с Гейтсом согласились, что Соединенные Штаты должны будут играть важную роль в Ираке еще долгие годы — консультировать ключевые министерства, обучать силы безопасности, выходить из тупика между фракциями и помогать финансировать восстановление страны. Но если не произойдет существенного разворота, окончание войны Америки в Ираке наконец-то стало очевидным.

То же самое нельзя сказать об Афганистане.

Дополнительные войска, введение которых я санкционировал в феврале, помогли сдержать продвижение талибов в некоторых районах и работали над обеспечением безопасности предстоящих президентских выборов. Но наши войска не смогли обратить вспять углубляющийся цикл насилия и нестабильности в стране, и в результате усиления боевых действий на более обширной территории потери американских войск возросли.

Число жертв среди афганцев также росло: все больше мирных жителей попадали под перекрестный огонь, становясь жертвами террористов-смертников и сложных придорожных бомб, заложенных боевиками. Афганцы все чаще жаловались на некоторые американские тактические приемы, например, ночные рейды в дома, подозреваемые в укрытии боевиков Талибана, которые они считали опасными или разрушительными, но которые наши командиры считали необходимыми для выполнения своих задач. На политическом фронте стратегия переизбрания президента Карзая в основном заключалась в подкупе местных влиятельных лиц, запугивании оппонентов и умелой игре различных этнических фракций друг против друга. В дипломатическом плане наша работа на высоком уровне с пакистанскими чиновниками, похоже, не оказала никакого влияния на то, что они продолжают терпимо относиться к убежищам талибов в своей стране. И все это время возрожденная Аль-Каида, действующая в приграничных с Пакистаном районах, по-прежнему представляла серьезную угрозу.

Учитывая отсутствие значимого прогресса, мы все с нетерпением ждали, что скажет о ситуации наш новый командующий МССБ генерал Стэнли Маккристал. В конце августа, проведя несколько недель в Афганистане с группой военных и гражданских советников, Маккристал представил оценку ситуации сверху донизу, о которой просил Гейтс. Через несколько дней Пентагон направил его в Белый дом.

Вместо того чтобы дать четкие ответы, он породил целый ряд новых проблемных вопросов.

Большая часть оценки Маккристала подробно описывала то, что мы уже знали: ситуация в Афганистане была плохой и становилась все хуже, талибы ободрились, афганская армия была слабой и деморализованной, а Карзай, победивший на выборах, запятнанных насилием и мошенничеством, все еще возглавлял правительство, которое афганский народ считал коррумпированным и неумелым. Однако всеобщее внимание привлекло заключение доклада. Чтобы переломить ситуацию, Маккристал предложил провести полномасштабную кампанию по борьбе с повстанцами (COIN): военная стратегия, направленная на сдерживание и маргинализацию повстанцев не только путем борьбы с ними, но и путем одновременной работы над повышением стабильности для населения страны в целом — в идеале, чтобы утихомирить ярость, которая заставила повстанцев взяться за оружие в первую очередь.

Маккристал не только предложил более амбициозный подход, чем тот, который я предполагал, когда весной принял рекомендации доклада Риделя, он также запросил не менее сорока тысяч военнослужащих в дополнение к тем, которые я уже развернул, что привело бы к тому, что общая численность американских войск в Афганистане в обозримом будущем приблизилась бы к ста тысячам.

"Вот тебе и антивоенный президент", — сказал Экс.

Трудно было не почувствовать, что меня подставили под удар — что согласие Пентагона на мое более скромное первоначальное увеличение численности войск на семнадцать тысяч человек и четыре тысячи военных инструкторов было лишь временным, тактическим отступлением на пути к получению большего. Среди членов моей команды разногласия по поводу Афганистана, которые были очевидны еще в феврале, начали ужесточаться. Майк Маллен, члены Объединенного комитета начальников штабов и Дэвид Петреус полностью поддержали стратегию COIN Маккристала; все, что меньше, по их мнению, скорее всего, потерпит неудачу и будет свидетельствовать об опасном недостатке решимости Америки как для друзей, так и для врагов. Хиллари и Панетта быстро последовали их примеру. Гейтс, который ранее выражал беспокойство по поводу целесообразности расширения нашего военного присутствия в стране, которая, как известно, сопротивляется иностранной оккупации, был более осмотрителен, но сказал мне, что Маккристал убедил его в том, что меньшие силы США не сработают, и что если мы будем тесно координировать свои действия с афганскими силами безопасности для защиты местного населения и лучше обучать наших солдат уважать афганскую культуру, мы сможем избежать проблем, которые преследовали Советы в 1980-х годах. Между тем, Джо и значительное число сотрудников СНБ рассматривали предложение Маккристала как последнюю попытку несдержанных военных втянуть страну еще глубже в бесполезные, дико дорогие упражнения по государственному строительству, в то время как мы могли и должны были сосредоточиться на борьбе с терроризмом (БТ) против Аль-Каиды.

Прочитав шестидесятишестистраничную оценку Маккристала, я разделил скептицизм Джо. Насколько я мог судить, четкой стратегии выхода не было; согласно плану Маккристала, потребуется пять-шесть лет, чтобы просто вернуть численность американских войск на прежний уровень. Расходы были ошеломляющими — не менее 1 миллиарда долларов на каждую тысячу дополнительно развернутых войск. Наши мужчины и женщины в военной форме, некоторые из которых отправляются в четвертую или пятую командировку после почти десятилетней войны, столкнулись бы с еще большими потерями. А учитывая стойкость талибов и дисфункцию правительства Карзая, не было никаких гарантий успеха. В своем письменном одобрении плана Гейтс и генералы признали, что никакая военная мощь США не сможет стабилизировать Афганистан "до тех пор, пока повсеместная коррупция и насилие над народом продолжают характеризовать управление" внутри страны. Я не видел возможности того, что это условие будет выполнено в ближайшее время.

Тем не менее, некоторые суровые истины не позволили мне сразу отвергнуть план Маккристала. Статус-кво был несостоятельным. Мы не могли позволить талибам вернуться к власти, и нам нужно было больше времени для подготовки более способных афганских сил безопасности и искоренения Аль-Каиды и ее руководства. Как бы я ни был уверен в своих собственных суждениях, я не мог игнорировать единогласную рекомендацию опытных генералов, которые сумели спасти некоторую степень стабильности в Ираке и уже находились в гуще борьбы в Афганистане. Поэтому я попросил Джима Джонса и Тома Донилона организовать серию встреч СНБ, на которых — вдали от политики Конгресса и воплей СМИ — мы могли бы методично проработать детали предложения Маккристала, посмотреть, как они согласуются с нашими ранее сформулированными целями, и решить, как лучше действовать дальше.

Как выяснилось, у генералов были другие идеи. Всего через два дня после того, как я получил отчет, газета The Washington Post опубликовала интервью с Дэвидом Петреусом, в котором он заявил, что любая надежда на успех в Афганистане потребует значительно больше войск и "полностью обеспеченной ресурсами, всеобъемлющей" стратегии COIN. Примерно десять дней спустя, после нашего первого обсуждения предложения Маккристала в ситуационной комнате, Майк Маллен выступил перед Комитетом по вооруженным силам Сената на ранее запланированных слушаниях и привел тот же аргумент, отвергнув любую более узкую стратегию как недостаточную для достижения цели разгрома Аль-Каиды и предотвращения превращения Афганистана в будущую базу для нападений на родину. Через несколько дней после этого, 21 сентября, газета Post опубликовала резюме доклада Маккристала, которое просочилось к Бобу Вудворду, под заголовком "Маккристал: БОЛЬШЕ СИЛ ИЛИ "ПРОВАЛ МИССИИ". Вскоре после этого Маккристал дал интервью программе "60 минут" и выступил с речью в Лондоне, в обоих случаях отстаивая преимущества своей стратегии COIN перед другими альтернативами.

Реакция была предсказуемой. Ястребы-республиканцы, такие как Джон Маккейн и Линдси Грэм, ухватились за медиа-молнию генералов, предлагая знакомый рефрен, что я должен "прислушаться к своим командирам на местах" и выполнить просьбу Маккристала. Ежедневно появлялись новостные сообщения, раздувающие постоянно растущий разрыв между Белым домом и Пентагоном. Колумнисты обвиняли меня в "бездействии" и сомневались, хватит ли у меня духу руководить страной в военное время. Рам заметил, что за все годы работы в Вашингтоне он никогда не видел такой организованной, публичной кампании Пентагона по блокированию президента. Байден был более лаконичен:

"Это чертовски возмутительно".

Я согласился. Это был едва ли не первый случай, когда разногласия внутри моей команды вылились в прессу. Но это был первый случай за время моего президентства, когда я почувствовал, что целое агентство под моим руководством работает по своей собственной программе. Я решил, что он будет и последним. Вскоре после выступления Маллена в Конгрессе я попросил его и Гейтса встретиться со мной в Овальном кабинете.

"Итак, — сказал я после того, как мы заняли свои места и я предложил им кофе. "Разве я не ясно выразился о том, что мне нужно время, чтобы оценить оценку Маккристала? Или ваше здание просто не уважает меня?".

Оба мужчины неловко сдвинулись на диване. Как это обычно бывает, когда я сержусь, я не повысил голос.

"С того дня, как я был приведен к присяге, — продолжал я, — я прилагал все усилия, чтобы создать обстановку, в которой мнение каждого будет услышано. И мне кажется, я показал, что готов принимать непопулярные решения, когда считаю, что это необходимо для нашей национальной безопасности. Вы согласны с этим, Боб?"

"Я бы хотел, господин президент", — сказал Гейтс.

"Поэтому, когда я устанавливаю процесс, который будет решать, отправлять ли мне еще десятки тысяч солдат в зону смертельной войны ценой в сотни миллиардов долларов, и вижу, что мои высшие военные руководители замыкают этот процесс, чтобы публично отстаивать свою позицию, я должен задуматься. Это потому, что они считают, что знают лучше, и не хотят утруждать себя ответами на мои вопросы? Потому ли, что я молод и не служил в армии? Это потому, что им не нравится моя политика…?".

Я сделал паузу, давая вопросу затянуться. Маллен прочистил горло.

"Я думаю, что говорю от имени всех ваших флагманов, господин президент, — сказал он, — когда говорю, что мы испытываем глубочайшее уважение к вам и вашей должности".

Я кивнул. "Что ж, Майк, я поверю тебе на слово. А я даю тебе слово, что приму решение относительно предложения Стэна, основываясь на рекомендациях Пентагона и на том, что, по моему мнению, наилучшим образом отвечает интересам этой страны. «Но пока я этого не сделаю, — сказал я, наклонившись, чтобы подчеркнуть, — я бы не хотел, чтобы мои военные советники указывали мне, что я должен делать, на первой странице утренней газеты». Это справедливо?"

Он согласился, что это так. Мы перешли к другим вопросам.

Оглядываясь назад, я склонен верить Гейтсу, когда он сказал, что у Маллена, Петреуса или Маккристала не было скоординированного плана по принуждению меня (хотя позже он признался, что слышал из надежного источника, что кто-то из сотрудников Маккристала слил Вудворду отчет генерала). Я знаю, что все три человека были искренне убеждены в правоте своей позиции, и что они считали частью своего кодекса как офицеров давать честную оценку в публичных показаниях или заявлениях для прессы, не обращая внимания на политические последствия. Гейтс не преминул напомнить мне, что откровенность Маллена раздражала и президента Буша, и он был прав, указывая на то, что высокопоставленные чиновники в Белом доме часто были столь же виновны в попытках закулисной работы с прессой.

Но я также думаю, что этот эпизод иллюстрирует то, насколько привыкли военные получать все, что они хотят, в годы правления Буша, и степень, в которой основные политические решения — о войне и мире, а также о бюджетных приоритетах Америки, дипломатических целях и возможных компромиссах между безопасностью и другими ценностями — постоянно передавались Пентагону и ЦРУ. Было легко увидеть факторы, стоящие за этим: импульс после 11 сентября сделать все возможное, чтобы остановить террористов, и нежелание Белого дома задавать жесткие вопросы, которые могли бы помешать; военные, вынужденные разгребать бардак, возникший в результате решения о вторжении в Ирак; общественность, которая справедливо считала военных более компетентными и заслуживающими доверия, чем гражданские лица, которые должны были определять политику; Конгресс, который был заинтересован главным образом в том, чтобы избежать ответственности за сложные проблемы внешней политики; и пресса, которая могла быть чрезмерно почтительной к любому человеку со звездами на плечах.

Такие люди, как Маллен, Петреус, Маккристал и Гейтс — все они были проверенными лидерами с исключительной сосредоточенностью на решении чрезвычайно сложных задач — просто заполнили вакуум. Америке повезло, что эти люди оказались на тех должностях, которые они занимали, и когда дело дошло до поздних фаз войны в Ираке, они в основном приняли правильные решения. Но, как я сказал Петреусу во время нашей первой встречи в Ираке, прямо перед моим избранием, президент должен мыслить широко, а не узко, и взвешивать затраты и выгоды военных действий в сравнении со всем остальным, что необходимо для того, чтобы сделать страну сильной.

Как и любые конкретные разногласия по стратегии или тактике, такие фундаментальные вопросы — гражданский контроль над разработкой политики, соответствующие роли президента и его военных советников в нашей конституционной системе, и соображения, которые каждый из них учитывает при принятии решения о войне — стали подтекстом афганских дебатов. И именно в этих вопросах различия между мной и Гейтсом стали более очевидными. Как один из самых ловких операторов Вашингтона, Гейтс не хуже других понимал давление конгресса, общественное мнение и бюджетные ограничения. Но для него это были препятствия, которые нужно было обходить, а не законные факторы, которые должны были определять наши решения. На протяжении всех дебатов по Афганистану он быстро приписывал любые возражения Рама или Байдена — о сложности собрать голоса в Конгрессе за дополнительные расходы в размере 30–40 миллиардов долларов в год, которые может потребовать план Маккристала, или об усталости, которую может почувствовать нация после почти десятилетней войны — просто "политике".

В разговорах с другими людьми, но никогда напрямую со мной, Гейтс иногда ставил под сомнение мою приверженность войне и стратегии, которую я принял еще в марте, несомненно, приписывая это "политике". Ему было трудно понять, что то, что он отвергал как политику, было демократией, как она должна была работать — что наша миссия должна определяться не только необходимостью победить врага, но и необходимостью убедиться, что страна не будет обескровлена в процессе; что вопросы о расходовании сотен миллиардов на ракеты и передовые оперативные базы, а не на школы и здравоохранение для детей, были не побочными для национальной безопасности, а центральными для нее; что чувство долга, которое он так остро ощущал по отношению к уже развернутым войскам, его искреннее, достойное восхищения желание дать им все шансы на успех, может сравниться со страстью и патриотизмом тех, кто заинтересован в ограничении числа молодых американцев, подвергающихся опасности.

Мjжет быть, это не Гейтс должен был думать об этих вещах, но это была моя работа. И вот, с середины сентября до середины ноября я руководил серией из девяти двух-трехчасовых совещаний в Sit Room для оценки плана Маккристала. Длительность обсуждений стала сенсацией в Вашингтоне, и хотя мой разговор с Гейтсом и Малленом положил конец редакционным высказываниям высшего генералитета, утечки, анонимные цитаты и спекуляции продолжали регулярно появляться в прессе. Я делал все возможное, чтобы отгородиться от этого шума, мне помогало знание того, что многие из моих самых громких критиков были теми же комментаторами и так называемыми экспертами, которые активно продвигали или были охвачены поспешным вторжением в Ирак.

Действительно, одним из главных аргументов в пользу принятия плана Маккристала было его сходство со стратегией COIN, которую Петреус использовал во время резкого увеличения численности американских войск в Ираке. В целом, упор Петреуса на подготовку местных сил, улучшение местного управления и защиту местного населения, а не на захват территории и увеличение числа трупов боевиков, имеет смысл. Но Афганистан в 2009 году — это не Ирак в 2006 году. Эти две страны представляли собой разные обстоятельства, требующие разных решений. С каждым заседанием Sit Room становилось все яснее, что экспансивный взгляд на COIN, который Маккристал представлял себе для Афганистана, не только выходил за рамки того, что было необходимо для уничтожения Аль-Каиды, но и выходил за рамки того, что, вероятно, было достижимо в течение моего срока полномочий, если это вообще было достижимо.

Джон Бреннан еще раз подчеркнул, что в отличие от Аль-Каиды в Ираке, Талибан слишком глубоко вплетен в ткань афганского общества, чтобы его можно было искоренить, и что, несмотря на свои симпатии к Аль-Каиде, они не проявляют никаких признаков замышления атак за пределами Афганистана против США или их союзников. Наш посол в Кабуле, бывший генерал Карл Айкенберри, сомневался, что правительство Карзая можно реформировать, и опасался, что вливание большого количества войск и дальнейшая "американизация" войны снимут с Карзая всякое давление, чтобы он взял себя в руки. Длительный график Маккристала по вводу и выводу войск выглядел не столько как активизация в иракском стиле, сколько как долгосрочная оккупация, что заставило Байдена спросить, почему, учитывая, что Аль-Каида находится в Пакистане и почти полностью уничтожена ударами беспилотников, мы должны направлять сто тысяч солдат на восстановление соседней страны.

По крайней мере, на моих глазах Маккристал и другие генералы послушно отвечали на каждую из этих проблем — в одних случаях убедительно, в других — не очень. Несмотря на их терпение и хорошие манеры, им было трудно скрыть свое разочарование тем, что их профессиональные суждения оспариваются, особенно теми, кто никогда не надевал военную форму. (Глаза Маккристала сузились, когда Байден не раз начинал объяснять ему, что необходимо для успешного проведения контртеррористических операций). Напряженность в отношениях между сотрудниками Белого дома и Пентагоном усилилась: сотрудники СНБ чувствовали, что их ставят в тупик, когда речь шла о своевременном получении информации, а Гейтс тихо бесился из-за того, что, по его мнению, СНБ постоянно микроуправляет. Дурная кровь перекинулась даже на отношения внутри ведомств. Заместитель председателя Объединенного комитета начальников штабов Джеймс "Хосс" Картрайт и генерал-лейтенант Дуглас Люте — заместитель СНБ и "военный царь" в последние два года администрации Буша, которого я попросил остаться, — оба увидели, что их акции в Пентагоне упали, как только они согласились помочь Байдену разработать менее интенсивную по численности войск и более ориентированную на информационные технологии альтернативу плану Маккристала. Хиллари, между тем, считала, что обход Айкенберри официальных каналов Госдепартамента граничит с неподчинением, и хотела его заменить.

Справедливости ради следует сказать, что к третьему или четвертому раунду слайдов PowerPoint, карт поля боя и неработающих видеоканалов, а также постоянно присутствующего флуоресцентного освещения, плохого кофе и спертого воздуха, всем надоел Афганистан, надоели совещания и друг друга. Что касается меня, то я чувствовал тяжесть офиса больше, чем когда-либо с тех пор, как был приведен к присяге. Я старался не показывать этого, сохраняя нейтральное выражение лица, когда задавал вопросы, делал заметки и иногда рисовал на полях блокнота, который сотрудники разложили передо мной (в основном абстрактные узоры, иногда лица людей или пляжные сцены — чайка, летящая над пальмой и океанскими волнами). Но время от времени во мне вспыхивало разочарование, особенно когда я слышал, как кто-то в ответ на сложный вопрос снова ссылался на то, что нам нужно послать больше войск, чтобы продемонстрировать "решимость".

Что именно это значит? спрашиваю я, иногда слишком резко. Что мы продолжаем удваивать плохие решения, которые мы уже приняли? Неужели кто-то думает, что, если мы будем крутить колеса в Афганистане еще десять лет, это произведет впечатление на наших союзников и вселит страх в наших врагов? Это напомнило мне, говорил я позже Денису, детский стишок о старушке, которая проглотила паука, чтобы поймать муху.

"В итоге она проглотила лошадь", — сказал я.

"И она, конечно, мертва", — сказал Денис.

Иногда, после одного из таких марафонских заседаний, я возвращался в небольшой домик у бассейна рядом с Овалом, чтобы выкурить сигарету и погрузиться в тишину, чувствуя узлы в спине, плечах, шее — признаки того, что я слишком много сидел, но также и моего душевного состояния. Если бы только решение по Афганистану было вопросом решимости, подумал я, — только воля, сталь и огонь. Это было верно для Линкольна, когда он пытался спасти Союз, и для Рузвельта после Перл-Харбора, когда Америка и весь мир столкнулись со смертельной угрозой со стороны экспансионистских держав. В таких обстоятельствах вы используете все, что у вас есть, для ведения тотальной войны. Но здесь и сейчас угрозы, с которыми мы столкнулись — смертоносные, но не имеющие гражданства террористические сети; слабые в остальном страны-изгои, стремящиеся заполучить оружие массового уничтожения — были реальными, но не экзистенциальными, и поэтому решимость без предвидения была хуже, чем бесполезной. Это привело к тому, что мы вели неправильные войны и спускались в кроличьи норы. Она сделала нас администраторами негостеприимной местности и породила больше врагов, чем мы убили. Благодаря нашей несравненной мощи у Америки был выбор, с чем, когда и как воевать. Утверждать обратное, настаивать на том, что наша безопасность и наше положение в мире требуют от нас делать все, что мы можем, так долго, как мы можем, в каждом отдельном случае, было отказом от моральной ответственности, а уверенность, которую она предлагала, — утешительной ложью.

Около шести часов утра 9 октября 2009 года оператор Белого дома встряхнул меня ото сна и сообщил, что Роберт Гиббс на линии. Такие ранние звонки от моих сотрудников были редкостью, и мое сердце замерло. Это была террористическая атака? Стихийное бедствие?

"Вы были удостоены Нобелевской премии мира", — сказал Гиббс.

"Что ты имеешь в виду?"

"Они объявили об этом несколько минут назад".

"Для чего?"

Гиббс тактично проигнорировал вопрос. Он сказал, что Фавс будет ждать за Овальным столом, чтобы поработать со мной над любым заявлением, которое я хочу сделать. После того как я повесил трубку, Мишель спросила, по какому поводу был звонок.

"Я получу Нобелевскую премию мира".

"Это замечательно, милый", — сказала она, а затем перевернулась на спину, чтобы еще немного поспать.

Через полтора часа Малия и Саша зашли в столовую, когда я завтракал. "Отличные новости, папочка", — сказала Малия, накидывая рюкзак на плечи. "Ты получил Нобелевскую премию… и это день рождения Бо!".

"К тому же, это будут трехдневные выходные!" добавила Саша, слегка помахивая кулаком. Они обе поцеловали меня в щеку, прежде чем выйти за дверь в школу.

В Розовом саду я сказал собравшимся представителям прессы, что менее чем через год после начала моего президентства я не чувствовал, что заслуживаю быть в компании тех преобразующих фигур, которые были удостоены этой чести в прошлом. Вместо этого я рассматривал премию как призыв к действию, как средство, с помощью которого Нобелевский комитет придал импульс тем целям, в которых американское лидерство было жизненно важным: снижение угрозы ядерного оружия и изменения климата, сокращение экономического неравенства, защита прав человека и преодоление расовых, этнических и религиозных разногласий, которые так часто подпитывают конфликты. Я сказал, что считаю, что награду следует разделить с другими людьми во всем мире, которые трудятся, часто без признания, во имя справедливости, мира и человеческого достоинства.

Возвращаясь в Овальный кабинет, я попросил Кэти придержать поздравительные звонки, которые уже начали поступать, и уделил несколько минут размышлениям о растущем разрыве между ожиданиями и реалиями моего президентства. Шестью днями ранее триста афганских боевиков захватили небольшой американский военный форпост в Гиндукуше, убив восемь наших солдат и ранив еще двадцать семь. Октябрь стал самым смертоносным месяцем для американских войск в Афганистане с начала войны восемь лет назад. И вместо того, чтобы начать новую эру мира, я столкнулся с перспективой отправки еще большего числа солдат на войну.

-

В конце того месяца мы с генеральным прокурором Эриком Холдером вылетели в полночь на базу ВВС Довер в штате Делавэр, чтобы засвидетельствовать возвращение на американскую землю останков пятнадцати американских солдат и трех агентов наркоконтроля, погибших в Афганистане в результате нескольких инцидентов подряд — смертоносного крушения вертолета и двух взрывов придорожных бомб в провинции Кандагар. Присутствие президента на этих "достойных передачах", как их называли, было редкостью, но я считал, что сейчас, как никогда, важно присутствовать. Со времен войны в Персидском заливе Министерство обороны запрещало СМИ освещать похороны гробов военнослужащих, но с помощью Боба Гейтса в начале года я отменил эту политику, оставив решение за отдельными семьями. Я считал, что публичное документирование хотя бы некоторых из этих передач даст нашей стране более четкий способ осознать цену войны, боль каждой потери. И в этот вечер, в конце разрушительного месяца в Афганистане, когда будущее войны обсуждалось, одна из семей решила запечатлеть этот момент.

В течение четырех или пяти часов моего пребывания на базе царила постоянная тишина. В маленькой простой часовне, где мы с Холдером присоединились к собравшимся семьям. В грузовом отсеке самолета С-17, в котором находились восемнадцать перегрузочных ящиков, украшенных флагами, где торжественная молитва армейского капеллана эхом отражалась от металлических стен. На асфальте, где мы стояли во всеоружии и смотрели, как шесть гребцов, одетых в армейскую форму, белые перчатки и черные береты, несут тяжелые ящики один за другим к рядам ожидающих машин, мир молчал, за исключением завывания ветра и каденции шагов.

На обратном пути, когда до восхода солнца оставалось еще несколько часов, единственные слова, которые я мог вспомнить за все время визита, были слова матери одного солдата: "Не оставляйте тех мальчиков, которые все еще там, в подвешенном состоянии". Она выглядела измученной, ее лицо было впалым от горя. Я пообещал, что не оставлю, не зная, означает ли это отправку новых солдат для завершения миссии, ради которой ее сын принес высшую жертву, или сворачивание запутанного и затяжного конфликта, который оборвет жизни чужих детей. Решение оставалось за мной.

Неделю спустя еще одна катастрофа обрушилась на наших военных, на этот раз ближе к дому. 5 ноября майор армии США и психиатр Нидал Хасан вошел в здание военной базы Форт-Худ в Киллине, штат Техас, достал полуавтоматический пистолет, купленный им в местном оружейном магазине, и открыл огонь, убив тринадцать человек и ранив десятки других, после чего был застрелен и задержан офицерами полиции базы. Я снова полетел утешать скорбящие семьи, а затем выступил на поминальной службе под открытым небом. Пока труба играла чечетку, ее заунывная мелодия сопровождалась приглушенными всхлипами в зале, мой взгляд путешествовал по мемориалам павшим солдатам: фотография в рамке, пара пустых боевых ботинок, каска, установленная на винтовке.

Я думал о том, что Джон Бреннан и директор ФБР Роберт Мюллер говорили мне на брифингах по поводу стрельбы: Хасан, мусульманин американского происхождения с тревожным послужным списком неустойчивого поведения, похоже, был радикализирован через Интернет. В частности, он был вдохновлен харизматичным йеменско-американским священнослужителем Анваром аль-Авлаки, который имел широкую международную аудиторию и считался ведущей фигурой все более активного отделения "Аль-Каиды" в Йемене, и неоднократно отправлял ему электронные письма. По словам Мюллера и Бреннана, были первые признаки того, что Министерство обороны, ФБР и Объединенная целевая группа по борьбе с терроризмом были так или иначе предупреждены о возможном уклонении Хасана в сторону радикализма, но межведомственные системы обмена информацией не смогли соединить точки, что могло бы предотвратить трагедию.

Надгробные речи закончились. Снова зазвучали такты. По всему Форт-Худу я представлял себе солдат, занятых подготовкой к отправке в Афганистан и борьбе с талибами. И я не мог не задаться вопросом, не кроется ли сейчас большая угроза в другом месте — не только в Йемене или Сомали, но и в призраке доморощенного терроризма, в лихорадочных умах таких людей, как Хасан, и в безграничном кибермире, силу и размах которого мы еще не до конца осознали.

В конце ноября 2009 года мы провели девятую и последнюю сессию по обзору Афганистана. При всей драматичности ситуации существенные разногласия между членами моей команды к этому моменту значительно уменьшились. Генералы признали, что искоренить талибов в Афганистане нереально. Джо и мои сотрудники из СНБ признали, что операции КТ против Аль-Каиды не могут работать, если талибы будут управлять страной или препятствовать сбору разведданных. Мы остановились на ряде достижимых целей: снизить уровень активности талибов, чтобы они не угрожали крупным населенным пунктам; подтолкнуть Карзая к реформе нескольких ключевых ведомств, таких как министерства обороны и финансов, а не пытаться заставить его перестроить все правительство; ускорить подготовку местных сил, что в конечном итоге позволит афганскому народу обеспечить безопасность своей страны.

Группа также согласилась, что для достижения даже этих более скромных целей потребуются дополнительные американские войска.

Оставался только один спор — сколько и на какой срок. Генералы продолжали настаивать на первоначальном запросе Маккристала в сорок тысяч человек, не предоставив толкового объяснения, почему более ограниченный набор целей, с которым мы согласились, не уменьшает ни на одного солдата необходимое количество войск. Вариант "CT Plus", который Байден разработал вместе с Хоссом Картрайтом и Дугласом Лютом, предусматривал выделение еще двадцати тысяч военнослужащих исключительно для проведения операций и обучения в области CT, но было неясно, почему для выполнения любой из этих функций необходимо такое количество дополнительного американского персонала. В обоих случаях я беспокоился, что численность все еще определяется идеологическими и институциональными соображениями, а не поставленными нами целями.

В конечном итоге именно Гейтс предложил приемлемое решение. В личной записке на мое имя он объяснил, что просьба Маккристала предполагала, что Соединенные Штаты заменят десять тысяч голландских и канадских военнослужащих, которых их правительства обязались вернуть домой. Если я дам разрешение на три бригады, что составит в общей сложности тридцать тысяч американских военнослужащих, то можно будет использовать это обязательство, чтобы привлечь остальные десять тысяч наших союзников. Гейтс также согласился с тем, чтобы мы рассматривали любое вливание новых войск скорее как резкий рост, чем как бессрочное обязательство, как путем ускорения темпов их прибытия, так и путем установления графика в восемнадцать месяцев для того, чтобы они начали возвращаться домой.

Для меня согласие Гейтса с графиком было особенно важным. В прошлом он вместе с Объединенным комитетом начальников штабов и Петреусом сопротивлялся этой идее, утверждая, что график дает сигнал врагу, что он может нас выждать. Теперь он был убежден, что Карзай никогда не примет трудных решений относительно обязанностей своего правительства, если не будет знать, что мы вернем войска домой скорее раньше, чем позже.

После обсуждения этого вопроса с Джо, Рамом и сотрудниками СНБ я решил принять предложение Гейтса. В нем была логика, которая выходила за рамки простого разделения разницы между планом Маккристала и вариантом, разработанным Байденом. В краткосрочной перспективе это давало Маккристалу огневую мощь, необходимую для того, чтобы переломить ход талибов, защитить населенные пункты и обучить афганские силы. Но это установило четкие пределы COIN и поставило нас на путь более узкого подхода к CT через два года. По-прежнему шли споры о том, насколько твердым должен быть лимит в тридцать тысяч человек (у Пентагона была привычка развертывать утвержденное количество, а затем возвращаться с запросами на тысячи "помощников" — медиков, офицеров разведки и т. п., которые, по его настоянию, не должны учитываться в общем количестве), и Гейтсу потребовалось некоторое время, чтобы продать этот подход в своем здании. Но через несколько дней после Дня благодарения я созвал вечернюю встречу в Овальном кабинете с Гейтсом, Малленом и Петреусом, а также Рамом, Джимом Джонсом и Джо, где, по сути, заставил всех поставить свои подписи на пунктирной линии. Сотрудники СНБ подготовили подробный меморандум с изложением моего приказа, и вместе с Рамом и Джо они убедили меня в том, что если руководство Пентагона посмотрит мне в глаза и примет на себя обязательства по соглашению, изложенному на бумаге, то это единственный способ избежать публичного осуждения моего решения, если война пойдет наперекосяк.

Это был необычный и несколько грубый жест, который, несомненно, не понравился Гейтсу и генералам, и о котором я почти сразу же пожалел. Я думал, что это подходящее завершение грязного и трудного периода моей администрации. Тем не менее, я мог получить некоторое удовлетворение от того, что обзор послужил своей цели. Гейтс признал, что, не создав идеального плана, многочасовые дебаты позволили разработать лучший план. Это заставило нас уточнить стратегические цели Америки в Афганистане таким образом, чтобы предотвратить "ползучесть" миссии. Он подтвердил полезность графиков развертывания войск в определенных обстоятельствах, что долгое время оспаривалось вашингтонским истеблишментом национальной безопасности. Помимо того, что на время моего президентства было покончено с вольнонаемным трудом Пентагона, оно помогло подтвердить более широкий принцип гражданского контроля над разработкой политики национальной безопасности Америки.

Тем не менее, итог был таков: я бы отправил на войну больше молодых людей.

Мы объявили о планируемом развертывании войск 1 декабря в Вест-Пойнте, старейшей и самой известной из американских академий. Это красивое место — ряд зданий из черно-серого гранита, построенных как небольшой город, расположенный среди зеленых холмов, с видом на широкую и извилистую реку Гудзон. Перед выступлением я встретился с комендантом Вест-Пойнта и осмотрел некоторые здания и территорию, где учились самые выдающиеся военачальники Америки: Грант и Ли, Паттон и Эйзенхауэр, Макартур и Брэдли, Вестморленд и Шварцкопф.

Невозможно было не смириться и не проникнуться традициями, которые олицетворяли эти люди, служением и самопожертвованием, которые помогли сформировать нацию, победить фашизм и остановить шествие тоталитаризма. Точно так же необходимо было вспомнить, что Ли возглавил армию Конфедерации, намеревавшуюся сохранить рабство, а Грант руководил истреблением индейских племен; что Макартур нарушил приказ Трумэна в Корее, что привело к катастрофическим последствиям, а Уэстморленд помог организовать эскалацию во Вьетнаме, которая стала шрамом для целого поколения. Слава и трагедия, мужество и глупость — один набор истин не отменял другого. Война была противоречием, как и история Америки.

К моему приходу большой актовый зал в центре кампуса Вест-Пойнта был полон, и, если не считать таких VIP-персон, как Гейтс, Хиллари и члены Объединенного комитета начальников штабов, аудитория почти полностью состояла из кадетов. Они были одеты в форму: серые туники с черной отделкой поверх белых воротничков. Значительное число чернокожих, латиноамериканцев, американцев азиатского происхождения и женщин в их рядах служило ярким свидетельством перемен, произошедших с тех пор, как школа выпустила свой первый класс в 1805 году. Когда я вышел на сцену под звуки оркестра, исполнявшего церемониальные взмахи, кадеты встали в унисон и зааплодировали; глядя на их лица — такие серьезные и полные сияния юности, такие уверенные в своей судьбе и стремящиеся защищать свою страну — я почувствовал, как мое сердце раздувается от почти отцовской гордости. Я просто молился, чтобы я и те, кто ими командовал, были достойны их доверия.

Через девять дней после этого я прилетел в Осло, чтобы получить Нобелевскую премию мира. Образ этих молодых курсантов тяготил меня. Вместо того чтобы игнорировать противоречие между получением премии мира и расширением войны, я решил сделать его центральным элементом своей речи. С помощью Бена Родса и Саманты Пауэр я написал первый проект, опираясь на труды таких мыслителей, как Рейнхольд Нибур и Ганди, чтобы выстроить свою аргументацию: война одновременно ужасна и иногда необходима; примирение этих, казалось бы, противоречивых идей требует от сообщества наций выработки более высоких стандартов как для оправдания, так и для ведения войны; и что для предотвращения войны необходим справедливый мир, основанный на общей приверженности политической свободе, уважении прав человека и конкретных стратегиях расширения экономических возможностей по всему миру. Я закончил писать речь глубокой ночью на борту самолета Air Force One, когда Мишель спала в нашем салоне, а мои усталые глаза то и дело отрывались от страницы при виде призрачной луны над Атлантикой.

Как и все в Норвегии, Нобелевская церемония, проходившая в ярко освещенном зале на несколько сотен человек, была разумно строгой: было прекрасное выступление молодой джазовой исполнительницы Эсперансы Сполдинг, вступление главы Нобелевского комитета, а затем мое выступление, и все это уложилось примерно в девяносто минут. Сама речь была хорошо принята, даже некоторыми консервативными комментаторами, которые отметили мою готовность напомнить европейской аудитории о жертвах, принесенных американскими войсками в обеспечение десятилетий мира. В тот вечер Нобелевский комитет устроил ужин в мою честь, где я сидел рядом с королем Норвегии, любезным пожилым человеком, который рассказал мне о плавании по фьордам его страны. Моя сестра Майя, а также такие друзья, как Марти и Анита, прилетели, чтобы присоединиться к нам, и все выглядели очень изысканно, потягивая шампанское и жуя лося на гриле, а затем танцуя под удивительно хороший свинговый оркестр.

Но больше всего мне запомнилась сцена, которая произошла перед ужином в отеле. Мы с Мишель только закончили одеваться, когда Марвин постучал в дверь и попросил нас выглянуть в окно нашего четвертого этажа. Откинув шторы, мы увидели, что в ранних сумерках на узкой улице внизу собралось несколько тысяч человек. Каждый держал в руках одну зажженную свечу — традиционный городской способ выразить свою признательность лауреату премии мира того года. Это было волшебное зрелище, как будто с неба спустились звезды; и когда мы с Мишель наклонились, чтобы помахать рукой, ночной воздух бодрил наши щеки, толпа бурно аплодировала, я не мог не думать о ежедневных боях, которые продолжаются в Ираке и Афганистане, обо всей жестокости, страданиях и несправедливости, с которыми моя администрация едва начала бороться. Мысль о том, что я или любой другой человек может навести порядок в таком хаосе, казалась смехотворной; на каком-то уровне толпы внизу ликовали иллюзии. И все же в мерцании этих свечей я увидел нечто иное. Я увидел выражение духа миллионов людей по всему миру: американского солдата, стоящего на посту в Кандагаре, мать в Иране, обучающую свою дочь чтению, российского борца за демократию, набирающегося мужества для предстоящей демонстрации — всех тех, кто отказался от мысли, что жизнь может быть лучше, и что независимо от рисков и трудностей, они должны сыграть свою роль.

Что бы вы ни делали, этого будет недостаточно, — услышал я их голоса.

Все равно попробуйте.

ГЛАВА 19

Начинаю президентство, я обещал американцам иную внешнюю политику, чем та, которую мы проводили после 11 сентября. Ирак и Афганистан стали суровыми уроками того, как быстро сужаются возможности президента после начала войны. Я был полон решимости изменить определенный образ мышления, охвативший не только администрацию Буша, но и большую часть Вашингтона — образ мышления, который видел угрозы за каждым углом, испытывал извращенную гордость за односторонние действия и считал военные действия почти обычным средством решения внешнеполитических проблем. В нашем взаимодействии с другими странами мы стали упрямыми и недальновидными, неспособными к тяжелой, медленной работе по созданию коалиций и достижению консенсуса. Мы закрылись от других точек зрения. Я считал, что безопасность Америки зависит от укрепления наших союзов и международных институтов. Я рассматривал военные действия как инструмент последнего, а не первого средства.

Мы должны были управлять войнами, в которых участвовали. Но я также хотел проверить на практике эту более широкую веру в дипломатию.

Это началось с изменения тона. С самого начала моей администрации мы следили за тем, чтобы в каждом внешнеполитическом заявлении, исходящем из Белого дома, подчеркивалась важность международного сотрудничества и намерение Америки взаимодействовать с другими странами, большими и малыми, на основе взаимных интересов и уважения. Мы искали небольшие, но символические способы изменить политику — например, увеличить бюджет Государственного департамента на международные дела или избавить Соединенные Штаты от задолженности по взносам в ООН после нескольких лет, в течение которых администрация Буша и контролируемый республиканцами Конгресс задерживали определенные платежи.

В соответствии с поговоркой о том, что 80 процентов успеха — это вопрос явки, мы также стремились посетить те части света, которые были обделены вниманием администрации Буша, с ее всепоглощающим вниманием к терроризму и Ближнему Востоку. Хиллари, в частности, в тот первый год была вихрем, перепрыгивая с континента на континент так же упорно, как когда-то она вела президентскую кампанию. Видя, какой восторг вызывали ее визиты в зарубежных столицах, я чувствовал, что мое решение назначить ее главным дипломатом Америки оправдалось. Дело было не только в том, что мировые лидеры относились к ней как к равной. Куда бы она ни приезжала, общественность воспринимала ее присутствие в своей стране как знак того, что она действительно важна для нас.

"Если мы хотим, чтобы другие страны поддержали наши приоритеты, — сказал я своей команде СНБ, — мы не можем просто запугивать их. Мы должны показать им, что учитываем их точку зрения — или, по крайней мере, можем найти их на карте".

Быть известным. Быть услышанным. Признать свою уникальную личность и считать ее достойной. Это универсальное человеческое желание, думал я, одинаково верно как для наций и народов, так и для отдельных людей. Если я понимал эту основную истину лучше, чем некоторые из моих предшественников, то, возможно, потому что большую часть своего детства я провел за границей и имел семью в местах, которые долгое время считались "отсталыми" и "неразвитыми". А может быть, потому что, будучи афроамериканцем, я испытал на себе, каково это — не быть полностью замеченным в своей собственной стране.

Какова бы ни была причина, я старался проявлять интерес к истории, культуре и людям тех мест, которые мы посещали. Бен шутил, что мои заграничные речи можно свести к простому алгоритму: "[Приветствие на иностранном языке — часто плохо произносимое.] Замечательно находиться в этой прекрасной стране, которая внесла неизгладимый вклад в мировую цивилизацию. [Список вещей.] Между нашими двумя народами существует долгая история дружбы. [Вдохновляющий анекдот.] И отчасти именно благодаря вкладу миллионов гордых [дефис американцев], чьи предки иммигрировали на наши берега, Соединенные Штаты являются той нацией, которой они являются сегодня". Возможно, это было банально, но улыбки и кивки иностранной аудитории показали, насколько важны простые акты признания.

По этой же причине мы старались включать во все мои зарубежные поездки осмотр достопримечательностей, которые могли бы вывести меня за пределы отелей и дворцовых ворот. Я знал, что мой интерес к осмотру Голубой мечети в Стамбуле или посещению местной закусочной в Хошимине произведет гораздо более неизгладимое впечатление на среднего турецкого или вьетнамского гражданина, чем любая двусторонняя встреча или разговор на пресс-конференции. Не менее важно и то, что эти остановки дали мне возможность хотя бы немного пообщаться с обычными людьми, а не только с правительственными чиновниками и богатой элитой, которые во многих странах считаются не имеющими отношения к жизни.

Но самый эффективный инструмент публичной дипломатии мы взяли прямо из моей предвыборной программы: во время своих международных поездок я старался проводить встречи в мэриях с молодежью. Когда мы впервые попробовали это, собрав более трех тысяч европейских студентов во время саммита НАТО в Страсбурге, мы не были уверены, чего ожидать. Будут ли меня аплодировать? Буду ли я утомлять их длинными, запутанными ответами? Но после незапланированного часа, в течение которого члены аудитории с энтузиазмом расспрашивали меня обо всем — от изменения климата до борьбы с терроризмом — и предлагали свои собственные добродушные наблюдения (включая тот факт, что "Барак" по-венгерски означает "персик"), мы решили сделать это регулярным элементом моих зарубежных поездок.

Обычно городские ратуши транслировались в прямом эфире на национальных каналах страны, и независимо от того, откуда они исходили — из Буэнос-Айреса, Мумбаи или Йоханнесбурга, они привлекали большое количество зрителей. Для людей во многих странах мира вид главы государства, который делает себя доступным для прямых вопросов граждан, был в новинку — и более значимым аргументом в пользу демократии, чем любая моя лекция. Консультируясь с местными посольствами, мы часто приглашали к участию молодых активистов из маргинальных групп принимающей страны — религиозных или этнических меньшинств, беженцев, студентов ЛГБТК. Дав им микрофон и позволив рассказать свои истории, я мог донести до зрителей справедливость их требований.

Молодые люди, которых я встречал в этих мэриях, были постоянным источником личного вдохновения. Они заставляли меня смеяться, а иногда и плакать. Своим идеализмом они напоминали мне о молодых организаторах и волонтерах, благодаря которым я стал президентом, а также о связях, которые объединяют нас через расовые, этнические и национальные границы, когда мы учимся отбрасывать свой страх. Каким бы разочарованным или обескураженным я ни был, я всегда выходил с этих собраний с зарядом бодрости, как будто окунулся в прохладный лесной источник. Пока такие юноши и девушки есть в каждом уголке этой земли, говорил я себе, есть все основания надеяться.

Во всем мире отношение общества к Соединенным Штатам неуклонно улучшалось с момента моего вступления в должность, что свидетельствовало о том, что наша ранняя дипломатическая работа приносила свои плоды. Благодаря этой возросшей популярности нашим союзникам было легче сохранить или даже увеличить свой вклад в войсковые операции в Афганистане, зная, что их граждане доверяют нашему руководству. Это дало мне и Тиму Гайтнеру больше рычагов влияния при координации международного ответа на финансовый кризис. После того как Северная Корея начала испытания баллистических ракет, Сьюзан Райс смогла добиться принятия Советом Безопасности жестких международных санкций, отчасти благодаря своему мастерству и упорству, но также, как она мне сказала, потому что "многие страны хотят, чтобы их считали солидарными с вами".

Тем не менее, существовали пределы того, чего могло достичь дипломатическое наступление. В конце концов, внешняя политика каждой страны по-прежнему определялась ее экономическими интересами, географией, этническими и религиозными расколами, территориальными спорами, мифами об основании, застарелыми травмами, древней враждой — и, что самое главное, императивами тех, кто имел и стремился сохранить власть. Это был редкий иностранный лидер, который поддавался только моральному убеждению. Те, кто сидел на вершине репрессивных правительств, в большинстве своем могли спокойно игнорировать общественное мнение. Чтобы добиться прогресса по самым сложным вопросам внешней политики, мне нужен был второй вид дипломатии — дипломатия конкретных наград и наказаний, призванная изменить расчеты жестких и безжалостных лидеров. И в течение первого года моей работы общение с лидерами трех стран — Ирана, России и Китая — дало мне первые признаки того, насколько это будет сложно.

Из всех трех стран Иран представляет наименее серьезный вызов долгосрочным интересам Америки, но получил приз за "самую активную враждебность". Наследник великих персидских империй древности, некогда эпицентр науки и искусства в эпоху золотого века ислама, Иран в течение многих лет едва упоминался в сознании американских политиков. С Турцией и Ираком на западной границе и Афганистаном и Пакистаном на востоке, он обычно рассматривался как еще одна бедная ближневосточная страна, территория которой сократилась из-за гражданских конфликтов и восходящих европейских держав. Однако в 1951 году светский и левый парламент Ирана принял решение о национализации нефтяных месторождений страны, захватив контроль над прибылями, которые раньше доставались британскому правительству, владевшему контрольным пакетом акций крупнейшей в Иране компании по добыче и экспорту нефти. Недовольные тем, что их не пустили в дело, британцы установили морскую блокаду, чтобы помешать Ирану отгружать нефть потенциальным покупателям. Они также убедили администрацию Эйзенхауэра в том, что новое иранское правительство склоняется к Советскому Союзу, в результате чего Эйзенхауэр дал добро на операцию "Аякс", переворот, организованный ЦРУ и МИ-6, в результате которого был свергнут демократически избранный премьер-министр Ирана и власть оказалась в руках молодого монарха, шаха Мохаммада Резы Пехлеви.

Операция "Аякс" заложила основу для просчетов США в отношениях с развивающимися странами, которые продолжались на протяжении всей холодной войны: принятие националистических устремлений за коммунистические заговоры; приравнивание коммерческих интересов к национальной безопасности; подрыв демократически избранных правительств и союзничество с автократами, когда мы решали, что это нам выгодно. Тем не менее, в течение первых двадцати семи лет американские политики, должно быть, считали, что их гамбит в Иране сработал просто отлично. Шах стал верным союзником, который заключал контракты с американскими нефтяными компаниями и покупал много дорогого американского оружия. Он поддерживал дружеские отношения с Израилем, предоставил женщинам право голоса, использовал растущее богатство страны для модернизации экономики и системы образования и легко общался с западными бизнесменами и европейскими королевскими особами.

Менее очевидным для сторонних наблюдателей было зреющее недовольство экстравагантными расходами шаха, беспощадными репрессиями (его тайная полиция была печально известна пытками и убийствами диссидентов) и продвижением западных общественных нравов, которые, по мнению консервативных клерикалов и их многочисленных последователей, нарушали основные принципы ислама. Аналитики ЦРУ также не обратили особого внимания на растущее влияние мессианского шиитского священника в изгнании, аятоллы Хомейни, чьи труды и речи осуждали шаха как марионетку Запада и призывали верующих заменить существующий порядок исламским государством, управляемым законами шариата. Поэтому американские чиновники были застигнуты врасплох, когда серия демонстраций в Иране в начале 1978 года переросла в полномасштабную популистскую революцию. К последователям Хомейни на улицах присоединялись недовольные рабочие, безработная молодежь и продемократические силы, добивавшиеся возвращения к конституционному правлению. К началу 1979 года, когда число демонстрантов исчислялось миллионами, шах тихо покинул страну и был ненадолго допущен в США для лечения. Ночные американские новостные программы были заполнены кадрами аятоллы — белобородого, с горящими глазами пророка — сходящего с самолета в триумфальном возвращении из изгнания перед морем обожающих сторонников.

Большинство американцев мало что знали об этой истории, когда разворачивалась революция, — или почему люди в далекой стране вдруг стали сжигать чучело дяди Сэма и скандировать "Смерть Америке". Я точно не знал. В то время мне было семнадцать лет, я еще учился в школе и находился на пороге политического просвещения. Я лишь смутно понимал детали того, что произошло дальше: как Хомейни установил себя в качестве верховного лидера и отодвинул на второй план бывших светских и реформистских союзников; как он сформировал военизированный Корпус стражей исламской революции (КСИР), чтобы подавить любого, кто бросит вызов новому режиму; и как он использовал драму, развернувшуюся, когда радикально настроенные студенты ворвались в посольство США и захватили американских заложников, чтобы помочь укрепить революцию и унизить самую могущественную страну в мире.

Но трудно переоценить, насколько сильно, тридцать лет спустя, последствия этих событий все еще определяли геополитический ландшафт моего президентства. Иранская революция вдохновила целый ряд других радикальных исламских движений, намеревавшихся повторить ее успех. Призыв Хомейни к свержению суннитских арабских монархий превратил Иран и Дом Сауда в злейших врагов и обострил межконфессиональный конфликт на всем Ближнем Востоке. Попытка вторжения Ирака в Иран в 1980 году и последовавшая за этим кровавая восьмилетняя война, в которой страны Персидского залива обеспечивали Саддама Хусейна финансированием, а Советский Союз снабжал армию Хомейни оружием, в том числе химическим, ускорила спонсирование Ираном терроризма как способа компенсировать военные преимущества своих врагов. (Соединенные Штаты при Рейгане цинично пытались получить и то, и другое, публично поддерживая Ирак и тайно продавая оружие Ирану). Клятва Хомейни стереть Израиль с лица земли — проявившаяся в поддержке КСИР таких вооруженных прокси, как базирующаяся в Ливане шиитская милиция "Хезболла" и военное крыло палестинской группы сопротивления "Хамас" — сделала иранский режим главной угрозой безопасности Израиля и способствовала общему ужесточению отношения Израиля к возможному миру со своими соседями. В более широком смысле представление Хомейни о мире как о манихейском столкновении между силами Аллаха и силами "Великого Сатаны" (Америки) просочилось, как яд, в умы не только будущих джихадистов, но и тех, кто на Западе уже склонен рассматривать мусульман как объект подозрений и страха.

Хомейни умер в 1989 году. Его преемник, аятолла Али Хаменеи, священнослужитель, который почти не выезжал за пределы своей страны и никогда больше не собирался, очевидно, сравнялся с Хомейни в своей ненависти к Америке. Несмотря на титул верховного лидера, власть Хаменеи не была абсолютной — он должен был советоваться с влиятельным советом клириков, а повседневная ответственность за управление страной лежала на всенародно избранном президенте. В конце правления администрации Клинтона и в начале правления администрации Буша был период, когда более умеренные силы в Иране получили небольшую поддержку, что открывало перспективы оттепели в американо-иранских отношениях. После 11 сентября 2001 года тогдашний президент Ирана Мохаммад Хатами даже обратился к администрации Буша с предложением помочь Америке в ликвидации последствий в соседнем Афганистане. Но американские чиновники проигнорировали этот жест, а когда президент Буш в своей речи "О положении дел в стране" в 2002 году назвал Иран, наряду с Ираком и Северной Кореей, частью "оси зла", все существовавшие дипломатические окна фактически захлопнулись.

К тому времени, когда я вступил в должность, консервативные сторонники жесткой линии снова были у власти в Тегеране во главе с новым президентом Махмудом Ахмадинежадом, чьи маниакальные антизападные выпады, отрицание Холокоста и преследование геев и других людей, которых он считал угрозой, делали его идеальной дистилляцией самых ненавистных аспектов режима. Иранское оружие по-прежнему отправлялось боевикам, намеревавшимся убивать американских солдат в Ираке и Афганистане. Вторжение США в Ирак значительно укрепило стратегические позиции Ирана в регионе, заменив его заклятого врага Саддама Хусейна на правительство, возглавляемое шиитами и находящееся под иранским влиянием. Хезболла, марионетка Ирана, стала самой мощной группировкой в Ливане, а ракеты, поставляемые Ираном, теперь могли достигать Тель-Авива. Саудовцы и израильтяне в тревожных тонах говорили о расширяющемся "шиитском полумесяце" иранского влияния и не скрывали своей заинтересованности в возможности смены режима по инициативе США.

При любых обстоятельствах Иран был бы головной болью класса А для моей администрации. Но именно ускоряющаяся ядерная программа этой страны угрожала превратить плохую ситуацию в полномасштабный кризис.

Режим унаследовал ядерные объекты, построенные во времена шаха, и согласно Договору ООН о нераспространении ядерного оружия, который Иран подписал после его ратификации в 1970 году, он имел право использовать ядерную энергию в мирных целях. К сожалению, та же технология центрифуг, которая используется для вращения и обогащения низкообогащенного урана (НОУ), используемого в качестве топлива для атомных электростанций, может быть модифицирована для производства высокообогащенного урана оружейного качества (ВОУ). Как сказал один из наших экспертов: "При наличии достаточного количества ВОУ умный школьник-физик с доступом к Интернету может произвести бомбу". В период с 2003 по 2009 год Иран увеличил общее количество центрифуг, обогащающих уран, с сотни до пяти тысяч, что намного больше, чем может оправдать любая мирная программа. Американское разведывательное сообщество было достаточно уверено, что у Ирана еще нет ядерного оружия. Но оно также было убеждено, что режим сузил свой "потенциал прорыва" — промежуток времени, необходимый для производства достаточного количества урана для создания жизнеспособного ядерного оружия — до потенциально опасного уровня.

Иранский ядерный арсенал не обязательно должен угрожать родине США; просто возможность ядерного удара или ядерного терроризма на Ближнем Востоке серьезно ограничит возможности будущего президента США по сдерживанию агрессии Ирана по отношению к своим соседям. Саудовцы, скорее всего, отреагируют на это созданием собственной "суннитской бомбы", что приведет к гонке ядерных вооружений в самом нестабильном регионе мира. Тем временем Израиль, который, по имеющимся сведениям, сам обладает кладом незадекларированного ядерного оружия, рассматривает Иран, обладающий ядерным оружием, как экзистенциальную угрозу и якобы разрабатывает планы превентивного удара по иранским объектам. Любое действие, реакция или просчет любой из этих сторон могли ввергнуть Ближний Восток и Соединенные Штаты в еще один конфликт в то время, когда мы все еще держали 180 000 высокомобильных военнослужащих у границ Ирана, и когда любой резкий скачок цен на нефть мог отправить мировую экономику в еще больший штопор. Временами во время моей администрации мы разыгрывали сценарии того, как будет выглядеть конфликт с Ираном; я покидал эти беседы с осознанием того, что если война станет необходимой, то почти все остальное, чего я пытался добиться, скорее всего, будет перечеркнуто.

По всем этим причинам я и моя команда провели большую часть переходного периода, обсуждая, как предотвратить получение Ираном ядерного оружия — в идеале с помощью дипломатии, а не путем развязывания новой войны. Мы остановились на двухэтапной стратегии. Поскольку с 1980 года между Соединенными Штатами и Ираном практически не было контактов на высоком уровне, первый шаг предполагал прямые контакты. Как я уже говорил в своей инаугурационной речи, мы были готовы протянуть руку тем, кто готов разжать кулаки. Через несколько недель после вступления в должность я отправил секретное письмо аятолле Хаменеи по каналу, который мы имели с иранскими дипломатами в ООН, предложив открыть диалог между нашими двумя странами по ряду вопросов, включая ядерную программу Ирана. Ответ Хаменеи был прямым: Иран не заинтересован в прямых переговорах. Однако он воспользовался возможностью, чтобы предложить Соединенным Штатам способы перестать быть империалистическим хулиганом.

"Полагаю, он не собирается разжимать кулаки в ближайшее время", — сказал Рам после прочтения копии письма Хаменеи, переведенного с фарси.

"Достаточно, чтобы показать мне средний палец", — сказал я.

Правда заключалась в том, что никто из нас в Белом доме не ожидал положительного ответа. Я все равно отправил письмо, потому что хотел доказать, что препятствием для дипломатии является не неуступчивость Америки, а Ирана. Я подкрепил послание открытости широкой иранской общественности традиционным поздравлением с персидским Новым годом (Навруз), которое мы разместили в Интернете в марте.

Как бы то ни было, любые перспективы скорого прорыва были уничтожены в июне 2009 года, когда кандидат от иранской оппозиции Мир-Хоссейн Мусави убедительно обвинил правительственных чиновников в фальсификации результатов голосования, чтобы помочь Ахмадинежаду переизбраться на второй президентский срок. Миллионы протестующих в Иране вышли на улицы, чтобы оспорить результаты выборов, положив начало самоописанному "Зеленому движению", которое стало одним из самых значительных внутренних вызовов исламскому государству со времен революции 1979 года.

Последовавшие за этим репрессии были безжалостными и быстрыми. Мусави и другие лидеры оппозиции были помещены под домашний арест. Мирных демонстрантов избивали, а многие были убиты. Однажды ночью, не выходя из дома, я просматривал сообщения о протестах в Интернете и увидел видео с молодой женщиной, которую застрелили на улице, по ее лицу растекалась паутина крови, когда она начала умирать, ее глаза с упреком смотрели вверх.

Это было тревожным напоминанием о цене, которую заплатили многие люди по всему миру за желание иметь право голоса в вопросах управления, и моим первым побуждением было выразить решительную поддержку демонстрантам. Но когда я собрал свою команду по национальной безопасности, наши эксперты по Ирану посоветовали воздержаться от такого шага. По их словам, любое мое заявление, скорее всего, приведет к обратному результату. Уже сейчас сторонники жесткого режима выдвигают версию о том, что за демонстрациями стоят иностранные агенты, а активисты внутри Ирана опасаются, что любые заявления в поддержку демонстраций со стороны правительства США будут использованы для дискредитации их движения. Я чувствовал себя обязанным прислушаться к этим предупреждениям и подписал серию пустых, бюрократических заявлений — "Мы продолжаем внимательно следить за ситуацией"; "Всеобщие права на собрания и свободу слова должны соблюдаться" — призывающих к мирному решению, отражающему волю иранского народа.

По мере эскалации насилия росло и мое осуждение. Тем не менее, такой пассивный подход меня не устраивал — и не только потому, что мне приходилось выслушивать вопли республиканцев о том, что я потворствую убийственному режиму. Я усвоил еще один сложный урок президентства: мое сердце теперь было сковано стратегическими соображениями и тактическим анализом, мои убеждения подвержены контринтуитивным аргументам; что на самом могущественном посту на земле у меня было меньше свободы говорить то, что я имею в виду, и действовать в соответствии с моими чувствами, чем в бытность сенатором или обычным гражданином, испытывающим отвращение при виде молодой женщины, застреленной своим собственным правительством.

Получив отпор в наших попытках начать диалог с Ираном, а страна погрузилась в хаос и дальнейшие репрессии, мы перешли ко второму шагу нашей стратегии нераспространения: мобилизации международного сообщества для применения жестких многосторонних экономических санкций, которые могли бы заставить Иран сесть за стол переговоров. Совет Безопасности ООН уже принял несколько резолюций, призывающих Иран прекратить деятельность по обогащению урана. Он также санкционировал ограниченные санкции против Ирана и сформировал группу под названием P5+1 — в нее вошли пять постоянных членов Совета Безопасности (США, Великобритания, Франция, Россия и Китай) плюс Германия — для встреч с иранскими официальными лицами в надежде заставить режим вернуться к соблюдению Договора о нераспространении ядерного оружия.

Проблема заключалась в том, что существующие санкции были слишком слабыми, чтобы оказать значительное влияние. Даже такие союзники США, как Германия, продолжали вести здоровый бизнес с Ираном, и почти все покупали его нефть. Администрация Буша в одностороннем порядке ввела дополнительные американские санкции, но они были в основном символическими, поскольку американским компаниям было запрещено вести бизнес с Ираном с 1995 года. При высоких ценах на нефть и растущей экономике Иран был более чем доволен, тем, что "пятерка+1" регулярно проводила переговоры, которые не дали ничего, кроме обязательства продолжать переговоры.

Чтобы привлечь внимание Ирана, нам пришлось бы убедить другие страны затянуть тиски. А это означало получить поддержку от пары мощных исторических противников, которые принципиально не любят санкции, имеют дружественные дипломатические и торговые отношения с Ираном и не доверяют намерениям США почти так же, как Тегеран.

В 1960-70-е годы, я был достаточно взрослым, чтобы помнить холодную войну как определяющую реальность международных отношений, силу, которая расколола Европу на две части, разжигала гонку ядерных вооружений и порождала опосредованные войны по всему миру. Она сформировала мое детское воображение: В школьных учебниках, газетах, шпионских романах и фильмах Советский Союз был страшным противником в борьбе между свободой и тиранией.

Я также принадлежал к поколению после Вьетнама, которое научилось подвергать сомнению собственное правительство и увидело, как — от роста маккартизма до поддержки режима апартеида в Южной Африке — мышление холодной войны часто приводило Америку к предательству своих идеалов. Это осознание не помешало мне поверить в то, что мы должны сдерживать распространение марксистского тоталитаризма. Но это заставило меня настороженно отнестись к представлению о том, что добро живет только на нашей стороне, а зло — на их, или что народ, породивший Толстого и Чайковского, по своей природе отличается от нас. Вместо этого зло советской системы показалось мне разновидностью более широкой человеческой трагедии: как абстрактные теории и жесткая ортодоксальность могут превратиться в репрессии. Как легко мы оправдываем моральный компромисс и отказываемся от своих свобод. Как власть может развращать, страх — усугублять, а язык — унижать. Я думал, что все это не относится только к Советам или коммунистам; это относится ко всем нам. Отважная борьба диссидентов за "железным занавесом" ощущалась как нечто единое с более масштабной борьбой за человеческое достоинство, происходящей в других странах мира — в том числе и в Америке.

Когда в середине 1980-х годов Михаил Горбачев занял пост генерального секретаря Коммунистической партии и начал осторожную либерализацию, известную как перестройка и гласность, я внимательно изучал происходящее, размышляя, не стало ли это сигналом к наступлению новой эры. И когда всего несколько лет спустя Берлинская стена пала, а демократические активисты внутри России привели к власти Бориса Ельцина, сместив старый коммунистический порядок и распустив Советский Союз, я счел это не просто победой Запада, а свидетельством силы мобилизованных граждан и предупреждением для деспотов во всем мире. Если потрясения, охватившие Россию в 1990-е годы — экономический крах, ничем не сдерживаемая коррупция, правый популизм, теневые олигархи — заставили меня задуматься, тем не менее, я не терял надежды, что после неизбежно трудного перехода к свободным рынкам и представительному правительству появится более справедливая, процветающая и свободная Россия.

К тому времени, когда я стал президентом, я в основном излечился от этого оптимизма. Правда, преемник Ельцина, Владимир Путин, пришедший к власти в 1999 году, заявлял, что не заинтересован в возвращении к марксизму-ленинизму ("ошибка", как он однажды назвал его). Он успешно стабилизировал экономику страны, во многом благодаря огромному росту доходов, вызванному ростом цен на нефть. Выборы теперь проводились в соответствии с российской конституцией, капиталисты были повсюду, простые россияне могли ездить за границу, а борцам за демократию, таким как шахматный мастер Гарри Каспаров, критика правительства не грозила немедленной отправкой в ГУЛАГ.

И все же с каждым годом пребывания Путина у власти новая Россия все больше походила на старую. Стало ясно, что рыночная экономика и периодические выборы могут идти рука об руку с "мягким авторитаризмом", который постоянно концентрировал власть в руках Путина и сокращал пространство для значимого инакомыслия. Олигархи, сотрудничавшие с Путиным, стали одними из самых богатых людей в мире. Те, кто порвал с Путиным, стали объектами различных уголовных преследований и лишились своих активов, а Каспаров в итоге провел несколько дней в тюрьме за руководство антипутинским маршем. Приспешники Путина получили контроль над основными СМИ страны, а на остальных было оказано давление, чтобы они обеспечили ему такое же дружественное освещение, какое государственные СМИ когда-то обеспечивали коммунистическим правителям. Независимые журналисты и общественные лидеры оказались под наблюдением ФСБ (современного воплощения КГБ), а в некоторых случаях были убиты.

Более того, власть Путина не основывалась на простом принуждении. Он был по-настоящему популярен (его рейтинг одобрения на родине редко опускался ниже 60 процентов). Эта популярность коренилась в старомодном национализме — обещании вернуть России-матушке былую славу, снять чувство разрухи и унижения, которое многие россияне испытывали на протяжении двух предыдущих десятилетий.

Путин смог реализовать это видение, потому что он сам пережил эти потрясения. Родившись в семье без связей и привилегий, он методично поднимался по советской лестнице — служба в Красной Армии, изучение права в Ленинградском государственном университете, карьера в КГБ. После многих лет верной и эффективной службы государству он добился скромного положения и респектабельности, но увидел, как система, которой он посвятил свою жизнь, рухнула в одночасье после падения Берлинской стены в 1989 году. (В то время он служил в КГБ в Дрездене, Восточная Германия, и, по сообщениям, провел следующие несколько дней, пытаясь уничтожить документы и стоя на страже от возможных мародеров). Он быстро переключился на формирующуюся постсоветскую реальность, связав себя с демократическим реформатором Анатолием Собчаком, наставником с юридического факультета, который стал мэром Санкт-Петербурга. Перейдя в национальную политику, Путин с головокружительной скоростью продвигался по служебной лестнице ельцинской администрации, используя свою власть на различных постах, включая пост директора ФСБ для того, чтобы находить союзников, оказывать услуги, собирать секреты и обходить соперников. Ельцин назначил Путина премьер-министром в августе 1999 года, а спустя четыре месяца, одержимый коррупционными скандалами, плохим здоровьем, легендарной проблемой пьянства и катастрофической экономической бесхозяйственностью, удивил всех, освободив свой пост. Это сделало Путина, которому тогда было сорок семь лет, исполняющим обязанности президента России и дало ему фору, необходимую для избрания на полный президентский срок три месяца спустя. (Одним из первых действий Путина было полное помилование Ельцина за любые проступки).

В руках проницательных и безжалостных людей хаос оказался настоящим подарком. Но то ли из инстинкта, то ли из расчета, Путин также понимал стремление российского общества к порядку. Хотя мало кто был заинтересован в возвращении к временам колхозов и пустых полок магазинов, они были усталыми и напуганными и возмущались теми — как внутри страны, так и за рубежом — кто, как им казалось, воспользовался слабостью Ельцина. Они предпочитали сильную руку, которую Путин был очень рад предоставить.

Он подтвердил российский контроль над преимущественно мусульманской провинцией Чечня, не извиняясь за то, что жестокая террористическая тактика сепаратистских повстанцев там сочетается с неослабевающим военным насилием. Он возродил советские полномочия по слежке во имя обеспечения безопасности народа. Когда демократические активисты бросили вызов автократическим тенденциям Путина, он назвал их инструментами Запада. Он воскресил докоммунистические и даже коммунистические символы и принял давно подавляемую Русскую православную церковь. Любящий показушные проекты общественных работ, он добивался дико дорогих зрелищ, включая заявку на проведение зимних Олимпийских игр в летнем курортном городе Сочи. С привередливостью подростка в Instagram, он курировал постоянный поток фотосессий, создавая почти сатирический образ мужской силы (Путин скачет на лошади без рубашки, Путин играет в хоккей), одновременно исповедуя непринужденный шовинизм и гомофобию, и настаивая на том, что российские ценности заражены иностранными элементами. Все, что делал Путин, способствовало распространению информации о том, что под его твердым, отеческим руководством Россия вновь обрела свой дух.

У Путина была только одна проблема: Россия больше не была сверхдержавой. Несмотря на наличие ядерного арсенала, уступающего только нашему собственному, Россия не имела обширной сети союзов и баз, которые позволяли Соединенным Штатам проецировать свою военную мощь на весь мир. Экономика России по-прежнему была меньше, чем у Италии, Канады и Бразилии, и почти полностью зависела от экспорта нефти, газа, минералов и оружия. Элитные торговые кварталы Москвы свидетельствовали о превращении страны из дряхлой государственной экономики в экономику с растущим числом миллиардеров, но ущемленная жизнь простых россиян говорила о том, как мало это новое богатство просачивается вниз. Согласно различным международным показателям, уровни российской коррупции и неравенства соперничают с аналогичными показателями в некоторых развивающихся странах, а ожидаемая продолжительность жизни мужчин в 2009 году была ниже, чем в Бангладеш. Мало кто, если вообще кто-либо, из молодых африканцев, азиатов или латиноамериканцев обращался к России за вдохновением в борьбе за реформирование своих обществ, или чувствовал, что их воображение будоражат российские фильмы или музыка, или мечтал учиться там, а тем более иммигрировать. Лишенная своей идеологической основы, некогда блестящих обещаний рабочих объединиться, чтобы сбросить свои цепи, путинская Россия предстала как замкнутая и подозрительная по отношению к чужакам страна, которую, возможно, следует бояться, но не подражать ей.

Именно этот разрыв между правдой о современной России и настойчивым стремлением Путина сохранить ее статус сверхдержавы, как мне казалось, объясняет все более агрессивные внешние отношения страны. Большая часть гнева была направлена на нас: В своих публичных выступлениях Путин стал резко критиковать американскую политику. Когда инициативы, поддерживаемые США, поступали на рассмотрение Совета Безопасности ООН, он следил за тем, чтобы Россия блокировала их или смягчала, особенно все, что касалось прав человека. Еще более значимыми были усиливающиеся попытки Путина помешать бывшим странам советского блока, ныне независимым, вырваться из российской орбиты. Наши дипломаты регулярно получали жалобы от соседей России о случаях запугивания, экономического давления, кампаниях дезинформации, тайной предвыборной агитации, взносах в пользу пророссийских политических кандидатов или откровенном подкупе. В случае с Украиной имело место загадочное отравление Виктора Ющенко, активиста-реформатора, ставшего президентом, против которого выступала Москва. А затем, конечно, было вторжение в Грузию летом 2008 года.

Трудно было сказать, насколько далеко по этому опасному пути планирует зайти Россия. Путин больше не был президентом России: несмотря на доминирование в опросах, он решил соблюсти конституционный запрет на три срока подряд, поменявшись местами с Дмитрием Медведевым, своим бывшим заместителем, который после избрания президентом в 2008 году сразу же назначил Путина премьер-министром. Аналитики сходятся во мнении, что Медведев просто сохраняет президентское кресло теплым до 2012 года, когда Путин получит право баллотироваться снова. Тем не менее, решение Путина не просто уйти в отставку, но и продвинуть более молодого человека с репутацией относительно либерального и прозападного кандидата говорит о том, что он, по крайней мере, заботится о внешнем виде. Это даже давало возможность предположить, что Путин в конечном итоге оставит выборную должность и смирится с ролью посредника и старшего государственного деятеля, позволив новому поколению лидеров вернуть Россию на путь современной, законной демократии.

Все это было возможно, но маловероятно. Еще со времен царей историки отмечали склонность России с большим энтузиазмом перенимать новейшие европейские идеи — будь то представительное правление или современная бюрократия, свободные рынки или государственный социализм — но затем подчинять или отказываться от этих импортированных понятий в пользу старых, более жестких способов поддержания общественного порядка. В борьбе за российскую идентичность страх и фатализм обычно побеждали надежду и перемены. Это была вполне понятная реакция на тысячелетнюю историю монгольских нашествий, византийских интриг, великого голода, повсеместного крепостного права, необузданной тирании, бесчисленных восстаний, кровавых революций, разрушительных войн, многолетних осад, миллионов и миллионов убитых — и все это на холодном ландшафте, который ничего не прощал.

В июле я прилетел в Москву для своего первого официального визита в Россию в качестве президента, приняв приглашение, сделанное Медведевым на встрече G20 в апреле. Я думал, что мы сможем продолжить предложенную нами "перезагрузку" — сосредоточиться на областях, представляющих общий интерес, признавая при этом наши существенные различия и справляясь с ними. Школа закончилась на лето, что означало, что Мишель, Малия и Саша могли присоединиться ко мне. Под предлогом необходимости помощи с девочками (и с обещанием экскурсии в Ватикан и аудиенции у Папы, когда мы продолжим поездку в Италию на саммит G8), Мишель убедила мою свекровь и нашу близкую подругу маму Кайе тоже поехать со мной.

Наши дочери всегда были прекрасными путешественницами, весело перенося наши ежегодные девятичасовые коммерческие перелеты туда и обратно между Чикаго и Гавайями, никогда не ныли, не закатывали истерик и не пинали сиденья перед собой, вместо этого увлекаясь играми, головоломками и книгами, которые Мишель выдавала с военной точностью через регулярные промежутки времени. Полет на Air Force One был для них определенным улучшением: выбор фильмов в самолете, настоящие кровати для сна и экипаж, предлагающий им всевозможные закуски. Но все же путешествие за границу с президентом Соединенных Штатов создавало новые трудности. Их будили через несколько часов после сна, чтобы они надели новые платья, модные туфли и причесались, чтобы они выглядели презентабельно, когда мы приземлимся. Они должны были улыбаться фотографам, когда мы спускались по трапу, а затем представиться ряду седовласых высокопоставленных лиц, которые стояли в ожидании на асфальте, стараясь поддерживать зрительный контакт и не мямлить, как учила их мама, и стараясь не выглядеть скучающими, пока их отец занимался бессмысленной болтовней, прежде чем все забрались в ожидающий их "зверь". Катясь по Московскому шоссе, я спросил Малию, как она держится. Она выглядела кататонической, ее большие карие глаза безучастно смотрели в точку над моим плечом.

"Я думаю, — сказала она, — это самая большая усталость за всю мою жизнь".

Утренний сон, казалось, излечил девочек от джетлага, и есть моменты, когда мы были вместе в Москве, которые я вспоминаю так, как будто они произошли вчера. Саша идет рядом со мной по величественным, устланным красными коврами залам Кремля, за ней следуют высоченные русские офицеры в форме, ее руки в карманах плаща цвета загара, как будто она маленький секретный агент. Или Малия, пытающаяся подавить гримасу после того, как она с радостью согласилась попробовать икру в ресторане на крыше с видом на Красную площадь. (Саша, как и положено, отказалась от кучи слизистого черного вещества на моей ложке, даже под угрозой того, что потом ей не дадут попробовать мороженое).

Но путешествие в качестве первой семьи было совсем не таким, как во время предвыборной кампании, когда мы ездили из города в город на фургоне, а Мише и девочки оставались рядом со мной во время парадов и окружных ярмарок. Теперь у меня был свой маршрут, а у них свой — вместе с их собственным вспомогательным персоналом, брифингами и официальным фотографом. В конце нашей первой ночи в Москве, когда мы воссоединились в отеле Ritz-Carlton, мы вчетвером лежали на кровати, и Малия спросила, почему я не пошел с ними посмотреть на русских танцовщиц и кукольных мастеров. Мишель наклонилась ко мне и заговорщически прошептала: "Твоему отцу не разрешают развлекаться. Он вынужден целыми днями сидеть на скучных совещаниях".

"Бедный папа", — сказал Саша, погладив меня по голове.

Обстановка для моей официальной встречи с Медведевым была достаточно впечатляющей: один из дворцов Кремлевского комплекса, его высокие позолоченные потолки и тщательно продуманная обстановка были восстановлены в прежнем царском великолепии. Наша беседа была сердечной и профессиональной. На совместной пресс-конференции мы искусно уладили продолжающиеся трения вокруг Грузии и противоракетной обороны, и у нас было много "результатов" для объявления, включая согласованные рамки для переговоров по новому договору о стратегических вооружениях, который сократит допустимые ядерные боеголовки и средства доставки каждой стороны на одну треть. Гиббса больше взволновало соглашение России о снятии ограничений на экспорт некоторых видов американского скота, что обошлось американским фермерам и скотоводам более чем в 1 миллиард долларов.

"То, что действительно волнует людей дома", — сказал он с ухмылкой.

В тот вечер мы с Мишель были приглашены на дачу Медведева, расположенную в нескольких милях от центра города, на частный ужин. Читая русские романы, я представлял себе более просторную, но все еще строгую версию традиционного загородного дома. Вместо этого мы оказались на огромной усадьбе, укрытой в зарослях высоких деревьев. Медведев и его жена Светлана — веселая, манерная блондинка, с которой Мишель и девочки провели большую часть дня, — встретили нас у входа, и после краткой экскурсии мы прошли через сад, чтобы пообедать в большой, обшитой деревом беседке.

Наш разговор почти не касался политики. Медведев был увлечен Интернетом и расспрашивал меня о Силиконовой долине, выражая желание поднять российский технологический сектор. Он заинтересовался моим режимом тренировок, рассказав, как он плавает по тридцать минут каждый день. Мы поделились историями о нашем опыте преподавания права, и он признался в своей любви к хард-роковым группам, таким как Deep Purple. Светлана выразила обеспокоенность тем, как их тринадцатилетний сын, Илья, справится с подростковым возрастом и дополнительным вниманием со стороны сына президента — проблема, которую мы с Мишель очень хорошо понимали. Медведев предположил, что со временем мальчик предпочтет учиться в университете за границей.

Мы попрощались с Медведевыми вскоре после десерта, позаботившись о том, чтобы члены нашей команды были полностью погружены в дорожный фургон до того, как наш кортеж выедет из комплекса. Гиббс и Марвин развлекались с членами команды Медведева в других местах на территории комплекса, угощая их рюмками водки и шнапсом, что привело их в веселое настроение, которое не пережило бы пробуждения на следующее утро. Когда Мишель заснула рядом со мной в темноте машины, я поразился тому, насколько обычным был этот вечер — за исключением переводчиков, которые незаметно сидели позади нас, пока мы ели, мы могли бы присутствовать на званом ужине в любом обеспеченном американском пригороде. У нас с Медведевым было более чем много общего: мы оба изучали и преподавали право, через несколько лет женились и создали семьи, занимались политикой, и нам помогали более взрослые и хитрые политики. Это заставило меня задуматься, насколько различия между нами могут быть объяснены нашими характерами и склонностями, а насколько — просто результатом различных обстоятельств. В отличие от него, мне посчастливилось родиться в стране, где политический успех не требовал от меня игнорирования миллиардных откатов или шантажа политических противников.

Я впервые встретился с Владимирым Путиным на следующее утро, когда поехал на его дачу, расположенную в пригороде Москвы. Наши эксперты по России Майк Макфол и Билл Бернс, а также Джим Джонс присоединились ко мне. Имея опыт общения с Путиным в прошлом, Бернс предложил мне сделать мою первоначальную презентацию короткой. "Путин чувствителен к любым кажущимся обидам, — сказал Бернс, — и в его сознании он более высокопоставленный лидер. Возможно, вы захотите открыть встречу, спросив его мнение о состоянии российско-американских отношений, и дать ему возможность высказать несколько вещей".

Свернув через внушительные ворота и проехав по длинной подъездной дороге, мы остановились перед особняком, где Путин приветствовал нас для обязательной фотосессии. Физически он был ничем не примечателен: невысокий и компактный — борцовского телосложения, с тонкими песочными волосами, выдающимся носом и бледными, внимательными глазами. Когда мы обменивались любезностями с нашими соответствующими делегациями, я заметил непринужденность в его движениях, практическую незаинтересованность в голосе, что указывало на человека, привыкшего к окружению подчиненных и поданных. Кто-то, кто привык к власти.

В сопровождении Сергея Лаврова, утонченного министра иностранных дел России и бывшего представителя ООН, Путин провел нас в широкий открытый внутренний дворик, где для нас были приготовлены изысканные блюда с яйцами и икрой, хлебом и чаем, которые подавали мужчины-официанты в традиционной крестьянской одежде и высоких кожаных сапогах. Я поблагодарил Путина за гостеприимство, отметил прогресс, достигнутый нашими странами в выполнении заключенных накануне соглашений, и попросил его дать оценку российско-американским отношениям за время его пребывания на посту президента.

Бернс не шутил, когда сказал, что этому человеку есть что сказать. Я едва успел закончить вопрос, как Путин начал оживленный и, казалось, бесконечный монолог, описывая каждую мнимую несправедливость, предательство и обиду, которую он и российский народ понесли от рук американцев. По его словам, ему лично нравился президент Буш, и он протянул ему руку после 11 сентября, пообещав солидарность и предложив поделиться разведданными в борьбе против общего врага. Он помог Соединенным Штатам получить авиабазы в Кыргызстане и Узбекистане для афганской кампании. Он даже предложил России помощь в борьбе с Саддамом Хусейном.

И к чему это привело? По его словам, вместо того чтобы прислушаться к его предупреждениям, Буш пошел вперед и вторгся в Ирак, дестабилизировав весь Ближний Восток. Решение США семью годами ранее выйти из Договора по противоракетной обороне и их планы по размещению систем противоракетной обороны на границах России продолжали оставаться источником стратегической нестабильности. Принятие бывших стран Варшавского договора в НАТО в период правления Клинтона и Буша неуклонно расширяло "сферу влияния" России, а поддержка США "цветных революций" в Грузии, Украине и Кыргызстане — под благовидным предлогом "продвижения демократии" — превратила некогда дружественных России соседей во враждебные Москве правительства. По мнению Путина, американцы вели себя высокомерно, пренебрежительно, не желая относиться к России как к равному партнеру, и постоянно пытались диктовать условия остальному миру — все это, по его словам, не позволяет с оптимизмом смотреть на будущие отношения.

Примерно через тридцать минут после начала часовой встречи мои сотрудники начали украдкой поглядывать на часы. Но я решил не прерывать их. Было ясно, что Путин все отрепетировал, но его чувство обиды было реальным. Я также знал, что мой дальнейший прогресс в отношениях с Медведевым зависит от терпения Путина. Примерно через сорок пять минут у Путина, наконец, закончился материал, и вместо того, чтобы пытаться придерживаться нашего графика, я начал отвечать ему по пунктам. Я напомнил ему, что лично я выступал против вторжения в Ирак, но я также отвергал действия России в Грузии, считая, что каждая страна имеет право самостоятельно определять свои союзы и экономические отношения без вмешательства. Я оспорил идею о том, что ограниченная система обороны, предназначенная для защиты от запуска иранских ракет, окажет какое-либо влияние на могущественный ядерный арсенал России, но упомянул о своем плане провести анализ, прежде чем предпринимать дальнейшие шаги по противоракетной обороне в Европе. Что касается предлагаемой нами "перезагрузки", то, как я объяснил, ее целью не является устранение всех разногласий между нашими странами; она заключается в том, чтобы преодолеть привычки времен холодной войны и установить реалистичные, зрелые отношения, которые могли бы управлять этими разногласиями и строить их на основе общих интересов.

Временами разговор становился противоречивым, особенно по Ирану. Путин отверг мои опасения по поводу ядерной программы Ирана и отмахнулся от моего предложения приостановить предстоящую продажу мощной зенитно-ракетной системы С-300 российской разработки этому режиму. Он сказал, что эта система носит исключительно оборонительный характер, и добавил, что отказ от контракта стоимостью 800 миллионов долларов поставит под угрозу как конечный результат, так и репутацию российских производителей оружия. Но в основном он слушал внимательно, и к концу двухчасового марафона он выразил открытость, если не энтузиазм, в отношении усилий по перезагрузке.

"Конечно, по всем этим вопросам вам придется работать с Дмитрием Анатольевичем", — сказал мне Путин, провожая меня к ожидающему меня кортежу. "Теперь это его решения". Наши глаза встретились, когда мы пожимали друг другу руки, оба мы знали, что заявление, которое он только что сделал, было сомнительным, но на данный момент, по крайней мере, это было самое близкое к одобрению, которое я мог получить.

Встреча с Путиным внесла хаос в расписание остального дня. Мы мчались обратно в Москву, где я должен был выступить с приветственной речью перед окрыленными глазами молодых россиян, изучающих международный бизнес и финансы. Перед этим, в комнате отдыха у сцены, я на короткое время пообщался с бывшим советским лидером Михаилом Горбачевым. Семидесяти восьми лет от роду, все еще крепкий, с фирменным красным родимым пятном, разбросанным по всей голове, он показался мне странной трагической фигурой. Это был человек, который когда-то был одним из самых влиятельных людей на земле, чьи инстинкты реформ и усилия по денуклеаризации — неважно, насколько неуверенные — привели к эпической глобальной трансформации и принесли ему Нобелевскую премию мира. Теперь он оказался в значительной степени презираем в своей собственной стране, как теми, кто считал, что он сдался Западу, так и теми, кто считал его коммунистическим отбросом, время которого давно прошло. Горбачев сказал мне, что он с энтузиазмом относится к перезагрузке и моим предложениям о безъядерном мире, но через пятнадцать минут мне пришлось прервать разговор, чтобы произнести свою речь. Хотя он сказал, что понимает, я мог сказать, что он был разочарован — напоминание нам обоим о мимолетной, непостоянной природе общественной жизни.

Затем я отправился на сокращенный кремлевский обед с Медведевым и целым залом важных персон, за которым последовал круглый стол с лидерами американского и российского бизнеса, где обменивались шаблонными призывами к расширению экономического сотрудничества. К тому времени, когда я прибыл на саммит лидеров гражданского общества США и России, организованный Макфолом, я почувствовал, что у меня начинается джетлаг. Я был доволен тем, что занял место, перевел дух и послушал выступления тех, кто выступал до меня.

Это был мой тип людей: активисты демократии, руководители некоммерческих организаций и общественные организаторы, работающие на низовом уровне над такими вопросами, как жилье, здравоохранение и доступ к политике. В основном они трудились в безвестности, боролись за деньги, чтобы поддерживать свою деятельность на плаву, и редко имели возможность выехать за пределы своих родных городов, тем более по приглашению президента США. Один из американцев был даже человеком, с которым я работал во времена моей организаторской деятельности в Чикаго.

Возможно, именно сопоставление моего прошлого и моего настоящего заставляло меня думать о разговоре с Путиным. Когда Топор спросил о моих впечатлениях от российского лидера, я ответил, что он показался мне странно знакомым, "как начальник в палате, только с ядерным оружием и правом вето в Совете Безопасности ООН". Это вызвало смех, но я не хотел шутить. Путин действительно напомнил мне тех людей, которые когда-то управляли чикагской машиной или Таммани-холлом — жестких, уличных, умных, несентиментальных персонажей, которые знали то, что знали, никогда не выходили за рамки своего узкого опыта и рассматривали покровительство, взяточничество, подтасовки, мошенничество и иногда насилие как законные инструменты торговли. Для них, как и для Путина, жизнь была игрой с нулевой суммой; вы могли вести дела с теми, кто не принадлежит к вашему племени, но в конечном итоге вы не могли им доверять. Сначала ты заботился о себе, а потом о своих. В таком мире отсутствие щепетильности, презрение к любым высоким устремлениям, помимо накопления власти, не были недостатками. Это было преимуществом.

В Америке потребовалось несколько поколений протестов, прогрессивного законотворчества, журналистских расследований и упорной адвокации, чтобы если не полностью искоренить, то хотя бы сдержать такие грубые проявления власти. Эта традиция реформ в значительной степени и побудила меня заняться политикой. И все же, чтобы снизить риск ядерной катастрофы или новой войны на Ближнем Востоке, я только что провел утро, ухаживая за автократом, который, несомненно, хранит досье на каждого российского активиста в этой комнате и может преследовать, сажать в тюрьму или еще хуже, когда ему заблагорассудится. Если бы Путин действительно преследовал одного из этих активистов, как далеко я бы зашел в его преследовании — особенно зная, что это, вероятно, не изменит его поведения? Стал бы я рисковать завершением переговоров по СНВ? Сотрудничеством России с Ираном? И как вообще оценивать такие компромиссы? Я мог сказать себе, что компромиссы существуют везде, что для того, чтобы добиться своего дома, я заключал сделки с политиками, чьи взгляды не сильно отличались от путинских и чьи этические нормы не всегда выдерживали проверку. Но здесь все было по-другому. Ставки были выше с обеих сторон.

Встав, наконец, чтобы выступить, я похвалил людей в зале за их мужество и самоотверженность и призвал их сосредоточиться не только на демократии и гражданских правах, но и на конкретных стратегиях по обеспечению рабочих мест, образования, здравоохранения и достойного жилья. Обращаясь к россиянам в зале, я сказал, что Америка не может и не должна вести борьбу за них, что будущее России определяют они сами; но я добавил, что буду болеть за них, будучи твердо убежденным в том, что все люди стремятся к принципам прав человека, верховенству закона и самоуправлению.

Зал разразился аплодисментами. Макфол сиял. Я был рад, что смог хоть ненадолго поднять настроение хорошим людям, выполняющим тяжелую и порой опасную работу. Я верил, что даже в России это окупится в долгосрочной перспективе. И все же я не мог избавиться от страха, что путинский способ ведения бизнеса имеет больше силы и импульса, чем я хотел бы признать, что в нынешнем мире многие из этих подающих надежды активистов вскоре могут быть маргинализированы или раздавлены собственным правительством, и я мало что смогу сделать для их защиты.

ГЛАВА 20

В следующий раз я встретился с Медведевым лично в конце сентября, когда главы государств и правительств со всего мира съехались в Манхэттен на ежегодную сессию открытия Генеральной Ассамблеи ООН. Мы называли это "неделей ГА ООН", и для меня и моей команды по внешней политике она представляла собой семидесятидвухчасовую полосу препятствий, лишающую сна. В связи с перекрытием дорог и усилением мер безопасности движение в Нью-Йорке было более адским, чем обычно, даже для президентского кортежа. Практически каждый иностранный лидер хотел встретиться или хотя бы сфотографироваться для домашних. Были консультации с генеральным секретарем ООН, встречи, на которых я должен был председательствовать, обеды, на которых нужно было присутствовать, приемы, которые нужно было устраивать, причины, которые нужно было отстаивать, сделки, которые нужно было заключать, и множество речей, которые нужно было написать, включая важное выступление перед Генеральной Ассамблеей, своего рода глобальное заявление о положении дел в стране, которое за восемь лет нашей совместной работы мы с Беном почему-то так и не смогли закончить писать за пятнадцать минут до того, как я должен был выступать.

Несмотря на сумасшедший график работы, вид штаб-квартиры ООН — ее главного здания в виде парящего белого монолита с видом на Ист-Ривер — всегда вызывал у меня надежду и ожидание. Я приписываю это своей матери. Помню, как мальчиком, лет девяти или десяти, я спросил ее об ООН, и она объяснила, что после Второй мировой войны мировые лидеры решили, что им необходимо место, где люди из разных стран могли бы встречаться для мирного урегулирования своих разногласий.

"Люди не так уж сильно отличаются от животных, Бар", — сказала она мне. "Мы боимся того, чего не знаем. Когда мы боимся людей и чувствуем угрозу, нам легче вести войны и делать другие глупости. Организация Объединенных Наций — это способ для стран встретиться, узнать друг о друге и не бояться".

Как всегда, моя мама была уверена в том, что, несмотря на первобытные импульсы человечества, разум, логика и прогресс в конце концов победят. После нашего разговора я представил себе, что происходящее в ООН похоже на эпизод "Звездного пути", где американцы, русские, шотландцы, африканцы и вулканцы вместе исследуют звезды. Или на выставку "Мир тесен" в Диснейленде, где луноликие дети с разным цветом кожи и в разноцветных костюмах поют веселую мелодию. Позже, в качестве домашнего задания, я прочитала устав ООН 1945 года и была поражена тем, насколько его миссия соответствовала оптимизму моей матери: "избавить грядущие поколения от бедствий войны", "подтвердить веру в основные права человека", "создать условия, при которых могут поддерживаться справедливость и уважение к обязательствам, вытекающим из договоров и других источников международного права", и "способствовать социальному прогрессу и улучшению условий жизни при большей свободе".

Нет нужды говорить, что ООН не всегда соответствовала этим возвышенным намерениям. Как и ее злополучная предшественница, Лига Наций, организация была сильна лишь настолько, насколько ей позволяли ее самые влиятельные члены. Любое значительное действие требовало консенсуса между пятью постоянными членами Совета Безопасности — Соединенными Штатами, Советским Союзом (позднее Россией), Великобританией, Францией и Китаем, каждый из которых обладал абсолютным правом вето. В разгар холодной войны шансы на достижение консенсуса были невелики, поэтому ООН бездействовала, когда советские танки входили в Венгрию или американские самолеты сбрасывали напалм на вьетнамскую сельскую местность.

Даже после окончания холодной войны разногласия в Совете Безопасности продолжали препятствовать способности ООН решать проблемы. У стран-членов ООН не хватало ни средств, ни коллективной воли для восстановления разрушающихся государств, таких как Сомали, или предотвращения этнической резни в таких местах, как Шри-Ланка. Миссии по поддержанию мира, зависящие от добровольных взносов государств-членов, постоянно испытывали нехватку персонала и были плохо оснащены. Временами Генеральная Ассамблея превращалась в форум для позерства, лицемерия и одностороннего осуждения Израиля; не одно агентство ООН оказалось замешано в коррупционных скандалах, а такие злобные автократии, как Иран Хаменеи и Сирия Асада, маневрировали, чтобы получить места в Совете ООН по правам человека. В Республиканской партии ООН стала символом гнусного одностороннего глобализма. Прогрессисты сокрушались по поводу ее бессилия перед лицом несправедливости.

И все же я остался убежден, что при всех своих недостатках ООН выполняет жизненно важную функцию. Отчеты и выводы ООН иногда могут заставить страны вести себя лучше и укрепить международные нормы. Благодаря работе ООН в области посредничества и поддержания мира были заключены соглашения о прекращении огня, предотвращены конфликты и спасены жизни людей. ООН сыграла свою роль в том, что более восьмидесяти бывших колоний стали суверенными государствами. Ее учреждения помогли вырвать десятки миллионов людей из нищеты, искоренить оспу и почти уничтожить полиомиелит и гвинейский червь. Всякий раз, когда я проходил через комплекс зданий ООН — моя секретная служба отмахивалась от толп дипломатов и сотрудников, которые обычно толпились в широких, устланных коврами коридорах для рукопожатия или махания рукой, — мне вспоминалось, что внутри находятся десятки мужчин и женщин, которые каждый день бьются о валуны, пытаясь убедить правительства финансировать программы вакцинации и школы для детей из бедных семей, объединяя мир, чтобы остановить истребление меньшинств или торговлю молодыми женщинами. Мужчины и женщины, которые держались за ту же идею, что и моя мать, идею, запечатленную в стихах, вплетенных в гобелен, который висел в зале Генеральной Ассамблеи с огромным куполом:

Люди являются членами единого целого

В сотворении единой сущности и души.

Бен сообщил мне, что эти строки были написаны персидским поэтом XIII века Саади, одним из самых любимых деятелей иранской культуры. Мы сочли это иронией, учитывая, что большая часть моего пребывания на ГА ООН была посвящена попыткам сдержать разработку Ираном ядерного оружия. Очевидно, Хаменеи и Ахмадинежад не разделяли нежных чувств поэта.

После отклонения моего предложения о двусторонних переговорах Иран не проявил никаких признаков сокращения своей ядерной программы. Его переговорщики продолжали тянуть время и блефовать на встречах с членами P5+1, настаивая на том, что иранские центрифуги и запасы обогащенного урана имеют исключительно гражданское назначение. Эти заявления о невиновности были надуманными, но они дали России и Китаю достаточное оправдание для того, чтобы продолжать блокировать рассмотрение Советом Безопасности более жестких санкций против режима.

Мы продолжали настаивать на своем, и пара новых событий помогла изменить отношение России. Во-первых, наша группа по контролю над вооружениями, которую умело возглавлял эксперт по нераспространению Гэри Саморе, работала с Международным агентством по атомной энергии (МАГАТЭ) над новым креативным предложением, призванным проверить истинные намерения Ирана. Согласно этому предложению, Иран отправит имеющиеся запасы НОУ в Россию, которая переработает его в ВОУ; затем Россия перевезет ВОУ во Францию, где он будет преобразован в форму топлива, удовлетворяющую законные гражданские потребности Ирана, но не имеющую возможного военного применения. Это предложение было временной мерой: оно оставляло ядерную архитектуру Ирана на месте и не мешало Ирану обогащать больше НОУ в будущем. Но истощение его текущих запасов отсрочило бы "способность к прорыву" на срок до года, что дало бы нам время для переговоров о более постоянном решении. Не менее важно и то, что это предложение сделало Россию ключевым партнером по реализации и показало нашу готовность исчерпать все разумные подходы в отношении Ирана. В ходе ГА ООН Россия подписала эту идею; мы даже назвали ее "предложением России". Это означало, что когда иранцы в конечном итоге отвергли это предложение на встрече P5+1, состоявшейся позднее в том же году в Женеве, они не просто задирали нос перед американцами. Они оттолкнули Россию, одного из немногих оставшихся защитников.

Трещины в отношениях России и Ирана углубились после того, как я передал Медведеву и Лаврову разведывательную сенсацию во время личной встречи на полях ГА ООН: мы обнаружили, что Иран находится на пороге завершения строительства секретного обогатительного объекта, зарытого глубоко в горах недалеко от древнего города Кум. Все, что касалось этого объекта — его размеры, конфигурация и расположение на военной базе — указывало на заинтересованность Ирана в защите своей деятельности от обнаружения и нападения, что несовместимо с гражданской программой. Я сказал Медведеву, что мы сначала покажем ему доказательства, прежде чем обнародовать их, потому что время полумер прошло. Без согласия России на решительный международный ответ, шанс на дипломатическое урегулирование с Ираном, скорее всего, будет упущен.

Наша презентация, похоже, растрогала россиян. Вместо того чтобы попытаться защитить действия Ирана, Медведев выразил свое разочарование режимом и признал необходимость рекалибровки подхода "P5+1". В последующих публичных выступлениях он пошел еще дальше, заявив прессе, что "санкции редко приводят к продуктивным результатам… но в некоторых случаях санкции неизбежны". Для нашей стороны это заявление стало приятным сюрпризом, подтвердив наше растущее ощущение надежности Медведева как партнера.

Мы решили не раскрывать существование объекта в Куме во время заседания Совета Безопасности ООН по вопросам ядерной безопасности, на котором я должен был председательствовать; хотя культовая обстановка стала бы хорошим театральным зрелищем, нам нужно было время, чтобы тщательно проинформировать МАГАТЭ и других членов P5+1. Мы также хотели избежать сравнений с драматической — и в конечном итоге дискредитированной — презентацией Совета безопасности относительно иракского ОМУ, сделанной Колином Пауэллом в преддверии войны в Ираке. Вместо этого мы передали эту историю в The New York Times незадолго до запланированной встречи лидеров G20 в Питтсбурге.

Эффект был гальванизирующим. Репортеры рассуждали о возможных ракетных ударах Израиля по Куму. Члены Конгресса призвали к немедленным действиям. На совместной пресс-конференции с президентом Франции Саркози и премьер-министром Великобритании Брауном я подчеркнул необходимость сильного международного ответа, но воздержался от конкретики по поводу санкций, чтобы не задеть Медведева до того, как он успеет проработать этот вопрос с Путиным. Если предположить, что нам удастся удержать Медведева, нам предстояло преодолеть еще одно серьезное дипломатическое препятствие: убедить скептически настроенное китайское правительство проголосовать за санкции против одного из своих основных поставщиков нефти.

"Насколько это вероятно?" спросил меня Макфол.

"Пока не знаю", — сказал я. "Оказывается, избежать войны сложнее, чем ввязаться в нее".

Семь недель спустя самолет Air Force One приземлился в Пекине для моего первого официального визита в Китай. Нам было приказано оставить в самолете все электронные устройства, не относящиеся к правительству, и действовать в предположении, что за нашими коммуникациями ведется наблюдение.

Даже за океаном возможности китайской разведки были впечатляющими. Во время предвыборной кампании они взломали компьютерную систему нашего штаба. (Их способность дистанционно превращать любой мобильный телефон в записывающее устройство была широко известна. Чтобы сделать звонок по вопросам национальной безопасности из нашего отеля, я должен был пройти в номер, расположенный в конце коридора и оборудованный помещением с секретной информацией (SCIF) — большой синий тент, установленный посреди комнаты, который гудел жутким психоделическим гулом, призванным блокировать любые находящиеся поблизости подслушивающие устройства. Некоторые члены нашей команды одевались и даже принимали душ в темноте, чтобы избежать скрытых камер, которые, как мы могли предположить, были стратегически размещены в каждой комнате. (Марвин, с другой стороны, сказал, что он взял за правило ходить по своей комнате голым и с включенным светом — из гордости или в знак протеста, не совсем понятно).

Иногда наглость китайской разведки граничила с комизмом. Однажды мой министр торговли Гэри Локк собирался на подготовительную сессию, когда понял, что забыл что-то в своем номере. Открыв дверь, он обнаружил, что пара домработниц заправляет его постель, а два джентльмена в костюмах внимательно листают бумаги на его столе. Когда Гэри спросил, что они делают, мужчины молча прошли мимо него и исчезли. Домработницы не поднимали глаз, а просто перешли к смене полотенец в ванной, как будто Гэри был невидимкой. Рассказ Гэри вызвал множество покачиваний головой и смешков в нашей команде, и я уверен, что кто-то из членов дипломатической пищевой цепочки в конце концов подал официальную жалобу. Но никто не стал вспоминать об этом инциденте, когда мы позже сели за стол для официальной встречи с президентом Ху Цзиньтао и остальными членами китайской делегации. У нас было слишком много дел с китайцами — и мы сами достаточно шпионили за ними, — чтобы поднимать шум.

Это примерно подытожило состояние американо-китайских отношений в то время. На первый взгляд, унаследованные нами отношения выглядели относительно стабильными, без громких дипломатических разрывов, которые мы наблюдали в отношениях с русскими. С самого начала Тим Гайтнер и Хиллари неоднократно встречались со своими китайскими коллегами и создали рабочую группу для решения различных двусторонних проблем. Во время моих встреч с президентом Ху во время лондонской G20 мы говорили о проведении взаимовыгодной политики, которая могла бы принести пользу нашим двум странам. Но под дипломатическими любезностями скрывались давно накопившиеся напряженность и недоверие — не только по конкретным вопросам, таким как торговля или шпионаж, но и по фундаментальному вопросу о том, что возрождение Китая означает для международного порядка и положения Америки в мире.

То, что Китаю и США удавалось избегать открытого конфликта на протяжении более чем трех десятилетий, было не просто везением. С самого начала экономических реформ и решительного открытия Китая для Запада в 1970-х годах китайское правительство неукоснительно следовало совету Дэн Сяопина "скрывать свою силу и не спешить". Оно отдавало приоритет индустриализации, а не массированному наращиванию военного потенциала. Оно предложило американским компаниям, ищущим низкооплачиваемую рабочую силу, перенести свои предприятия в Китай и уговаривало сменяющие друг друга американские администрации помочь ему получить членство во Всемирной торговой организации (ВТО) в 2001 году, что, в свою очередь, дало Китаю более широкий доступ к американским рынкам. Хотя китайская коммунистическая партия жестко контролировала политику страны, она не предпринимала никаких усилий для экспорта своей идеологии; Китай вел дела со всеми желающими, будь то демократические или диктаторские государства, утверждая, что его достоинство в том, что он не осуждает то, как другие страны управляют своими внутренними делами. Китай мог растолкать всех локтями, когда чувствовал, что его территориальные претензии оспариваются, и огрызался на критику Запада по поводу соблюдения прав человека. Но даже в таких горячих точках, как продажа американского оружия Тайваню, китайские чиновники делали все возможное, чтобы ритуализировать споры — выражали недовольство в письмах с резкими формулировками или отменой двусторонних встреч, но никогда не позволяли ситуации обостриться до такой степени, чтобы помешать потоку морских контейнеров с кроссовками, электроникой и автозапчастями китайского производства в американские порты и Walmart поблизости от вас.

Это стратегическое терпение помогло Китаю рационально использовать свои ресурсы и избежать дорогостоящих иностранных авантюр. Оно также помогло скрыть, как систематически Китай уклонялся, изгибался или нарушал практически все согласованные правила международной торговли во время своего "мирного подъема". В течение многих лет он использовал государственные субсидии, а также валютные манипуляции и торговый демпинг для искусственного снижения цен на свою экспортную продукцию и ущемления производственных операций в США. Того же добивался и Китай, игнорируя трудовые и экологические стандарты. Тем временем Китай использовал нетарифные барьеры, такие как квоты и эмбарго; он также занимался кражей американской интеллектуальной собственности и оказывал постоянное давление на американские компании, ведущие бизнес в Китае, с целью заставить их отказаться от ключевых технологий, чтобы ускорить восхождение Китая по глобальной цепочке поставок.

Все это не делало Китай уникальным. Практически все богатые страны, от США до Японии, на разных этапах своего развития использовали меркантилистские стратегии для подъема своей экономики. И с точки зрения Китая, с результатами спорить было невозможно: всего через поколение после того, как миллионы людей умерли от массового голода, Китай превратился в третью по величине экономику мира, на долю которой приходится почти половина мирового производства стали, 20 процентов обрабатывающей промышленности и 40 процентов одежды, которую покупают американцы.

Удивительной была мягкая реакция Вашингтона. Еще в начале 1990-х годов лидеры организованного труда забили тревогу по поводу все более нечестной торговой практики Китая, и они нашли множество демократов в Конгрессе, особенно из штатов "ржавого пояса", чтобы поддержать эту идею. В Республиканской партии тоже была своя доля критиков Китая — смесь популистов в стиле Пэта Бьюкенена, разгневанных медленной капитуляцией Америки перед иностранной державой, и стареющих ястребов времен холодной войны, все еще обеспокоенных безбожным продвижением коммунизма.

Но когда в годы правления Клинтона и Буша глобализация пошла в гору, эти голоса оказались в меньшинстве. Слишком много денег можно было заработать. Американским корпорациям и их акционерам нравилось снижение затрат на рабочую силу и стремительный рост прибылей, вызванный переносом производства в Китай. Американским фермерам нравились все новые китайские клиенты, покупающие их сою и свинину. Фирмам с Уолл-стрит понравились десятки китайских миллиардеров, желающих инвестировать свое вновь обретенное богатство, а также множество юристов, консультантов и лоббистов, привлеченных для обслуживания расширяющейся торговли между США и Китаем. Несмотря на то, что большинство демократов Конгресса оставались недовольны торговой практикой Китая, а администрация Буша подала несколько жалоб на Китай в ВТО, к моменту моего вступления в должность среди элиты, формирующей внешнюю политику США, и крупных партийных доноров сформировался примерный консенсус: Вместо того, чтобы заниматься протекционизмом, Америке необходимо взять пример с Китая. Если мы хотим оставаться на первом месте, нам нужно больше работать, больше экономить и учить наших детей математике, науке, инженерному делу и китайскому языку.

Мои собственные взгляды на Китай не вписывались ни в один лагерь. Я не разделял инстинктивного неприятия свободной торговли сторонниками моего профсоюза, и я не верил, что мы можем полностью обратить глобализацию вспять, так же как и отключить Интернет. Я считал, что Клинтон и Буш сделали правильный выбор, поощряя интеграцию Китая в мировую экономику — история говорила мне, что хаотичный и нищий Китай представляет большую угрозу для США, чем процветающий. Я считал успех Китая в избавлении сотен миллионов людей от крайней нищеты величайшим достижением человечества.

Тем не менее, факт остается фактом: китайская игра в международную торговую систему слишком часто происходила за счет Америки. Автоматизация и передовая робототехника, возможно, были более серьезным виновником сокращения рабочих мест в обрабатывающей промышленности США, но китайская практика — с помощью корпоративного аутсорсинга — ускорила эти потери. Наплыв китайских товаров в США сделал телевизоры с плоским экраном дешевле и помог сдержать инфляцию, но только ценой снижения заработной платы американских рабочих. Я обещал бороться от имени этих рабочих за более выгодную сделку в области торговли, и я намеревался сдержать это обещание.

Однако в условиях, когда мировая экономика висит на волоске, я должен был подумать, когда и как лучше это сделать. Китай держал американский долг на сумму более 700 миллиардов долларов и имел огромные валютные резервы, что делало его необходимым партнером в управлении финансовым кризисом. Чтобы вытащить себя и весь мир из рецессии, нам нужно было, чтобы экономика Китая росла, а не сокращалась. Китай не собирался менять свою торговую практику без жесткого давления со стороны моей администрации; я просто должен был убедиться, что мы не начнем торговую войну, которая повергнет мир в депрессию и нанесет ущерб тем самым рабочим, которым я поклялся помочь.

В преддверии нашей поездки в Китай мы с командой выработали стратегию, позволяющую найти золотую середину между слишком жестким и недостаточно жестким подходом. Для начала мы представим президенту Ху список проблемных областей, которые мы хотели бы устранить в реальные сроки, избегая при этом публичной конфронтации, которая могла бы еще больше напугать нервные финансовые рынки. Если бы китайцы не предприняли никаких действий, мы бы последовательно усилили общественное давление и предприняли ответные меры — идеально в экономической среде, которая уже не была такой хрупкой.

Чтобы подтолкнуть Китай к лучшему поведению, мы также надеялись заручиться помощью его соседей. Это потребует определенной работы. Полная поглощенность администрации Буша проблемами Ближнего Востока, а также фиаско на Уолл-стрит заставили некоторых азиатских лидеров усомниться в значимости Америки в этом регионе. Между тем, бурно развивающаяся экономика Китая заставила даже таких близких союзников США, как Япония и Южная Корея, все больше зависеть от его рынков и опасаться оказаться на его плохой стороне. Единственное, что было нам на руку, это то, что в последние годы Китай начал переигрывать, требуя односторонних уступок от более слабых торговых партнеров и угрожая Филиппинам и Вьетнаму за контроль над горсткой небольших, но стратегически важных островов в Южно-Китайском море. Американские дипломаты сообщали о растущем недовольстве такой жесткой тактикой и желании более устойчивого американского присутствия в качестве противовеса китайской мощи.

Чтобы воспользоваться этим открытием, мы запланировали для меня остановки в Японии и Южной Корее, а также встречу в Сингапуре с представителями десяти стран, входящих в Ассоциацию государств Юго-Восточной Азии (АСЕАН). По пути я должен был объявить о своем намерении подхватить эстафету нового амбициозного торгового соглашения между США и Азией, переговоры по которому начала администрация Буша, с акцентом на закрепление тех видов обеспечивающих исполнение положений о труде и окружающей среде, которые, как жаловались демократы и профсоюзы, отсутствовали в предыдущих сделках, таких как Североамериканское соглашение о свободной торговле (NAFTA). Мы объяснили репортерам, что общая цель того, что мы позже назвали "поворотом в Азию", заключалась не в сдерживании Китая или подавлении его роста. Скорее, это было подтверждение связей США с регионом и укрепление тех самых рамок международного права, которые позволили странам Азиатско-Тихоокеанского региона — включая Китай — добиться столь значительного прогресса за столь короткое время.

Я сомневаюсь, что китайцы смотрят на это так.

Прошло более двадцати лет с тех пор, как я путешествовал по Азии. Наш семидневный тур начался в Токио, где я выступил с речью о будущем американо-японского альянса и встретился с премьер-министром Юкио Хатоямой, чтобы обсудить экономический кризис, Северную Корею и предлагаемое перемещение базы морской пехоты США на Окинаве. Приятный, хотя и неловкий человек, Хатояма был четвертым премьер-министром Японии менее чем за три года и вторым с тех пор, как я вступил в должность — симптом склеротической, бесцельной политики, от которой Япония страдала большую часть десятилетия. Через семь месяцев его не стало.

Краткий визит к императору Акихито и императрице Мичико в Императорском дворце оставил более неизгладимое впечатление. Миниатюрные, им далеко за семьдесят, они приветствовали меня на безупречном английском языке, причем он был одет в западный костюм, а она — в шелковое кимоно из парчи, и я поклонился в знак уважения. Они провели меня в комнату для приема гостей, кремового цвета и скудно украшенную в традиционном японском стиле, и за чаем расспрашивали о Мишель, девочках и моем впечатлении об американо-японских отношениях. Их манеры были одновременно формальными и самодостаточными, их голоса мягкими, как стук дождя, и я обнаружил, что пытаюсь представить себе жизнь императора. Каково это было, задавалась я вопросом, родиться у отца, которого считали богом, а затем быть вынужденной занять во многом символический трон спустя десятилетия после того, как Японская империя потерпела огненное поражение? История императрицы заинтересовала меня еще больше: Дочь богатого промышленника, она получила образование в католической школе и окончила колледж со степенью по английской литературе; она также была первой простолюдинкой в двадцатишестисотлетней истории Хризантемового трона, вышедшей замуж в императорскую семью — факт, который привлек к ней внимание японской общественности, но, по слухам, вызвал разногласия с ее родственниками. В качестве подарка на прощание императрица подарила мне сочинение, написанное ею для фортепиано, с удивительной откровенностью объяснив, как любовь к музыке и поэзии помогла ей пережить приступы одиночества.

Позже я узнал, что мой простой поклон пожилым японским хозяевам привел консервативных комментаторов на родине в ярость. Когда один малоизвестный блоггер назвал это "изменой", его слова подхватили и усилили в основной прессе. Услышав все это, я представил себе императора, погруженного в свои церемониальные обязанности, и императрицу с ее изящной, седеющей красотой и улыбкой, навевающей меланхолию, и задался вопросом, когда именно столь значительная часть американских правых стала настолько напуганной и неуверенной в себе, что полностью потеряла рассудок.

Из Токио я отправился в Сингапур на встречу с лидерами десяти стран АСЕАН. Мое посещение не обошлось без потенциальных разногласий: Мьянма, один из членов АСЕАН, более сорока лет управлялась жестокой, репрессивной военной хунтой, и президенты Клинтон и Буш отклонили приглашения встретиться с группой, если Мьянма будет включена в ее состав. Однако, на мой взгляд, отчуждать девять стран Юго-Восточной Азии, чтобы выразить неодобрение одной, не имело особого смысла, тем более что Соединенные Штаты поддерживали дружеские отношения с рядом стран АСЕАН, которые вряд ли можно назвать образцами демократической добродетели, включая Вьетнам и Бруней. В отношении Мьянмы Соединенные Штаты ввели всеобъемлющие санкции. Мы решили, что наш лучший шанс повлиять на ее правительство, помимо этого, будет заключаться в проявлении готовности к переговорам.

Премьер-министром Мьянмы был мягко воспитанный, эльфийский генерал по имени Тейн Сейн, и, как оказалось, мое общение с ним не зашло дальше краткого рукопожатия и не вызвало особого ажиотажа. Лидеры стран АСЕАН выразили энтузиазм по поводу нашего послания о возобновлении взаимодействия с США, а азиатская пресса подчеркнула мои детские связи с регионом — впервые для американского президента, что, по их словам, проявилось в моем пристрастии к местной уличной еде и способности поприветствовать президента Индонезии на языке бахаса.

По правде говоря, я забыл почти весь свой индонезийский язык, кроме простых приветствий и заказа блюд из меню. Но, несмотря на долгое отсутствие, я был поражен тем, насколько знакомой показалась мне Юго-Восточная Азия с ее томным, влажным воздухом, ароматами фруктов и специй, тонкой сдержанностью в общении людей. Однако Сингапур, с его широкими бульварами, скверами и высотными офисными зданиями, вряд ли был той опрятной бывшей британской колонией, которую я помнил с детства. Даже в 1960-х годах он был одной из историй успеха в регионе — город-государство, населенный малайцами, индийцами и китайцами, который благодаря сочетанию политики свободного рынка, компетентности бюрократии, минимальной коррупции и печально известной строгости политического и социального контроля стал центром иностранных инвестиций. Но глобализация и более широкие тенденции роста в Азии привели к тому, что экономика страны взлетела еще выше. С его изысканными ресторанами и дизайнерскими магазинами, заполненными бизнесменами в костюмах и молодыми людьми, одетыми по последней моде хип-хопа, богатство, выставленное напоказ, теперь соперничало с богатством Нью-Йорка или Лос-Анджелеса.

В некотором смысле Сингапур оставался исключительным: Большинство других стран АСЕАН по-прежнему боролись с различными уровнями укоренившейся бедности, равно как и их приверженность демократии и верховенству закона оставалась крайне неравномерной. Однако их объединяло одно — изменение их представления о самих себе. Люди, с которыми я разговаривал — будь то главы государств, бизнесмены или правозащитники — по-прежнему уважали американскую власть. Но они больше не рассматривали Запад как центр мира, в котором их собственные страны неизменно играют второстепенную роль. Вместо этого они считали себя по меньшей мере равными своим бывшим колонизаторам, а их мечты о своем народе больше не ограничивались географическими или расовыми рамками.

С моей точки зрения, это было хорошо, это было продолжением веры Америки в достоинство всех людей и выполнением обещания, которое мы давно дали всему миру: Следуйте нашему примеру, либерализуйте свои экономики, и, надеюсь, ваши правительства и вы тоже сможете разделить наше процветание". Как Япония и Южная Корея, все больше и больше стран АСЕАН верили нам на слово. В мои обязанности как президента США входило следить за тем, чтобы они играли честно — чтобы их рынки были открыты для нас так же, как и наши рынки для них, чтобы их дальнейшее развитие не зависело от эксплуатации их рабочих или уничтожения окружающей среды. Пока они конкурировали с нами на равных, я считал прогресс Юго-Восточной Азии тем, что Америка должна приветствовать, а не бояться. Сейчас я задаюсь вопросом, не в этом ли причина того, что консервативные критики находили столь неприятным в моей внешней политике, почему такая незначительная вещь, как поклон японскому императору, могла вызвать такую ярость: Я не казался, как они, напуганным мыслью о том, что остальной мир догоняет нас.

Шанхай — наша первая остановка в Китае — показался нам Сингапуром на стероидах. Визуально он соответствовал ожиданиям: разросшийся современный мегаполис с двадцатью миллионами какофоничных душ, каждый дюйм которого кипит торговлей, движением, строительными кранами. Огромные корабли и баржи, груженные товарами для мировых рынков, скользили вверх и вниз по Хуанпу. Толпы людей прогуливались по широкой речной аллее, время от времени останавливаясь, чтобы полюбоваться футуристическими небоскребами, которые тянулись во всех направлениях и ночью были такими же яркими, как Лас-Вегас Стрип. В богато украшенном банкетном зале мэр города — новичок в коммунистической партии, который своим сшитым на заказ костюмом и бойкой изысканностью почему-то напомнил мне Дина Мартина — сделал все возможное для обеда нашей делегации с китайскими и американскими бизнес-лидерами, с редкими деликатесами и винными парами, которые могли бы подойти для свадьбы высшего класса в отеле Ritz. Реджи Лав, мой постоянный помощник, был больше всего впечатлен официантами, состоящими из потрясающих молодых женщин в струящихся белых платьях, стройных и высоких, как модели на подиуме.

"Кто бы мог подумать, что коммунисты так выглядят", — сказал он, покачав головой.

Противоречие между официальной идеологией Китая и столь явным проявлением богатства не было затронуто, когда в тот же день я встретился с несколькими сотнями студентов колледжа на городской ратуше. Китайские власти, опасаясь моего обычного незаписанного формата, отобрали участников из самых элитных университетов Шанхая, и хотя они были вежливы и полны энтузиазма, в их вопросах было мало того прощупывающего, непочтительного качества, которое я привык слышать от молодежи в других странах. ("Так какие меры вы предпримете для углубления тесных отношений между городами США и Китая?" был примерно таким же жестким.) Я не мог решить, были ли партийные чиновники предварительно проверили все вопросы, или студенты просто знали, что лучше не говорить ничего, что может привести их в горячую воду.

Пожав руки и пообщавшись с некоторыми из студентов по окончании программы, я пришел к выводу, что по крайней мере часть их искреннего патриотизма не была просто показухой. Они были слишком молоды, чтобы пережить ужасы Культурной революции или стать свидетелями разгона на площади Тяньаньмэнь; эту историю не преподавали в школе, и я сомневаюсь, что их родители говорили об этом. Если некоторые из студентов и возмущались тем, что правительство блокирует их доступ к веб-сайтам, они, скорее всего, ощущали всю тяжесть китайского репрессивного аппарата в основном как абстракцию, столь же далекую от их личного опыта, как американская система уголовного правосудия для белых детей из среднего класса, живущих в пригороде, у себя дома. На протяжении всей их жизни китайская система поднимала их и их семьи по восходящей траектории, в то время как западные демократии, по крайней мере, на расстоянии, казались застрявшими в нейтральном положении, полными гражданского раздора и экономической неэффективности.

Заманчиво было думать, что отношение этих студентов со временем изменится, либо потому, что замедление темпов роста Китая перечеркнет их материальные ожидания, либо потому, что, достигнув определенной степени экономической безопасности, они начнут хотеть тех вещей, которые ВВП не может измерить. Но это вряд ли было гарантировано. На самом деле, экономический успех Китая сделал его авторитарный капитализм правдоподобной альтернативой либерализму западного образца в сознании молодых людей не только в Шанхае, но и во всем развивающемся мире. То, какое из этих видений они в конечном итоге примут, поможет определить геополитику следующего столетия; и я покинул городскую ратушу, прекрасно понимая, что победа над этим новым поколением зависит от моей способности показать, что демократическая, основанная на правах человека, плюралистическая система Америки все еще может обеспечить обещание лучшей жизни.

Пекин был не таким ярким, как Шанхай, хотя, выезжая из аэропорта, мы проехали двадцать миль подряд мимо недавно построенных высоток, как будто за ночь возвели десять Манхэттенов. Деловые кварталы и жилые районы уступили место правительственным зданиям и внушительным памятникам, как только мы достигли центра города. Как обычно, моя встреча с президентом Ху Цзиньтао была сонной: Независимо от темы, он любил читать из толстых стопок подготовленных замечаний, время от времени делая паузы для перевода на английский язык, который, казалось, был подготовлен заранее и почему-то всегда длился дольше, чем его первоначальное заявление. Когда наступала моя очередь говорить, он перебирал свои бумаги в поисках ответа, который приготовили для него помощники. Попытки разбавить монотонность личными анекдотами или случайной шуткой ("Назовите мне имя вашего подрядчика", — сказал я ему, узнав, что массивный, увенчанный колоннами Большой зал народа был построен менее чем за год) обычно приводили к пустому взгляду, и я не раз испытывал искушение предложить, чтобы мы сэкономили друг другу время, просто обменявшись бумагами и прочитав их на досуге.

Тем не менее, встреча с Ху дала мне возможность четко обозначить приоритеты США: управление экономическим кризисом и ядерной программой Северной Кореи; необходимость мирного урегулирования морских споров в Южно-Китайском море; обращение с китайскими диссидентами; и наши усилия по введению новых санкций против Ирана. По последнему пункту я обратился к китайскому самолюбию, предупредив, что без значимых дипломатических действий либо мы, либо израильтяне будем вынуждены нанести удар по ядерным объектам Ирана, что приведет к гораздо худшим последствиям для поставок нефти в Китай. Как и ожидалось, Ху не высказался по поводу санкций, но, судя по изменению языка его тела и яростным записям его министров, серьезность нашего послания по Ирану привлекла его внимание.

Я использовал такой же прямой подход к вопросам торговли, когда на следующий день встретился с премьером Вэнь Цзябао, который, несмотря на меньший титул, был ключевым лицом, принимающим экономические решения в Китае. В отличие от президента Ху, Вэнь, казалось, чувствовал себя комфортно, обмениваясь мнениями экстемпорально, и был прямолинеен в своей защите торговой политики Китая. "Вы должны понимать, господин президент, что, несмотря на то, что вы видите в Шанхае и Пекине, мы все еще развивающаяся страна", — сказал он. "Треть нашего населения все еще живет в крайней нищете… больше людей, чем во всех Соединенных Штатах. Вы не можете ожидать, что мы примем ту же политику, которая применяется к высокоразвитой экономике, как ваша собственная".

Он был прав: При всем замечательном прогрессе его страны средняя китайская семья — особенно за пределами крупных городов — все еще имела доход ниже, чем все, кроме самых бедных американцев. Я попытался поставить себя на место Вэня, который должен был интегрировать экономику, находящуюся на стыке информационного века и феодализма, создавая при этом достаточно рабочих мест, чтобы удовлетворить потребности населения размером с Северную и Южную Америку вместе взятые. Я бы сочувствовал больше, если бы не знал, что высокопоставленные чиновники Коммунистической партии — включая Вэня — имели привычку передавать государственные контракты и лицензии членам семьи и переводить миллиарды на офшорные счета.

Я сказал Вэню, что, учитывая огромный торговый дисбаланс между нашими странами, Соединенные Штаты больше не могут игнорировать манипуляции с валютой и другие несправедливые действия Китая; либо Китай начнет менять курс, либо нам придется принять ответные меры. Услышав это, Вэнь попробовал пойти другим путем, предложив мне просто дать ему список американских товаров, которые мы хотели бы, чтобы Китай покупал больше, а он посмотрит, что можно сделать. (Он особенно хотел включить в список военные и высокотехнологичные товары, которые Америка запретила экспортировать в Китай по соображениям национальной безопасности). Я объяснил, что нам нужно структурное решение, а не разрозненные уступки, и во время перепалки между нами у меня возникло ощущение, что я торгуюсь о цене цыплят на рынке, а не веду переговоры о торговой политике между двумя крупнейшими экономиками мира. Мне еще раз напомнили, что для Вэня и остальных китайских лидеров внешняя политика остается чисто транзакционной. Сколько они давали и сколько получали, зависело не от абстрактных принципов международного права, а от их оценки силы и рычагов воздействия другой стороны. Там, где они не встречали сопротивления, они продолжали брать.

Наш первый день в Пекине закончился обязательным государственным ужином с культурной программой, включавшей классическую китайскую оперу, попурри из выступлений тибетских, уйгурских и монгольских танцевальных трупп (эмчеэсник услужливо отметил, что в Китае уважают все меньшинства, что стало бы новостью для тысяч тибетских и уйгурских политзаключенных); и исполнением песни Стиви Уандера "Я просто позвонил сказать, что люблю тебя" оркестром Народно-освободительной армии в мою честь. ("Мы знаем, что он ваш любимчик", — наклонился ко мне президент Ху.) После пяти дней в дороге, когда часы перевернулись, вся наша команда работала на износ; за соседним с нами столом Ларри Саммерс крепко спал, его рот был открыт, а голова откинута назад, что заставило Фавса отправить электронное письмо группе: "Похоже, кому-то нужен второй стимул".

На следующий день все (включая Ларри) боролись с джетлагом, чтобы посетить близлежащий участок Великой стены. День был холодный, ветер резал, солнце было тусклым водяным пятном на сером небе, и никто ничего не говорил, пока мы поднимались по крутым каменным валам, которые змеились вдоль позвоночника горы. Участки Великой стены сохранялись с 200 года до нашей эры, объяснил наш гид, хотя та часть, где мы стояли, датируется пятнадцатым веком — это была попытка династии Мин сдержать монгольских и маньчжурских захватчиков. В течение сотен лет стена держалась. Это побудило Реджи спросить меня, как в конце концов закончилась династия Мин.

"Внутренние распри", — сказал я. "Борьба за власть, коррупция, крестьяне голодают, потому что богатые жадничают или им просто наплевать…".

"Как обычно", — сказал Реджи.

Я кивнул. "Как обычно".

Президентство меняет ваши временные горизонты. Редко, когда ваши усилия приносят плоды сразу же; масштаб большинства проблем, попадающих к вам на стол, слишком велик для этого, а действующие факторы слишком разнообразны. Вы учитесь оценивать прогресс по более мелким шагам — каждый из которых может занять месяцы, и ни один из которых не заслуживает широкой огласки — и примиряться со знанием того, что для достижения конечной цели, если она вообще будет достигнута, может потребоваться год или два, или даже целый срок.

Нигде это так не верно, как в проведении внешней политики. Поэтому, когда весной 2010 года мы начали видеть результаты некоторых из наших основных дипломатических инициатив, я почувствовал себя весьма воодушевленным. Тим Гайтнер сообщил, что китайцы начали потихоньку позволять своей валюте укрепляться. В апреле я снова полетел в Прагу, где мы с российским президентом Медведевым провели церемонию подписания нового договора СНВ, который предусматривает сокращение количества развернутых ядерных боеголовок на треть с каждой стороны, с жесткими механизмами инспекции для обеспечения соблюдения.

И в июне, при ключевых голосах России и Китая, Совет Безопасности ООН принял резолюцию 1929, наложив беспрецедентные новые санкции на Иран, включая запрет на продажу оружия, приостановку новой международной финансовой деятельности иранских банков и широкий мандат на запрет любой торговли, которая может помочь Ирану расширить программу ядерного оружия. Ирану потребуется несколько лет, чтобы ощутить все последствия, но в сочетании с новым набором американских санкций у нас теперь были необходимые инструменты, чтобы остановить экономику Ирана до тех пор, пока он не согласится на переговоры. Это также дало мне мощное обоснование для совета проявлять терпение в разговорах с израильтянами и другими людьми, которые рассматривали ядерную проблему как удобный предлог для военной конфронтации между США и Ираном.

Привлечение России и Китая к сотрудничеству было командной работой. Хиллари и Сьюзан Райс провели бесчисленные часы, уговаривая, очаровывая, а иногда и угрожая своим российским и китайским коллегам. Макфол, Бернс и Сэмор оказывали важную стратегическую и техническую поддержку, помогая нам сбивать или обходить любые возражения, которые могли представить российские и китайские переговорщики. И мои отношения с Медведевым оказались решающими для того, чтобы санкции, наконец, были введены. На полях каждого международного саммита, в котором я участвовал, мы с ним выкраивали время, чтобы разобраться в переговорных заторах; по мере приближения к голосованию в Совете Безопасности казалось, что мы разговариваем по телефону раз в неделю ("У нас уже уши болят", — пошутил он в конце одного марафонского заседания). Снова и снова Медведев шел дальше, чем Бернс или Макфол считали возможным, учитывая давние связи Москвы с Ираном и миллионы, которые могли потерять хорошо связанные российские производители оружия после вступления в силу новых санкций. 9 июня, в день голосования в Совете Безопасности, Медведев снова удивил нас, объявив об отмене продажи ракет С-300 Ирану, что стало отменой не только его предыдущей позиции, но и позиции Путина. Чтобы компенсировать некоторые потери России, мы согласились снять существующие санкции с нескольких российских фирм, которые ранее продавали оружие Ирану; я также обязался ускорить переговоры о запоздалом вступлении России в ВТО. Тем не менее, присоединившись к нам по Ирану, Медведев показал, что готов поставить свое президентство на карту ради более тесных отношений с Соединенными Штатами — многообещающий знак для будущего сотрудничества по другим нашим международным приоритетам, сказал я Раму, "если только Путин не подрежет его под коленями".

Принятие санкций, подписание нового договора СНВ, некоторые шаги Китая по улучшению своей торговой практики: Все это нельзя назвать победами, изменившими мир. Конечно, ни одна из них не заслуживает Нобелевской премии — хотя, если бы они произошли на восемь или девять месяцев раньше, я, возможно, чувствовал бы себя не так виновато при получении награды. В лучшем случае, это были строительные блоки, шаги на длинном и неизведанном пути. Сможем ли мы создать безъядерное будущее? Сможем ли мы предотвратить новую войну на Ближнем Востоке? Есть ли способ мирно сосуществовать с нашими самыми грозными соперниками? Никто из нас не знал ответов, но, по крайней мере, на данный момент было ощущение, что мы находимся на пути вперед.

ГЛАВА 21

Однажды вечером во время ужина Малия спросила меня, что я собираюсь делать с тиграми.

"Что ты имеешь в виду, милая?"

"Ну, ты же знаешь, что они мои любимые животные?".

Много лет назад, во время нашего ежегодного рождественского визита на Гавайи, моя сестра Майя взяла тогда еще четырехлетнюю Малию в зоопарк Гонолулу. Это было маленькое, но очаровательное место, примостившееся в уголке парка Капи'олани рядом с Алмазной головой. В детстве я проводил там часы, лазил по баньяновым деревьям, кормил голубей, которые копошились в траве, завывал на длинноногих гиббонов, сидящих высоко на бамбуковых стропилах. Во время визита Малия была очарована одним из тигров, и тетя купила ей в сувенирном магазине маленькое чучело огромной кошки. У "Тигра" были толстые лапы, круглый живот и непостижимая улыбка Моны Лизы, и они с Малией стали неразлучны — хотя к тому времени, как мы добрались до Белого дома, его шерсть была немного хуже, чем обычно: он пережил пролитую еду, несколько потерь во время ночевок, многочисленные стирки и короткое похищение от рук озорной кузины.

Я был неравнодушен к Тайгеру.

"Ну, — продолжала Малия, — я делала доклад о тиграх для школы, и они теряют свою среду обитания, потому что люди вырубают леса. И это становится все хуже, потому что планета становится теплее из-за загрязнения. Кроме того, люди убивают их и продают их мех, кости и прочее. Поэтому тигры вымирают, что было бы ужасно. И поскольку вы президент, вы должны попытаться спасти их".

Саша добавил: "Ты должен что-то сделать, папа".

Я посмотрел на Мишель, которая пожала плечами. "Вы — президент", — сказала она.

Правда в том, что я была благодарна своим маленьким дочерям за то, что они не стеснялись указывать на ответственность окружающих их взрослых за сохранение здоровой планеты. Хотя я всю жизнь прожила в городах, многие из моих лучших воспоминаний связаны с природой. Отчасти это результат моего гавайского воспитания, где прогулки по пышным горным лесам или послеобеденное купание в бирюзовых волнах — это право по рождению, которое дается так же легко, как выйти за порог дома, — удовольствия, которые ничего не стоят, никому не принадлежат и доступны всем. Время, проведенное в Индонезии, когда я бегал по террасам рисовых полей, наблюдая за водяными буйволами с покрытыми грязью мордами, укрепило мою любовь к открытому пространству; так же, как и мои путешествия в двадцатые годы, когда — благодаря отсутствию привязанностей и терпимости к дешевому жилью — у меня был шанс пройти по тропам Аппалачей, сплавиться на каноэ по Миссисипи и посмотреть на восход солнца над Серенгети.

Моя мать укрепила эту привязанность к миру природы. В величии его устройства — скелет листа, труды муравьиной колонии, сияние белоснежной луны — она испытывала удивление и смирение, которые другие приберегали для религиозного поклонения, а в юности она читала нам с Майей лекции о том, какой вред люди могут нанести, когда небрежно строят города, добывают нефть или выбрасывают мусор. ("Подними фантик от конфеты, Бар!") Она также указывала, что бремя такого ущерба чаще всего ложится на бедных, у которых нет выбора, где жить, и которые не могут защитить себя от отравленного воздуха и загрязненной воды.

Но если моя мать и была в душе экологом, я не помню, чтобы она когда-либо применяла этот ярлык к себе. Я думаю, это потому, что большую часть своей карьеры она провела, работая в Индонезии, где опасность загрязнения окружающей среды меркла по сравнению с более непосредственными рисками, такими как голод. Для миллионов деревенских жителей, живущих в развивающихся странах, добавление угольного электрогенератора или новой, дымящейся фабрики часто представляло собой лучший шанс получить больший доход и избавиться от изнурительного труда. Для них забота о сохранении нетронутых ландшафтов и экзотической дикой природы была роскошью, которую могли позволить себе только западные люди.

"Нельзя спасти деревья, игнорируя людей", — говорила моя мама.

Это представление о том, что для большинства человечества забота об окружающей среде возникает только после удовлетворения основных материальных потребностей, осталось со мной. Годы спустя, будучи общественным организатором, я помог мобилизовать жителей общественных домов, чтобы они добились очистки асбеста в своем районе; в законодательном собрании штата я был достаточно надежным "зеленым", чтобы Лига избирателей за сохранение окружающей среды поддержала меня, когда я баллотировался в Сенат США. Оказавшись на Капитолийском холме, я критиковал усилия администрации Буша по ослаблению различных законов по борьбе с загрязнением окружающей среды и выступал за сохранение Великих озер. Но ни на одном этапе своей политической карьеры я не делал экологические вопросы своей визитной карточкой. Не потому, что я не считал их важными, а потому, что для моих избирателей, многие из которых принадлежали к рабочему классу, плохое качество воздуха или промышленные стоки отходили на второй план по сравнению с потребностями в лучшем жилье, образовании, здравоохранении и рабочих местах. Я решил, что о деревьях может беспокоиться кто-то другой.

Зловещие реалии изменения климата заставили меня изменить свою точку зрения.

С каждым годом прогноз, казалось, ухудшался, поскольку все увеличивающееся облако углекислого газа и других парниковых газов — от электростанций, заводов, легковых и грузовых автомобилей, самолетов, промышленного животноводства, вырубки лесов и всех других признаков роста и модернизации — способствовало рекордным температурам. К тому времени, когда я баллотировался в президенты, ученые были единодушны в том, что в отсутствие решительных, скоординированных международных действий по сокращению выбросов глобальная температура в течение нескольких десятилетий поднимется еще на два градуса по Цельсию. После этого на планете может начаться ускоренное таяние ледяных шапок, подъем океанов и экстремальные погодные условия, из которых уже не будет возврата.

Человеческие жертвы быстрого изменения климата трудно предсказать. Но по самым приблизительным оценкам, адское сочетание сильных прибрежных наводнений, засухи, лесных пожаров и ураганов может привести к перемещению миллионов людей и превышению возможностей большинства правительств. Это, в свою очередь, увеличит риск глобальных конфликтов и болезней, переносимых насекомыми. Читая литературу, я представлял себе караваны потерянных душ, бредущих по растрескавшейся земле в поисках пахотных земель, регулярные катастрофы размером с Катрину на всех континентах, островные государства, поглощенные морем. Мне было интересно, что случится с Гавайями, или великими ледниками Аляски, или городом Новый Орлеан. Я представлял, как Малия, Саша и мои внуки будут жить в более суровом, более опасном мире, лишенном многих чудесных достопримечательностей, которые я считал само собой разумеющимися, когда рос.

Если я хочу возглавить свободный мир, решил я, мне придется сделать изменение климата приоритетом моей предвыборной кампании и моего президентства.

Но как? Изменение климата — одна из тех проблем, с которыми правительства, как известно, плохо справляются, требуя от политиков введения разрушительной, дорогостоящей и непопулярной политики сейчас, чтобы предотвратить медленно развивающийся кризис в будущем. Благодаря работе нескольких дальновидных лидеров, таких как бывший вице-президент Эл Гор, чьи усилия по просвещению общественности о глобальном потеплении принесли Нобелевскую премию мира, и который продолжает активно бороться за смягчение последствий изменения климата, уровень осведомленности постепенно растет. Молодые, более прогрессивные избиратели были особенно восприимчивы к призывам к действию. Тем не менее, ключевые демократические группы интересов — особенно крупные промышленные профсоюзы — сопротивлялись любым экологическим мерам, которые могли бы угрожать рабочим местам для их членов; и в опросах, которые мы проводили в начале моей кампании, средний избиратель-демократ ставил изменение климата в самый низ списка своих проблем.

Избиратели-республиканцы были настроены еще более скептически. Было время, когда роль федерального правительства в защите окружающей среды пользовалась поддержкой обеих партий. Ричард Никсон совместно с демократическим Конгрессом создал Агентство по охране окружающей среды (EPA) в 1970 году. Джордж Буш-старший выступал за усиление Закона о чистом воздухе в 1990 году. Но те времена прошли. Поскольку электоральная база партии GOP сместилась на Юг и Запад, где усилия по охране природы давно вызывали недовольство нефтебурильщиков, горнодобытчиков, застройщиков и владельцев ранчо, партия превратила защиту окружающей среды в еще один фронт в межпартийной культурной войне. Консервативные СМИ изображали изменение климата как мистификацию, убивающую рабочие места, затеянную экстремистами-древоточцами. Большая нефть влила миллионы долларов в сеть аналитических центров и фирм по связям с общественностью, стремящихся скрыть факты об изменении климата.

В отличие от своего отца, Джордж Буш-младший и члены его администрации активно преуменьшали доказательства потепления планеты и отказывались участвовать в международных усилиях по ограничению выбросов парниковых газов несмотря на то, что в течение первой половины его президентского срока Соединенные Штаты занимали первое место в мире по выбросам углекислого газа. Что касается республиканцев в Конгрессе, то простое признание реальности антропогенного изменения климата вызывает подозрение со стороны активистов партии; предложение изменить политику для решения этой проблемы может привести к тому, что вы получите соперника на праймериз.

"Мы как демократы, выступающие за жизнь", — с горечью сказал мне однажды бывший коллега-республиканец из Сената, номинально выступающий за охрану окружающей среды. "Мы скоро вымрем".

Столкнувшись с этими реалиями, я и моя команда сделали все возможное, чтобы привлечь внимание к проблеме изменения климата во время предвыборной кампании, не потеряв при этом слишком много голосов. Я рано высказался в пользу амбициозной системы "cap-and-trade" для сокращения выбросов парниковых газов, но избегал вдаваться в детали, которые могли бы дать будущим оппонентам сочную мишень для нападок. В своих выступлениях я минимизировал конфликт между действиями по борьбе с изменением климата и экономическим ростом и сделал акцент на неэкологических преимуществах повышения энергоэффективности, включая потенциал снижения нашей зависимости от иностранной нефти. И, кивая в сторону политического центра, я пообещал энергетическую политику "все вышеперечисленное", которая позволит продолжать развитие отечественной добычи нефти и газа по мере перехода Америки на чистую энергию, а также финансирование этанола, чистых угольных технологий и ядерной энергетики — позиции, непопулярные среди защитников окружающей среды, но имеющие большое значение для электората разных штатов.

Мои радостные речи о безболезненном переходе к безуглеродному будущему вызвали недовольство некоторых активистов борьбы с изменением климата. Они надеялись услышать от меня призыв к большим жертвам и более жесткому выбору — включая мораторий или полный запрет на бурение нефтяных и газовых скважин — для противостояния экзистенциальной угрозе. В абсолютно рациональном мире это, возможно, имело бы смысл. В реальном и крайне иррациональном мире американской политики я и мои сотрудники были уверены, что рисовать сценарии конца света — плохая избирательная стратегия.

"Мы не будем делать ничего для защиты окружающей среды, — рявкнул Плауффе, когда его спросила группа защитников, — если мы потеряем Огайо и Пенсильванию!".

После выборов, когда экономика пошла на спад, политика вокруг изменения климата ухудшилась ("Всем наплевать на солнечные батареи, когда их дом находится в конфискации", — прямо сказал Экс), и в прессе появились предположения, что мы можем спокойно отложить этот вопрос на второй план. Я полагаю, что эта мысль никогда не приходила мне в голову — это показатель как моей самоуверенности в то время, так и важности вопроса. Вместо этого я сказал Раму, чтобы он поставил изменение климата в один ряд по приоритетности со здравоохранением и начал собирать команду, способную продвигать нашу повестку дня.

Мы начали с хорошего старта, когда убедили Кэрол Браунер, возглавлявшую EPA в администрации Клинтона, занять недавно созданную должность "климатического царя" в Белом доме и координировать наши усилия в ключевых агентствах. Высокая и ивовая, с приятным сочетанием нервной энергии и энтузиазма, Кэрол обладала глубоким знанием вопроса, контактами на Капитолийском холме и авторитетом среди всех основных экологических групп. На должность руководителя EPA я назначил Лизу Джексон, афроамериканского инженера-химика, которая пятнадцать лет проработала в агентстве, а затем стала комиссаром по охране окружающей среды штата Нью-Джерси. Она была ловким политическим оператором, с обаянием и легким юмором родного Нового Орлеана. Для полного понимания научных границ, связанных с преобразованием энергетического сектора Америки, мы полагались на моего министра энергетики Стивена Чу — лауреата Нобелевской премии, физика из Стэнфорда и предыдущего директора известной калифорнийской Национальной лаборатории имени Лоуренса Беркли. Стив выглядел как ученый, в очках в проволочной оправе и с серьезным, но слегка рассеянным видом, и не раз сотрудникам приходилось искать его на территории Белого дома, потому что он сбивался с графика и уходил как раз в тот момент, когда мы собирались начать встречу. Но он был так же умен, как и указано в его резюме, с даром объяснять высокотехнические вопросы в терминах, которые люди с меньшим мозгом, такие как я, могли понять.

Опираясь на Кэрол, наш "мозговой трест" по вопросам изменения климата предложил комплексную политическую программу, включающую, среди прочих мер, установление жесткого лимита на выбросы углекислого газа, который — в случае успеха — может сократить выбросы парниковых газов в США на 80 процентов к 2050 году. Этого будет недостаточно, чтобы удержать температуру на планете от повышения более чем на два градуса Цельсия, но это, по крайней мере, позволит начать работу и обеспечит основу для более агрессивных сокращений в будущем. Не менее важно и то, что установление амбициозной, но реалистичной цели даст Америке возможность подтолкнуть других крупных мировых эмитентов — особенно Китай — последовать нашему примеру. Цель заключалась в том, чтобы провести переговоры и подписать крупное международное соглашение по климату до конца моего президентства. Мы начали с Закона о восстановлении экономики, понимая, что у нас есть возможность использовать доллары стимулирования для преобразования энергетического сектора, делая инвестиции в исследования и разработки в области чистой энергии, которые приведут к резкому снижению стоимости энергии ветра и солнца. Наш расчет был прост: Чтобы достичь целей по сокращению выбросов парниковых газов, мы должны были отучить экономику США от ископаемого топлива, и мы не могли этого сделать без эффективных альтернатив.

Не забывайте, что в 2009 году электромобили были еще новинкой. Производители солнечных панелей обслуживали только нишу рынка. А солнечная и ветровая энергия составляла лишь небольшую часть общего объема производства электроэнергии в Америке — и потому, что она все еще стоила дороже, чем энергия от угольных и газовых генераторов, и потому, что существовали законные вопросы о ее надежности, когда солнце не светило или ветер не дул. Эксперты были уверены, что затраты будут продолжать снижаться по мере ввода в строй все большего количества экологически чистых электростанций, и что разработка более эффективных технологий хранения энергии на аккумуляторах может решить проблему надежности. Но строительство новых электростанций требовало больших денег, как и исследования и разработки в области энергетики, а ни частные инвесторы, ни крупные коммунальные компании не проявляли особого аппетита к тому, чтобы делать рискованные ставки. И уж точно не сейчас, когда даже самые успешные компании, работающие в сфере экологически чистой энергетики, пытаются сохранить свои двери открытыми.

На самом деле, практически все компании, работающие с возобновляемыми источниками энергии, от производителей современных автомобилей до производителей биотоплива, столкнулись с одной и той же дилеммой: независимо от того, насколько хороша их технология, они все равно должны работать в экономике, которая более века была построена почти полностью на нефти, газе и угле. Этот структурный недостаток не был простым результатом действия сил свободного рынка. Федеральное правительство, правительства штатов и местные власти вложили триллионы долларов — будь то в виде прямых субсидий и налоговых льгот или в виде строительства инфраструктуры, такой как трубопроводы, автострады и портовые терминалы, — чтобы помочь поддержать стабильное предложение и постоянный спрос на дешевое ископаемое топливо. Американские нефтяные компании были одними из самых прибыльных корпораций в мире, но при этом ежегодно получали миллионы в виде федеральных налоговых льгот. Чтобы получить честный шанс на конкуренцию, сектор чистой энергии нуждался в серьезном толчке.

Мы надеялись, что Закон о восстановлении сможет это обеспечить.

Из примерно 800 миллиардов долларов, выделенных на стимулирование экономики, мы направили более 90 миллиардов долларов на инициативы в области чистой энергии по всей стране. В течение года завод Maytag в Айове, который я посетил во время предвыборной кампании и который был закрыт из-за рецессии, снова зажужжал, а рабочие стали производить самые современные ветряные турбины. Мы профинансировали строительство одной из крупнейших в мире ветряных электростанций. Мы финансировали разработку новых аккумуляторных систем и подготовили рынок для электрических и гибридных грузовиков, автобусов и легковых автомобилей. Мы финансировали программы по повышению энергоэффективности зданий и предприятий, а также сотрудничали с Казначейством, чтобы временно преобразовать существующий федеральный налоговый кредит на чистую энергию в программу прямых выплат. В Министерстве энергетики мы использовали деньги, выделенные по Закону о восстановлении, для запуска Агентства перспективных исследовательских проектов — Энергия (ARPA-E), исследовательской программы с высоким риском и высокой отдачей, созданной по образцу DARPA, знаменитой программы Министерства обороны, запущенной после Спутника, которая помогла разработать не только передовые системы вооружения, такие как технология стелс, но и ранние итерации Интернета, автоматической голосовой активации и GPS.

Это было захватывающее зрелище, хотя наше стремление к судьбоносным энергетическим прорывам почти гарантировало, что некоторые инвестиции в рамках Закона о восстановлении не оправдаются. Наиболее заметный провал был связан с решением расширить программу кредитования Министерства энергетики, начатую при администрации Буша, которая предоставляла долгосрочный оборотный капитал перспективным компаниям, работающим в сфере чистой энергии. В целом, программа гарантирования займов Министерства энергетики имела впечатляющий послужной список, помогая инновационным компаниям, таким как автопроизводитель Tesla, вывести свой бизнес на новый уровень. Процент невозврата кредитов составил всего 3 процента, и предполагалось, что успехи фонда с лихвой компенсируют горстку неудач.

К сожалению, один из самых крупных дефолтов произошел при мне: кредит в размере 535 миллионов долларов США компании по производству солнечных батарей под названием Solyndra. Компания запатентовала технологию, которая тогда считалась революционной, но, конечно, инвестиции были сопряжены с риском. Когда китайцы наводнили рынки дешевыми солнечными батареями с высоким уровнем субсидирования, компания Solyndra начала испытывать трудности и в 2011 году разорилась. Учитывая размер дефолта — не говоря уже о том, что моя команда организовала мое посещение калифорнийского предприятия компании как раз в тот момент, когда начали раздаваться первые финансовые сигналы — Solyndra стала PR-кошмаром. Пресса неделями освещала эту историю. Республиканцы ликовали.

Я попытался принять это как должное. Я напомнил себе, что это неотъемлемая часть президентства, что ничто и никогда не работает точно по плану. Даже успешные инициативы — хорошо выполненные и с самыми чистыми намерениями — обычно таят в себе какие-то скрытые недостатки или непредвиденные последствия. Доводить дело до конца означало подвергать себя критике, а альтернатива — играть безопасно, избегать споров, следовать за опросами — была не только рецептом посредственности, но и предательством надежд тех граждан, которые поставили тебя на пост.

Тем не менее, по прошествии времени я не мог удержаться от того, чтобы не поворчать (иногда я действительно представлял себя с паром, выходящим из ушей, как в мультфильме) о том, как неудача Solyndra затмила замечательный успех Акта восстановления в активизации сектора возобновляемой энергетики. Даже в первый год действия нашего "лунного удара по чистой энергии" экономика начала оживляться, создавались рабочие места, начался всплеск производства солнечной и ветровой энергии, а также скачок в энергоэффективности, и был мобилизован арсенал новых технологий для борьбы с изменением климата. Я выступал с речами по всей стране, объясняя значение всего этого. "Это работает!" хотелось кричать мне. Но экологические активисты и компании по производству экологически чистой энергии, казалось, никого не волновали. Приятно было знать, как заверил нас один руководитель, что без Закона о восстановлении "вся солнечная и ветряная промышленность в США, вероятно, была бы уничтожена". Это не помешало мне задуматься о том, как долго мы сможем продолжать отстаивать политику, которая приносит долгосрочные дивиденды, но при этом каким-то образом приводит к тому, что нас бьют по голове.

-

Наши инвестиции в чистую энергию были лишь первым шагом в достижении наших целей по выбросам парниковых газов. Мы также должны были изменить повседневные энергетические привычки американцев, будь то переосмысление компаниями способов обогрева и охлаждения зданий или принятие семьями решения о переходе на экологически чистые технологии при покупке следующего автомобиля. Мы надеялись добиться некоторых из этих изменений с помощью законопроекта об изменении климата, призванного склонить стимулы в сторону экологически чистой энергии во всей экономике. Но, по словам Лизы и Кэрол, нам не нужно было ждать действий Конгресса, чтобы изменить хотя бы часть поведения бизнеса и потребителей. Мы просто должны были в полной мере воспользоваться нашими полномочиями по регулированию в соответствии с существующим законодательством.

Самым важным из этих законов был Закон о чистом воздухе, знаковый законодательный акт 1963 года, который уполномочил федеральное правительство контролировать загрязнение воздуха, что привело к установлению в 1970-х годах обязательных для исполнения стандартов чистого воздуха. Закон, который был подтвержден при поддержке обеих партий в Конгрессе в 1990 году, гласил, что EPA "должно путем регулирования" установить стандарты для ограничения автомобильных выбросов, которые «по его мнению, вызывают или способствуют загрязнению воздуха, которое, как можно обоснованно ожидать, может угрожать здоровью или благосостоянию населения».

Если вы верите в науку о климате, то углекислый газ, вытекающий из выхлопных труб автомобилей, однозначно считается загрязнением воздуха. Очевидно, администратор EPA президента Буша не верил (в науку, то есть). В 2003 году он решил, что Закон о чистом воздухе не должен был давать агентству полномочий по регулированию парниковых газов — и что даже если бы они были, он все равно не стал бы использовать их для изменения стандартов выбросов. Несколько штатов и экологических организаций подали в суд, и в решении по делу "Массачусетс против EPA", принятом в 2007 году, узкое большинство Верховного суда США постановило, что EPA президента Буша не смогло применить "обоснованное суждение", основанное на науке, при принятии своего решения и приказало агентству вернуться и переделать свою домашнюю работу.

В течение следующих двух лет администрация Буша ничего не предпринимала, но теперь мы были в состоянии взять решение Верховного суда на вооружение. Лиза и Кэрол рекомендовали нам собрать научные данные, вынести заключение о том, что парниковые газы подлежат регулированию EPA, и немедленно использовать эти полномочия для повышения стандартов топливной эффективности для всех легковых и грузовых автомобилей, построенных или проданных в США. Обстоятельства не могли быть более благоприятными для такого рода нормотворчества: Хотя американские автопроизводители и Объединенные авторабочие (UAW) в целом выступали против повышения стандартов топливной эффективности, мое решение продолжать выделять миллиарды денег из TARP на поддержание их отрасли на плаву сделало их "более открытыми", как так деликатно выразилась Кэрол. Если мы будем действовать достаточно быстро, подумала Лиза, мы сможем ввести правила в действие до начала следующего модельного года автопроизводителей. В результате снижения потребления бензина в США можно будет сэкономить примерно 1,8 миллиарда баррелей нефти и сократить ежегодные выбросы парниковых газов на 20 процентов; мы также создадим полезный прецедент для регулирования Агентством по охране окружающей среды других источников парниковых газов в последующие годы.

Для меня этот план не представлял собой ничего сложного, хотя мы с Рамом согласились, что даже при наличии автопроизводителей, если EPA выпустит новые стандарты пробега, это создаст много политических проблем. В конце концов, лидеры GOP считают сворачивание федеральных норм приоритетом номер один, наравне со снижением налогов для богатых. Бизнес-группы и крупные консервативные доноры, такие как братья Кох, вложили значительные средства в продолжавшуюся десятилетиями кампанию по превращению слова "регулирование" в ругательное слово; нельзя было открыть редакционную страницу The Wall Street Journal, не найдя там нападок на вышедшее из-под контроля "государство регулирования". Для противников регулирования плюсы и минусы повышения стандартов пробега имели меньшее значение, чем то, что символизировало новое правило: еще один пример того, как невыборные вашингтонские бюрократы пытаются управлять жизнью людей, подрывать экономическую жизнеспособность Америки, нарушать права частной собственности и подрывать представление отцов-основателей о представительном правительстве.

Я не придавал большого значения таким аргументам. Еще в прогрессивную эпоху нефтяные тресты и железнодорожные монополии использовали подобные формулировки для нападок на усилия правительства ослабить их удушающий контроль над экономикой США. То же самое делали и противники "Нового курса" Рузвельта. И все же на протяжении всего двадцатого века, принимая закон за законом и сотрудничая с президентами обеих партий, Конгресс продолжал делегировать полномочия по регулированию и правоприменению множеству специализированных агентств, от Комиссии по ценным бумагам и биржам США (SEC) до Управления по охране труда и здоровья (OSHA) и Федерального авиационного управления (FAA). Причина была проста: Поскольку общество становилось все более сложным, корпорации — все более могущественными, а граждане требовали от правительства все большего, у выборных должностных лиц просто не хватало времени на регулирование такого количества разнообразных отраслей. Они также не обладали специальными знаниями, необходимыми для установления правил честной сделки на финансовых рынках, оценки безопасности новейшего медицинского прибора, осмысления новых данных о загрязнении окружающей среды или предвидения всех способов, которыми работодатели могут дискриминировать своих сотрудников по признаку расы или пола.

Другими словами, если вы хотите хорошего правительства, то опыт имеет значение. Вам нужны были государственные учреждения, укомплектованные людьми, в обязанности которых входило обращать внимание на важные вещи, чтобы остальным гражданам не приходилось этого делать. И именно благодаря этим экспертам американцы могли меньше беспокоиться о качестве воздуха, которым мы дышим, или воды, которую мы пьем, что у нас были средства правовой защиты, когда работодатели не платили нам положенные сверхурочные, что мы могли рассчитывать на то, что лекарства, отпускаемые без рецепта, не убьют нас, и что вождение автомобиля или полет на коммерческом самолете сегодня в геометрической прогрессии безопаснее, чем двадцать, тридцать или пятьдесят лет назад. "Регулирующее государство", на которое так горько жаловались консерваторы, сделало жизнь американцев чертовски лучше.

Это не значит, что все критические замечания в адрес федерального регулирования были необоснованными. Бывали случаи, когда бюрократическая волокита излишне обременяла бизнес или задерживала выход на рынок инновационных продуктов. Некоторые нормативные акты действительно стоили больше, чем стоили. Экологические группы, в частности, ненавидели закон 1980 года, который требовал от непонятного подразделения исполнительной власти под названием Управление по информации и нормативным вопросам (OIRA) проводить анализ затрат и выгод по каждому новому федеральному нормативному акту. Они были убеждены, что этот процесс благоприятствует корпоративным интересам, и они были правы: гораздо легче измерить прибыли и убытки бизнеса, чем определить цену сохранения вымирающей птицы или снижения вероятности того, что ребенок заболеет астмой.

Тем не менее, по политическим и политическим причинам я чувствовал, что прогрессисты не могут позволить себе игнорировать экономику. Те из нас, кто верит в способность правительства решать большие проблемы, обязаны обращать внимание на реальные последствия наших решений, а не просто верить в доброту наших намерений. Если предложенное агентством правило по сохранению водно-болотных угодий приведет к сокращению площадей на семейной ферме, это агентство должно будет учесть потери фермера, прежде чем двигаться вперед.

Именно потому, что я заботился о том, чтобы все было правильно, я назначил Касса Санстейна, бывшего коллегу по юридическому факультету Чикагского университета, главой OIRA и нашим постоянным экспертом в области затрат и выгод. Выдающийся конституционный ученый, написавший дюжину книг и часто упоминавшийся как будущий судья Верховного суда, Кас фактически пролоббировал мое назначение на должность в OIRA, что свидетельствует о его страсти к службе, безразличии к престижу и высоком коэффициенте занудства, который делал его идеально подходящим для этой работы. (Он также был очень милым, играл в сквош мирового класса и обладал самым неряшливым столом, который я когда-либо видел). В течение следующих трех лет Кас и его небольшая команда трудились в неприметном офисе OIRA, расположенном через дорогу от Белого дома, добиваясь того, чтобы предложенные нами нормативные акты действительно помогли достаточному количеству людей, чтобы оправдать их стоимость. Я также попросил его возглавить тщательный анализ всех существующих федеральных нормативных актов, чтобы мы могли избавиться от ненужных или устаревших.

Кас обнаружил несколько "дур": старые требования, которые заставляли больницы, врачей и медсестер тратить более $1 млрд. в год на бумажную работу и административное бремя; странное экологическое регулирование, которое классифицировало молоко как "нефть", заставляя молочных фермеров нести ежегодные расходы в размере более $100 млн; и бессмысленный мандат, навязанный дальнобойщикам, чтобы те тратили $1,7 млрд. впустую, заполняя формы после каждого рейса. Но подавляющее большинство рассмотренных Кассом нормативных актов выдержали тщательную проверку, и к концу моего президентства даже республиканские аналитики пришли к выводу, что выгоды от наших нормативных актов перевешивают их издержки с перевесом шесть к одному.

Предложение Лизы и Кэрол о повышении стандартов пробега в итоге стало одним из таких регламентов. Как только я дал им добро, они приступили к работе. У них был хороший партнер в лице моего министра транспорта Рэя ЛаХуда, бывшего конгрессмена из Пеории и джентльмена-республиканца старой школы, чей общительный характер и искреннее стремление к двухпартийности сделали его популярным по обе стороны прохода. В солнечный майский день я стоял в Розовом саду, окруженный группой лидеров автомобильной промышленности, а также президентом профсоюза UAW, и объявлял о соглашении, которое должно было повысить эффективность использования топлива на всех новых легковых автомобилях и легких грузовиках с 27,5 миль на галлон до 35,5 к 2016 году. План предусматривал сокращение выбросов парниковых газов более чем на 900 миллионов метрических тонн в течение срока службы новых автомобилей, что эквивалентно снятию с дорог 177 миллионов автомобилей или закрытию 194 угольных электростанций.

В своих выступлениях в тот день автопроизводители не отступали от темы, выражая уверенность в своей способности достичь новых целей и в преимуществах для их бизнеса единого национального стандарта, а не лоскутного одеяла из законов различных штатов. Скорость и отсутствие споров, с которыми мы пришли к соглашению, застали репортеров врасплох, и некоторые из них спросили Кэрол, какую роль в возникновении этого вновь обретенного духа кумбайи мог сыграть залог для автопроизводителей. "Мы ни разу не упоминали о залоге во время переговоров", — настаивала она. Позже, в Овальном кабинете, я спросил ее, правда ли то, что она сказала.

"Абсолютно", — ответила она. "Конечно, я не могу сказать, что спасение не приходило им в голову…".

Тем временем я поручил Стиву Чу обновить все стандарты эффективности, которые он мог найти, используя силу малоприменимого закона 1987 года, который дал Министерству энергетики полномочия устанавливать стандарты энергоэффективности для всего — от лампочек до коммерческих кондиционеров. Этот человек был похож на ребенка в магазине сладостей, рассказывая мне подробные объяснения своих последних подвигов по установлению стандартов. ("Вы будете поражены тем, какое воздействие на окружающую среду оказывает всего лишь пятипроцентное улучшение эффективности холодильника!"). И хотя трудно сравниться с его восторгом по поводу стиральных и сушильных машин, результаты действительно были потрясающими: к тому времени, когда я покинул свой пост, эти новые стандарты на бытовую технику позволили ежегодно удалять из атмосферы еще 210 миллионов метрических тонн парниковых газов.

В течение следующих нескольких лет автопроизводители и производители бытовой техники достигли поставленных нами целей по повышению эффективности без особого шума и с опережением графика, подтверждая утверждение Стива о том, что при правильном подходе амбициозные стандарты регулирования действительно стимулируют бизнес к инновациям. Если потребители замечали, что энергоэффективные модели автомобилей или бытовой техники иногда были дороже, они не жаловались; скорее всего, они компенсировали разницу в меньших счетах за электричество или топливо, и цены обычно возвращались на прежний уровень, когда новые технологии становились нормой.

К нашему удивлению, даже Макконнелл и Бонер не стали особенно переживать по поводу наших энергетических норм — возможно, потому что они не считали этот вопрос выигрышным для себя и не хотели отвлекать внимание от своих усилий по поражению Obamacare. Не все республиканцы проявляли такую сдержанность. Однажды Пит Раус зашел в Овал, чтобы показать мне медиа-клипы с различными высказываниями конгрессвумен Мишель Бахманн из Миннесоты, основателя фракции чаепития в Палате представителей и возможного кандидата в президенты от республиканцев. Бахманн осуждала новомодные энергосберегающие лампочки как неамериканское вторжение "Большого брата" и угрозу общественному здоровью; они также сигнализировали о том, что, по ее словам, является более масштабным заговором демократов с целью навязать радикальную программу "устойчивого развития", в которой все граждане США в конечном итоге будут вынуждены "переехать в городское ядро, жить в многоквартирных домах [и] добираться до своих государственных рабочих мест на метро".

"Похоже, наш секрет раскрыт, господин президент", — сказал Пит.

Я серьезно кивнул. "Лучше спрячьте контейнеры для мусора".

Пока энергосберегающие автомобили и посудомоечные машины были шагом вперед, окончательный путь к долгосрочным изменениям, как мы знали, лежал в проведении через Конгресс всеобъемлющего климатического законодательства. Такой законопроект мог бы охватить все отрасли экономики, которые способствуют выбросам парниковых газов, а не только автомобили и бытовую технику. Кроме того, новостные сюжеты и общественный диалог, вызванные законодательным процессом, помогут донести до общественности опасность повышения глобальной температуры, и — если все пройдет успешно — Конгресс почувствует свою ответственность за конечный продукт. Возможно, самое важное, что федеральное законодательство будет иметь реальную силу, в отличие от нормативных актов, которые могут быть отменены в одностороннем порядке будущей республиканской администрацией.

Конечно, принятие закона зависело от нашей способности преодолеть сенатский филибастер. И в отличие от ситуации с Законом о восстановлении, где, когда дело дошло до драки, мы смогли собрать все необходимые голоса демократов, Гарри Рид предупредил меня, что мы наверняка потеряем как минимум пару депутатов Сената из нефте- и угледобывающих штатов, которым предстоят трудные перевыборы. Чтобы получить шестьдесят голосов, нам нужно будет убедить хотя бы двух или трех республиканцев поддержать законопроект, против которого решительно выступает большинство их избирателей и который Митч Макконнелл поклялся провалить.

Изначально, по крайней мере, мы думали, что наша лучшая ставка — это парень, которого я обошел бы в президентской гонке.

Джон Маккейн преуменьшал свою поддержку законодательства об изменении климата во время своей предвыборной кампании, особенно после того, как он выбрал себе в напарники кандидата, чья энергетическая политика — "Бури, детка, бури!" — оказалась фаворитом республиканской толпы. Но, к его чести, Маккейн никогда полностью не отказывался от позиции, которую он изложил ранее в своей карьере в Сенате, и в (очень) коротком ореоле хорошего настроения сразу после выборов мы с ним обсуждали совместную работу над принятием законопроекта о климате. По слухам, примерно в то время, когда я был приведен к присяге, Маккейн объединил усилия со своим лучшим приятелем в Сенате Джо Либерманом, чтобы составить двухпартийную альтернативу более либеральному законодательству, предложенному Барбарой Боксер, демократом из Калифорнии, которая возглавляла Комитет по окружающей среде и общественным работам.

К сожалению, в кругах GOP марка двухпартийного компромисса Маккейна вышла из моды. Правые презирали его больше, чем когда-либо, обвиняя его в отсутствии консервативных убеждений в поражениях республиканцев в Палате представителей и Сенате. В конце января 2009 года бывший конгрессмен и радиоведущий правого толка Джей Ди Хейворт заявил о возможности баллотироваться против Маккейна на праймериз в Аризоне в следующем году — первый серьезный вызов, с которым столкнулся Маккейн с тех пор, как стал членом Сената двадцать два года назад. Я представляю, как от унизительности ситуации у Маккейна закипела кровь, но политика в нем требовала, чтобы он быстро укрепил свой правый фланг, и объединение усилий со мной в работе над крупным экологическим законодательством, конечно, не могло этого сделать. Вскоре через офис Либермана мы получили сообщение, что Маккейн исключен из законопроекта.

В то же время ни один республиканец в Палате представителей даже не рассматривал возможность коспонсирования климатического законодательства. В результате два старших демократа в соответствующем комитете, Генри Ваксман из Калифорнии и Эд Марки из Массачусетса, получили возможность самостоятельно разработать законопроект и принять его исключительно голосами демократов. В краткосрочной перспективе это облегчило нам жизнь: Ваксман и Марки в целом совпадали с нами по вопросам политики, их сотрудники знали, что они делают, и приветствовали наши предложения. Но это также означало, что эти два конгрессмена не испытывали особой необходимости учитывать менее либеральные взгляды, чем те, которые существовали в их собственной фракции, что повышало вероятность того, что подготовленный ими законопроект может оказаться похожим на список пожеланий группы защитников окружающей среды и отправить ряд сидящих в стороне сенатских демократов в состояние остановки сердца.

Надеясь предотвратить тупик между Палатой представителей и Сенатом, Рам поручил Филу Шилиро незавидную задачу — убедить Ваксмана начать диалог с вероятными авторами законопроекта в Сенате, включая Либермана, чтобы мы могли ускорить процесс сокращения разногласий между двумя сторонами. Через неделю или около того я вызвал Фила в Овальный кабинет и спросил, как прошел разговор с Ваксманом. Фил опустился на диван, взял яблоко из миски, которую я держал на журнальном столике, и пожал плечами.

"Не очень", — сказал он, его голос прозвучал где-то между усмешкой и вздохом. До того, как присоединиться к моей команде, Фил много лет работал в офисе Ваксмана, в последнее время в качестве руководителя аппарата, поэтому они хорошо знали друг друга. По его словам, Ваксман сделал ему замечание, направив на него разочарование, которое демократы Палаты представителей уже испытывали по отношению к демократам Сената (и к нам) за то, что они считали целым списком предыдущих грехов: сокращение масштабов Закона о восстановлении, неспособность даже вынести на голосование различные законопроекты Палаты представителей, боясь поставить умеренных или консервативных сенаторов в затруднительное положение, и вообще быть бесхребетными инструментами.

Он сказал, что Сенат — это "место, где хорошие идеи умирают", — сказал Фил.

"Тут с ним не поспоришь", — сказал я.

"Нам просто придется разобраться во всем этом в конференц-комитете, после того как каждая палата примет свой законопроект", — сказал Фил, изо всех сил стараясь изобразить оптимистичный тон.

В нашей попытке удержать законопроекты Палаты представителей и Сената хотя бы на расстоянии крика друг от друга, у нас была одна вещь, работающая в нашу пользу: Либерман и Боксер, а также демократы Палаты представителей и большинство экологических групп приняли систему "cap-and-trade", подобную той, которую я одобрил во время кампании, как предпочтительный механизм для достижения значительного сокращения выбросов парниковых газов. Вот как это работает: Федеральное правительство устанавливает предельный объем выбросов парниковых газов для компаний, а каждая компания сама решает, как достичь поставленных целей. Компании, превышающие лимит, будут платить штраф. Компании, не превысившие лимит, могли продавать свои неиспользованные "кредиты" на загрязнение окружающей среды менее эффективным предприятиям. Устанавливая цену на загрязнение и создавая рынок для экологически чистого поведения, подход "ограничение и торговля" дает корпорациям стимул разрабатывать и внедрять новейшие "зеленые" технологии; при каждом технологическом прогрессе правительство может еще больше снизить ограничения, поощряя устойчивый и благотворный цикл инноваций.

Были и другие способы установить цену на загрязнение парниковыми газами. Некоторые экономисты считали, что проще, например, ввести "углеродный налог" на все ископаемые виды топлива, препятствуя их использованию путем повышения их стоимости. Но одна из причин, по которой все сошлись на предложении по ограничению выбросов и торговле, заключалась в том, что оно уже было успешно опробовано — и не менее успешным президентом-республиканцем. Еще в 1990 году администрация Джорджа Буша-младшего ввела систему ограничения и торговли, чтобы ограничить выбросы диоксида серы, выходящие из дымовых труб заводов и способствующие кислотным дождям, которые разрушали озера и леса на Восточном побережье. Несмотря на мрачные прогнозы, что эта мера приведет к закрытию заводов и массовым увольнениям, компании-нарушители быстро нашли экономически эффективные способы модернизации своих заводов, и через несколько лет проблема кислотных дождей практически исчезла.

Создание системы ограничения и торговли выбросами парниковых газов требует совершенно нового уровня масштаба и сложности. Борьба за каждую деталь обещала быть ожесточенной, лоббисты кишмя кишели, и каждый член Конгресса, чей голос был нам нужен, добивался той или иной уступки. И, как меня учила борьба за принятие закона о здравоохранении, тот факт, что республиканцы когда-то поддержали политическую идею, выдвинутую одним из них, не означает, что они поддержат точно такую же идею при президенте-демократе.

Тем не менее, я должен был верить, что наличие успешного прецедента дает нам реальный шанс на достижение соглашения. Кэрол, Фил и остальные сотрудники законодательного отдела Белого дома провели большую часть весны 2009 года, курсируя туда-сюда между палатами, подталкивая действия, сглаживая проблемы и предоставляя основным игрокам и их сотрудникам техническую поддержку или политические рекомендации, в которых они нуждались. Все это происходило в то время, когда мы все еще пытались поправить экономику, довести до ума законопроект о здравоохранении, собрать иммиграционный пакет, утвердить кандидатуры судей и провести через Конгресс дюжину других мелких инициатив — свидетельство того, как упорно команда работала над собой. Это также придавало офису Рама — скудно обставленному, с большим столом для совещаний в центре, обычно заваленным чашками с кофе, банками диетической колы и случайными недоеденными закусками — атмосферу центра управления воздушным движением.

Затем, в пасмурный день в конце июня, наши труды начали окупаться. Социальный отдел Белого дома устроил пикник для сотрудников на Южной лужайке, и я только начал пробираться сквозь толпу, держа на руках младенцев и позируя для фотографий с гордыми родителями сотрудников, когда по траве пронесся Рам со свернутым в рулон листом бумаги в руке.

"Палата представителей только что приняла законопроект о климате, господин президент", — сказал он.

"Это здорово!" сказал я, похвалив его. "Насколько близко было голосование?"

Рам показал мне свой подсчет: 219–212. "На самом деле мы получили восемь умеренных республиканцев. Мы потеряли пару демократов, на которых рассчитывали, но с ними я разберусь. А пока вам стоит позвонить Нэнси, Ваксману и Марки и поблагодарить их. Им пришлось изрядно потрудиться".

Рам жил ради таких дней, когда мы одерживали чистую победу. Но когда мы шли обратно к Овалу, останавливаясь по пути, чтобы поприветствовать других, я заметил, что мой обычно неудержимый глава администрации выглядел немного подавленным. Рахм объяснил, что его беспокоит: До сих пор Сенат не смог даже выпустить свою версию законопроекта о климате, не говоря уже о том, чтобы начать продвигать его через соответствующие комитеты. Макконнелл, тем временем, демонстрирует уникальный талант затягивать голосование в Сенате. Учитывая и без того медленный процесс, окно для принятия климатического законопроекта до окончания работы Конгресса в декабре стремительно сокращалось. А после этого, скорее всего, нам будет еще труднее дойти до финиша, поскольку демократы как в Палате представителей, так и в Сенате не захотят голосовать по еще одному большому и спорному законопроекту как раз в тот момент, когда они начинают предвыборную кампанию перед промежуточными выборами.

"Надо верить, брат", — сказал я, хлопая его по спине.

Рахм кивнул, но его глаза, еще более темные, чем обычно, выдавали сомнение.

"Я просто не знаю, хватит ли у нас взлетно-посадочной полосы, чтобы посадить все эти самолеты", — сказал он.

Подразумевается, что один или несколько могут разбиться.

Настроение в Конгрессе было не единственной причиной, по которой я надеялся, что к декабрю будет принято законодательство по ограничению выбросов и торговле: В том же месяце в Копенгагене должен был состояться глобальный саммит ООН по изменению климата. После восьми лет отсутствия Соединенных Штатов на международных переговорах по климату при Джордже Буше-младшем ожидания за рубежом резко возросли. И я вряд ли смог бы призвать другие правительства к активным действиям по борьбе с изменением климата, если бы Соединенные Штаты не подали пример. Я знал, что наличие внутреннего законопроекта улучшит наши позиции на переговорах с другими странами и поможет подстегнуть коллективные действия, необходимые для защиты планеты. Парниковые газы, в конце концов, не признают границ. Закон о сокращении выбросов в одной стране может заставить ее граждан почувствовать моральное превосходство, но если другие страны не последуют его примеру, температура будет продолжать расти. Поэтому, пока Рам и моя законодательная команда были заняты в залах Конгресса, мы с моей командой по внешней политике искали способ восстановить репутацию Америки как лидера в международных усилиях по защите климата.

Когда-то наше лидерство на этом фронте только предполагалось. В 1992 году, когда мир собрался в Рио-де-Жанейро на так называемый "Саммит Земли", президент Джордж Буш вместе с представителями 153 других стран подписал Рамочную конвенцию ООН об изменении климата — первое глобальное соглашение, направленное на стабилизацию концентрации парниковых газов до того, как она достигнет катастрофического уровня. Администрация Клинтона вскоре приняла эстафету, работая с другими странами над воплощением широких целей, объявленных в Рио, в обязательный для исполнения договор. Окончательный результат, названный Киотским протоколом, содержал подробные планы скоординированных международных действий, включая конкретные цели по сокращению выбросов парниковых газов, глобальную систему торговли углеродными квотами, подобную системе "cap-and-trade", и механизмы финансирования, чтобы помочь бедным странам внедрить чистую энергию и сохранить нейтральные по углероду леса, такие как Амазонка.

Экологи приветствовали Киото как поворотный пункт в борьбе с глобальным потеплением. Во всем мире страны-участницы добились ратификации договора своими правительствами. Но в Соединенных Штатах, где для ратификации договора требуется утвердительное голосование двух третей Сената, Киото уперся в кирпичную стену. Это был 1997 год, республиканцы контролировали Сенат, и мало кто считал изменение климата реальной проблемой. Действительно, тогдашний председатель сенатского комитета по международным отношениям, архиконсерватор Джесси Хелмс, гордо презирал экологов, ООН и многосторонние договоры в равной степени. Влиятельные демократы, такие как сенатор от Западной Вирджинии Роберт Берд, также быстро выступали против любых мер, которые могли бы нанести ущерб отраслям, использующим ископаемое топливо, жизненно важным для их штата.

Президент Клинтон, видя, что на стене написано, решил не отправлять Киото на голосование в Сенат, предпочитая отсрочку поражению. Хотя политическая удача Клинтона восстановилась после того, как он пережил импичмент, Киотский договор оставался законсервированным до конца его президентского срока. Любой проблеск надежды на возможную ратификацию договора был полностью уничтожен, когда Джордж Буш-младший победил Эла Гора на выборах 2000 года. Именно поэтому в 2009 году, через год после того, как Киотский протокол вступил в силу, Соединенные Штаты были одной из пяти стран, не присоединившихся к соглашению. Остальные четыре, без особого порядка: Андорра и Ватикан (обе настолько крошечные, с общим населением около восьмидесяти тысяч человек, что им был предоставлен статус "наблюдателя", а не предложено присоединиться); Тайвань (который был бы рад участвовать, но не мог, поскольку его статус независимого государства все еще оспаривался китайцами); и Афганистан (у которого было разумное оправдание — он был разрушен тридцатью годами оккупации и кровавой гражданской войны).

"Вы знаете, что ситуация достигла низшей точки, когда наши ближайшие союзники считают, что мы в этом вопросе хуже, чем Северная Корея", — сказал Бен, покачав головой.

Просматривая эту историю, я иногда представлял себе параллельную вселенную, в которой Соединенные Штаты, не имея конкурентов сразу после окончания холодной войны, направили свою огромную силу и авторитет на борьбу с изменением климата. Я представлял себе преобразование мировой энергетической сети и сокращение выбросов парниковых газов, которых можно было бы достичь; геополитические выгоды, которые могли бы возникнуть в результате ослабления хватки нефтедолларов и поддерживаемых ими автократий; культуру устойчивого развития, которая могла бы укорениться как в развитых, так и в развивающихся странах. Но когда я собрался со своей командой, чтобы разработать стратегию для этой вселенной, мне пришлось признать очевидную истину: даже с учетом того, что демократы теперь возглавляют Сенат, у меня все равно не было возможности обеспечить шестьдесят семь голосов для ратификации существующей Киотской конвенции.

У нас было достаточно проблем с тем, чтобы заставить Сенат разработать работоспособный законопроект о климате. Барбара Боксер и демократ из Массачусетса Джон Керри потратили месяцы на разработку потенциального законопроекта, но они не смогли найти коллегу-республиканца, готового стать его коспонсором, что свидетельствовало о том, что законопроект вряд ли будет принят, и что, возможно, необходим новый, более центристский подход.

Потеряв Джона Маккейна как союзника республиканцев, наши надежды переключились на одного из его ближайших друзей в Сенате, Линдси Грэма из Южной Каролины. Невысокого роста, с грузным лицом и мягким южным говором, который в одно мгновение мог превратиться из теплого в грозный, Грэм был известен прежде всего как ярый "ястреб" в области национальной безопасности — вместе с Маккейном и Либерманом он входил в так называемую группу "трех амигос", которые были самыми активными сторонниками войны в Ираке. Грэм был также умен, обаятелен, саркастичен, беспринципен, подкован в средствах массовой информации и — отчасти благодаря своему искреннему обожанию Маккейна — иногда готов отступать от консервативной ортодоксии, особенно в своей поддержке иммиграционной реформы. Будучи переизбранным на очередной шестилетний срок, Грэм мог пойти на риск, и хотя в прошлом он никогда не проявлял особого интереса к проблеме изменения климата, его, похоже, заинтриговала возможность занять место Маккейна и стать посредником в заключении значимого двухпартийного соглашения. В начале октября он предложил помощь в привлечении горстки республиканцев, необходимых для проведения климатического законодательства через Сенат — но только при условии, что Либерман поможет направить процесс, а Керри сможет убедить экологов пойти на уступки в отношении субсидий для атомной энергетики и открытия дополнительных береговых линий США для морского нефтяного бурения.

Я не был в восторге от того, что мне придется зависеть от Грэма. Я знал его по работе в Сенате как человека, которому нравилось играть роль утонченного, самосознающего консерватора, обезоруживающего демократов и репортеров тупыми оценками слепых пятен своей партии, восхваляющего необходимость для политиков вырваться из своих идеологических смирительных рубашек. Однако чаще всего, когда приходило время проголосовать или занять позицию, которая могла бы стоить ему политических потерь, Грэм находил причину, чтобы выкрутиться. ("Знаете, как в шпионском триллере или фильме про ограбление, в самом начале вас знакомят с командой?" — сказал я Раму. сказал я Раму. "Линдси — это парень, который обманывает всех, чтобы спасти свою шкуру"). Реалистично, однако, наши возможности были ограничены ("Если только Линкольн и Тедди Рузвельт не войдут в эту дверь, приятель, — ответил Рам, — он — все, что у нас есть"); и, помня, что любая тесная связь с Белым домом может напугать его, мы решили предоставить Грэму и его коллегам-коспонсорам широкую свободу действий, пока они разрабатывают свою версию законопроекта, полагая, что мы сможем исправить любые проблемные положения позже в процессе.

Тем временем мы готовились к тому, что нас ждет в Копенгагене. Поскольку срок действия Киотского протокола истекал в 2012 году, уже более года под эгидой ООН велись переговоры о последующем договоре, цель которых заключить соглашение к декабрьскому саммиту. Однако мы не были склонны подписывать новый договор по образцу первоначального. У меня и моих советников были сомнения по поводу политического дизайна Киотского соглашения — в частности, использования концепции "общей, но дифференцированной ответственности", которая возлагала бремя сокращения выбросов парниковых газов почти исключительно на развитые, энергоемкие экономики, такие как США, Европейский Союз и Япония. С точки зрения справедливости, требование к богатым странам сделать больше для борьбы с изменением климата, чем к бедным, вполне логично: Мало того, что существующее накопление парниковых газов в значительной степени является результатом столетней западной индустриализации, богатые страны также имеют гораздо больший углеродный след на душу населения, чем другие места. И существовали пределы того, насколько можно было ожидать от бедных стран, таких как Мали, Гаити или Камбоджа — мест, где многие люди до сих пор не имеют даже элементарного электричества, — сокращения и без того незначительных выбросов (и, возможно, замедления их краткосрочного роста). В конце концов, американцы или европейцы могли бы добиться гораздо большего эффекта, просто отрегулировав свои термостаты на несколько градусов вверх или вниз.

Проблема заключалась в том, что в Киотском протоколе "дифференцированная ответственность" трактовалась так, что развивающиеся державы, такие как Китай, Индия и Бразилия, не имели никаких обязательств по ограничению выбросов. Возможно, это имело смысл, когда протокол был составлен двенадцатью годами ранее, до того, как глобализация полностью изменила мировую экономику. Но в разгар жестокой рецессии, когда американцы уже кипели от постоянного аутсорсинга американских рабочих мест, договор, накладывающий экологические ограничения на отечественные заводы, не требуя параллельных действий от тех, кто работает в Шанхае или Бангалоре, просто не прошел бы. И без того Китай в 2005 году превзошел Соединенные Штаты по годовому объему выбросов углекислого газа, а показатели Индии также росли. И хотя среднестатистический житель Китая или Индии потребляет лишь малую часть энергии, используемой среднестатистическим американцем, эксперты прогнозируют удвоение углеродного следа этих стран в ближайшие десятилетия, поскольку все больше и больше людей из этих двух миллиардов стремятся к тем же современным удобствам, которыми пользуются жители богатых стран. Если это произойдет, то планета окажется под водой независимо от того, что будут делать другие — аргумент, который республиканцы (по крайней мере, те, кто не отрицает изменение климата полностью) любят использовать в качестве оправдания того, что Соединенные Штаты вообще ничего не делают.

Нам нужен был свежий подход. Под чутким руководством Хиллари Клинтон и специального посланника Госдепартамента по вопросам изменения климата Тодда Стерна моя команда разработала предложение по сокращению масштабов временного соглашения, основанного на трех общих обязательствах. Во-первых, соглашение потребует от каждой страны, включая развивающиеся державы, такие как Китай и Индия, выдвинуть собственный план по сокращению выбросов парниковых газов. План каждой страны будет отличаться в зависимости от ее богатства, энергетического профиля и стадии развития и будет регулярно пересматриваться по мере роста экономического и технологического потенциала страны. Во-вторых, хотя эти национальные планы не будут иметь обязательной силы в соответствии с международным правом, как обязательства по договору, каждая страна согласится на меры, позволяющие другим сторонам независимо проверять, соблюдает ли она взятые на себя обязательства по сокращению выбросов. В-третьих, богатые страны будут предоставлять бедным странам миллиарды долларов в виде помощи для смягчения последствий изменения климата и адаптации к ним, при условии, что эти бедные страны выполнят свои (гораздо более скромные) обязательства.

При правильном подходе этот новый подход заставит Китай и другие развивающиеся державы начать участвовать в игре, сохраняя при этом киотскую концепцию "общей, но дифференцированной ответственности". Создав надежную систему для подтверждения усилий других стран по сокращению выбросов, мы также укрепим наши аргументы перед Конгрессом в пользу необходимости принятия нашего собственного внутреннего законодательства об изменении климата и, как мы надеялись, заложим основу для более надежного договора в ближайшем будущем. Но Тодд, интенсивный, ориентированный на детали юрист, который служил старшим переговорщиком администрации Клинтона в Киото, предупредил, что наше предложение будет трудно реализовать на международном уровне. Страны Евросоюза, все из которых ратифицировали Киото и предприняли шаги по сокращению выбросов, очень хотели заключить пакт, включающий юридически обязывающие обязательства по сокращению выбросов со стороны США и Китая. С другой стороны, Китай, Индия и Южная Африка вполне устраивал статус-кво, и они яростно сопротивлялись любым изменениям в Киото. На саммит были приглашены активисты и экологические группы со всего мира. Многие из них рассматривали Копенгаген как решающий или переломный момент и считали провалом все, что не приведет к заключению обязательного договора с новыми жесткими ограничениями.

Точнее, моя неудача.

"Это несправедливо, — сказала Кэрол, — но они считают, что если вы серьезно относитесь к проблеме изменения климата, то должны быть в состоянии заставить Конгресс и другие страны сделать все необходимое".

Я не могу винить экологов за то, что они установили высокую планку. Этого требовала наука. Но я также знал, что бессмысленно давать обещания, которые я пока не могу выполнить. Мне потребуется больше времени и лучшая экономика, прежде чем я смогу убедить американскую общественность поддержать амбициозный договор по климату. Мне также нужно было убедить Китай работать с нами — и, вероятно, мне нужно было большее большинство в Сенате. Если мир ожидал, что Соединенные Штаты подпишут обязательный договор в Копенгагене, то мне нужно было снизить ожидания — начиная с Генерального секретаря Организации Объединенных Наций Пан Ги Муна.

За два года пребывания на посту самого выдающегося дипломата мира Пан Ги Мун еще не успел произвести особого впечатления на мировой арене. Отчасти это было связано с характером работы: Хотя Генеральный секретарь ООН руководит бюджетом в многие миллиарды долларов, разросшейся бюрократией и множеством международных агентств, его власть в значительной степени производная, зависящая от способности направлять 193 страны в направлении, напоминающем общее русло. Относительно низкая известность Пан Ги Муна была также результатом его сдержанного, методичного стиля — подхода к дипломатии "по шаблону", который, несомненно, сослужил ему хорошую службу во время его тридцатисемилетней карьеры на дипломатической службе и в дипломатическом корпусе его родной Южной Кореи, но который резко контрастировал с яркой харизмой его предшественника в ООН Кофи Аннана. Приходя на встречу с Пан Ги Муном, вы не ожидали услышать увлекательные истории, остроумные изречения или ослепительную проницательность. Он не спрашивал, как поживает ваша семья, и не делился подробностями своей жизни вне работы. Вместо этого, после энергичного рукопожатия и многократных благодарностей за встречу, Пан Ги Мун с головой погружался в поток тезисов и фактов, произносимых на беглом, но с сильным акцентом английском языке и серьезном, шаблонном жаргоне коммюнике ООН.

Несмотря на то, что Пан Ги Мун не был блистательным, я стал любить и уважать его. Он был честным, прямолинейным и неудержимо позитивным человеком, который неоднократно противостоял давлению со стороны государств-членов в стремлении провести столь необходимые реформы ООН и который инстинктивно вставал на правильную сторону в решении вопросов, даже если не всегда был способен побудить других сделать то же самое. Пан Ги Мун также был настойчив — особенно в вопросах изменения климата, которые он обозначил как один из своих главных приоритетов. Когда мы впервые встретились в Овальном кабинете, менее чем через два месяца после моего вступления в должность, он начал добиваться от меня обязательства принять участие в саммите в Копенгагене.

"Ваше присутствие, господин президент, — сказал Пан Ги Мун, — станет мощным сигналом о срочной необходимости международного сотрудничества в борьбе с изменением климата. Очень мощный".

Я рассказал обо всем, что мы планируем сделать внутри страны для сокращения выбросов в США, а также о трудностях, связанных с проведением в ближайшее время через Сенат любого договора в стиле Киото. Я рассказал о нашей идее промежуточного соглашения и о том, как мы формируем "группу крупных эмитентов", отдельную от переговоров под эгидой ООН, чтобы выяснить, сможем ли мы найти общий язык с Китаем по этому вопросу. Пока я говорил, Пан Ги Мун вежливо кивал, время от времени делая пометки или поправляя очки. Но ничто из того, что я сказал, не могло сбить его с его главной миссии.

"При вашем критическом участии, господин президент, — сказал он, — я уверен, что мы сможем довести эти переговоры до успешного соглашения".

И так продолжалось еще несколько месяцев. Сколько бы раз я ни повторял свои опасения по поводу хода переговоров, проводимых под эгидой ООН, сколько бы ни говорил прямо о позиции США в отношении обязательного договора в стиле Киото, Пан Ги Мун вновь и вновь подчеркивал необходимость моего присутствия в Копенгагене в декабре. Он поднимал этот вопрос на встречах G20. Он поднимал этот вопрос на встречах G8. Наконец, на пленарном заседании Генеральной Ассамблеи ООН в Нью-Йорке в сентябре я сдался, пообещав генеральному секретарю, что сделаю все возможное, чтобы присутствовать на конференции до тех пор, пока на ней будет достигнуто соглашение, с которым мы сможем жить. После этого я обратился к Сьюзан Райс и сказал, что чувствую себя как школьник, которого заставили пойти на выпускной бал с занудой, который слишком мил, чтобы его отвергнуть.

К моменту начала конференции в Копенгагене в декабре, казалось, что мои худшие опасения сбываются. Внутри страны мы все еще ждали, когда Сенат назначит голосование по законодательству об ограничении выбросов и торговле, а в Европе диалог по договору зашел в тупик. Мы отправили Хиллари и Тодда вперед меня, чтобы попытаться заручиться поддержкой предложенного нами временного соглашения, и по телефону они описали хаотичную сцену: китайцы и лидеры других стран БРИКС занимали свою позицию, европейцы были разочарованы и нами, и китайцами, более бедные страны требовали большей финансовой помощи, датские организаторы и организаторы ООН чувствовали себя подавленными, а присутствовавшие экологические группы были в отчаянии от того, что все больше напоминало пожар на помойке. Учитывая сильный запах неизбежного провала, не говоря уже о том, что я все еще был занят попытками провести через Конгресс другие важные законы до рождественских каникул, Рам и Экс сомневались, стоит ли мне вообще совершать эту поездку.

Несмотря на свои опасения, я решил, что даже небольшая возможность склонить других лидеров к заключению международного соглашения перевешивает последствия вероятного провала. Чтобы сделать поездку более приятной, Алисса Мастромонако разработала сокращенный график, согласно которому я прилетел в Копенгаген после целого дня в Овальном кабинете и провел около десяти часов на земле — как раз достаточно времени, чтобы произнести речь и провести несколько двусторонних встреч с главами государств, а затем развернуться и отправиться домой. Тем не менее, справедливо будет сказать, что когда я садился в самолет Air Force One для перелета через Атлантику, я был не в восторге. Устроившись в одном из толстых кожаных кресел конференц-зала самолета, я заказал стакан водки в надежде, что это поможет мне поспать несколько часов, и наблюдал, как Марвин возится с пультом управления телевизором с большим экраном в поисках баскетбольного матча.

"Кто-нибудь когда-нибудь задумывался, — сказал я, — о том, сколько углекислого газа я выбрасываю в атмосферу в результате этих поездок в Европу? Я почти уверен, что между самолетами, вертолетами и кортежами у меня самый большой углеродный след среди всех людей на всей этой чертовой планете".

"Ха", — сказал Марвин. "Наверное, это правильно". Он нашел игру, которую мы искали, прибавил звук, а затем добавил: "Возможно, ты не захочешь упоминать об этом в своей завтрашней речи".

Когда мы прибыли в Копенгаген, утро было хмурым, арктическим, дороги в город были окутаны туманом. Само место проведения конференции выглядело как переоборудованный торговый центр. Мы бродили по лабиринту лифтов и коридоров, в одном из которых непонятным образом оказались манекены, прежде чем встретились с Хиллари и Тоддом, чтобы узнать текущее положение дел. В рамках предложенного промежуточного соглашения я уполномочил Хиллари обязать Соединенные Штаты сократить выбросы парниковых газов на 17 процентов к 2020 году, а также внести 10 миллиардов долларов в международный Зеленый климатический фонд объемом 100 миллиардов долларов, чтобы помочь бедным странам смягчить последствия изменения климата и адаптироваться к ним. По словам Хиллари, делегаты из ряда стран проявили интерес к нашей альтернативе, но пока европейцы настаивают на заключении полностью обязывающего договора, а Китай, Индия и Южная Африка, похоже, намерены позволить конференции провалиться и сгореть, свалив всю вину на американцев.

"Если вы сможете убедить европейцев и китайцев поддержать временное соглашение", — сказала Хиллари, — "тогда возможно, а может быть, даже вероятно, что и остальной мир встанет в очередь".

Четко выполняя мое задание, мы нанесли визит вежливости премьер-министру Дании Ларсу Лёкке Расмуссену, который руководил последними днями переговоров. Как и все скандинавские страны, Дания преуспевала в международных делах, а сам Расмуссен отражал многие качества, которые я привык ассоциировать с датчанами — он был вдумчивым, хорошо информированным, прагматичным и гуманным. Но поставленная перед ним задача — попытаться собрать воедино глобальный консенсус по сложному, спорному вопросу, по которому крупнейшие мировые державы враждовали, — была бы трудной для любого. Для сорокапятилетнего лидера маленькой страны, находящегося у власти всего восемь месяцев, это оказалось совершенно невозможным. Пресса наперебой рассказывала о том, как Расмуссен потерял контроль над конференцией, а делегаты неоднократно возражали против его предложений, ставили под сомнение его решения и оспаривали его авторитет, как неуправляемые подростки у запасного учителя. К моменту нашей встречи бедняга выглядел потрясенным, его ярко-голубые глаза напряглись от усталости, светлые волосы прилипли к голове, как будто он только что закончил борцовский поединок. Он внимательно слушал, пока я объяснял нашу стратегию и задавал несколько технических вопросов о том, как может работать временное соглашение. В основном, однако, он, казалось, испытывал облегчение, наблюдая за тем, как я пытаюсь спасти сделку.

Оттуда мы переместились в большую импровизированную аудиторию, где я описал пленуму три компонента предложенного нами временного соглашения, а также альтернативу: бездействие и ожесточение, пока планета медленно горит. Толпа была приглушенной, но уважительной, и Пан Ги Мун поздравил меня со сцены, взяв мою руку в обе свои, ведя себя так, как будто для него совершенно нормально ожидать, что теперь я попытаюсь спасти зашедшие в тупик переговоры и в последнюю минуту договориться с другими мировыми лидерами.

Остаток дня не был похож ни на один другой саммит, на котором я присутствовал в качестве президента. Помимо столпотворения на пленарном заседании, мы провели ряд параллельных встреч, переходя от одной к другой по коридорам, заполненным людьми, которые выгибали шеи и фотографировали. Кроме меня, самым важным участником в тот день был премьер-министр Китая Вэнь Цзябао. Он привез с собой огромную делегацию, и до сих пор на встречах эта группа была непреклонна и властна, отказываясь согласиться с тем, что Китай должен подчиниться любой форме международного обзора своих выбросов, будучи уверенным в том, что благодаря союзу с Бразилией, Индией и Южной Африкой у них достаточно голосов, чтобы сорвать любую сделку. Встретившись с Вэнем один на один, я дал отпор, предупредив, что даже если Китай рассматривает уклонение от каких-либо обязательств по обеспечению прозрачности как краткосрочную победу, это обернется долгосрочной катастрофой для планеты. Мы договорились продолжить разговор в течение дня.

Это был прогресс, но лишь едва заметный. Вторая половина дня испарилась, пока продолжались переговоры. Нам удалось выработать проект соглашения, одобренный членами ЕС и рядом других делегатов, но мы ничего не добились на последующих заседаниях с китайцами, так как Вэнь отказался присутствовать и вместо себя направил младших членов своей делегации, которые предсказуемо проявили несгибаемость. В конце дня меня провели в другую комнату, переполненную недовольными европейцами.

Там присутствовали большинство ключевых лидеров, включая Меркель, Саркози и Гордона Брауна, и все они имели одинаковое выражение разочарования. Теперь, когда Буш ушел и у руля демократы, они хотели знать, почему Соединенные Штаты не могут ратифицировать договор в стиле Киото? В Европе, говорили они, даже крайне правые партии признают реальность изменения климата — что же не так с американцами? Мы знаем, что китайцы — это проблема, но почему бы не подождать до будущего соглашения, чтобы навязать им свою руку?

В течение, казалось, целого часа я давал им возможность проветриться, отвечал на вопросы, сочувствовал их проблемам. В конце концов, реальность ситуации овладела комнатой, и Меркель осталось только произнести ее вслух.

"Я думаю, то, что описывает Барак, не тот вариант, на который мы надеялись, — сказала она спокойно, — но это может быть наш единственный вариант сегодня. Поэтому… мы подождем, что скажут китайцы и другие, а потом примем решение". Она повернулась ко мне. "Ты пойдешь на встречу с ними сейчас?"

"Ага".

"Тогда удачи", — сказала Меркель. Она пожала плечами, наклонив голову, вытянув рот вниз, слегка приподняв брови — жест человека, имеющего опыт преодоления неприятных трудностей.

Какой бы импульс мы ни ощущали после встречи с европейцами, он быстро рассеялся, как только мы с Хиллари вернулись в нашу комнату. Марвин сообщил, что на Восточное побережье обрушилась свирепая снежная буря, поэтому, чтобы мы благополучно вернулись в округ Колумбия, самолет Air Force One должен был подняться в воздух через два с половиной часа.

Я посмотрел на часы. "Во сколько моя последующая встреча с Веном?"

"Ну, босс, это еще одна проблема", — сказал Марвин. "Мы не можем его найти". Он объяснил, что когда сотрудники связались со своими китайскими коллегами, им сказали, что Вэнь уже едет в аэропорт. Ходили слухи, что на самом деле он все еще находится в здании, на встрече с другими лидерами, которые выступают против контроля за выбросами, но мы не смогли это подтвердить.

"Так ты говоришь, что он от меня уворачивается".

"У нас есть люди, которые ищут".

Через несколько минут Марвин вернулся и сообщил нам, что Вен и лидеры Бразилии, Индии и Южной Африки были замечены в конференц-зале несколькими уровнями выше.

"Хорошо, тогда", — сказал я. Я повернулся к Хилари. "Когда ты в последний раз заваливала вечеринку?"

Она рассмеялась. "Давненько не виделись", — сказала она с видом заурядного ребенка, который решил бросить осторожность на ветер.

С толпой сотрудников и агентов Секретной службы, суетившихся позади нас, мы поднялись наверх. В конце длинного коридора мы нашли то, что искали: комнату со стеклянными стенами, достаточно большую, чтобы вместить стол для переговоров, вокруг которого сидели премьер Вэнь, премьер-министр Сингх, президенты Лула и Зума, а также несколько их министров. Китайская служба безопасности начала двигаться вперед, чтобы перехватить нас, подняв руки, как бы приказывая нам остановиться, но, поняв, кто мы такие, они замешкались. Улыбнувшись и кивнув, мы с Хиллари прошли мимо и вошли в комнату, оставив после себя довольно шумную перепалку между сотрудниками службы безопасности и персоналом.

"Ты готов ко мне, Вэнь?" воскликнул я, наблюдая, как удивленно опускается лицо китайского лидера. Затем я обошел вокруг стола, чтобы пожать каждому из них руку. "Господа! Я везде вас искал. Как насчет того, чтобы посмотреть, сможем ли мы заключить сделку?"

Прежде чем кто-то успел возразить, я схватил свободный стул и сел. Сидящие за столом Вен и Сингх оставались бесстрастными, а Лула и Зума покорно смотрели на лежащие перед ними бумаги. Я объяснил, что только что встречался с европейцами и что они готовы принять предложенное нами временное соглашение, если присутствующая группа поддержит формулировку, обеспечивающую надежный механизм независимой проверки выполнения странами обязательств по сокращению выбросов парниковых газов. Один за другим другие лидеры объясняли, почему наше предложение неприемлемо: Киото прекрасно работает; Запад несет ответственность за глобальное потепление и теперь ожидает, что более бедные страны будут препятствовать своему развитию для решения проблемы; наш план нарушит принцип "общей, но дифференцированной ответственности"; предлагаемый нами механизм проверки нарушит их национальный суверенитет. Примерно через полчаса таких разговоров я откинулся в кресле и посмотрел прямо на премьера Вэня.

"Господин премьер, у нас мало времени, — сказал я, — поэтому позвольте мне перейти к делу. До того, как я вошел в эту комнату, я полагаю, план состоял в том, чтобы вы все ушли отсюда и объявили, что США несут ответственность за неудачу в достижении нового соглашения. Вы думаете, что если вы продержитесь достаточно долго, европейцы впадут в отчаяние и подпишут еще один договор в стиле Киото. Дело в том, что я ясно дал им понять, что не могу заставить наш Конгресс ратифицировать договор, который вы хотите. И нет никакой гарантии, что избиратели Европы, или избиратели Канады, или избиратели Японии будут готовы продолжать ставить свою промышленность в невыгодное конкурентное положение и платить деньги, чтобы помочь бедным странам справиться с изменением климата, когда крупнейшие мировые эмитенты сидят в стороне.

"Конечно, я могу ошибаться", — сказал я. "Может быть, вы сможете убедить всех, что виноваты мы. Но это не остановит потепление на планете. И помните, у меня есть свой мегафон, и он довольно большой. Если я покину эту комнату без соглашения, то моя первая остановка — зал внизу, где вся международная пресса ждет новостей. И я скажу им, что я был готов взять на себя обязательства по значительному сокращению выбросов парниковых газов и предоставить миллиарды долларов в виде новой помощи, но каждый из вас решил, что лучше ничего не делать. Я собираюсь сказать то же самое всем бедным странам, которые могли бы получить выгоду от этих новых денег. И всем людям в ваших собственных странах, которые больше всего пострадают от изменения климата. И мы посмотрим, кому они поверят".

Как только переводчики в зале догнали меня, китайский министр охраны окружающей среды, грузный, круглолицый мужчина в очках, вдруг встал и начал говорить на мандаринском языке, его голос повысился, он размахивал руками в мою сторону, его лицо покраснело от волнения. Он продолжал говорить так в течение минуты или двух, весь зал не совсем понимал, что происходит. В конце концов, премьер Вэнь поднял тонкую, испещренную венами руку, и министр резко сел на место. Я подавил желание рассмеяться и повернулся к молодой китаянке, которая переводила для Вэня.

"Что только что сказал мой друг?" спросила я. Прежде чем она смогла ответить, Вен покачал головой и что-то прошептал. Переводчица кивнула и повернулась ко мне.

"Премьер Вэнь говорит, что то, что сказал министр экологии, не имеет значения", — объяснила она. "Премьер Вэнь спрашивает, есть ли у вас с собой соглашение, которое вы предлагаете, чтобы все могли еще раз посмотреть на конкретные формулировки".

-

Потребовалось еще полчаса препирательств, когда другие лидеры и их министры нависали надо мной и Хиллари, пока я шариковой ручкой делал пометки в помятом документе, который носил в кармане, но к тому времени, когда я вышел из комнаты, группа согласилась с нашим предложением. Спустившись вниз, я потратил еще тридцать минут на то, чтобы европейцы подписали скромные изменения, о которых просили лидеры развивающихся стран. Язык был быстро распечатан и распространен. Хиллари и Тодд работали с делегатами из других ключевых стран, чтобы помочь расширить консенсус. Я сделал краткое заявление для прессы, объявив о временном соглашении, после чего мы загрузили наш кортеж и помчались в аэропорт.

Мы сделали окно для взлета с десятью минутами в запасе.

Во время обратного полета в самолете царила веселая суета, когда сотрудники пересказывали приключения дня для тех, кто не присутствовал. Реджи, который проработал со мной достаточно долго, чтобы его уже ничто не впечатляло, широко ухмыльнулся, заглянув в мою каюту, где я читал стопку информационных записок.

"Должен сказать, босс, — сказал он мне, — это было настоящее гангстерское дерьмо".

Я действительно чувствовал себя очень хорошо. На самой большой сцене, по вопросу, который имел значение, когда время шло, я вытащил кролика из шляпы. Конечно, пресса дала промежуточному соглашению неоднозначную оценку, но, учитывая хаос конференции и упрямство китайцев, я все равно рассматривал его как победу — ступеньку, которая может помочь нам провести наш законопроект об изменении климата через Сенат. Самое важное, что нам удалось заставить Китай и Индию принять — неважно, насколько неохотно или неуверенно — идею о том, что каждая страна, а не только западные, обязана внести свой вклад в замедление изменения климата. Семь лет спустя этот базовый принцип стал основой для достижения прорывного Парижского соглашения.

И все же, когда я сидел за своим столом и смотрел в окно, темнота которого каждые несколько секунд прерывалась мигающим огоньком на кончике правого крыла самолета, меня одолевали более отрезвляющие мысли. Я думал о том, сколько труда нам пришлось приложить, чтобы заключить сделку: бесчисленные часы работы талантливых и преданных сотрудников; закулисные переговоры и выбивание кредитов; обещания помощи; и, наконец, вмешательство в одиннадцатый час, которое в равной степени опиралось как на мою самоуверенность, так и на любые рациональные аргументы. И все это ради промежуточного соглашения, которое — даже если бы оно сработало полностью в соответствии с планом — было бы в лучшем случае предварительным, приостановившимся шагом к решению возможной планетарной трагедии, ведром воды, выплеснутым на бушующий огонь. Я понял, что при всей власти, присущей занимаемому мною сейчас месту, всегда будет существовать пропасть между тем, что, как я знал, должно быть сделано для достижения лучшего мира, и тем, что в течение дня, недели или года я мог реально осуществить.

К моменту нашего приземления на Вашингтон обрушился прогнозируемый шторм, низкие облака посылали вниз устойчивую смесь снега и ледяного дождя. В северных городах, таких как Чикаго, грузовики уже выехали на улицы, рассыпая соль, но даже намек на снег обычно парализовывал печально известный плохо подготовленный район Вашингтона, закрывая школы и затрудняя движение. Поскольку из-за непогоды Marine One не смог перевезти нас, дорога обратно в Белый дом заняла дополнительное время, пока наш кортеж пробирался по обледенелым дорогам.

Было уже поздно, когда я вошла в дом. Мишель лежала в постели и читала. Я рассказала ей о своей поездке и спросила, как дела у девочек.

"Они очень рады снегу, — сказала она, — даже если я не рада". Она посмотрела на меня с сочувственной ухмылкой. "Малия, наверное, спросит тебя за завтраком, спас ли ты тигров".

Я кивнул, снимая галстук.

"Я работаю над этим", — сказал я.

ЧАСТЬ ШЕСТАЯ.

В БОЧКЕ

ГЛАВА 22

В природе политики, и уж тем более президентства, бывают трудные периоды, когда из-за ошибки, непредвиденных обстоятельств, разумного, но непопулярного решения или неумения общаться заголовки газет становятся кислыми, а общественность считает вас неугодным. Обычно это длится пару недель, может быть, месяц, прежде чем пресса теряет интерес к тому, чтобы поносить вас, либо потому что вы решили проблему, либо выразили раскаяние, либо одержали победу, либо что-то более важное вытесняет вас с первых полос.

Однако если неприятности продолжаются достаточно долго, вы можете оказаться в ужасной ситуации, когда проблемы усугубляются, а затем сгущаются в более широкое повествование о вас и вашем президентстве. Негативные истории не утихают, что приводит к падению вашей популярности. Ваши политические противники, почуяв кровь в воде, начинают преследовать вас сильнее, а союзники не так быстро встают на вашу защиту. Пресса начинает копать дополнительные проблемы внутри вашей администрации, чтобы подтвердить впечатление, что у вас политические проблемы. Пока, подобно смельчакам и глупцам на Ниагарском водопаде, вы не окажетесь в ловушке в пресловутой бочке, кувыркаясь в грохочущих водах, ушибленные и дезориентированные, не уверенные в том, какой путь наверх, бессильные остановить свое падение, ожидая, когда вы достигнете дна, и надеясь, не имея никаких доказательств, что вы переживете удар.

Большую часть второго года моего пребывания у власти мы находились в бочке.

Мы, конечно, предвидели это, особенно после лета "Чайной партии" и шумихи вокруг Закона о доступном здравоохранении. Мои рейтинги одобрения, которые довольно стабильно держались в течение первых шести месяцев моего пребывания на посту, снижались всю осень. Пресса стала более критичной, причем как по важным вопросам (например, мое решение отправить больше войск в Афганистан), так и по странным (например, дело Салахисов, пары вашингтонских светских львиц, которые нашли способ попасть на государственный обед и сфотографироваться со мной).

Наши проблемы не утихали и в праздничные дни. На Рождество молодой нигериец Умар Фарук Абдулмуталлаб поднялся на борт самолета авиакомпании Northwest Airlines, следовавшего из Амстердама в Детройт, и попытался привести в действие взрывчатые вещества, зашитые в его нижнем белье. Трагедии удалось избежать только потому, что взрывное устройство не сработало: увидев дым и пламя, вырывавшиеся из-под одеяла потенциального террориста, один из пассажиров удержал его, а бортпроводники погасили пламя, позволив самолету благополучно приземлиться. Только что прибыв на Гавайи с Мишель и девочками на столь необходимый десятидневный отдых, я провел большую часть следующих нескольких дней в телефонных разговорах с моей командой по национальной безопасности и ФБР, пытаясь определить, кем именно был Абдулмуталлаб, с кем он работал и почему служба безопасности аэропорта и наш список террористов не помешали ему сесть на самолет, направляющийся в США.

Но что мне не удалось сделать в те первые семьдесят два часа, так это последовать своим первоначальным инстинктам: выйти на телевидение, объяснить американскому народу, что произошло, и заверить его в безопасности поездок. Моя команда привела разумные аргументы в пользу ожидания: По их мнению, президенту важно иметь все факты, прежде чем делать заявление для общественности. Но моя работа включала в себя не только управление правительством или правильное изложение фактов. Общественность также ожидала от президента объяснения сложного и часто пугающего мира. Вместо того чтобы показаться благоразумным, мое отсутствие в эфире создало впечатление, что я не принимаю участия в происходящем, и вскоре мы подверглись обстрелу со стороны всего политического спектра, причем менее благожелательные комментаторы предположили, что я больше заботился о своем тропическом отпуске, чем об угрозах Родине. Не помогло и то, что мой обычно невозмутимый министр внутренней безопасности Джанет Наполитано ненадолго запнулась в одном из своих телеинтервью, ответив на вопрос о том, где нарушилась безопасность, заявив, что "система работает".

Наше неправильное обращение с так называемым "Подрывником в нижнем белье" сыграло на обвинениях республиканцев в том, что демократы мягко относятся к терроризму, ослабив мою руку в таких вопросах, как закрытие центра содержания под стражей в Гуантанамо. Как и другие ляпы и невынужденные ошибки, которые произошли в течение первого года моей работы, эта, несомненно, способствовала моему падению в опросах. Но, по мнению Экса, который проводил дни напролет, изучая политические данные с разбивкой по политическим партиям, возрасту, расе, полу, географии и бог знает чему еще, мое падение политической удачи в 2010 году можно было проследить по одному главному фактору.

Экономика все еще воняет.

На бумаге казалось, что наши чрезвычайные меры — наряду с интервенциями Федеральной резервной системы — работают. Финансовая система была в рабочем состоянии, а банки находились на пути к платежеспособности. Цены на жилье, хотя и снизились по сравнению с пиком, по крайней мере, временно стабилизировались, а продажи автомобилей в США начали расти. Благодаря Закону о восстановлении потребительские и деловые расходы немного оживились, а штаты и города замедлили (хотя и не остановили) увольнения учителей, полицейских и других государственных служащих. По всей стране осуществлялись крупные строительные проекты, восполняя часть дефицита, возникшего в результате краха жилищного строительства. Джо Байден и его начальник штаба, мой бывший тренер по дебатам Рон Клейн, отлично справлялись со своей работой по контролю за потоком стимулирующих долларов, причем Джо часто посвящал куски своего рабочего дня тому, чтобы поднять трубку и накричать на чиновников штата или местных властей, чьи проекты отставали от графика или которые не предоставляли нам надлежащую документацию. Аудит показал, что в результате их усилий всего 0,2 процента долларов, выделенных на программу Recovery Act, были потрачены не по назначению — статистика, которой могут позавидовать даже лучшие частные компании, учитывая суммы денег и количество проектов.

Тем не менее, для миллионов американцев, преодолевающих последствия кризиса, ситуация казалась не лучше, а хуже. Они по-прежнему рисковали потерять свои дома из-за лишения права выкупа. Их сбережения были истощены, если не полностью уничтожены. И что самое тревожное, они по-прежнему не могли найти работу.

Ларри Саммерс предупреждал, что безработица является "запаздывающим индикатором": Компании обычно начинают увольнять сотрудников только через несколько месяцев после начала рецессии и возобновляют прием на работу только после ее окончания. Конечно, в 2009 году темпы потери рабочих мест постепенно замедлились, но число безработных продолжало расти. Уровень безработицы достиг пика только в октябре, составив 10 процентов — самый высокий показатель с начала 1980-х годов. Новости были настолько неизменно плохими, что в первый четверг каждого месяца, когда Министерство труда присылало в Белый дом предварительную копию ежемесячного отчета о занятости, у меня завязывался узел в животе. Кэти утверждала, что обычно она может определить содержание отчета по языку тела моей экономической команды: Если они отводили взгляд, говорила она мне, или говорили тихим тоном, или просто передавали ей манильский конверт, а не ждали, пока она вручит его мне лично, она знала, что нас ждет еще один тяжелый месяц.

Если американцы по понятным причинам были разочарованы медленными темпами восстановления экономики, то спасение банков вывело их из себя. Люди ненавидели TARP! Их не волновало ни то, что чрезвычайная программа сработала лучше, чем ожидалось, ни то, что более половины выданных банкам денег уже возвращено с процентами, ни то, что экономика в целом не могла начать выздоравливать, пока рынки капитала снова не заработали. Избиратели во всех политических кругах считали спасение банков аферой, которая позволила финансовым баронам выйти из кризиса относительно невредимыми.

Тим Гайтнер любил подчеркивать, что это не совсем так. Он перечислял все способы, которыми Уолл-стрит расплачивалась за свои грехи: инвестиционные банки разорились, руководители банков были смещены, акции размыты, миллиарды долларов убытков. Аналогичным образом, юристы генерального прокурора Холдера в Министерстве юстиции вскоре начнут заключать рекордные сделки с финансовыми учреждениями, которые были уличены в нарушении закона. Тем не менее, невозможно было обойти тот факт, что многие из людей, наиболее виновных в экономических бедах страны, оставались сказочно богатыми и избегали судебного преследования главным образом потому, что законы, как они были написаны, считали эпическое безрассудство и нечестность в зале заседаний или на торговой площадке менее заслуживающими порицания, чем действия подростка, ворующего в магазине. Какими бы ни были экономические достоинства TARP или юридическое обоснование решений Министерства юстиции не выдвигать уголовных обвинений, все это попахивало несправедливостью.

"Где мой залог?" — продолжал звучать популярный рефрен. Мой парикмахер спросил меня, почему никто из руководителей банков не попал в тюрьму; то же самое сделала и моя свекровь. Защитники жилищного строительства спрашивали, почему банки получили сотни миллиардов в рамках программы TARP, в то время как лишь малая часть этой суммы была направлена на оказание прямой помощи домовладельцам, которым грозит лишение права выкупа, в погашении их ипотечных кредитов. Наш ответ — что, учитывая огромные размеры американского рынка жилья, даже такая масштабная программа, как TARP, окажет лишь номинальное влияние на уровень лишения прав, а любые дополнительные деньги, которые мы получим из Конгресса, эффективнее использовать для повышения занятости — звучал бессердечно и неубедительно, особенно когда программы, созданные нами для помощи домовладельцам в рефинансировании или модификации их ипотечных кредитов, не оправдали ожиданий.

Стремясь опередить общественное возмущение или хотя бы оказаться на линии огня, Конгресс создал многочисленные комитеты по надзору, в которых демократы и республиканцы по очереди осуждали банки, ставили под сомнение решения регулирующих органов и сваливали как можно больше вины на другую сторону. В 2008 году Сенат назначил специального генерального инспектора для контроля за TARP, бывшего прокурора по имени Нил Барофски, который мало что знал о финансах, но обладал даром генерировать сенсационные заголовки и с усердием атаковал наши решения. Чем дальше отдалялась возможность финансового краха, тем больше все сомневались в том, что TARP вообще был необходим. И поскольку теперь мы были главными, Тим и другие члены моей администрации часто занимали "горячее кресло", защищая, казалось бы, неоправданное.

Республиканцы не преминули воспользоваться этим, заявив, что TARP всегда был идеей демократов. Ежедневно они обрушивались на Закон о восстановлении и всю нашу экономическую политику, утверждая, что "стимул" — это всего лишь очередное название неконтролируемых либеральных расходов на свиные бочки и очередных спасений для особых интересов. Они обвиняли Закон о восстановлении во взрывающемся федеральном дефиците, доставшемся нам в наследство от администрации Буша, и — в той мере, в какой они вообще пытались предложить альтернативную политику — утверждали, что лучший способ исправить экономику — это сократить бюджет правительства и привести в порядок свои финансы, точно так же, как "затягивают пояса" испытывающие трудности семьи по всей стране.

Суммируйте все это, и к началу 2010 года опросы показали, что значительно больше американцев не одобряют мое экономическое руководство, чем одобряют — мигающий красный свет, который помог объяснить не только потерю места Теда Кеннеди в Массачусетсе, но и поражение демократов в губернаторских гонках в Нью-Джерси и Вирджинии, штатах, которые я выиграл без особых усилий всего двенадцатью месяцами ранее. По словам Экса, избиратели в фокус-группах не могли провести различие между TARP, который я унаследовал, и стимулом; они просто знали, что хорошо связанные люди получают свое, в то время как их облапошивают. Они также считали, что призывы республиканцев к сокращению бюджета в ответ на кризис — "жесткая экономия", как это любят называть экономисты, — имеют больше интуитивного смысла, чем наши кейнсианские призывы к увеличению государственных расходов. Демократы в Конгрессе из колеблющихся округов, которые уже нервничали по поводу своих перспектив переизбрания, начали дистанцироваться от Закона о восстановлении и вообще избегать слова "стимул". Те, кто еще левее, только что возмущенные отсутствием общественного выбора в законопроекте о здравоохранении, вновь начали жаловаться на то, что стимул был недостаточно большим и что Тим и Ларри слишком сблизились с Уолл-стрит. Даже Нэнси Пелоси и Гарри Рид начали сомневаться в нашей коммуникационной стратегии Белого дома — особенно в нашей склонности обличать "чрезмерную партийность" и "особые интересы" в Вашингтоне вместо того, чтобы жестко критиковать республиканцев.

"Господин президент, — сказала мне Нэнси в одном из разговоров, — я говорю своим членам, что то, что вам удалось сделать за такое короткое время, является историческим. Я просто очень горжусь вами, правда. Но сейчас общественность не знает, чего вы добились. Они не знают, как ужасно ведут себя республиканцы, пытаясь блокировать вас по всем вопросам. И избиратели не узнают, если вы не захотите им об этом рассказать".

Экс, который курировал наш отдел коммуникаций, был в ярости, когда я упомянул о своем разговоре со спикером. "Может быть, Нэнси подскажет нам, как раскрутить десятипроцентную безработицу", — проворчал он. Он напомнил мне, что я баллотировался с обещанием изменить Вашингтон, а не вступать в обычную межпартийную борьбу. "Мы можем сколько угодно ругать республиканцев, — сказал он, — но в конце концов мы будем продолжать набирать воду до тех пор, пока лучшее, что мы можем сказать избирателям, это "Конечно, дела обстоят ужасно, но могло быть и хуже". "

Он был прав; учитывая состояние экономики, существовали пределы того, чего могла достичь любая стратегия передачи сообщений. Мы с самого начала знали, что политика рецессии будет жесткой. Но Нэнси также была права, когда критиковала. В конце концов, именно я гордился тем, что не позволял краткосрочной политике вмешиваться в наш ответ на экономический кризис, как будто правила политической гравитации не распространялись на меня. Когда Тим выразил обеспокоенность тем, что слишком жесткая риторика в адрес Уолл-стрит может отговорить частных инвесторов от рекапитализации банков и тем самым продлить финансовый кризис, я согласился сбавить тон, несмотря на возражения Экса и Гиббса. Теперь значительная часть страны думала, что я больше забочусь о банках, чем о них. Когда Ларри предложил выплачивать налоговые скидки для среднего класса, предусмотренные Законом о восстановлении, раз в две недели, а не единовременно, поскольку исследования показали, что люди с большей вероятностью потратят деньги таким образом, что даст экономике более быстрый толчок, я сказал: "Отлично, давайте сделаем это", хотя Рам предупредил, что это означает, что никто не заметит небольшого увеличения каждой зарплаты. Теперь опросы показывали, что большинство американцев считают, что я повысил, а не понизил их налоги — и все это для того, чтобы оплатить спасение банков, пакет стимулов и здравоохранение.

Рузвельт никогда бы не допустил таких ошибок, думал я. Он понимал, что выведение Америки из депрессии — это не столько вопрос точного выполнения каждой политики "Нового курса", сколько проецирование уверенности в общем начинании, внушение обществу того, что правительство владеет ситуацией. Он также знал, что в условиях кризиса людям нужна история, которая бы осмыслила их трудности и затронула их эмоции — моральная история с четкими хорошими и плохими парнями и сюжетом, за которым они могли бы легко проследить.

Другими словами, Рузвельт понимал, что для достижения эффективности управление не может быть настолько антисептическим, чтобы отбросить основные вещи политики: Нужно было продавать свою программу, вознаграждать сторонников, давать отпор противникам, усиливать факты, которые помогали делу, и при этом искажать детали, которые не помогали. Я задавался вопросом, не превратили ли мы каким-то образом добродетель в порок; не попал ли я в ловушку собственных высоких побуждений, не смог ли я рассказать американскому народу историю, в которую он мог бы поверить; и смогу ли я, уступив политическое повествование своим критикам, вернуть его обратно.

После более чем года беспрерывных плохих экономических показателей, мы наконец-то получили проблеск надежды: Отчет о занятости за март 2010 года показал, что экономика получила 162 000 новых рабочих мест — первый месяц стабильного роста с 2007 года. Когда Ларри и Кристи Ромер вошли в Овальный кабинет, чтобы сообщить эту новость, я похлопал им обоим в кулак и объявил их "Сотрудниками месяца".

"Получим ли мы за это памятную доску, господин президент?" спросила Кристи.

"Мы не можем позволить себе мемориальные доски", — сказал я. "Но ты сможешь властвовать над остальными членами команды".

Апрельские и майские отчеты также были положительными, предлагая дразнящую возможность того, что восстановление, возможно, наконец-то набирает обороты. Никто из нас в Белом доме не считал, что уровень безработицы свыше 9 процентов требует победного шага. Тем не менее, мы согласились, что экономический и политический смысл в том, чтобы в моих речах более настойчиво проецировать ощущение поступательного движения вперед. Мы даже начали планировать общенациональное турне в начале лета, в котором я буду рассказывать об общинах, переживающих подъем, и о компаниях, которые снова нанимают работников. Мы назвали это "Лето восстановления".

Вот только Греция взорвалась.

Хотя финансовый кризис зародился на Уолл-стрит, его последствия для Европы оказались не менее серьезными. Спустя несколько месяцев после того, как мы заставили экономику США снова расти, Европейский Союз по-прежнему находился в рецессии, его банки были хрупкими, основные отрасли промышленности еще не восстановились после огромного спада мировой торговли, а безработица в некоторых странах достигала 20 процентов. Европейцам не пришлось столкнуться с внезапным крахом жилищной индустрии, как нам, и их более щедрые системы социальной защиты помогли смягчить последствия рецессии для уязвимых слоев населения. С другой стороны, сочетание повышенных требований к государственным услугам, сокращение налоговых поступлений и продолжающиеся спасения банков оказали серьезное давление на государственные бюджеты. И в отличие от Соединенных Штатов, которые могли дешево финансировать растущий дефицит даже в условиях кризиса, поскольку инвесторы, избегающие риска, спешили купить наши казначейские векселя, таким странам, как Ирландия, Португалия, Греция, Италия и Испания, было все труднее брать кредиты. Их попытки успокоить финансовые рынки путем сокращения государственных расходов привели лишь к снижению и без того слабого совокупного спроса и углублению рецессии. Это, в свою очередь, привело к еще большему дефициту бюджета, потребовало дополнительных заимствований по все более высоким процентным ставкам и еще больше взбудоражило финансовые рынки.

Мы не могли позволить себе быть пассивными наблюдателями всего этого. Проблемы в Европе существенно тормозили восстановление экономики США: В конце концов, Европейский Союз был нашим крупнейшим торговым партнером, а финансовые рынки США и Европы были практически соединены в одно целое. На протяжении большей части 2009 года мы с Тимом призывали европейских лидеров предпринять более решительные действия для оздоровления экономики. Мы советовали им раз и навсегда решить проблемы со своими банками ("стресс-тест", который регуляторы ЕС применили к своим финансовым институтам, был настолько халтурным, что пара ирландских банков нуждалась в спасении со стороны государства всего через несколько месяцев после того, как регуляторы признали их устойчивыми). Мы подтолкнули все страны ЕС с более устойчивыми балансами к проведению стимулирующей политики, сравнимой с нашей собственной, чтобы запустить инвестиции в бизнес и повысить потребительский спрос на всем континенте.

Мы ничего не добились. Хотя по американским стандартам крупнейшие экономики Европы являются либеральными, во главе их почти всех стояли правоцентристские правительства, избранные под обещание сбалансированного бюджета и реформ свободного рынка, а не увеличения государственных расходов. Германия, в частности, — единственный настоящий экономический центр Европейского союза и его самый влиятельный член — продолжала считать фискальную правильность ответом на все экономические беды. Чем больше я узнавал Ангелу Меркель, тем больше она мне нравилась; я находил ее устойчивой, честной, интеллектуально строгой и инстинктивно доброй. Но она также была консервативна по темпераменту, не говоря уже о том, что была умным политиком, знающим свой электорат, и всякий раз, когда я предлагал ей показать пример Германии, потратив больше средств на инфраструктуру или снижение налогов, она вежливо, но твердо отвечала. "Да, Барак, я думаю, что, возможно, это не лучший подход для нас", — говорила она, слегка нахмурившись, как будто я предлагал что-то немного непристойное.

Саркози не стал большим противовесом. В частном порядке он выразил симпатию к идее экономического стимулирования, учитывая высокий уровень безработицы во Франции ("Не волнуйся, Барак… Я работаю над Анжелой, вот увидишь"). Но ему было трудно отойти от фискально-консервативных позиций, которые он сам занимал в прошлом, и, насколько я могу судить, он не был достаточно организован, чтобы разработать четкий план для своей страны, а тем более для всей Европы.

И хотя премьер-министр Великобритании Гордон Браун согласился с нами в том, что европейским правительствам необходимо увеличить краткосрочные расходы, его лейбористская партия потеряла большинство в парламенте в мае 2010 года, и на смену Брауну пришел лидер консерваторов Дэвид Кэмерон. В возрасте около сорока лет, с моложавой внешностью и нарочитой неформальностью (на каждом международном саммите он первым делом снимал пиджак и ослаблял галстук), Кэмерон, получивший образование в Итоне, обладал впечатляющим знанием вопросов, владением языком и легкой уверенностью человека, на которого жизнь никогда не давила слишком сильно. Мне лично он понравился, даже когда мы столкнулись лбами, и в течение следующих шести лет он проявил себя добровольным партнером по целому ряду международных вопросов, от изменения климата (он верил в научные данные) до прав человека (он поддерживал равенство браков) и помощи развивающимся странам (на протяжении всего своего пребывания на посту он сумел выделить 1,5 процента бюджета Великобритании на иностранную помощь, что значительно больше, чем я когда-либо убедил бы одобрить Конгресс США). В экономической политике Кэмерон придерживался ортодоксальной теории свободного рынка, обещая избирателям, что его платформа сокращения дефицита и урезания государственных услуг, наряду с реформой регулирования и расширением торговли, откроет новую эру конкурентоспособности Великобритании.

Вместо этого, что вполне предсказуемо, британская экономика еще больше погрузится в рецессию.

Упорное принятие жесткой экономии ключевыми европейскими лидерами, несмотря на все противоположные доказательства, было более чем обескураживающим. Но, учитывая все остальное, ситуация в Европе не давала мне спать по ночам. Однако все начало меняться в феврале 2010 года, когда кризис суверенного долга Греции стал угрожать распаду Европейского союза и заставил меня и мою экономическую команду искать пути предотвращения очередного витка глобальной финансовой паники.

Экономические проблемы Греции не были новыми. На протяжении десятилетий страна страдала от низкой производительности труда, раздутого и неэффективного государственного сектора, массового уклонения от уплаты налогов и непосильных пенсионных обязательств. Несмотря на это, на протяжении 2000-х годов международные рынки капитала с удовольствием финансировали постоянно растущий дефицит Греции, точно так же, как они с удовольствием финансировали кучу субстандартных ипотечных кредитов в США. После кризиса на Уолл-стрит настроение стало менее благодушным. Когда новое правительство Греции объявило, что дефицит бюджета страны значительно превысил предыдущие оценки, акции европейских банков упали, а международные кредиторы отказались давать Греции больше денег. Страна внезапно оказалась на грани дефолта.

Обычно перспектива того, что небольшая страна не сможет вовремя оплатить свои счета, имеет ограниченный эффект за пределами ее границ. ВВП Греции примерно равен ВВП Мэриленда, и другие страны, столкнувшиеся с подобными проблемами, как правило, смогли договориться с кредиторами и МВФ, что позволило им реструктурировать свой долг, сохранить свою международную кредитоспособность и в конечном итоге встать на ноги.

Но в 2010 году экономические условия не были нормальными. Привязанность Греции к и без того шаткой Европе делала ее проблемы с суверенным долгом эквивалентом зажженной динамитной шашки, брошенной на завод по производству боеприпасов. Поскольку Греция была членом общего рынка Европейского союза, где компании и люди работали, путешествовали и торговали в соответствии с единым набором правил и без учета национальных границ, экономические проблемы Греции легко мигрировали. Банки других стран ЕС были одними из крупнейших кредиторов Греции. Греция также была одной из шестнадцати стран, принявших евро, что означало отсутствие собственной валюты для девальвации или независимых монетарных средств, которые она могла бы использовать. Без немедленного и масштабного пакета мер по спасению от своих коллег по еврозоне у Греции может не остаться другого выхода, кроме как выйти из валютного договора — беспрецедентный шаг с неопределенными экономическими последствиями. Опасения рынка по поводу Греции уже вызвали резкий скачок ставок, которые банки взимали с Ирландии, Португалии, Италии и Испании для покрытия их суверенного долга. Тим опасался, что фактический дефолт Греции и/или выход из еврозоны может привести к тому, что неспокойные рынки капитала фактически полностью прекратят кредитование этих крупных стран, что приведет к такому же или даже худшему шоку для финансовой системы, чем тот, через который мы только что прошли.

"Мне кажется, — спросил я после того, как Тим закончил излагать различные ужасающие сценарии, — или у нас проблемы с передышкой?"

И вот, ни с того ни с сего, стабилизация Греции вдруг стала одним из наших главных экономических и внешнеполитических приоритетов. На личных встречах и по телефону той весной мы с Тимом настойчиво добивались от Европейского центрального банка и МВФ выработки пакета мер по спасению, достаточно надежного, чтобы успокоить рынки и позволить Греции покрыть свои долговые выплаты, одновременно помогая новому правительству разработать реалистичный план по сокращению структурного дефицита и восстановлению роста страны. Для защиты от возможных последствий заражения для остальной Европы мы также рекомендовали европейцам создать надежный "брандмауэр" — по сути, совместный кредитный фонд с достаточным весом, чтобы дать рынкам капитала уверенность в том, что в чрезвычайной ситуации еврозона будет стоять за долги своих членов.

И снова у наших европейских коллег были другие идеи. По мнению немцев, голландцев и многих других членов еврозоны, греки сами накликали на себя беду своим никудышным управлением и расточительностью. Хотя Меркель заверила меня, что "мы не будем поступать как Леман", допустив дефолт Греции, и она, и ее министр финансов Вольфганг Шойбле, придерживающийся политики жесткой экономии, похоже, решили обусловить любую помощь адекватным наказанием, несмотря на наши предупреждения о том, что слишком сильное давление на и без того потрепанную греческую экономику будет контрпродуктивным. Желание применить немного ветхозаветной справедливости и предотвратить моральный риск отразилось в первоначальном предложении Европы: кредит в размере до 25 миллиардов евро, едва достаточный для покрытия греческого долга за пару месяцев, при условии, что новое правительство проведет глубокое сокращение пенсий для работников, резкое повышение налогов и замораживание зарплат в государственном секторе. Не желая совершать политическое самоубийство, греческое правительство ответило "спасибо, но не благодарю", особенно после того, как избиратели страны отреагировали на сообщения о европейском предложении массовыми беспорядками и забастовками.

Ранний проект Европы по созданию аварийного брандмауэра был не намного лучше. Первоначальная сумма, предложенная властями еврозоны для капитализации кредитного фонда — 50 миллиардов евро — была крайне недостаточной. На встрече со своими коллегами-министрами финансов Тиму пришлось объяснять, что для обеспечения эффективности фонд должен быть как минимум в десять раз больше. Чиновники Еврозоны также настаивали на том, что для получения доступа к фонду держатели облигаций страны-члена должны будут пройти обязательную "стрижку" — другими словами, принять определенный процент убытков от того, что им причитается. Эти настроения были вполне понятны; в конце концов, проценты, взимаемые кредиторами за кредит, должны были учитывать риск того, что заемщик может объявить дефолт. Но с практической точки зрения любое требование "стрижки" привело бы к тому, что частный капитал стал бы гораздо менее охотно давать деньги в долг таким обремененным долгами странам, как Ирландия и Италия, и тем самым была бы нарушена вся цель "брандмауэра".

Для меня все это было похоже на дублированный телевизионный повтор дебатов, которые мы проводили дома после кризиса на Уолл-стрит. И хотя мне было совершенно ясно, что нужно делать европейским лидерам, таким как Меркель и Саркози, я сочувствовал тому, в каком политическом переплете они оказались. В конце концов, мне было чертовски трудно убедить американских избирателей в том, что имеет смысл тратить миллиарды долларов налогоплательщиков на спасение банков и помощь незнакомым людям избежать лишения права выкупа или потери работы в нашей собственной стране. Меркель и Саркози, с другой стороны, просили убедить своих избирателей в том, что имеет смысл выручать кучку иностранцев.

Тогда я понял, что греческий долговой кризис был в равной степени геополитической проблемой, как и проблемой глобальных финансов, которая обнажила неразрешенные противоречия, лежащие в основе десятилетнего марша Европы к большей интеграции. В те головокружительные дни после падения Берлинской стены и в последующие годы методичной реструктуризации грандиозная архитектура этого проекта — общий рынок, евро, Европейский парламент и брюссельская бюрократия, наделенная полномочиями определять политику по широкому кругу вопросов регулирования — выражала оптимизм в отношении возможностей действительно единого континента, очищенного от ядовитого национализма, который подстегивал столетия кровавых конфликтов. В значительной степени эксперимент удался: В обмен на отказ от некоторых элементов своего суверенитета страны-члены Европейского союза наслаждались миром и всеобщим процветанием, возможно, не сравнимым ни с одним собранием людей в истории человечества.

Но национальная идентичность — различия в языке, культуре, истории и уровне экономического развития — это упрямая вещь. И по мере усугубления экономического кризиса все те различия, которые в хорошие времена были прикрыты бумагой, стали выходить на первый план. Насколько граждане более богатых и эффективных европейских стран готовы взять на себя обязательства соседней страны или видеть, как их налоги перераспределяются в пользу тех, кто находится за пределами их границ? Примут ли граждане стран, находящихся в экономическом кризисе, жертвы, навязанные им далекими чиновниками, с которыми они не чувствуют родства и над которыми у них практически нет власти? По мере того, как разгорались дебаты о Греции, публичные дискуссии в некоторых из стран-членов ЕС, таких как Германия, Франция и Нидерланды, иногда выходили за рамки неодобрения политики греческого правительства и переходили в более широкое обвинение греческого народа — как он небрежно относится к работе или как он терпим к коррупции и считает основные обязанности, такие как уплата налогов, просто необязательными. Или, как я услышал, как один чиновник Евросоюза неопределенного происхождения говорил другому, пока я мыл руки в туалете на саммите G8:

"Они думают не так, как мы".

Такие лидеры, как Меркель и Саркози, были слишком заинтересованы в единстве Европы, чтобы пользоваться такими стереотипами, но их политика диктовала им осторожность при согласовании любого плана спасения. Я заметил, что они редко упоминали о том, что немецкие и французские банки были одними из крупнейших кредиторов Греции, или что большая часть накопленного греками долга была получена за счет покупки немецкого и французского экспорта — факты, которые могли бы прояснить избирателям, почему спасение греков от дефолта равносильно спасению их собственных банков и промышленности. Возможно, они опасались, что такое признание переключит внимание избирателей с неудач сменявших друг друга греческих правительств на неудачи немецких и французских чиновников, которым было поручено контролировать практику банковского кредитования. А может быть, они опасались, что если их избиратели полностью осознают основные последствия европейской интеграции — степень, в которой их экономические судьбы, к добру и к худу, оказались связанными с судьбами людей, которые "не такие, как мы", — то это может им не понравиться.

В любом случае, к началу мая финансовые рынки стали настолько страшными, что европейские лидеры столкнулись с реальностью. Они согласились на совместный кредитный пакет ЕС и МВФ, который позволил бы Греции осуществлять платежи в течение следующих трех лет. Пакет по-прежнему включал меры жесткой экономии, которые, как знали все участники, будут слишком обременительными для греческого правительства, но, по крайней мере, это дало правительствам других стран ЕС политическое прикрытие, необходимое для одобрения сделки. Позже в этом году страны еврозоны также предварительно согласились на создание брандмауэра в тех масштабах, которые предлагал Тим, но без обязательного требования "стрижки". Европейские финансовые рынки останутся в роликах на протяжении всего 2010 года, и ситуация не только в Греции, но и в Ирландии, Португалии, Испании и Италии оставалась опасной. Не имея рычагов давления для постоянного решения основных проблем Европы, мы с Тимом должны были довольствоваться тем, что временно помогли обезвредить еще одну бомбу.

Что касается влияния кризиса на экономику США, то импульс, который набрало восстановление экономики в начале года, резко оборвался. Новости из Греции резко обвалили американский фондовый рынок. Деловая уверенность, измеряемая ежемесячными опросами, также упала, поскольку новая неопределенность заставила менеджеров отложить запланированные инвестиции. Отчет о занятости за июнь вернулся на отрицательную территорию и останется таким до осени.

"Лето восстановления" оказалось неудачным.

В тот второй год настроение в Белом доме изменилось. Дело не в том, что кто-то стал воспринимать это место как должное; каждый день, в конце концов, приносил новые напоминания о том, насколько нам выпала честь участвовать в написании истории. И уж точно не было никакого снижения усилий. Для стороннего наблюдателя собрания сотрудников могли выглядеть более непринужденно, поскольку люди узнавали друг друга и знакомились со своими ролями и обязанностями. Но под непринужденным шушуканьем все понимали, что речь идет о больших ставках, о необходимости выполнять даже рутинные задания в соответствии с самыми строгими стандартами. Мне никогда не приходилось говорить кому-либо в Белом доме, что нужно усердно работать или пройти лишнюю милю. Их собственный страх провалить работу, разочаровать меня, коллег, избирателей, которые рассчитывали на нас, побуждал людей гораздо больше, чем любые мои увещевания.

Все постоянно испытывали недостаток сна. Редко кто из старших сотрудников работал меньше двенадцати часов в день, и почти все они приезжали хотя бы на часть выходных. У них не было минутной поездки на работу, как у меня, или целого штата поваров, камердинеров, дворецких и помощников, чтобы ходить по магазинам, готовить, забирать вещи из химчистки или отводить детей в школу. Одинокие сотрудники оставались одинокими дольше, чем им хотелось бы. Те сотрудники, которым повезло иметь партнеров, часто полагались на перегруженного и одинокого супруга, что создавало хроническую напряженность в семье, с которой мы с Мишель были более чем знакомы. Люди пропускали футбольные матчи и танцевальные концерты своих детей. Люди приходили домой слишком поздно, чтобы уложить малышей спать. Такие люди, как Рам, Экс и другие, которые решили не подвергать свои семьи переезду в Вашингтон, практически не видели своих супругов и детей.

Если кто-то и жаловался на это, то делал это в частном порядке. Люди знали, на что они подписывались, когда присоединялись к администрации. "Баланс между работой и личной жизнью" не был частью сделки — и, учитывая опасное состояние экономики и мира, объем поступающей работы не замедлится в ближайшее время. Как спортсмены в раздевалке не говорят о ноющих травмах, так и члены нашей команды Белого дома научились смиряться с этим.

Тем не менее, кумулятивный эффект усталости — наряду со все более сердитой общественностью, несимпатичной прессой, разочарованными союзниками и оппозиционной партией, у которой были и средства, и намерение превратить все, что мы делали, в бесконечную волокиту — имел свойство расшатывать нервы и снижать темперамент. Я начал слышать все больше недовольства по поводу периодических вспышек Рама во время утренних совещаний сотрудников, обвинений в том, что Ларри исключил людей из некоторых обсуждений экономической политики, шепота о том, что люди чувствовали себя ущемленными, когда Валери пользовалась своими личными отношениями со мной и Мишель, чтобы обходить процессы в Белом доме. Возникла напряженность между молодыми сотрудниками по внешней политике, такими как Денис и Бен, которые привыкли обсуждать идеи со мной в неформальной обстановке, прежде чем подвергать их формальному процессу, и моим советником по национальной безопасности Джимом Джонсом, который вышел из военной культуры, где субординация была нерушимой, а от подчиненных ожидалось, что они останутся на своих местах.

У членов моего кабинета было свое разочарование. В то время как Хиллари, Тим, Роберт Гейтс и Эрик Холдер получали большую часть моего внимания в силу своих постов, другие члены кабинета выполняли работу без особых усилий. Министр сельского хозяйства Том Вилсак, жесткий бывший губернатор штата Айова, будет использовать средства Акта о восстановлении, чтобы запустить множество новых стратегий экономического развития для сельских общин, испытывающих трудности. Министр труда Хильда Солис и ее команда работали над тем, чтобы облегчить низкооплачиваемым работникам получение сверхурочных. Мой старый друг Арне Дункан, бывший директор школы в Чикаго, а ныне министр образования, возглавил усилия по повышению стандартов в школах с низкими показателями по всей стране, даже когда это вызвало гнев профсоюзов учителей (которые по понятным причинам настороженно относились ко всему, что могло включать в себя более стандартизированные тесты) и консервативных активистов (которые считали, что усилия по внедрению единой основной учебной программы — это заговор либералов с целью индоктринации их детей).

Несмотря на такие достижения, повседневная работа по руководству федеральным агентством не всегда соответствовала более гламурной роли (советника и доверенного лица президента, частого посетителя Белого дома), которую некоторые члены кабинета представляли себе. Было время, когда президенты, такие как Линкольн, полагались почти исключительно на свои кабинеты при выработке политики; пустой штат Белого дома занимался лишь личными нуждами и перепиской президента. Но по мере расширения федерального правительства в современную эпоху последующие президенты стремились централизовать все больше и больше процесса принятия решений под одной крышей, увеличивая число и влияние сотрудников Белого дома. Между тем, члены кабинета становились все более специализированными, поглощенными задачей управления огромными, далеко расположенными княжествами, а не прислушиванием к мнению президента.

Смена власти отразилась в моем календаре. Если такие люди, как Рам или Джим Джонс, виделись со мной почти каждый день, то только Хиллари, Тим и Гейтс имели постоянные встречи в Овальном кабинете. Другим секретарям приходилось бороться за то, чтобы попасть в мое расписание, если только вопрос, касающийся их ведомства, не становился главным приоритетом Белого дома. Полные заседания кабинета министров, которые мы старались проводить раз в квартал, давали людям возможность обменяться информацией, но они были слишком большими и громоздкими, чтобы на них можно было вести реальные дела; просто рассадить всех в зале заседаний кабинета министров было настоящим испытанием, людям приходилось по очереди неуклюже протискиваться между тяжелыми кожаными креслами. В городе, где близость и доступ к президенту считались мерилом влияния (причина, по которой старшие сотрудники предпочитали тесные, плохо освещенные и кишащие грызунами кабинеты в Западном крыле, а не просторные апартаменты в EEOB через дорогу), не потребовалось много времени, чтобы некоторые члены кабинета начали чувствовать себя недоиспользованными и недооцененными, оттесненными на периферию действий и подчиненными прихотям зачастую более молодых и менее опытных сотрудников Белого дома.

Ни одна из этих проблем не была уникальной для моего президентства, и это заслуга как моего кабинета, так и моих сотрудников в том, что они сохраняли свою сосредоточенность даже в условиях более жесткой рабочей обстановки. За редким исключением, мы избежали открытой вражды и постоянных утечек, которые были характерны для некоторых предыдущих администраций. Без исключений мы избежали скандалов. В начале своей администрации я ясно дал понять, что буду нетерпимо относиться к нарушениям этических норм, и люди, у которых были проблемы с этим, не пришли к нам в первую очередь. Несмотря на это, я назначил своего бывшего однокурсника по Гарвардской юридической школе Норма Айзена специальным советником президента по этике и реформе правительства, чтобы помочь всем, включая меня, оставаться на верном пути. Веселый и пунктуальный, с резкими чертами лица и широкими, немигающими глазами фанатика, Норм идеально подходил для этой работы — такой парень, который наслаждался заслуженным прозвищем "Доктор Нет". Когда его однажды спросили, какие иногородние конференции могут посещать представители администрации, он ответил коротко и ясно:

"Если это звучит весело, ты не можешь пойти".

С другой стороны, поддержание морального духа — это не то, что я мог делегировать. Я старался быть щедрым в похвале и взвешенным в критике. На совещаниях я старался выяснить мнение каждого, включая более младших сотрудников. Мелочи имели значение: например, именно я приносил торт на чей-то день рождения или находил время, чтобы позвонить чьим-то родителям на юбилей. Иногда, когда у меня было несколько незапланированных минут, я просто бродил по узким коридорам Западного крыла, заглядывая в кабинеты, чтобы расспросить людей об их семьях, о том, над чем они работают и есть ли что-то, что, по их мнению, мы могли бы делать лучше.

По иронии судьбы, один из аспектов управления, на изучение которого у меня ушло больше времени, чем следовало, — это необходимость уделять больше внимания опыту женщин и цветных людей в штате. Я давно верил, что чем больше перспектив за столом, тем лучше работает организация, и я гордился тем, что мы набрали самый разнообразный кабинет в истории. Наш Белый дом также был укомплектован талантливыми, опытными афроамериканцами, латиноамериканцами, американцами азиатского происхождения и женщинами. В эту группу входили советник по внутренней политике Мелоди Барнс, заместитель руководителя аппарата Мона Сатфен, политический директор Патрик Гаспард, директор по межправительственным вопросам Сесилия Муньос, секретарь кабинета Белого дома Крис Лу, секретарь аппарата Лиза Браун и глава Совета по качеству окружающей среды Нэнси Сатли. Все они образцово выполняли свою работу и играли ключевую роль в формировании политики. Многие из них стали не только ценными советниками, но и хорошими друзьями.

Однако моим небелым и немужским членам кабинета не приходилось беспокоиться о том, как вписаться в свое рабочее место; в своих зданиях они были на вершине пищевой цепочки, и все остальные подстраивались под них. С другой стороны, женщинам и людям с цветом кожи в Белом доме приходилось — в разное время и в разной степени — бороться с теми же назойливыми вопросами, разочарованиями и сомнениями, с которыми сталкивались их коллеги в других профессиональных условиях, от корпоративных апартаментов до университетских кафедр. Отклонил ли Ларри мое предложение перед президентом, потому что посчитал его недостаточно проработанным, или потому что я была недостаточно напористой? Или потому, что он не воспринимает женщин так же серьезно, как мужчин? Рам консультировался по этому вопросу с Эксом, а не со мной, потому что ему случайно понадобилась политическая точка зрения, или потому что у них двоих давние отношения? Или дело в том, что ему не так комфортно с чернокожими людьми?

Должен ли я что-то сказать? Не слишком ли я чувствителен?

Будучи первым афроамериканским президентом, я чувствовал особую ответственность за создание инклюзивного рабочего места. Тем не менее, я был склонен не принимать во внимание роль расы и пола — в отличие от трений, которые обычно возникают, когда вы собираете группу стрессоустойчивых, добивающихся высоких результатов людей типа А в тесном помещении, — которые на самом деле играют роль в динамике офиса. Возможно, это было потому, что в моем присутствии все вели себя наилучшим образом; когда я узнавал о проблемах, возникающих среди сотрудников, это обычно происходило через Пита или Валери, которым, в силу возраста и темперамента, казалось, было удобнее всего довериться. Я знал, что наглый стиль Рама, Экса, Гиббса и Ларри — не говоря уже об их политически обусловленной нервозности, связанной с занятием сильной позиции по таким спорным вопросам, как иммиграция, аборты и отношения между полицией и меньшинствами — иногда по-разному воспринимался женщинами и цветными людьми в команде. С другой стороны, эти парни были агрессивны со всеми, включая друг друга. Зная их так же хорошо, как я, я чувствовал, что, насколько любой из нас, выросших в Америке, может быть свободен от предрассудков, они прошли этот тест. Пока я не слышал ни о чем вопиющем, я считал, что мне достаточно подавать хороший пример команде, относясь к людям с вежливостью и уважением. Повседневные дела, связанные с уязвленным самолюбием, борьбой за территорию или кажущимися оскорблениями, они могли уладить между собой.

Но в конце первого года нашей работы Валери попросила о встрече со мной и сообщила о растущем недовольстве среди старших женщин в Белом доме — и только тогда я начала изучать некоторые из своих собственных слепых пятен. Я узнала, что по крайней мере одна женщина из команды была доведена до слез после того, как ее отчитали на встрече. Устав от того, что их мнение неоднократно отвергалось, несколько других высокопоставленных женщин фактически перестали говорить на совещаниях. "Я думаю, что мужчины даже не осознают, как они себя ведут", — сказала Валери, — "а что касается женщин, то это часть проблемы".

Я была обеспокоена настолько, что предложила дюжине женщин из персонала присоединиться ко мне за ужином, чтобы у них был шанс все проветрить. Мы провели ужин в Старой семейной столовой на втором этаже резиденции, и, возможно, из-за шикарной обстановки с высокими потолками, чернокожими дворецкими и прекрасным фарфором Белого дома женщинам потребовалось некоторое время, чтобы открыться. Чувства за столом не были одинаковыми, и никто не сказал, что стал жертвой откровенно сексистских высказываний. Но когда я слушала этих опытных женщин в течение более двух часов, стало ясно, в какой степени модели поведения, которые были второй натурой для многих старших мужчин в команде — крик или ругань во время политических дебатов; доминирование в разговоре, постоянно перебивая других людей (особенно женщин) на середине предложения; повторение тезиса, который кто-то другой (часто сотрудница) сделал полчаса назад, как будто он был вашим собственным — заставили их чувствовать себя приниженными, игнорируемыми и все более неохотно высказывать свое мнение. И хотя многие женщины выразили признательность за то, что я активно интересовался их мнением во время совещаний, и сказали, что не сомневаются в моем уважении к их работе, их истории заставили меня посмотреть в зеркало и спросить себя, насколько моя собственная склонность к мачизму — моя терпимость к определенной атмосфере сбрасывания полотенец на совещаниях, удовольствие, которое я получал от хорошей словесной перепалки — могла способствовать их дискомфорту.

Я не могу сказать, что мы решили все проблемы, поднятые в тот вечер ("Трудно распутать патриархат за один ужин", — сказала я Валери после этого), как и не могу гарантировать, что мои периодические встречи с чернокожими, латиноамериканцами, азиатами и коренными американцами в команде гарантировали, что они всегда чувствовали себя включенными. Я знаю, что когда я говорил с Рамом и другими старшими мужчинами о том, как чувствуют себя их коллеги-женщины, они были удивлены, наказаны и поклялись работать лучше. Между тем, женщины, похоже, приняли близко к сердцу мое предложение больше отстаивать себя в дискуссиях ("Если кто-то пытается говорить через вас, скажите ему, что вы еще не закончили!") — не только ради их собственного психического здоровья, но и потому, что они были знающими и проницательными, и мне нужно было услышать их мнение, чтобы хорошо выполнять свою работу. Несколько месяцев спустя, когда мы вместе шли из Западного крыла в EEOB, Валери сказала мне, что она заметила некоторые улучшения в общении сотрудников.

"И как ты держишься?" — спросила она меня.

Я остановился на верхней ступеньке лестницы EEOB, чтобы поискать в карманах пиджака записи, необходимые для встречи, на которой мы собирались присутствовать. "Я в порядке", — сказал я.

"Вы уверены?" Ее глаза сузились, она изучала мое лицо, как врач изучает пациента на предмет симптомов. Я нашла то, что искала, и снова начала ходить.

"Да, я уверена", — сказала я. "Почему? Я кажусь тебе другим?"

Валери покачала головой. "Нет", — сказала она. "Ты выглядишь точно так же. Вот чего я не понимаю".

Это был не первый раз, когда Валери комментировала, как мало меня изменило президентство. Я понимал, что она говорит это как комплимент, выражая облегчение от того, что я не зазнался, не потерял чувство юмора и не превратился в озлобленного, раздраженного придурка. Но когда война и экономический кризис затянулись, а наши политические проблемы стали нарастать, она начала беспокоиться, что, возможно, я веду себя слишком спокойно, что я просто блокирую весь стресс.

Она была не единственной. Друзья начали присылать записки с поддержкой, мрачные и искренние, как будто они только что узнали, что у меня серьезная болезнь. Марти Несбитт и Эрик Уитакер обсуждали возможность прилететь, чтобы пообщаться и посмотреть игру в мяч — "мальчишеский вечер", говорили они, просто чтобы отвлечь меня от мыслей. Мама Кей, приехавшая навестить меня, выразила искреннее удивление тем, как хорошо я выгляжу вживую.

"А чего ты ожидала?" поддразнила я, потянувшись вниз, чтобы крепко обнять ее. "Ты думала, что у меня будет сыпь на лице? Что мои волосы будут выпадать?"

"О, прекрати", — сказала она, игриво ударив меня по руке. Она откинулась назад и посмотрела на меня так же, как Валери, ища признаки. "Наверное, я просто подумала, что ты выглядишь более уставшей. Ты достаточно ешь?"

Озадаченный такой заботой, я как-то случайно упомянул об этом Гиббсу. Он усмехнулся. "Позвольте мне сказать вам, босс, — сказал он, — если бы вы смотрели кабельные новости, вы бы тоже беспокоились о себе". Я знал, к чему клонит Гиббс: Как только вы становитесь президентом, восприятие вас людьми — даже восприятие тех, кто знал вас лучше всего, — неизбежно формируется средствами массовой информации. Однако я не до конца понимал, по крайней мере, до тех пор, пока не проанализировал несколько выпусков новостей, как изменились образы, используемые продюсерами в сюжетах о моей администрации в последнее время. Когда мы были на высоте, в конце кампании и в начале моего президентства, в большинстве новостных сюжетов я был активен и улыбался, пожимал руки или говорил на фоне драматических декораций, мои жесты и мимика излучали энергию и властность. Теперь, когда большинство репортажей были негативными, появилась другая версия меня: постаревший, одиноко идущий по колоннаде или по Южной лужайке к борту Marine One, мои плечи ссутулены, глаза опущены, лицо усталое и помятое от тягот работы.

Находясь в бочке, я постоянно выставлял на всеобщее обозрение свою более грустную версию.

На самом деле, жизнь в том виде, в котором я ее переживал, не казалась мне такой уж ужасной. Как и мои сотрудники, я мог бы больше спать. Каждый день был наполнен проблемами, заботами и разочарованиями. Я размышлял о совершенных ошибках и сомневался в стратегиях, которые не оправдали себя. Были встречи, которых я боялся, церемонии, которые я считал глупыми, разговоры, которых я предпочел бы избежать. Хотя я воздерживался от крика на людей, я много ругался и жаловался и чувствовал себя несправедливо обиженным по крайней мере раз в день.

Но, как я узнал о себе во время кампании, препятствия и трудности редко потрясали меня до глубины души. Напротив, депрессия чаще подкрадывалась ко мне, когда я чувствовал себя бесполезным, бесцельным — когда я тратил время впустую или упускал возможности. Даже в самые тяжелые дни моей работы на посту президента я никогда не чувствовал себя таким образом. Работа не допускала скуки или экзистенциального паралича, и когда я садился со своей командой, чтобы найти ответ на сложную проблему, я, как правило, выходил оттуда воодушевленным, а не истощенным. Каждая поездка, в ходе которой я посещал производственный цех, чтобы увидеть, как что-то производится, или лабораторию, где ученые рассказывали о недавнем открытии, способствовала развитию моего воображения. Утешение сельской семьи, пострадавшей от урагана, или встреча с учителями из глубинки, которые стремились достучаться до детей, от которых другие отказались, и позволить себе хотя бы на мгновение почувствовать, через что они проходят, делали мое сердце больше.

Суета вокруг должности президента, помпезность, пресса, физические ограничения — без всего этого я мог бы обойтись. Но сама работа?

Работу я любил. Даже когда она не любила меня в ответ.

Вне работы я пытался примириться с жизнью в пузыре. Я придерживался своих ритуалов: утренняя тренировка, ужин с семьей, вечерняя прогулка по Южной лужайке. В первые месяцы моего президентства в этот распорядок входило чтение Саше главы из "Жизни Пи" каждый вечер перед тем, как уложить ее и Малию спать. Однако, когда пришло время выбирать следующую книгу, Саша решила, что она, как и ее сестра, стала слишком взрослой, чтобы ей читали. Я скрыл свою досаду и вместо этого стал играть в бильярд с Сэмом Кассом.

Мы встречались на третьем этаже резиденции после ужина, когда мы с Мишель обсуждали наши дни, а Сэм успевал прибраться на кухне. Я ставил на iPod что-нибудь из Марвина Гэя, OutKast или Нины Симон, а проигравший в предыдущей игре делал стойку, и следующие полчаса или около того мы играли в восемь мячей. Сэм рассказывал сплетни о Белом доме или спрашивал совета о своей личной жизни. Я передавал что-нибудь смешное, сказанное одной из девушек, или пускался в короткие политические разглагольствования. В основном, однако, мы просто болтали и пробовали невероятные удары, треск брейка или тихий щелчок шара, закатившегося в угловую лузу, проясняли мои мысли, прежде чем я отправлялся в Договорную комнату делать свою вечернюю работу.

Поначалу игра в бильярд также давала мне повод отлучиться и выкурить сигарету на площадке третьего этажа. Эти обходные пути прекратились, когда я бросил курить, сразу после подписания закона о доступном здравоохранении. Я выбрал этот день, потому что мне нравился символизм, но я принял решение несколькими неделями ранее, когда Малия, почувствовав запах сигарет в моем дыхании, нахмурилась и спросила, не курил ли я. Столкнувшись с перспективой солгать дочери или показать плохой пример, я позвонил врачу Белого дома и попросил его прислать мне коробку никотиновой жвачки. Это помогло, и с тех пор я не пробовал ни одной сигареты. Но в итоге я заменил одну зависимость другой: В течение всего оставшегося времени пребывания в должности я непрерывно жевал жвачку, пустые упаковки постоянно высыпались из моих карманов и оставляли за собой след из блестящих квадратных хлебных крошек, которые другие могли найти на полу, под моим столом или зажатыми между диванными подушками.

Еще одним надежным убежищем был баскетбол. Когда мне позволял график, Реджи Лав организовывал игру на выходных, собирая несколько своих приятелей и резервируя для нас время на крытой площадке на армейской базе Форт МакНейр, в штаб-квартире ФБР или в Министерстве внутренних дел. Забеги были напряженными — за парой исключений, большинство постоянных участников были бывшими игроками колледжа первого дивизиона в возрасте от двадцати до тридцати лет — и хотя мне было неприятно признавать это, я обычно был одним из самых слабых игроков на площадке. Тем не менее, пока я не пытался делать слишком много, я обнаружил, что могу держать себя в руках, ставить подборы, кормить того, кто в нашей команде был горячим, и бить джамперы, когда я был открыт, бежать в отрыв и терять себя в потоке и товариществе соревнований.

Эти пикап-игры были для меня продолжением жизни, связью с прежним собой, и когда моя команда побеждала команду Реджи, я старался, чтобы он слышал об этом всю неделю. Но удовольствие, которое я получал от игры в баскетбол, не шло ни в какое сравнение с трепетом и стрессом, когда я болел за команду четвертого класса Саши.

Они называли себя "Гадюки" (респект тому, кто придумал это название), и каждое субботнее утро в течение сезона мы с Мишель ездили в небольшой общественный парк в Мэриленде и сидели на трибунах вместе с другими семьями, бурно болея всякий раз, когда одна из девочек была близка к тому, чтобы забросить мяч в корзину, крича Саше напоминания о том, что нужно отходить в бокс или вернуться в защиту, и делая все возможное, чтобы не быть "теми родителями", которые кричат на судей. Мэйзи Байден, внучка Джо и одна из лучших подруг Саши, была звездой команды, но для большинства девочек это был первый опыт игры в организованный баскетбол. Очевидно, то же самое было верно и для их тренеров, дружелюбной молодой пары, которая преподавала в Сидуэлле и которая, по их собственному признанию, не считала баскетбол своим основным видом спорта. После наблюдения за восхитительной, но хаотичной первой парой игр, мы с Реджи взяли на себя труд составить несколько пьес и вызвались провести с командой несколько неформальных тренировок в воскресенье днем. Мы работали над основами (дриблинг, пас, проверка того, чтобы шнурки были завязаны перед выходом на площадку), и хотя Реджи мог быть немного слишком напряженным, когда мы проводили тренировки ("Пейдж, не позволяй Изабель так бить тебя!"), девочки, казалось, получали столько же удовольствия, сколько и мы. Когда "Вайперс" выиграли чемпионат лиги со счетом 18:16, мы с Реджи праздновали так, будто это был финал NCAA.

Полагаю, каждый родитель ценит такие моменты, когда мир замедляется, ваши стремления отодвигаются на задворки сознания, и все, что имеет значение, — это ваше присутствие, полное присутствие, чтобы наблюдать чудо взросления вашего ребенка. Учитывая все то время, которое я пропустил с девочками за годы предвыборных кампаний и законодательных сессий, я больше дорожил обычными "отцовскими делами". Но, конечно, ничто в нашей жизни уже не было абсолютно нормальным, о чем мне напомнили на следующий год, когда, в истинно вашингтонской манере, несколько родителей из конкурирующей команды Sidwell начали жаловаться тренерам Vipers и, предположительно, школе, что мы с Реджи не предлагаем тренировки их детям. Мы объяснили, что в наших тренировках нет ничего особенного — что это просто повод для меня провести дополнительное время с Сашей, — и предложили другим родителям помочь организовать собственные тренировки. Но когда стало ясно, что жалобы не имеют никакого отношения к баскетболу ("Они, наверное, думают, что то, что их тренируешь ты, можно указать в заявлении на поступление в Гарвард", — насмехался Реджи) и что тренеры "Вайперс" чувствуют себя ущемленными, я решил, что для всех будет проще, если я снова стану просто болельщиком.

Несмотря на несколько таких неприятных инцидентов, нельзя отрицать, что наш статус первой семьи давал массу преимуществ. Музеи по всему городу позволяли нам посещать в нерабочее время, чтобы избежать толпы (мы с Марвином до сих пор смеемся над тем, как он решил стратегически расположиться перед большим и очень подробным портретом обнаженного мужчины в галерее Коркоран, опасаясь, что девочки могут его увидеть). Поскольку Американская ассоциация кинокомпаний присылала нам DVD-диски с новыми фильмами, кинотеатр Белого дома часто использовался, хотя вкусы Мишель и мои часто расходились: Она предпочитала романтические комедии, а мои любимые фильмы, по ее словам, обычно включали "ужасные вещи, происходящие с людьми, а потом они умирали".

Невероятный персонал Белого дома также облегчил нам прием гостей. Нам больше не нужно было беспокоиться, как большинству работающих родителей с маленькими детьми, о том, чтобы после долгой рабочей недели собрать все силы на походы по магазинам, готовку или наведение порядка в доме, который выглядит так, словно по нему прошелся торнадо. Наряду с посиделками по выходным с нашим постоянным кругом друзей, мы начали устраивать небольшие ужины в резиденции каждые несколько месяцев, приглашая художников, писателей, ученых, бизнесменов и других людей, чьи пути мы пересекались и хотели узнать их получше. Обычно ужины затягивались далеко за полночь, наполненные вином беседы, которые вдохновляли нас (Тони Моррисон, одновременно царственная и озорная, рассказывала о своей дружбе с Джеймсом Болдуином); наставляли нас (сопредседатель моего Совета советников по науке и технологиям, д-р. Эрик Ландер, рассказывающий о последних достижениях в области генетической медицины); очаровывали нас (Мерил Стрип, наклонившись, тихо произносит на мандаринском языке слова песни об облаках, которую она выучила для участия в спектакле много лет назад); и в целом заставляли меня лучше относиться к перспективам человечества.

Но, возможно, самое лучшее развлечение в Белом доме связано с музыкой. Одной из целей Мишель как первой леди было сделать Белый дом более гостеприимным — "народным домом", в котором все посетители чувствовали бы себя представителями, а не удаленной, эксклюзивной крепостью власти. Работая с социальным отделом Белого дома, она организовала больше экскурсий для местных школьных групп и запустила программу наставничества, которая объединяла детей из неблагополучных семей с сотрудниками Белого дома. Она открыла Южную лужайку для угощений на Хэллоуин и устраивала вечера кино для семей военнослужащих.

В рамках этих усилий ее офис организовал для нас регулярную американскую музыкальную серию в тандеме с общественным телевидением, в которой некоторые из ведущих артистов страны — такие известные имена, как Стиви Уандер, Дженнифер Лопес и Джастин Тимберлейк, но также и начинающие, как Леон Бриджес, и живые легенды, как Би Би Кинг — проводили часть дня, проводя музыкальные семинары с местной молодежью, а затем выступали перед парой сотен гостей на сцене Восточного зала или иногда на Южной лужайке. Наряду с концертом в рамках премии Гершвина, который Белый дом традиционно устраивал каждый год в честь ведущего композитора или исполнителя, три или четыре раза в год эта серия давала моей семье места в первом ряду на живой, звездной музыкальной феерии.

Были представлены все жанры: Motown и бродвейские мелодии, классический блюз и Fiesta Latina, госпел и хип-хоп, кантри, джаз и классика. Музыканты обычно репетировали за день до своего выступления, и если мне случалось быть наверху в резиденции, когда они выступали, я мог слышать звуки ударных, баса и электрогитары, отдававшиеся в полу комнаты Treaty Room. Иногда я пробирался вниз по черной лестнице резиденции и проскальзывал в Восточную комнату, стоя сзади, чтобы не привлекать внимания, и просто наблюдал за работой артистов: дуэт выяснял свои гармонии, хедлайнер настраивал аранжировку с домашней группой. Я восхищался мастерством владения инструментами, щедростью, которую они проявляли по отношению друг к другу, когда соединяли разум, тело и дух, и чувствовал укол зависти к чистой, недвусмысленной радости от их начинаний — такой контраст с политическим путем, который я выбрал.

Что касается самих концертов, то они были абсолютно электрическими. Я до сих пор представляю себе Боба Дилана, с басистом, пианистом и гитарой, нежно переделывающего "The Times They Are a-Changin'". Закончив, он сошел со сцены, пожал мне руку, слегка улыбнулся и поклонился мне и Мишель, и исчез, не сказав ни слова. Я помню молодого драматурга пуэрториканского происхождения по имени Лин-Мануэль Миранда, который сказал нам в очереди за фотографией перед вечером поэзии, музыки и устного слова, что он планирует дебютировать с первой песней того, что, как он надеется, будет хип-хоп мюзиклом о жизни первого министра финансов Америки Александра Гамильтона. Мы были вежливо поощрены, но втайне скептически настроены, пока он не поднялся на сцену и не начал выбивать ритмы, а аудитория не сошла с ума.

А еще был случай, когда Пол Маккартни исполнил для моей жены серенаду "Мишель". Она засмеялась, немного смущаясь, когда остальные зрители зааплодировали, и я подумал, что сказали бы родители Мишель в 1965 году, когда вышла эта песня, если бы кто-то постучал в дверь их дома в Саут-Сайде и сказал им, что однажды битл, написавший эту песню, будет петь ее их дочери со сцены Белого дома.

Мишель любила эти концерты так же, как и я. Но я подозреваю, что она предпочла бы посещать их в качестве гостя, а не хозяина. На первый взгляд, у нее были все основания чувствовать себя хорошо в связи с ее адаптацией к нашей новой жизни: Наши дочери казались счастливыми; она быстро нашла новый круг друзей, многие из которых были матерями одноклассников Малии и Саши; и у нее было немного больше гибкости, чем у меня, чтобы незаметно покинуть комплекс зданий Белого дома. Ее инициатива по борьбе с детским ожирением под названием "Давайте двигаться!" была хорошо принята и уже показала значимые результаты, а в сотрудничестве с Джилл Байден она вскоре запустит новую инициативу под названием "Объединяя силы", которая будет оказывать поддержку семьям военнослужащих. Всякий раз, когда она появлялась на публике, будь то посещение класса государственной школы или добродушная перепалка с ведущими ночных телепередач, людей непреодолимо тянуло к ее искренности и теплоте, к ее улыбке и быстрому уму. На самом деле, было справедливо сказать, что, в отличие от меня, она не пропустила ни одного шага и не взяла ни одной фальшивой ноты с того момента, как мы приехали в Вашингтон.

И все же, несмотря на успех и популярность Мишель, я продолжал ощущать в ней скрытое напряжение, едва уловимое, но постоянное, как слабый гул скрытой машины. Казалось, что, поскольку мы находились в стенах Белого дома, все прежние источники ее недовольства стали более концентрированными, более яркими, будь то моя круглосуточная поглощенность работой, или то, как политика подвергает нашу семью постоянным проверкам и нападкам, или тенденция даже друзей и членов семьи относиться к ее роли как к второстепенной по важности.

Более того, Белый дом ежедневно напоминал ей о том, что фундаментальные аспекты ее жизни больше не находятся под ее полным контролем. С кем мы проводили время, куда ездили в отпуск, где мы будем жить после выборов 2012 года, даже безопасность ее семьи — все это в той или иной степени зависело от того, насколько хорошо я справлялся со своей работой, или от того, что делали или не делали сотрудники Западного крыла, или от капризов избирателей, или от пресс-корпуса, или от Митча Макконнелла, или от показателей занятости, или от какого-то совершенно непредвиденного события, произошедшего на другой стороне планеты. Ничего уже нельзя было исправить. Даже близко. И поэтому, сознательно или нет, какая-то часть ее личности оставалась начеку, какие бы маленькие победы и радости ни принес день, неделя или месяц, ожидая и следя за следующим поворотом колеса, готовясь к беде.

Мишель редко делилась со мной подобными чувствами напрямую. Она знала, какой груз я несу, и не видела смысла его увеличивать; по крайней мере, в обозримом будущем я мало что мог сделать, чтобы изменить наши обстоятельства. И, возможно, она перестала говорить, потому что знала, что я попытаюсь объяснить ее страхи, или попытаюсь успокоить ее каким-то несущественным способом, или намекну, что все, что ей нужно, — это изменить отношение.

Если я был в порядке, то и она должна быть в порядке.

Бывали периоды, когда все действительно было хорошо: вечера, когда мы вдвоем, уютно устроившись под одеялом, смотрели передачу по телевизору, воскресные дни, когда мы с девочками и Бо укладывались на ковер, и весь второй этаж резиденции наполнялся смехом. Но чаще Мишель удалялась в свой кабинет, как только заканчивался ужин, а я направлялся по длинному коридору в комнату для переговоров. К тому времени, когда я заканчивал работу, она уже спала. Я раздевался, чистил зубы и скользил под одеяло, стараясь не разбудить ее. И хотя за время работы в Белом доме у меня редко возникали проблемы с засыпанием — я так уставал, что уже через пять минут после того, как моя голова попадала на подушку, я обычно просыпался — бывали ночи, когда, лежа рядом с Мишель в темноте, я думал о тех днях, когда все между нами было легче, когда ее улыбка была более постоянной, а наша любовь менее обремененной, и мое сердце внезапно сжималось при мысли, что эти дни могут не вернуться.

Сейчас, оглядываясь назад, я задаюсь вопросом, была ли реакция Мишель более честной на все те перемены, через которые мы проходили; не казался ли я спокойным, когда накапливались кризисы, не настаивал ли я на том, что в конце концов все наладится, на самом деле я просто защищал себя и способствовал ее одиночеству.

Я знаю, что примерно в это время мне начал сниться повторяющийся сон. В нем я оказываюсь на улицах какого-то безымянного города, в районе с деревьями, витринами магазинов, легким движением. День приятный и теплый, дует легкий ветерок, люди ходят по магазинам, выгуливают собак или возвращаются домой с работы. В одном из вариантов я еду на велосипеде, но чаще всего я иду пешком, и я прогуливаюсь, не думая ни о чем конкретном, как вдруг понимаю, что никто меня не узнает. Моя охрана исчезла. Мне негде быть. Мой выбор не имеет последствий. Я захожу в магазин на углу и покупаю бутылку воды или чая со льдом, веду светскую беседу с человеком за прилавком. Я устраиваюсь на ближайшей скамейке, открываю крышку, делаю глоток и просто смотрю на проплывающий мимо мир.

Я чувствую себя так, будто выиграла в лотерею.

Рахм подумал, что у него есть ответ, как восстановить политический импульс. Кризис на Уолл-стрит выявил сбои в системе регулирования финансовых рынков, и во время переходного периода я попросил нашу экономическую команду разработать законодательные реформы, которые сделали бы будущий кризис менее вероятным. По мнению Рама, чем скорее мы подготовим законопроект о реформе Уолл-стрит и вынесем его на голосование, тем лучше.

"Это возвращает нас на сторону ангелов", — сказал он. "И если республиканцы попытаются его заблокировать, мы засунем его им в задницу".

Были все основания ожидать, что Митч Макконнелл будет бороться с нами за новые финансовые правила. В конце концов, он сделал карьеру, выступая против любых и всех форм государственного регулирования (экологические законы, трудовое законодательство, законы о безопасности на рабочем месте, законы о финансировании избирательных кампаний, законы о защите прав потребителей), которые могут ограничить возможности корпоративной Америки делать все, что ей заблагорассудится. Но Макконнелл также понимал политические опасности момента — избиратели все еще ассоциируют Республиканскую партию с крупным бизнесом и миллиардерами, владеющими яхтами — и он не собирался позволить стандартной позиции своей партии против регулирования встать на пути его стремления к большинству в Сенате. И поэтому, хотя он не скрывал своего намерения на каждом шагу подавать заявки на участие в филибасте, что стало проще после победы Скотта Брауна в сенатской гонке в Массачусетсе, лишившей демократов шестидесятого голоса, на встрече в своем офисе на Капитолийском холме он сообщил Тиму, что сделает исключение для реформы Уолл-стрит. "Он будет голосовать против всего, что мы предложим, — сказал нам Тим после возвращения со встречи, — как и большинство членов его фракции. Но он сказал, что мы должны быть в состоянии найти пять или около того республиканцев, которые будут работать с нами, и он не сделает ничего, чтобы остановить их".

"Что-нибудь еще?" спросил я.

"Только то, что обструкция работает на них", — сказал Тим. "Он выглядел вполне довольным собой".

Уступка Макконнелла общественному настроению была значительной, но это не означает, что нам будет легко провести реформу Уолл-стрит через Конгресс. Руководители банковской индустрии по-прежнему не проявляли никакого раскаяния за причиненный ими экономический хаос. Не проявляли банкиры и благодарности за все, что мы сделали, чтобы вытащить их из огня (обвинения в том, что я "выступаю против бизнеса", стали регулярными в финансовой прессе). Напротив, они рассматривали наши усилия по ужесточению регулирования их деятельности как неприемлемо обременительные, если не сказать прямо оскорбительные. Они также сохранили одну из самых мощных лоббистских операций в Вашингтоне, имея влиятельных избирателей в каждом штате и глубокие карманы для распределения пожертвований на избирательные кампании обеих партий.

Помимо тотального противодействия со стороны банков, нам пришлось столкнуться с огромной сложностью регулирования современной финансовой системы. Прошли те времена, когда большая часть американских денег циркулировала по простому круговому циклу: банки принимали вклады клиентов и использовали эти деньги для выдачи обычных кредитов семьям и предприятиям. Теперь триллионы долларов перемещаются через многочисленные границы в мгновение ока. Авуары нетрадиционных финансовых операций, таких как хедж-фонды и частные инвестиционные компании, соперничали с активами многих банков, а торговля с помощью компьютеров и экзотические продукты, такие как деривативы, были способны создавать или разрушать рынки. В Соединенных Штатах надзор за этой диффузной системой был разделен между целым рядом федеральных агентств (ФРС, Казначейство, FDIC, SEC, CFTC, OCC), большинство из которых действовали независимо и яростно защищали свою территорию. Эффективная реформа означала объединение этих различных игроков в единую нормативную базу; это также означало синхронизацию усилий США с усилиями регулирующих органов других стран, чтобы компании не могли просто проводить свои операции через зарубежные счета, чтобы избежать более строгих правил.

Наконец, нам пришлось столкнуться с резкими разногласиями внутри Демократической партии по поводу формы и масштаба реформы. Для тех, кто склонялся ближе к политическому центру (а к ним относились Тим и Ларри, а также большинство демократов в Конгрессе), недавний кризис выявил серьезные, но устранимые недостатки в надежной финансовой системе. Статус Уолл-стрит как ведущего мирового финансового центра зависел от роста и инноваций, утверждали они, а циклы бумов и спадов с соответствующими колебаниями между иррациональным изобилием и иррациональной паникой — это встроенные черты не только современного капитализма, но и человеческой психики. Поскольку устранить все риски для инвесторов и компаний было невозможно и даже нежелательно, цели реформы были определены узко: Поставить вокруг системы ограждения, чтобы снизить наиболее чрезмерные формы принятия рисков, обеспечить прозрачность деятельности крупных институтов и "сделать систему безопасной для сбоев", как выразился Ларри, чтобы те люди или финансовые институты, которые делают плохие ставки, не тянули за собой всех остальных.

По мнению многих левых, такой целенаправленный подход к реформам не отвечал потребностям и лишь отсрочил бы давно назревшую расплату с системой, которая не служила интересам простых американцев. Они возлагали вину за некоторые из наиболее тревожных тенденций в экономике на раздутый, морально подозрительный финансовый сектор — будь то предпочтение корпоративного мира сокращению расходов и увольнениям вместо долгосрочных инвестиций в качестве способа повышения краткосрочных доходов, или использование некоторыми частными инвестиционными компаниями приобретений, финансируемых за счет долга, для разрушения существующих предприятий и перепродажи их запасных частей с незаслуженной прибылью, или постоянный рост неравенства доходов и сокращение доли налогов, выплачиваемых сверхбогатыми. Чтобы уменьшить эти искажающие эффекты и остановить спекулятивные безумства, которые так часто провоцируют финансовые кризисы, призывали они, мы должны рассмотреть возможность более радикальной реорганизации Уолл-стрит. Реформы, за которые они выступали, включали ограничение размеров американских банков и восстановление закона Гласса-Стиголла — закона времен депрессии, запрещавшего банкам, застрахованным FDIC, заниматься инвестиционно-банковской деятельностью, который был в основном отменен при администрации Клинтона.

Во многом эти внутрипартийные разногласия по вопросам финансового регулирования напомнили мне дебаты о здравоохранении, когда сторонники системы единого плательщика отвергали любые уступки существующей системе частного страхования как продажность. Как и в случае с дебатами о здравоохранении, я с некоторым сочувствием относился к обвинениям левых в адрес статус-кво. Вместо того чтобы эффективно распределять капитал для продуктивного использования, Уолл-стрит действительно все больше функционировала как казино на триллион долларов, ее огромные прибыли и компенсационные пакеты чрезмерно зависели от все большего левериджа и спекуляций. Одержимость квартальными доходами исказила процесс принятия корпоративных решений и способствовала развитию краткосрочного мышления. Не привязанные к месту, безразличные к влиянию глобализации на конкретных работников и сообщества, финансовые рынки способствовали ускоренному перемещению рабочих мест и концентрации богатства в нескольких городах и секторах экономики, в результате чего огромные территории страны лишились денег, талантов и надежд.

Большие, смелые политические меры могли бы решить эти проблемы, большинство из которых было связано с переписыванием налогового кодекса, укреплением трудового законодательства и изменением правил корпоративного управления. Все эти три пункта занимали важное место в моем списке дел.

Но когда речь зашла о регулировании финансовых рынков страны, чтобы сделать систему более стабильной, рецепт левых провалился. Доказательства не показали, что ограничение размеров американских банков предотвратило бы недавний кризис или необходимость федерального вмешательства, когда система начала разваливаться. Активы JPMorgan превосходят активы Bear Stearns и Lehman Brothers, но именно ставки этих небольших компаний на секьюритизированные субстандартные ипотечные кредиты с высоким уровнем левериджа вызвали панику. Последний крупный финансовый кризис в США, случившийся в 1980-х годах, вообще не был связан с крупными банками; вместо этого система была потрясена потоком высокорискованных кредитов, выданных тысячами небольших, плохо капитализированных региональных ссудо-сберегательных ассоциаций (S&Ls) в городах и небольших поселках по всей стране. Учитывая масштабы их деятельности, мы считали, что регуляторам имеет смысл уделять повышенное внимание таким мега-банкам, как Citi или Bank of America, но сокращение их активов вдвое ничего не изменит. А поскольку банковский сектор большинства европейских и азиатских стран на самом деле более концентрирован, чем у нас, ограничение размеров американских банков поставит их в невыгодное положение на международном рынке, и все это без устранения общего риска для системы.

По аналогичным причинам рост небанковского финансового сектора сделал различие между инвестиционными банками и коммерческими банками, застрахованными FDIC, по Глассу-Стиголлу в значительной степени устаревшим. Крупнейшие игроки на рынке субстандартных ипотечных ценных бумаг — AIG, Lehman, Bear, Merrill, а также Fannie и Freddie — не были коммерческими банками, обеспеченными федеральными гарантиями. Инвесторов не волновало отсутствие гарантий, и они все равно влили в них столько денег, что вся финансовая система оказалась под угрозой, когда они начали терпеть крах. И наоборот, традиционные банки, застрахованные FDIC, такие как Washington Mutual и IndyMac, попали в беду не из-за того, что вели себя как инвестиционные банки и писали высокодоходные ценные бумаги, а из-за того, что выдавали тонны субстандартных кредитов неквалифицированным покупателям, чтобы увеличить свои доходы. Учитывая то, как легко теперь перетекает капитал между различными финансовыми организациями в поисках более высокой прибыли, стабилизация системы потребовала от нас сосредоточиться на рискованной практике, которую мы пытались обуздать, а не на типе соответствующего учреждения.

А потом была политика. В Сенате у нас не было и близко голосов для возрождения закона Гласса-Стиголла или принятия закона о сокращении американских банков, так же как не было голосов для создания однопользовательской системы здравоохранения. Даже в Палате представителей демократы были обеспокоены любым восприятием чрезмерного влияния, особенно если это заставит финансовые рынки снова упереться рогом и ухудшит состояние экономики. "Мои избиратели сейчас ненавидят Уолл-стрит, господин президент, — сказал мне один демократ из пригорода, — но они не подписывались на полный развал". Возможно, Рузвельт когда-то и получил мандат от избирателей на то, чтобы попробовать все, включая реструктуризацию американского капитализма, после трех изнурительных лет Депрессии, но отчасти потому, что мы не дали ситуации стать настолько плохой, наш мандат на изменения стал гораздо более узким. Я полагал, что наш лучший шанс расширить этот мандат — одержать несколько побед, пока есть возможность.

В июне 2009 года, после нескольких месяцев доработки, наш законопроект о финансовой реформе был готов к передаче в Конгресс. И хотя он не содержал всех положений, которых так ждали левые, он оставался масштабной амбициозной попыткой переделать нормативные акты двадцатого века для экономики двадцать первого века.

В основе пакета было предложение увеличить процент капитала, который должны были иметь все финансовые учреждения "системного" значения — как банки, так и небанковские учреждения. Увеличение капитала означало уменьшение заимствований для финансирования рискованных ставок. Повышение ликвидности означает, что эти учреждения смогут лучше противостоять внезапному разгрому во время рыночного спада. Принуждение основных игроков Уолл-стрит к поддержанию большей капитальной подушки безопасности на случай убытков укрепит систему в целом; а чтобы убедиться в том, что эти учреждения соответствуют своим требованиям, они должны будут регулярно проходить стресс-тесты, которые мы применяли в разгар кризиса.

Далее нам нужен был официальный механизм, позволяющий любой отдельной компании, независимо от ее размера, потерпеть крах упорядоченным образом, чтобы не заразить всю систему. FDIC уже имеет право провести любой банк, застрахованный на федеральном уровне, через процедуру структурированного банкротства, с правилами, регулирующими ликвидацию активов и распределение оставшегося имущества между претендентами. Наш законопроект наделяет ФРС аналогичными "полномочиями по урегулированию" в отношении всех системно важных учреждений, независимо от того, являются ли они банками или нет.

Для повышения последовательности правоприменения мы предложили упорядочить функции и обязанности различных федеральных агентств. Для более быстрого реагирования в случае серьезных сбоев на рынке мы формализовали полномочия для многих чрезвычайных мер — "пена на взлетно-посадочной полосе", как назвала их наша экономическая команда, — которые ФРС и Казначейство применяли во время недавнего кризиса. А чтобы поймать потенциальные проблемы до того, как они выйдут из-под контроля, наш законопроект ужесточил правила, регулирующие специализированные рынки, которые составляют большую часть водопровода финансовой системы. Мы уделили особое внимание покупке и продаже деривативов, этих зачастую непроницаемых форм ценных бумаг, которые способствовали увеличению убытков во всей системе после краха рынка субстандартных ипотечных кредитов. У деривативов было законное применение — всевозможные компании использовали их для хеджирования своих рисков против резких колебаний цен на валюту или товары. Но они также предлагают безответственным трейдерам одни из самых больших возможностей для азартных игр с высокими ставками, которые подвергают риску всю систему. Наши реформы позволят перевести большинство таких операций на публичную биржу, что позволит установить более четкие правила и усилить контроль.

Большая часть этих предложений носила сугубо технический характер, затрагивая те аспекты финансовой системы, которые были скрыты от глаз общественности. Но был последний элемент нашего законопроекта, который имел меньше отношения к высоким финансам и больше — к повседневной жизни людей. Кризис на Уолл-стрит не мог бы произойти без бурного роста субстандартного ипотечного кредитования. И хотя многие из этих кредитов были выданы искушенным заемщикам — тем, кто понимал риски, связанные с ипотекой с регулируемой ставкой и шаровыми платежами, когда они переворачивали кондоминиумы во Флориде или покупали дома для отдыха в Аризоне — больший процент был продан семьям рабочего класса, многие из которых были чернокожими и латиноамериканцами, людям, которые верили, что они наконец-то получили доступ к американской мечте, только для того, чтобы увидеть, как их дома и их сбережения отбирают в процессе лишения права собственности.

Неспособность защитить потребителей от недобросовестной или вводящей в заблуждение практики кредитования не ограничивалась ипотекой. Миллионы американцев, которым постоянно не хватало денег, как бы усердно они ни работали, регулярно сталкивались с непомерно высокими процентными ставками, скрытыми комиссиями и просто невыгодными сделками со стороны эмитентов кредитных карт, кредиторов "payday" (многие из которых втихую принадлежали или финансировались банками "голубых фишек"), продавцов подержанных автомобилей, страховщиков, продающих мебель в рассрочку, и продавцов обратных ипотечных кредитов. Зачастую они попадали в нисходящую спираль растущего долга, пропущенных платежей, сбитых кредитов и возврата имущества, в результате чего оказывались в еще более глубокой яме, чем в начале пути. По всей стране небрежная практика финансовой индустрии способствовала росту неравенства, снижению мобильности вверх и появлению скрытых долговых пузырей, которые сделали экономику более уязвимой к серьезным потрясениям.

Уже подписав закон о реформировании индустрии кредитных карт, я согласился со своей командой, что после кризиса у нас появился уникальный шанс добиться большего прогресса на фронте защиты прав потребителей. Так случилось, что профессор права Гарвардского университета и эксперт по банкротству Элизабет Уоррен предложила идею, которая могла бы оказать то воздействие, которое мы искали: новое агентство по защите потребительских финансов, призванное укрепить лоскутное одеяло уже действующих нормативных актов на уровне штатов и федеральном уровне и оградить потребителей от сомнительных финансовых продуктов так же, как Комиссия по безопасности потребительских товаров не допускает появления на прилавках некачественных или опасных потребительских товаров.

Я был давним поклонником творчества Уоррен, начиная с публикации в 2003 году ее книги "Ловушка двух доходов", в которой Уоррен и ее соавтор, Амелия Тяги, представили острое и страстное описание растущего давления, с которым сталкиваются работающие семьи с детьми. В отличие от большинства ученых, Уоррен продемонстрировала дар переводить финансовый анализ в понятные простым людям истории. За прошедшие годы она стала одним из самых эффективных критиков финансовой индустрии, что побудило Гарри Рида назначить ее председателем комиссии Конгресса, контролирующей программу TARP.

Тим и Ларри, очевидно, были менее очарованы Уоррен, чем я, поскольку каждый из них неоднократно выступал в ее комитете. Хотя они оценили ее ум и одобрили ее идею создания агентства по защите потребительского финансирования, они воспринимали ее как своего рода трибуна.

"Она очень хорошо умеет делать выстрелы в нас, — сказал Тим на одной из наших встреч, — даже когда она знает, что нет никаких серьезных альтернатив тому, что мы уже делаем".

Я поднял глаза в насмешливом удивлении. "Ну, это шокирует", — сказал я. "Член комитета по надзору играет на публику? Рам, ты когда-нибудь слышал о таком?".

"Нет, господин президент", — сказал Рам. "Это возмутительно".

Даже Тиму пришлось улыбнуться.

Процесс проведения реформы Уолл-стрит через Конгресс был не менее трудоемким, чем наши приключения с Законом о доступном здравоохранении, но он не привлек к себе столько внимания. Отчасти это было связано с предметом обсуждения. Даже члены Конгресса и лоббисты, намеревавшиеся убить законодательство, держались в тени, не желая выглядеть защитниками Уолл-стрит так скоро после кризиса, а многие тонкости законопроекта были слишком заумными, чтобы вызвать интерес в популярной прессе.

Один из вопросов, который привлек внимание заголовков газет, касался предложения бывшего председателя Федеральной резервной системы Пола Волкера запретить банкам, застрахованным FDIC, торговать на собственных счетах или управлять собственными хедж-фондами и частными инвестиционными компаниями. По словам Волкера, подобное положение предлагало простой способ восстановить некоторые пруденциальные границы, которые были установлены Глассом-Стиголлом вокруг коммерческих банков. Не успели мы оглянуться, как наша готовность включить "правило Волкера" в наше законодательство стала для многих левых лакмусовой бумажкой, определяющей, насколько серьезно мы относимся к реформе Уолл-стрит. Волкер, ворчливый, курящий сигару экономист ростом метр восемьдесят семь по образованию, был маловероятным героем для прогрессистов. В 1980 году, будучи председателем ФРС, он поднял процентные ставки в США до беспрецедентных 20 процентов, чтобы сломить бушевавшую тогда в Америке инфляцию, что привело к жестокой рецессии и 10-процентной безработице. Болезненное лекарство ФРС возмутило профсоюзы и многих демократов того времени; с другой стороны, оно не только усмирило инфляцию, но и помогло заложить основу для стабильного экономического роста в 1980-х и 90-х годах, сделав Волкера почитаемой фигурой как в Нью-Йорке, так и в Вашингтоне.

В последние годы Волкер стал резко критиковать худшие проявления эксцессов Уолл-стрит и приобрел несколько либеральных поклонников. Он поддержал мою предвыборную кампанию, и я оценил его советы настолько, что назначил его председателем консультативной группы по экономическому кризису. С его бесцеремонным поведением и верой в эффективность свободного рынка, а также в общественные институты и общее благо, он был чем-то вроде возврата к прошлому (он бы понравился моей бабушке), и, выслушав его на частной встрече в Овальном кабинете, я убедился, что его предложение по ограничению торговли собственными средствами имеет смысл. Однако, когда я обсудил эту идею с Тимом и Ларри, они отнеслись к ней скептически, утверждая, что это будет сложно администрировать и что это может повлиять на законные услуги, которые банки предоставляют своим клиентам. Для меня их позиция показалась неубедительной — один из немногих случаев за время нашей совместной работы, когда я почувствовал, что они симпатизируют перспективам финансовой индустрии больше, чем того требовали факты, — и в течение нескольких недель я продолжал давить на них по этому вопросу. В начале 2010 года, когда Тим начал беспокоиться, что темпы реформы Уолл-стрит начинают снижаться, он, наконец, рекомендовал нам включить версию правила Волкера в наш законодательный пакет.

"Если это поможет нам добиться принятия законопроекта", — сказал Тим, — "мы найдем способ сделать так, чтобы это сработало".

Для Тима это была редкая уступка политической оптике. Экс и Гиббс, которые засыпали мой почтовый ящик опросами о том, что 60 процентов избирателей считают мою администрацию слишком дружелюбной по отношению к банкам, были в восторге от этой новости; они предложили объявить о предложении в Белом доме с участием Волкера. Я спросил, поймет ли широкая публика столь непонятное изменение правил.

"Им не нужно это понимать", — сказал Гиббс. "Если банкам это не нравится, они решат, что это, должно быть, хорошо".

Когда основные параметры нашего законодательства были определены, помощь в его принятии выпала на долю председателя комитета по финансовым услугам Палаты представителей Барни Франка и председателя банковского комитета Сената Криса Додда, оба двадцатидевятилетние ветераны Конгресса. Они были маловероятной парой. Барни прославился как либеральный фанатик и первый член Конгресса, открыто признавший себя геем. Его очки с толстыми стеклами, растрепанные костюмы и сильный джерсийский акцент придавали ему рабочую атмосферу, он был жестким, умным и знающим, как никто другой в Конгрессе, с язвительным, быстрым остроумием, которое делало его любимцем репортеров и головной болью для политических оппонентов. (Барни однажды выступал перед одним из моих классов, когда я учился на юридическом факультете Гарвардского университета, во время которого он отчитал меня за то, что я задал вопрос, который он, очевидно, посчитал глупым. Я не считал его таким уж глупым. К счастью, он не запомнил нашу первую встречу).

Крис Додд, с другой стороны, выглядел как непревзойденный вашингтонский инсайдер. Безукоризненно одетый, его серебристые волосы блестели и блестели, как у телеведущего новостей, он всегда был готов рассказать немного сплетен с Капитолийского холма или ирландскую небылицу, он вырос в политике — сын бывшего сенатора США, один из лучших друзей Теда Кеннеди, приятель с любым количеством промышленных лоббистов, несмотря на его либеральное голосование. Во время моей работы в Сенате у нас сложились теплые отношения, основанные отчасти на добродушном признании Крисом абсурдности этого места ("Ты же не думал, что это действительно на уровне?" — говорил он, подмигивая, после того, как кто-то из коллег выступал со страстной речью в поддержку законопроекта, активно пытаясь подорвать его за кулисами). Но он гордился своей эффективностью в качестве законодателя и был одной из движущих сил таких важных законов, как Закон о семейных и медицинских отпусках.

Вместе они составили грозную команду, каждый из которых идеально подходил для политики своей палаты. В Палате представителей доминирующее демократическое большинство означало, что принятие законопроекта о финансовой реформе никогда не стояло под вопросом. Вместо этого нашей главной задачей было удержать своих членов на верном пути. Барни не только хорошо разбирался в деталях законодательства; он обладал авторитетом в демократической фракции, чтобы сдерживать непрактичные требования своих коллег-прогрессистов, а также влиянием, чтобы пресечь попытки более транзакционных демократов смягчить законодательство от имени особых интересов. В Сенате, где нам нужен был каждый голос, который мы могли найти, терпеливое отношение Криса к пациентам и его готовность установить контакт даже с самыми несговорчивыми республиканцами помогли успокоить нервы консервативных демократов; он также дал нам полезный канал связи с отраслевыми лоббистами, которые выступали против законопроекта, но не считали Криса пугающим.

Несмотря на эти преимущества, принятие закона, получившего название "Додд-Франк", было сопряжено с таким же колбасным процессом, который потребовался для принятия закона о здравоохранении, со шквалом компромиссов, от которых у меня часто шел пар. Несмотря на наши решительные возражения, автодилеры добились исключения из-под надзора нашего нового агентства по защите прав потребителей: Поскольку в каждом округе Конгресса есть известные дилерские центры, многие из которых считаются столпами общества благодаря спонсорству команд Малой лиги или пожертвованиям в местную больницу, даже самый пристрастный к регулированию демократ испугался потенциального удара. Наша попытка упорядочить количество регулирующих агентств, контролирующих финансовую систему, умерла бесславной смертью; поскольку каждое агентство находилось в ведении отдельного комитета Конгресса (Комиссия по торговле товарными фьючерсами, например, отчитывалась перед комитетами по сельскому хозяйству Палаты представителей и Сената), председатели комитетов демократов яростно сопротивлялись идее отказаться от рычагов влияния на какую-либо часть финансовой индустрии. Как объяснил Барни Тиму, мы могли бы объединить SEC и CFTC: "Только не в Соединенных Штатах".

В Сенате, где необходимость преодолеть порог в шестьдесят голосов для победы над филибустером давала каждому сенатору рычаги влияния, нам пришлось столкнуться со всевозможными индивидуальными просьбами. Республиканец Скотт Браун, только что закончивший победоносную кампанию, в ходе которой он выступал против различных "закулисных сделок" Гарри Рида для принятия закона о здравоохранении, выразил готовность проголосовать за реформу Уолл-стрит, но не без собственной сделки, спросив, можем ли мы освободить пару привилегированных массачусетских банков от новых правил. Он не увидел в этом никакой иронии. Группа левых демократов с большим шумом представила поправку, которая, как они утверждали, еще больше ужесточит ограничения правила Волкера на торговлю собственными средствами. Только вот, если прочитать мелкий шрифт, их поправка вырезала лазейки для целого ряда интересов — страховой индустрии, инвестиций в недвижимость, трастов, и так далее, и тому подобное — которые вели крупный бизнес в отдельных штатах этих сенаторов.

"Еще один день в величайшем в мире совещательном органе", — сказал Крис.

Временами я чувствовал себя как рыбак в романе Хемингуэя "Старик и море": акулы грызли мой улов, пока я пытался отбуксировать его к берегу. Но шли недели, и ядро наших реформ пережило процесс внесения поправок, оставшись совершенно неповрежденным. Ряд положений, внесенных членами Конгресса, включая улучшение раскрытия информации о вознаграждении руководителей публичных компаний, повышение прозрачности деятельности кредитно-рейтинговых агентств и новые механизмы возврата средств, чтобы руководители Уолл-стрит не ушли с миллионными бонусами в результате сомнительной практики, фактически сделали законопроект лучше. Благодаря тесному сотрудничеству между двумя нашими ведущими спонсорами, на конференции по согласованию разногласий между версиями законопроекта для Палаты представителей и Сената не было ни одной внутрипартийной склоки, которая имела место во время переговоров по здравоохранению. И в середине июля 2010 года, после голосования 237–192 в Палате представителей и 60–39 в Сенате (при трех республиканцах, проголосовавших "за" в каждой палате), мы провели церемонию в Белом доме, где я подписал Закон Додда-Франка о реформе Уолл-стрит и защите прав потребителей.

Это был значительный триумф: самое масштабное изменение правил, регулирующих финансовый сектор Америки, со времен Нового курса. Закон имел свои недостатки и нежелательные компромиссы, и он, конечно, не положит конец каждому случаю глупости, жадности, недальновидности или нечестности на Уолл-стрит. Но, создав эквивалент "лучших строительных норм, детекторов дыма и спринклерных систем", как любил выражаться Тим, Додд-Франк проверил ряд безрассудных практик, дал регулирующим органам инструменты для тушения финансовых пожаров до того, как они выйдут из-под контроля, и сделал кризисы такого масштаба, которые мы только что наблюдали, гораздо менее вероятными. А в лице нового Бюро финансовой защиты потребителей (CFPB) американские семьи получили мощного защитника в своем углу. Благодаря его работе они могут рассчитывать на более справедливый и прозрачный кредитный рынок, а также на реальную экономию при покупке дома, финансировании автомобиля, решении чрезвычайных семейных проблем, отправке детей в колледж или планировании выхода на пенсию.

Но если я и моя команда могли гордиться сутью достигнутого, мы также должны были признать то, что стало очевидным еще до подписания законопроекта: Исторические реформы Додда-Франка не дадут нам большого политического подъема. Несмотря на доблестные усилия Фавса и остальных моих спичрайтеров, было трудно заставить "клиринговые центры по деривативам" и "запрет на торговлю собственными средствами" звучать преобразующе. Большинство усовершенствований системы, предусмотренных законом, останутся незаметными для общественности — скорее предотвращение плохих результатов, чем получение ощутимых выгод. Идея создания агентства по защите прав потребителей финансовых продуктов была популярна среди избирателей, но на создание CFPB потребуется время, а люди ищут помощи сразу. Поскольку консерваторы осуждали законодательство как гарантию будущих спасений и еще один шаг к социализму, а прогрессисты были недовольны тем, что мы не сделали больше для перестройки банков, избирателям было легко сделать вывод, что шум и ярость вокруг Додда-Франка означали не более чем обычную вашингтонскую перепалку — тем более что к моменту его принятия все хотели говорить только о зияющей, фонтанирующей дыре на дне океана.

ГЛАВА 23

Первые операции по бурению нефтяных скважин в Мексиканском заливе были простыми — деревянные платформы, построенные на мелководье в конце 1930-х годов. По мере развития технологий и неутолимой жажды Америки к нефти компании уходили все дальше и дальше от суши, и к 2010 году у берегов Техаса, Луизианы, Миссисипи и Алабамы стояло более трех тысяч буровых установок и добывающих платформ, усеивающих горизонт, словно замки на сваях. Они стали мощным символом центральной роли нефти в экономике региона: миллиарды ежегодных доходов, которые она приносила, и десятки тысяч людей, чьи средства к существованию прямо или косвенно зависели от выкачивания останков древних растений и животных, превращенных природой в вязкое черное золото, скопившееся на дне океана.

И когда речь шла о буровых установках, немногие из них были более впечатляющими, чем Deepwater Horizon. Высотой с тридцатиэтажный дом и длиной с футбольное поле, этот мобильный полупогружной аппарат стоимостью в полмиллиарда долларов мог работать на глубине до десяти тысяч футов и бурить разведочные скважины на несколько миль глубже. Эксплуатация буровой установки такого размера обходилась примерно в 1 миллион долларов в день, но крупные нефтяные компании считали эти расходы вполне оправданными. Их дальнейший рост и прибыль зависели от освоения потенциально огромных резервуаров, залегающих на ранее недосягаемой глубине.

Буровая установка Deepwater Horizon принадлежала швейцарской компании-подрядчику Transocean и с 2001 года находилась в аренде у BP, одной из крупнейших нефтяных компаний в мире. BP использовала буровую установку для исследования американской части Персидского залива, обнаружив под морским дном по меньшей мере два огромных и потенциально прибыльных пласта. Только одно из этих месторождений, Тайбер, содержало, по оценкам, умопомрачительные три миллиарда баррелей нефти. Чтобы добраться до него, бригады Deepwater в 2009 году пробурили одну из самых глубоких скважин в истории — 35 055 футов под 4 130 футами воды, то есть дальше под поверхностью океана, чем высота горы Эверест.

Надеясь повторить этот успех, в начале 2010 года BP направила судно Deepwater Horizon для бурения разведочной скважины на другом перспективном нефтяном месторождении под названием Макондо. Расположенная примерно в пятидесяти милях от побережья Луизианы, скважина Macondo находилась не так далеко под водой, как Tiber, — всего в двадцати тысячах футов или около того. Но в сверхглубоком подводном бурении не существует такого понятия, как рутинная работа. Доступ к каждому резервуару ставил уникальные задачи, часто требуя недельных раздумий, сложных расчетов и специальных решений. Макондо оказалось особенно сложным месторождением, в основном из-за хрупкости пласта и неравномерного уровня давления жидкости.

Проект быстро отставал от графика на несколько недель, что обошлось BP в миллионы долларов. Инженеры, проектировщики и подрядчики оспаривали некоторые аспекты конструкции скважины. Тем не менее, к 20 апреля скважина достигла глубины трех с половиной миль под поверхностью океана и казалась почти законченной. Команда из компании Halliburton, подрядчика по проекту, закачала цемент в ствол скважины, чтобы загерметизировать края трубы. После того как цемент застыл, инженеры BP начали проводить серию тестов на безопасность, прежде чем перевести Deepwater на следующее задание.

Вскоре после пяти часов вечера один из этих тестов выявил возможную утечку газа через цементную обсадную трубу, что свидетельствовало о потенциально опасной ситуации. Несмотря на предупреждающие сигналы, инженеры BP решили продолжить работу, откачивая мутную смазку, используемую для выравнивания дисбаланса давления во время бурения. К девяти тридцати вечера в бурильную трубу ворвался мощный поток газа. Четырехсоттонный комплект аварийных клапанов, называемый противовыбросовым превентором, предназначенный для герметизации скважины в случае внезапного повышения давления, вышел из строя, что позволило газу, находящемуся под высоким давлением и горючему, вырваться через платформу и выбросить в небо черный гейзер грязевой смазки. Облака газа скопились в пульте управления двигателем буровой установки и быстро воспламенились, сотрясая всю конструкцию парой сильных взрывов. Башня пламени опалила ночное небо, а члены экипажа вскарабкались в спасательные шлюпки или прыгнули в воду, заполненную обломками. Из 126 человек, находившихся на борту буровой установки, 98 удалось спастись без физических повреждений, 17 были ранены, а 11 работников платформы остались пропавшими без вести. Deepwater Horizon продолжала гореть в течение следующих тридцати шести часов, ее огромный шар огня и дыма был виден за многие мили.

Я был в резиденции, когда получил известие о том, что происходит в Персидском заливе, только что вернувшись из поездки на Западное побережье по сбору средств для кандидатов в Конгресс от демократов. Моей первой мыслью было: "Только не это". Всего пятнадцатью днями ранее в результате взрыва угольной пыли на шахте Upper Big Branch компании Massey Energy в Западной Вирджинии погибли двадцать девять шахтеров, что стало самой страшной катастрофой на шахте за последние почти сорок лет. Хотя расследование этой катастрофы находилось еще на ранней стадии, мы уже знали, что у Massey была длинная история нарушений техники безопасности. В отличие от этого, на буровой платформе Deepwater за семь лет не было ни одной серьезной аварии. Тем не менее, я не мог не связать эти два события и не задуматься о человеческих издержках зависимости мира от ископаемого топлива: о количестве людей, которые каждый день были вынуждены рисковать легкими, конечностями, а иногда и жизнью, чтобы наполнить наши бензобаки и поддерживать свет — и генерировать немыслимые прибыли для далеких руководителей и акционеров.

Я также знал, что взрыв будет иметь серьезные последствия для нашей энергетической программы. Несколькими неделями ранее я разрешил Министерству внутренних дел разрешить продажу некоторых морских участков, что позволило бы начать разведку нефти (хотя еще не добычу) в восточной части Персидского залива и некоторых водах у атлантических штатов и Аляски. Я выполнял предвыборное обещание: в разгар резкого роста цен на газ и в условиях, когда предложение Маккейна-Пэлин открыть береговую линию Америки для массового бурения набирало обороты в опросах общественного мнения, я обещал рассмотреть возможность более ограниченного расширения бурения в рамках энергетической стратегии "все вышеперечисленное". С точки зрения политики, любой переход к экологически чистой энергии займет десятилетия, а пока у меня нет проблем с увеличением добычи нефти и газа в США, чтобы уменьшить нашу зависимость от импорта из нефтегазовых стран, таких как Россия и Саудовская Аравия.

Прежде всего, мое решение разрешить новое разведочное бурение было последней попыткой спасти наше законодательство об изменении климата, которое к тому моменту находилось на жизнеобеспечении. Предыдущей осенью, когда сенатор-гоп Линдси Грэм согласился помочь составить двухпартийный законопроект о климате, он предупредил, что нам придется от чего-то отказаться, чтобы заручиться поддержкой республиканцев, достаточной для преодоления филлибастера, и бурение на шельфе было первым в его списке. Поверив Грэму на слово, Джо Либерман и Джон Керри провели месяцы, работая в тандеме с Кэрол Браунер, пытаясь убедить экологические группы в том, что сделка того стоит, указывая на то, что экологические риски морского бурения были снижены благодаря усовершенствованию технологий, и что любое окончательное соглашение не позволит нефтяным компаниям работать в таких чувствительных зонах, как Арктический национальный заповедник.

По крайней мере, некоторые экологические группы были готовы играть в мяч. К сожалению, по мере того как шли месяцы, становилось все более очевидным, что Грэм не смог выполнить свою часть сделки. Не то чтобы он не пытался. Он работал над тем, чтобы привлечь к сделке нефтяные компании, обхаживал умеренных республиканцев, таких как Сьюзен Коллинз и Олимпия Сноу, а также сенаторов от нефтяных штатов, таких как Лиза Мурковски с Аляски, надеясь, что они примут законопроект в коспонсоры. Но на какие бы уступки ни были готовы пойти Керри и Либерман, Грэм не смог найти желающих в рядах GOP. Политическая цена за сотрудничество с моей администрацией оставалась слишком высокой.

Сам Грэм начал подвергаться нападкам за свою работу над законопроектом о климате как со стороны избирателей, так и со стороны консервативных СМИ. Его требования не отступать от законопроекта усилились, что усложнило Керри задачу по привлечению экологических групп на свою сторону. Даже наше заявление о том, что мы закладываем основу для открытия новых территорий для бурения, вызвало гнев Грэма; вместо того, чтобы рассматривать это как проявление доброй воли с нашей стороны, он жаловался, что мы подставили его, лишив ключевого козыря. Стали ходить слухи, что он ищет подходящий момент, чтобы полностью отказаться от этой затеи.

Все это происходило до аварии на Deepwater. Когда в новостных выпусках внезапно появились адские кадры горящей буровой установки, мы знали, что экологические группы наверняка откажутся от любого законопроекта, расширяющего морское бурение. Это, в свою очередь, дало бы Грэму оправдание, необходимое для того, чтобы покинуть корабль. Как бы я это ни нарезал, я мог сделать только один вывод: Мои и без того ничтожные шансы на принятие климатического законодательства до промежуточных выборов просто улетучились в трубу.

На следующее утро после взрыва на платформе Deepwater я утешился сообщениями о том, что большая часть нефти, выброшенной в результате взрыва, догорает на поверхности океана, что, по крайней мере, несколько снижает вероятность серьезного экологического ущерба. Кэрол подтвердила, что аварийные суда компании BP и береговой охраны США быстро прибыли на место происшествия, что поисково-спасательные операции по поиску пропавших работников буровой установки продолжаются, и что мы находимся в тесном контакте с властями штата и местными властями. Согласно федеральному закону, принятому после аварии танкера Exxon Valdez на Аляске в 1989 году, BP несла полную ответственность за ликвидацию разлива. Тем не менее, я мобилизовал береговую охрану, а также EPA и Министерство внутренних дел, чтобы оценить ущерб и оказать любую поддержку, которая может понадобиться компании.

Полагая, что мы в достаточной степени владеем ситуацией, я придерживался своего графика и на следующий день отправился в Нью-Йорк, чтобы выступить с речью о реформе Уолл-стрит. Однако к моменту моего прибытия катастрофа усилилась. Ослабленная продолжающимся инферно, вся конструкция Deepwater рухнула и погрузилась в океан, извергая черный дым, когда все тридцать три тысячи тонн исчезли из виду, почти наверняка повредив подводное оборудование под ней. Поскольку количество неизвестных стремительно увеличивалось, я попросил Рама организовать брифинг после моего возвращения, собрав командующего Береговой охраной США адмирала Тада Аллена, Джанет Наполитано из Министерства национальной безопасности и министра внутренних дел Кена Салазара, чей департамент отвечал за надзор за морским бурением. Как выяснилось, единственное время, когда мы могли провести встречу, было шесть часов вечера — сразу после того, как я закончил выступление перед парой сотен человек, которых мы пригласили на заранее организованный прием в Роуз Гардене по случаю сороковой годовщины Дня Земли.

Это было немного космической иронии, которую я не был в настроении оценить.

"Чертовски хороший прощальный тур мы тебе устраиваем, Тад", — сказал я, пожимая руку адмиралу Аллену, когда он и остальные члены группы вошли в Овальный кабинет. Крепыш с румяным лицом и усами, закрученными в щеточку, Аллен был всего в месяце от выхода на пенсию после тридцати девяти лет службы в береговой охране.

"Что ж, надеюсь, мы сможем взять этот беспорядок под контроль до моего ухода, господин президент", — ответил Аллен.

Я подал сигнал, чтобы все присели. Тон стал мрачным, когда Аллен объяснил, что у Береговой охраны было мало надежд, когда дело дошло до поисково-спасательных операций — прошло слишком много времени, чтобы кто-то из одиннадцати пропавших членов экипажа Deepwater мог выжить в открытом море. Что касается очистки, он сообщил, что BP и группы реагирования Береговой охраны развернули специально оборудованные суда, чтобы убрать с поверхности воды нефть, оставшуюся после взрыва. Самолеты должны были начать сброс химических диспергентов, чтобы разбить нефть на более мелкие капли. Береговая охрана совместно с BP и пострадавшими штатами работала над размещением боновых заграждений — плавучих барьеров из губки и пластика, чтобы предотвратить возможность распространения нефти на берег.

"Что ВР говорит об ответственности?" спросил я, повернувшись к Салазару. Лысеющий и безбородый, с солнечным нравом и любовью к ковбойским шляпам и галстукам-боло, Кен был избран в Сенат в 2004 году, в том же году, что и я. Он стал надежным коллегой и был идеальным выбором для должности министра внутренних дел, поскольку возглавлял Департамент природных ресурсов в Колорадо, прежде чем стать первым испаноязычным генеральным прокурором штата. Он вырос на потрясающе красивых ранчо в долине Сан-Луис на юге центральной части Колорадо, где его семья постоянно жила с 1850-х годов, и был близко знаком с дуэльными импульсами к эксплуатации и сохранению федеральных земель, которые так сильно повлияли на историю этого региона.

"Сегодня я узнал от них, господин президент", — сказал Салазар. "BP подтвердила, что они оплатят все убытки, которые не будут покрыты Трастовым фондом ответственности за разлив нефти". Это была хорошая новость, подумал я. Хотя отдельные нефтяные компании несли ответственность за все расходы по ликвидации разливов, Конгресс установил мизерный лимит в 75 миллионов долларов на их обязательства по возмещению ущерба третьим лицам, таким как рыбаки или прибрежные предприятия. Вместо этого нефтяные компании должны были внести средства в совместный трастовый фонд, который должен был покрыть все излишки ущерба в размере до 1 миллиарда долларов. Но Кэрол уже предупредила нас, что если нефтяное пятно не будет достаточно локализовано, этого может оказаться недостаточно. Добившись от BP заблаговременного обещания компенсировать любой недостаток, мы могли бы, по крайней мере, дать пострадавшим штатам некоторую гарантию того, что их жители смогут покрыть свои убытки.

В конце встречи я попросил команду держать меня в курсе новых событий и напомнил, что они должны использовать все имеющиеся в нашем распоряжении федеральные ресурсы для смягчения экономических и экологических последствий. Провожая всех из Овального зала, я заметил, что Кэрол выглядит задумчивой. Я попросил ее отойти на минуту, чтобы я мог поговорить с ней наедине.

"Есть ли что-то, о чем мы не рассказали?" спросил я.

"Не совсем", — сказала Кэрол. "Я просто думаю, что мы должны подготовиться к худшему".

"Что это значит?" спросил я.

Кэрол пожала плечами. "BP утверждает, что нефть не вытекает из скважины. Если нам повезет, они окажутся правы. Но мы говорим о трубе, которая уходит на милю вниз к скважине на дне океана. Так что вряд ли кто-то знает наверняка".

"А что, если они ошибаются?" спросил я. "Что, если под поверхностью есть утечка?"

"Если они не смогут быстро запечатать его", — сказала она, — "тогда нас ждет кошмар".

Меньше двух дней понадобилось, чтобы подтвердить опасения Кэрол. Из скважины Макондо под поверхностью вытекала нефть, и не просто струйка. Сначала инженеры BP определили, что утечка происходит из разрыва трубы, который произошел, когда затонула буровая установка, ежедневно выбрасывающая в залив около тысячи баррелей нефти. К 28 апреля подводные камеры обнаружили еще две утечки, и эти оценки возросли до пяти тысяч баррелей в день. На поверхности нефтяное пятно разрослось примерно до шестисот квадратных миль и было близко к побережью Луизианы, отравляя рыбу, дельфинов и морских черепах и угрожая долгосрочным ущербом болотам, эстуариям и заливам, которые были домом для птиц и других диких животных.

Еще более тревожным был тот факт, что BP, похоже, не знала, сколько времени потребуется для успешной закупорки скважины. Компания настаивала на том, что существует несколько жизнеспособных вариантов, включая использование дистанционно управляемых транспортных средств для разблокировки противовыбросового превентора, заполнение скважины резиной или другими материалами, размещение защитного купола над скважиной для вовлечения нефти на поверхность, чтобы ее можно было собрать, или бурение пересекающихся разгрузочных скважин, чтобы можно было закачать цемент для блокирования потока нефти. Однако, по словам наших экспертов, первые три варианта не гарантировали успеха, а четвертый мог "занять несколько месяцев". При той скорости, с которой, по нашему мнению, вытекала нефть, это могло привести к разливу девятнадцати миллионов галлонов — примерно на 70 процентов больше, чем было выброшено во время аварии Exxon Valdez.

Внезапно мы столкнулись с перспективой самой страшной экологической катастрофы в истории США.

Мы назначили Тада Аллена командиром национального инцидента; ввели тридцатидневный мораторий на новое морское бурение, а также запрет на ловлю рыбы в загрязненной зоне; и объявили катастрофу в Макондо "разливом национального значения". Федеральное правительство координировало ответные действия многих организаций, включая привлечение гражданских добровольцев. Вскоре более двух тысяч человек круглосуточно работали над локализацией разлива, управляя армадой из семидесяти пяти судов, включая буксиры, баржи и скиммеры, а также десятки самолетов и 275 000 футов флотационных бонов. Я отправил Наполитано, Салазара и Лизу Джексон из Агентства по охране окружающей среды в Персидский залив для наблюдения за ходом работ, и сказал Валери, что хочу, чтобы она каждый день разговаривала с губернаторами Луизианы, Алабамы, Миссисипи, Техаса и Флориды (все пятеро из которых оказались республиканцами), чтобы выяснить, что еще мы можем сделать, чтобы помочь.

"Скажи им, что если у них возникнут проблемы, я хочу услышать их напрямую", — сказал я Валери. "Я хочу, чтобы мы были настолько, черт возьми, отзывчивыми, чтобы им надоело нас слушать".

Справедливости ради следует сказать, что ко 2 мая, когда я посетил станцию береговой охраны в Венисе, штат Луизиана, чтобы из первых рук ознакомиться с операциями по очистке, мы бросили все силы на ликвидацию последствий катастрофы. Как и в большинстве президентских поездок, целью было не столько собрать новую информацию, сколько выразить озабоченность и решимость. После выступления с заявлением для прессы под проливным дождем у здания станции я побеседовал с группой рыбаков, которые рассказали мне, что недавно были наняты компанией BP для установки боновых заграждений на пути разлива нефти и по понятным причинам обеспокоены долгосрочным воздействием разлива на их средства к существованию.

В тот день я также провел много времени с Бобби Джиндалом, бывшим конгрессменом и экспертом по политике здравоохранения в администрации Буша, который использовал свой острый консерватизм, чтобы стать первым в стране губернатором-американцем индийского происхождения. Умный, амбициозный, в свои тридцать с небольшим лет, Джиндал считался лидером своей партии и был выбран для выступления по телевидению с ответом GOP на мое первое выступление на совместной сессии. Но инцидент на месторождении Deepwater, который угрожал остановить жизненно важные отрасли Луизианы, такие как добыча морепродуктов и туризм, поставил его в неловкое положение: Как и большинство политиков, входящих в ОП, он был сторонником "Большой нефти" и столь же ярым противником усиления экологических норм.

Пытаясь опередить любые изменения в настроениях общества, Джиндал потратил большую часть своего времени, предлагая мне план быстрого возведения барьерного острова — вала — вдоль части побережья Луизианы. Это, как он настаивал, поможет удержать надвигающееся нефтяное пятно на расстоянии.

"У нас уже есть подрядчики, которые выполнят эту работу", — сказал он. Его тон был уверенным, на грани самоуверенности, хотя его темные глаза выдавали настороженность, почти боль, даже когда он улыбался. "Нам просто нужна ваша помощь, чтобы инженерный корпус армии одобрил это, а BP заплатил за это".

На самом деле, я уже слышал об идее "вала"; по предварительным оценкам наших экспертов, она была непрактичной, дорогой и потенциально контрпродуктивной. Я подозревал, что и Джиндал знал об этом. Это предложение было в основном политической игрой, способом для него выглядеть проактивным, избегая при этом более широких вопросов о рисках глубоководного бурения, поднятых разливом. Тем не менее, учитывая масштабы кризиса, я не хотел, чтобы меня считали отвергающим любую идею, и заверил губернатора, что Инженерный корпус сухопутных войск проведет быструю и тщательную оценку его плана строительства бермы.

Поскольку погода была слишком плохой для полета самолета Marine One, мы провели большую часть дня за рулем. Сидя на заднем сиденье внедорожника, я рассматривал пеструю мембрану из растительности, грязи, ила и болот, которая неравномерно распространялась по обе стороны реки Миссисипи и впадала в залив. Веками люди боролись за то, чтобы подчинить этот первозданный ландшафт своей воле, точно так же, как сейчас Джиндал предлагает сделать это со своим валом, строя дамбы, плотины, дамбы, каналы, шлюзы, порты, мосты, дороги и шоссе на службе торговли и экспансии, и снова и снова восстанавливая его после ураганов и наводнений, не поддаваясь неумолимым приливам и отливам. В таком упрямстве было определенное благородство, подумал я, часть духа "могу-делать", который построил Америку.

Однако, когда дело дошло до океана и впадающей в него могучей реки, инженерные победы оказались мимолетными, а перспективы контроля — иллюзорными. Луизиана ежегодно теряла более десяти тысяч акров земли, поскольку изменение климата повысило уровень моря и сделало ураганы в Персидском заливе более свирепыми. Постоянные дноуглубительные работы, строительство берегов и изменение маршрута Миссисипи для облегчения прохода судов и грузов означали, что с верховьев реки вымывается меньше осадочного материала для восстановления утраченных земель. Та самая деятельность, которая сделала этот регион коммерческим центром и позволила процветать нефтяной промышленности, теперь ускоряла неуклонное продвижение моря. Глядя в мокрое от дождя окно, я думал о том, как долго продержится дорога, по которой я ехал, с ее заправочными станциями и магазинами, прежде чем ее тоже поглотят волны.

У президента нет другого выбора, кроме как постоянно работать в режиме многозадачности. ("Ты как парень в цирке, — сказала мне однажды Мишель, — просто крутишь тарелки на конце палки"). Аль-Каида не приостановила свои операции из-за финансового кризиса; разрушительное землетрясение на Гаити не совпало по времени с давно запланированным саммитом по ядерной безопасности с участием сорока семи стран, на котором я председательствовал. И поэтому, как бы я ни переживал из-за катастрофы на "Дипуотер", я старался не дать ей поглотить меня. В течение нескольких недель после моего визита в Луизиану я тщательно отслеживал наши действия, полагаясь на подробные ежедневные брифинги и одновременно занимаясь десятью или двенадцатью другими неотложными делами, которые требовали моего внимания.

Я посетил производственный завод в Буффало, чтобы обсудить восстановление экономики, и продолжил работу с двухпартийной комиссией по бюджету, которая искала пути стабилизации долгосрочного дефицита США. Были звонки Меркель по Греции и Медведеву по ратификации СНВ, официальный государственный визит президента Мексики Фелипе Кальдерона, посвященный сотрудничеству на границе, и рабочий обед с президентом Афганистана Карзаем. Наряду с обычными брифингами по террористическим угрозам, стратегическими совещаниями с моей экономической командой и множеством церемониальных обязанностей, я проводил собеседования с кандидатами на место в Верховном суде, которое освободилось после того, как судья Джон Пол Стивенс объявил о своей отставке в начале апреля. Я остановился на блестящем молодом генеральном прокуроре и бывшем декане Гарвардской школы права Елене Каган, которая, как и судья Сотомайор, вышла из слушаний в Сенате относительно невредимой и была утверждена через несколько месяцев.

Но сколько бы других тарелок ни крутилось в воздухе, в конце каждого дня мои мысли возвращались к разливу нефти на месторождении Deepwater. Если я сильно прищуривался, то мог сказать себе, что есть некоторый прогресс. BP успешно перекрыла самую маленькую из трех подводных утечек, используя роботов для установки клапана на разорванную трубу. Адмирал Аллен навел видимость порядка в очистных работах на поверхности океана, которые к середине мая разрослись до почти тысячи судов и армии из почти двадцати тысяч работников BP, военнослужащих Береговой охраны и Национальной гвардии, креветочников, рыбаков и добровольцев. Валери проделала такую замечательную работу, поддерживая тесные контакты с пятью губернаторами, чьи штаты оказались под угрозой разлива, что, несмотря на их партийную принадлежность, большинство из них сказали только хорошее о федеральных мерах реагирования. ("Я и Боб Райли стали лучшими приятелями", — сказала она с улыбкой, имея в виду губернатора-республиканца Алабамы). Единственным исключением был губернатор Джиндал; Валери сообщила, что в нескольких случаях он обращался к Белому дому с просьбой о помощи по какому-либо вопросу, а через десять минут выпускал пресс-релиз, в котором обвинял нас в игнорировании Луизианы.

Тем не менее, нефть продолжала поступать. Роботы BP не смогли закрыть заклинивший превентор, оставив две основные утечки негерметичными. Первая попытка компании установить защитный купол над утечками также не удалась из-за проблем, вызванных низкими температурами на глубине. Становилось все более очевидным, что команда BP не знала точно, как действовать дальше, и что ни одно из федеральных агентств, которые обычно занимаются ликвидацией разливов, тоже не знало. "Мы привыкли иметь дело с нефтяным пятном от аварии танкера или лопнувшей трубы", — объяснил мне адмирал Аллен. "Попытка запечатать живую нефтяную скважину в миле под поверхностью… это больше похоже на космический полет".

Это была уместная аналогия — и причина, по которой я решил обратиться за помощью к Стиву Чу. Несмотря на название, министр энергетики обычно не занимается вопросами бурения нефтяных скважин. Но мы решили, что участие физика, удостоенного Нобелевской премии, в наших действиях не повредит, и после обнаружения подводных утечек мы попросили Чу проинформировать команду о научных аспектах их устранения. Несмотря на предупреждение Кэрол быть кратким, его презентация в ситуационной комнате длилась в два раза дольше, чем ему было отведено, и включала тридцать слайдов. После пятого слайда большая часть зала потеряла дар речи. Вместо того чтобы тратить все эти мозговые усилия на нас, я поручил ему отправиться в Хьюстон, где находилась штаб-квартира группы реагирования ВР, чтобы вместе с инженерами там поработать над возможным решением проблемы.

Тем временем отношение общественности к катастрофе начало меняться. В течение первых нескольких недель после разлива нефти BP несла основную долю вины. Мало того, что американцы склонны скептически относиться к нефтяным компаниям, так еще и генеральный директор BP Тони Хейворд был ходячей PR-катастрофой — заявлял в СМИ, что разлив связан с "относительно небольшим" количеством нефти в "очень большом океане"; утверждал в другом интервью, что никто не хочет видеть затыкание дыры больше, чем он, потому что "я бы хотел вернуть свою жизнь"; и вообще соответствовал всем стереотипам о высокомерном, не имеющем никакого отношения к делу руководителе транснациональной корпорации. (Его тупость напомнила мне, что BP — ранее известная как British Petroleum — начинала как Англо-персидская нефтяная компания: та самая компания, чье нежелание разделить роялти с правительством Ирана в 1950-х годах привело к перевороту, который в конечном итоге привел к Исламской революции в этой стране).

Однако по мере того, как кризис перевалил за тридцатидневный рубеж, внимание все чаще обращалось на возможную вину моей администрации в случившемся. В частности, новостные сюжеты и слушания в Конгрессе были посвящены ряду исключений из стандартных правил техники безопасности и охраны окружающей среды, которые BP получила от Службы управления минеральными ресурсами (Minerals Management Service, MMS), подразделения Министерства внутренних дел, ответственного за выдачу аренды, сбор роялти и надзор за буровыми операциями в федеральных водах. В исключениях, которые MMS предоставила BP в отношении скважины Макондо, не было ничего необычного; когда дело доходило до управления рисками глубоководного бурения, чиновники агентства обычно игнорировали своих штатных ученых и инженеров и обращались к отраслевым экспертам, которые, по их мнению, лучше разбирались в новейших процессах и технологиях.

Конечно, именно в этом и заключалась проблема. Еще до моего вступления в должность мы слышали о дружеских отношениях MMS с нефтяными компаниями и недостатках в регулировании — включая широко разрекламированный скандал в конце правления Буша, связанный с откатами, наркотиками и сексуальными услугами — и мы обещали реформировать это место. И на самом деле, как только он возглавил Министерство внутренних дел, Кен Салазар устранил некоторые из наиболее вопиющих проблем. На что у него не хватило времени или ресурсов, так это на коренную реорганизацию MMS, чтобы она могла жестко регулировать такую богатую и технологически сложную отрасль.

Я не могу упрекнуть Салазара в этом. Изменение практики и культуры в государственных учреждениях — дело нелегкое, и его редко удается завершить за несколько месяцев. Мы столкнулись с подобными проблемами в ведомствах, отвечающих за регулирование финансовой системы, где перегруженные и недоплачивающие регуляторы едва успевали за сложными, постоянно меняющимися операциями массивных международных финансовых институтов. Но это не оправдывает того факта, что никто из моей команды не предупредил меня о том, что у MMS все еще есть такие серьезные проблемы, прежде чем рекомендовать мне одобрить план МВД по открытию дополнительных территорий для разведочного бурения. Да и вообще, в разгар кризиса никто не хотел слышать о необходимости вкладывать больше денег в федеральные агентства. Они также не хотели слышать о том, как повышение зарплат госслужащим поможет этим агентствам улучшить управление и конкурировать с частным сектором в привлечении высококлассных технических специалистов. Люди просто хотели знать, кто позволил компании BP пробурить скважину на глубине трех с половиной миль под поверхностью океана, не зная, как ее заткнуть, а суть заключалась в том, что это произошло при нас.

Хотя вопросы о MMS не давали покоя репортерам, то, что действительно перевернуло отношение общественности, было решение BP в конце мая — которое я поддержал в интересах прозрачности — начать публиковать видеозаписи утечек в реальном времени, поступающие с подводных камер компании. Первые кадры горящей буровой установки Deepwater Horizon получили широкое освещение. Но кадры самого разлива, состоящие в основном из снимков сверху, слабых багровых полос на фоне сине-зеленого океана, еще не полностью отражали потенциальные разрушения. Даже когда волны, покрытые нефтяными пятнами, и сгустки нефти, известные как смоляные шарики, начали достигать внешних берегов Луизианы и Алабамы, у съемочных групп было не так много впечатляющих кадров для работы — особенно учитывая, что после десятилетий морского бурения воды Персидского залива изначально были не такими уж чистыми.

Подводное видео изменило все это. Внезапно люди во всем мире смогли увидеть нефть, пульсирующую толстыми столбами из окружающих обломков. Иногда она казалась сернисто-желтой, иногда коричневой или черной, в зависимости от освещения камеры. Клубящиеся шлейфы выглядели мощно, угрожающе, как исчадия ада. Кабельные новостные сети начали круглосуточно транслировать эти кадры в углу экрана вместе с цифровым таймером, напоминающим зрителям о количестве дней, минут и секунд с момента начала разлива.

Видео, казалось, подтверждало расчеты, сделанные нашими собственными аналитиками независимо от BP: утечки, вероятно, выкачивали от четырех до десяти раз больше, чем первоначально предполагалось — пять тысяч баррелей нефти ежедневно. Но больше, чем пугающие цифры, изображения подводных топляков — наряду с внезапно увеличившимся количеством видеороликов с пеликанами, покрытыми нефтью, — сделали кризис реальным в сознании людей. Люди, которые раньше не обращали особого внимания на разлив нефти, вдруг захотели узнать, почему мы не делаем ничего, чтобы остановить его. В кабинете стоматолога Салазар обнаружил, что во время срочной операции по удалению корневого канала он уставился на видеотрансляцию с телевизора, установленного на потолке. Республиканцы назвали разлив "Катриной Обамы", а вскоре мы оказались под огнем и со стороны демократов — в частности, бывшего помощника Клинтона и давнего жителя Луизианы Джеймса Карвилла, который, выступая в программе "Доброе утро, Америка", обрушился с резкой и громкой критикой на наши действия, направив свою критику конкретно на меня: "Мужик, ты должен спуститься сюда и взять это под контроль! Поставьте кого-нибудь во главе этого дела и дайте ему ход!". Девятилетний мальчик в инвалидном кресле, который посещал Овальный кабинет через фонд "Загадай желание", предупредил меня, что если я не устраню утечку в ближайшее время, то у меня "будет много политических проблем". Даже Саша однажды утром зашел ко мне в ванную, пока я брился, чтобы спросить: "Ты уже заткнул дыру, папа?".

В моем сознании эти темные циклоны нефти стали символизировать череду постоянных кризисов, через которые мы проходили. Более того, они каким-то образом ощущались как живые — злобное присутствие, активно дразнящее меня. До этого момента моего президентства я сохранял фундаментальную уверенность в том, что независимо от того, насколько плохи дела, будь то банки, автомобильные компании, Греция или Афганистан, я всегда смогу найти решение с помощью разумного процесса и разумного выбора. Но эти утечки, казалось, не поддавались своевременному решению, независимо от того, как сильно я давил на BP или свою команду, и независимо от того, сколько совещаний я провел в Sit Room, изучая данные и диаграммы так же внимательно, как и на любом заседании по планированию военных действий. Вместе с ощущением временной беспомощности в мой голос начала просачиваться горечь — горечь, которую я распознал как спутницу неуверенности в себе.

"Что, по его мнению, я должен делать?" прорычал я на Рама после того, как услышал о том, что сказал Карвилл. "Надеть мое гребаное снаряжение аквамена и самому поплыть туда с гаечным ключом?".

Кульминацией хора критики стала пресс-конференция в Белом доме 27 мая, на которой я около часа отвечал на жесткие вопросы о разливе нефти. Я методично перечислил все, что мы сделали с момента взрыва на Deepwater, и описал технические тонкости различных стратегий, применяемых для закупорки скважины. Я признал проблемы с MMS, а также свою собственную чрезмерную уверенность в способности таких компаний, как BP, защитить себя от риска. Я объявил о создании национальной комиссии для анализа катастрофы и выяснения того, как можно предотвратить подобные аварии в будущем, и еще раз подчеркнул необходимость долгосрочного реагирования, которое сделает Америку менее зависимой от грязного ископаемого топлива.

Читая стенограмму сейчас, десять лет спустя, я поражен тем, насколько спокойно и убедительно я говорил. Возможно, я удивлен потому, что стенограмма не отражает того, что, как я помню, я чувствовал в то время, и даже близко не передает того, что я действительно хотел сказать перед собравшимся корпусом прессы Белого дома:

MMS не была полностью оснащена для выполнения своей работы, в основном потому, что за последние тридцать лет большая часть американских избирателей купилась на идею республиканцев о том, что правительство — это проблема, а бизнес всегда знает лучше, и избрала лидеров, которые сделали своей миссией выпотрошить экологические нормы, урезать бюджеты агентств, принизить государственных служащих и позволить промышленным загрязнителям делать все, что им вздумается.

Что у правительства не было лучшей технологии, чем у BP, чтобы быстро заткнуть дыру, потому что иметь такую технологию в наличии было бы дорого, а мы, американцы, не любим платить более высокие налоги — особенно когда речь идет о подготовке к проблемам, которые еще не произошли.

Что трудно воспринимать всерьез любую критику со стороны такого персонажа, как Бобби Джиндал, который на протяжении всей своей карьеры выполнял волю "Большой нефти" и впоследствии поддержал иск нефтяной промышленности, пытавшейся добиться от федерального суда отмены временного моратория на бурение; и что если бы он и другие избранные в Заливе чиновники действительно беспокоились о благополучии своих избирателей, они бы призвали свою партию прекратить отрицать последствия изменения климата, поскольку именно жители Залива с наибольшей вероятностью потеряют дома или работу в результате повышения глобальной температуры.

И что единственный способ по-настоящему гарантировать, что в будущем у нас не произойдет еще одного катастрофического разлива нефти, — это полностью прекратить бурение; но этого не произойдет, потому что в конце концов мы, американцы, любим свой дешевый бензин и большие машины больше, чем заботимся об окружающей среде, за исключением тех случаев, когда перед нами стоит полная катастрофа; а в отсутствие такой катастрофы СМИ редко освещают усилия по отказу Америки от ископаемого топлива или принятие климатического законодательства, поскольку на самом деле просвещение общественности по вопросам долгосрочной энергетической политики было бы скучным и вредным для рейтингов; И единственное, в чем я мог быть уверен, так это в том, что при всем возмущении, выражаемом в данный момент по поводу водно-болотных угодий, морских черепах и пеликанов, большинство из нас действительно заинтересовано в том, чтобы эта проблема исчезла, чтобы я убрал еще один беспорядок, создававшийся десятилетиями, с помощью какого-то быстрого и легкого решения, чтобы мы все могли вернуться к своим углеродным, энергозатратным способам, не испытывая при этом чувства вины.

Я не сказал ничего подобного. Вместо этого я мрачно взял на себя ответственность и сказал, что это моя работа — "исправить ситуацию". После этого я отругал свою команду прессы, предположив, что если бы они лучше рассказали обо всем, что мы делаем для ликвидации разлива, мне не пришлось бы танцевать чечетку в течение часа, пока из меня выбивали все дерьмо. Мои друзья из прессы выглядели израненными. Сидя в одиночестве в зале заседаний в тот вечер, я сожалел о своих словах, понимая, что неправильно направил свой гнев и разочарование.

Именно эти проклятые шлейфы масла я действительно хотел проклясть.

В течение шести недель разлив нефти продолжал занимать центральное место в новостях. Поскольку усилия по ликвидации скважины не увенчались успехом, мы компенсировали это тем, что стали больше демонстрировать мое личное участие. Я совершил еще две поездки в Луизиану, а также посетил Миссисипи, Алабаму и Флориду. Работая с адмиралом Алленом, который согласился отложить свой выход на пенсию до окончания кризиса, мы нашли способы удовлетворить запросы каждого губернатора, включая уменьшенный план для вала Джиндала. Салазар подписал приказ, который фактически расформировал MMS, распределив обязанности по развитию энергетики, регулированию безопасности и сбору доходов между тремя новыми независимыми агентствами. Я объявил о создании двухпартийной комиссии, которой было поручено разработать рекомендации по предотвращению будущих катастроф при бурении на шельфе. Я провел заседание кабинета министров, посвященное кризису, и нанес душераздирающий визит семьям одиннадцати работников Deepwater, погибших в результате взрыва. Я даже выступил в Овальном кабинете с обращением по поводу разлива нефти — первым таким обращением за все время моего президентства. Формат выступления, когда я сидел за столом "Резолют", казался натянутым, другой эпохи, и, по общему мнению, я был не очень хорош.

Поток выступлений и заявлений имел желаемый эффект, приглушив, если не полностью устранив, плохие истории в прессе. Но именно результаты двух ранее принятых мною решений в конечном итоге помогли нам преодолеть кризис.

Первое — убедиться, что BP выполнила данное ранее обещание выплатить компенсацию третьим лицам, пострадавшим от разлива нефти. Как правило, процесс подачи претензий требовал от пострадавших пройти через кучу бюрократических обручей или даже нанять адвоката. Урегулирование этих претензий могло занять годы, а к этому времени небольшой туроператор или владелец ресторана мог уже потерять свой бизнес. Мы считали, что пострадавшие в этом деле заслуживают более немедленной помощи. Мы также решили, что сейчас самое время для максимального использования рычагов: Акции BP падали, ее глобальный имидж подвергался ударам, Министерство юстиции расследовало деятельность компании на предмет возможной преступной халатности, а введенный нами федеральный мораторий на бурение создавал огромную неопределенность для акционеров.

"Могу ли я выжать из них все?" спросил Рахм.

"Пожалуйста, сделайте", — сказала я.

Рам принялся за работу, запугивая, уговаривая и угрожая, как умел только он, и к тому времени, когда я сидел за столом напротив Тони Хейворда и председателя BP Карла-Генрика Сванберга на встрече 16 июня в комнате Рузвельта, они уже были готовы взмахнуть белым флагом. (Хейворд, который почти ничего не сказал на встрече, объявит о своем уходе из компании несколько недель спустя). ВР не только согласилась внести 20 миллиардов долларов в фонд ликвидации последствий разлива нефти, но и договорилась о том, чтобы эти деньги были помещены в условно-депозитный фонд и управлялись независимо Кеном Файнбергом, тем самым юристом, который управлял фондом для жертв 11 сентября и рассматривал планы вознаграждения руководителей банков, получавших деньги по программе TARP. Фонд не решил проблему экологической катастрофы. Но он выполнил мое обещание, что все рыбаки, ловцы креветок, чартерные компании и другие лица, которые несли убытки из-за кризиса, получат положенное.

Вторым правильным решением, которое я принял, было назначение Стива Чу на эту должность. Мой министр энергетики был потрясен своим первым общением с инженерами BP ("Они не знают, с чем имеют дело", — сказал Чу), и вскоре он уже делил свое время между Хьюстоном и Вашингтоном, говоря Таду Аллену, что BP "не должна ничего делать, пока не прояснит это со мной". В кратчайшие сроки он набрал команду независимых геофизиков и гидрологов для совместной работы над проблемой. Он убедил BP использовать гамма-излучение для диагностики неисправности противовыбросового превентора и установить манометры для получения реальных данных о том, что происходит у основания скважины. Чу и его команда также вбили в голову, что любым усилиям по закрытию скважины должно предшествовать тщательное рассмотрение того, как эти работы могут спровоцировать каскад неконтролируемых подземных утечек и еще более страшную катастрофу.

Чу и инженеры BP в конце концов согласились, что лучшим решением будет установка второго, меньшего по размеру противовыбросового устройства, так называемого укупорочного стека, поверх того, который вышел из строя, с использованием серии последовательных клапанов для перекрытия утечки. Но после изучения первоначального проекта BP и привлечения правительственных ученых и инженеров из Национальной лаборатории Лос-Аламоса и других мест для проведения серии симуляций на своих суперкомпьютерах, Чу решил, что он неадекватен, и группа быстро приступила к работе над созданием модифицированной версии. Однажды Экс зашел в "Овал" и сказал мне, что только что столкнулся с Чу в ближайшем кафе, который сидел, едва притронувшись к еде, и рисовал на салфетке различные модели укупорочных стеков.

"Он начал пытаться объяснить, как работает это устройство, — сказал Экс, — а я сказал ему, что у меня и так много проблем с тем, чтобы решить, что мне заказать на обед".

Окончательный вариант укупорки весил семьдесят пять тонн, высотой тридцать футов и, по настоянию Чу, включал в себя несколько манометров, которые должны были дать нам важные данные, показывающие его эффективность. В течение нескольких недель штабель был установлен над скважиной и готов к испытаниям. 15 июля инженеры ВР закрыли клапаны штабеля. Крышка выдержала. Впервые за восемьдесят семь дней нефть не вытекала из скважины Макондо.

В соответствии с удачей, которая нам сопутствовала, тропический шторм угрожал пройти через участок Макондо на следующей неделе. Чу, Тад Аллен и управляющий директор BP Боб Дадли должны были быстро решить, открывать или не открывать клапаны до того, как суда, участвующие в работах по локализации, и сотрудники BP, следящие за целостностью укупорочной колонны, уберутся с пути урагана. Если их расчеты подповерхностного давления окажутся неверными, существовал риск того, что штабель не выдержит и, что еще хуже, может вызвать разлом океанического дна, что приведет к еще более проблематичным утечкам. Ослабление клапанов, конечно же, означало возобновление потока нефти в Персидский залив, чего никто не хотел. После окончательного расчета Чу согласился, что рискнуть стоит, и мы должны держать клапаны закрытыми, пока бушует ураган.

И снова крышка выдержала.

Когда мы услышали эту новость, в Белом доме не было никаких торжеств — только огромное облегчение. Пройдет еще несколько месяцев и ряд дополнительных процедур, прежде чем BP объявит скважину Макондо окончательно закрытой, а работы по очистке продолжатся до конца лета. Постепенно был снят запрет на ловлю рыбы, и морепродукты из Персидского залива были признаны безопасными. Пляжи были вновь открыты, и в августе я отправился с семьей на двухдневный "отпуск" в Панама-Сити-Бич, штат Флорида, чтобы поддержать туристическую индустрию региона. На фотографии из этой поездки, сделанной Питом Соузой и позже опубликованной Белым домом, изображены я и Саша, плещущиеся в воде, — сигнал для американцев, что купаться в Персидском заливе безопасно. Малии на фотографии нет, потому что она была в летнем лагере. Мишель отсутствует, потому что, как она объяснила мне вскоре после моего избрания, "одна из моих главных целей как первой леди — никогда не фотографироваться в купальнике".

Во многих отношениях мы уклонились от худшего сценария, и в последующие месяцы даже такие критики, как Джеймс Карвилл, признали, что наши ответные меры были более эффективными, чем нам приписывали. Береговая линия и пляжи Персидского залива пострадали менее заметно, чем ожидалось, и всего через год после аварии в регионе начался самый большой туристический сезон в истории. Мы создали проект по восстановлению береговой линии Персидского залива, финансируемый за счет дополнительных штрафов, наложенных на компанию BP, что позволило федеральным, государственным и местным властям начать обращать вспять некоторые процессы деградации окружающей среды, которые происходили задолго до взрыва. После некоторого давления со стороны федеральных судов, BP в конечном итоге выплатила компенсации, превышающие сумму в 20 миллиардов долларов США. И хотя в предварительном докладе созданной мной комиссии по ликвидации последствий разлива нефти справедливо критиковался надзор ММС за деятельностью BP на месторождении Макондо, а также наша неспособность точно оценить масштабы утечки сразу после взрыва, к осени и пресса, и общественность в значительной степени успокоились.

И все же меня продолжали преследовать образы этих шлейфов нефти, вырывающихся из растрескавшейся земли в призрачные морские глубины. Эксперты в администрации говорили мне, что потребуются годы, чтобы понять истинные масштабы экологического ущерба от разлива нефти на глубоководном месторождении. По самым приблизительным оценкам, скважина Макондо выпустила в открытые воды не менее четырех миллионов баррелей нефти, причем не менее двух третей этого количества было уловлено, сгорело или рассеялось иным образом. Куда попала остальная нефть, какие страшные последствия она имела для дикой природы, сколько нефти в конечном итоге осядет на дно океана и какое долгосрочное влияние это может оказать на всю экосистему Персидского залива — пройдет много лет, прежде чем мы получим полную картину.

Что не было тайной, так это политическое влияние разлива. Когда кризис остался позади, а на горизонте замаячили промежуточные выборы, мы почувствовали себя готовыми продемонстрировать общественности осторожный оптимизм — утверждать, что страна наконец-то повернула за угол, и подчеркнуть всю ту работу, которую моя администрация проделала за предыдущие шестнадцать месяцев, чтобы конкретно изменить жизнь людей. Но единственное впечатление, которое создавалось у избирателей, — это еще одна беда, которую правительство, казалось, было бессильно решить. Я попросил Экса дать мне свою лучшую оценку шансов на то, что демократы сохранят контроль над Палатой представителей. Он посмотрел на меня так, будто я шучу.

"Нам крышка", — сказал он.

С того самого дня, как я вступил в должность, мы знали, что промежуточные выборы будут трудными. Исторически сложилось так, что партия, контролирующая Белый дом, почти всегда теряла места в Конгрессе после первых двух лет пребывания у власти, поскольку по крайней мере некоторые избиратели находили причины для разочарования. Явка избирателей на промежуточных выборах также значительно снизилась, и, отчасти благодаря долгой истории дискриминации избирателей в Америке, а также продолжающемуся использованию во многих штатах сложных процедур, которые усложняли процесс голосования, падение было наиболее выраженным среди молодых избирателей, избирателей с низким уровнем дохода и избирателей из числа меньшинств — демографических групп, которые, как правило, голосуют за демократов.

Все это сделало бы промежуточные выборы сложными для нас, даже в период относительного мира и процветания. Которых, конечно же, не было. Хотя компании снова начали нанимать сотрудников, уровень безработицы в июне и июле оставался на уровне 9,5 процента, в основном потому, что испытывающие недостаток денежных средств государственные и местные органы власти все еще сокращали штат. По крайней мере, раз в неделю я собирался со своей экономической командой в комнате Рузвельта, пытаясь придумать какую-нибудь вариацию дополнительных планов стимулирования, которые мы могли бы заставить хотя бы нескольких республиканцев в Сенате поддержать их. Но помимо нехотя продленного срока выплаты чрезвычайных пособий по страхованию от безработицы перед уходом Конгресса на августовские каникулы, Макконнеллу в целом удалось удержать свою фракцию в узде.

"Мне неприятно это говорить, — сказал мне один сенатор-республиканец, когда он зашел в Белый дом по другому вопросу, — но чем хуже чувствуют себя люди сейчас, тем лучше для нас".

Экономика была не единственным препятствием, с которым мы столкнулись. Опросы общественного мнения обычно давали республиканцам преимущество перед демократами, когда дело касалось национальной безопасности, и со дня моего вступления в должность гоп-группа стремилась использовать это преимущество, пользуясь любой возможностью представить мою администрацию слабой в вопросах обороны и мягкой в вопросах терроризма. По большей части, атаки провалились: Как бы избиратели ни были разочарованы моим экономическим руководством, они продолжали ставить мне высокие оценки за обеспечение их безопасности. Эти показатели оставались стабильными после нападения в Форт-Худе и сорванного теракта на Рождество; они даже практически не изменились, когда в мае 2010 года человек по имени Фейсал Шахзад — натурализованный американский гражданин, выросший в Пакистане и прошедший подготовку в пакистанском Талибане — безуспешно пытался взорвать бомбу в автомобиле в центре Таймс-сквер.

Тем не менее, тот факт, что 180 000 американских военнослужащих по-прежнему заняты в войнах за рубежом, накладывал отпечаток на промежуточные выборы. И хотя мы вступали в заключительную фазу вывода войск из Ирака, а последние боевые бригады должны были вернуться домой в августе, летний сезон боевых действий в Афганистане, скорее всего, снова принесет удручающий рост потерь среди американцев. Я был впечатлен тем, как Стэн Маккристал руководил там коалиционными силами: Дополнительные войска, которые я санкционировал, помогли отвоевать территорию у талибов; подготовка афганской армии активизировалась; Маккристал даже убедил президента Карзая выйти за пределы своего дворца и начать взаимодействовать с населением, которое он, по его словам, представляет.

И все же каждый раз, когда я встречался с ранеными солдатами в госпиталях Уолтера Рида и Бетесды, мне напоминали об ужасной цене такого постепенного прогресса. Если раньше мои визиты занимали около часа, то теперь я чаще всего тратил по меньшей мере вдвое больше времени, поскольку госпиталь, казалось, был заполнен почти до отказа. Во время одного из посещений я вошел в палату и увидел прикованную к постели жертву взрыва СВУ, за которой ухаживала его мать. Вдоль частично обритой головы молодого человека шли толстые швы; его правый глаз был ослеплен, тело частично парализовано, а одна сильно поврежденная рука была заключена в мягкий гипс. По словам врача, который ввел меня в курс дела перед тем, как я вошел, пациент провел три месяца в коме, прежде чем пришел в сознание. Он получил необратимые повреждения мозга и только что перенес операцию по восстановлению черепа.

"Кори, к тебе пришел президент", — ободряюще сказала мать солдата. Молодой человек не мог говорить, но слабо улыбнулся и кивнул.

"Приятно познакомиться с тобой, Кори", — сказал я, осторожно пожимая его свободную руку.

"Вообще-то, вы двое уже встречались раньше", — сказала мать. "Видите?" Она указала на фотографию, приклеенную к стене, и я подошел ближе, чтобы рассмотреть снимок, на котором я был изображен с группой улыбающихся армейских рейнджеров. Тут меня осенило, что раненый солдат, лежащий на кровати, — это сержант первого класса Кори Ремсбург, энергичный молодой десантник, с которым я разговаривал меньше года назад, во время празднования высадки союзников в Нормандии. Тот самый, который сказал мне, что направляется в Афганистан в свою десятую командировку.

"Конечно… Кори", — сказал я, взглянув на мать. Ее глаза простили меня за то, что я не узнал ее сына. "Как ты себя чувствуешь, парень?"

"Покажи ему, что ты чувствуешь, Кори", — сказала мать.

Медленно и с большим усилием он поднял руку и показал мне большой палец вверх. Фотографируя нас двоих, Пит выглядел заметно потрясенным.

Возможно, то, что случилось с Кори и многими ему подобными, не было в центре внимания избирателей, как это было у меня. После перехода в 1970-х годах на полностью добровольческие вооруженные силы все меньше американцев имеют членов семьи, друзей или соседей, которые служили в боевых действиях. Но, по крайней мере, растущие потери оставляли утомленную нацию как никогда неуверенной в направлении того, что все больше казалось бесконечной войной. Эта неуверенность только усугубилась в июне, когда в газетных киосках появился пространный очерк Стэна Маккристала в журнале Rolling Stone.

Статья, озаглавленная "Беглый генерал", в основном критиковала военные усилия США, предполагая, что Пентагон заставил меня удвоить усилия в безнадежном деле. Но в этом не было ничего нового. Вместо этого внимание Вашингтона привлекли доступ, который Маккристал предоставил журналисту, и множество едких замечаний, которые генерал и его команда сделали в адрес союзников, выборных должностных лиц и членов администрации. В одной из сцен репортер описывает, как Маккристал и его помощник шутят по поводу возможных ответов на вопросы о вице-президенте Байдене. ("Вы спрашиваете о вице-президенте Байдене?" цитирует Маккристал. "Кто это?" На что помощник отвечает: "Вы сказали: Укуси меня?"). В другом случае Маккристал жалуется на необходимость ужинать с французским министром в Париже ("Я бы предпочел, чтобы мне надрали задницу") и ворчит по поводу электронного письма от специального советника Хиллари, давнего дипломата Ричарда Холбрука ("Я даже не хочу его открывать"). И хотя я в основном избавлен от худших насмешек, один из членов команды Маккристала отмечает разочарование своего босса в нашей встрече прямо перед тем, как я назначил его командующим коалицией, полагая, что я должен был уделить генералу больше личного внимания.

Помимо обид, которые должна была вызвать эта статья, возобновив разногласия в афганской команде, которые, как я надеялся, остались позади, она выставила Маккристала и его команду как кучку самоуверенных парней из братства. Я мог только представить, что почувствуют родители Кори Ремсбурга, если прочтут эту статью.

"Я не знаю, о чем, черт возьми, он думал", — сказал мне Гейтс, пытаясь сдержать себя.

"Он не был", — сказал я отрывисто. "Его разыграли".

Моя команда спросила меня, как я хочу поступить. Я сказал им, что еще не решил, но пока я решаю, я хочу, чтобы Маккристал вернулся в Вашингтон ближайшим рейсом. Сначала я был склонен отпустить генерала со строгим выговором — и не только потому, что Боб Гейтс настаивал на том, что он остается лучшим человеком для руководства военными действиями. Я знал, что если кто-нибудь когда-нибудь запишет некоторые из частных разговоров, которые происходили между мной и моими старшими сотрудниками, мы сами можем показаться довольно несносными. И хотя Маккристал и его окружение проявили зверскую рассудительность, выступая в таком тоне перед любым репортером, будь то по неосторожности или из тщеславия, каждый из нас в Белом доме в то или иное время говорил на пленке то, чего не следовало. Если я не стал бы увольнять Хиллари, Рама, Валери или Бена за то, что они рассказывали сказки вне школы, почему я должен относиться к Маккристалу иначе?

В течение двадцати четырех часов я решил, что все будет по-другому. Как любил напоминать мне каждый военачальник, вооруженные силы Америки полностью зависели от жесткой дисциплины, четких правил поведения, сплоченности подразделений и строгой субординации. Потому что ставки всегда были выше. Потому что любая неспособность действовать как часть команды, любые индивидуальные ошибки приводили не только к позору или упущенной выгоде. Люди могли погибнуть. Любой капрал или капитан, публично пренебрежительно отозвавшийся о группе вышестоящих офицеров в таких ярких выражениях, заплатил бы за это серьезную цену. Я не видел возможности применить другой свод правил к четырехзвездному генералу, независимо от того, насколько он был одарен, мужественен или награжден.

Эта потребность в подотчетности и дисциплине распространялась и на вопросы гражданского контроля над вооруженными силами — я подчеркивал это в Овальном кабинете с Гейтсом и Малленом, но, видимо, без должного эффекта. На самом деле я восхищался бунтарским духом Маккристала, его явным презрением к притворству и власти, которая, по его мнению, не была заслужена. Это, несомненно, сделало его лучшим лидером — и объясняло ту яростную преданность, которую он вызывал в войсках под своим командованием. Но в той статье в Rolling Stone я услышал в нем и его помощниках ту же атмосферу безнаказанности, которая, похоже, закрепилась среди некоторых военных высшего звена в годы правления Буша: ощущение того, что раз война началась, то тех, кто ее ведет, не следует спрашивать, что политики должны просто дать им то, что они просят, и убраться с дороги. Это была соблазнительная точка зрения, особенно исходящая от человека калибра Маккристала. Оно также угрожало подорвать основополагающий принцип нашей представительной демократии, и я был полон решимости положить этому конец.

Утро было жарким и душным, когда мы с Маккристалом наконец-то уединились в Овальном кабинете. Он выглядел ошарашенным, но спокойным. К его чести, он не стал оправдываться за свои высказывания. Он не предположил, что его неправильно процитировали или вырвали из контекста. Он просто извинился за свою ошибку и предложил написать заявление об отставке. Я объяснил, почему, несмотря на мое восхищение им и благодарность за его службу, я решил принять его.

После ухода Маккристала я провел пресс-конференцию в Розовом саду, на которой изложил причины своего решения и объявил, что генерал Дэйв Петреус примет командование коалиционными силами в Афганистане. Именно Том Донилон выдвинул идею перевести Петреуса на эту должность. Он не только был самым известным и уважаемым военным лидером страны, но и как глава Центрального командования уже был хорошо знаком с нашей афганской стратегией. Новость была воспринята настолько хорошо, насколько мы могли надеяться в данных обстоятельствах. Тем не менее, я вышел с пресс-конференции с чувством ярости из-за всей этой ситуации. Я сказал Джиму Джонсу, чтобы он немедленно собрал всех членов команды национальной безопасности. Собрание длилось недолго.

"Я ставлю всех в известность, что я сыт по горло", — сказал я, мой голос неуклонно повышался. "Я не хочу слышать никаких комментариев о Маккристале в прессе. Я не хочу больше ни вращений, ни слухов, ни придирок. Я хочу, чтобы люди выполняли свою чертову работу. И если здесь есть люди, которые не могут вести себя так, как будто они в команде, то они тоже уйдут. Я серьезно".

В комнате воцарилась тишина. Я развернулась и ушла, Бен шел позади меня; очевидно, мы должны были работать над речью.

"Мне понравился Стэн", — тихо сказала я, пока мы шли.

"У тебя не было выбора", — сказал Бен.

"Да", — сказал я, качая головой. "Я знаю. От этого лучше не становится".

Увольнение Маккристала хоть и попало в заголовки газет (и укрепило убежденность верных республиканцев в том, что я не гожусь на должность главнокомандующего), это была не та история, которая обязательно повлияет на избирателей на выборах. По мере приближения промежуточных выборов республиканцы вместо этого сосредоточились на вопросе национальной безопасности, который был ближе к дому. Оказалось, что солидному большинству американцев очень не нравится идея судить подозреваемых в терроризме в гражданских уголовных судах на территории США. На самом деле, большинство из них не особенно беспокоились о том, чтобы обеспечить им полноценный или справедливый суд.

Мы получили раннее представление об этом, когда пытались продвинуть вперед мое обещание закрыть центр содержания под стражей в Гуантанамо. В абстрактном смысле большинство демократов в Конгрессе купились на мои доводы о том, что бессрочное содержание там иностранных заключенных без суда и следствия — плохая идея. Эта практика нарушает наши конституционные традиции и попирает Женевские конвенции; она осложняет нашу внешнюю политику и отталкивает даже некоторых наших ближайших союзников от сотрудничества с нами в антитеррористических усилиях; и, как ни странно, она способствует вербовке Аль-Каиды и в целом делает нас менее безопасными. Несколько республиканцев — в первую очередь Джон Маккейн — согласились с этим.

Но чтобы действительно закрыть тюрьму, мы должны были решить, что делать с 242 заключенными, содержавшимися в Гуантанамо на момент моего вступления в должность. Многие из них были плохо обученными боевиками низкого уровня, которые были случайно захвачены на поле боя и практически не представляли угрозы для Соединенных Штатов. (Сама администрация Буша ранее отпустила более пятисот таких заключенных на родину или в третьи страны). Однако небольшое число заключенных Гитмо были сложными оперативниками Аль-Каиды, известными как особо ценные заключенные (ОВЗ), как Халид Шейх Мохаммед, один из самопровозглашенных организаторов терактов 11 сентября. Люди из этой категории обвинялись в прямой ответственности за убийство невинных людей, и, насколько я понимаю, освобождать их было бы опасно и аморально.

Решение казалось очевидным: мы могли бы репатриировать оставшихся заключенных низшего уровня в их родные страны, где они будут находиться под наблюдением своих правительств и медленно реинтегрироваться в общество, и отдать под суд в американские уголовные суды тех, кто занимается ВВД. Но чем больше мы изучали этот вопрос, тем больше препятствий встречали. Например, когда дело дошло до репатриации, многие задержанные низкого уровня прибыли из стран, которые не имели возможности безопасно справиться с их возвращением. Фактически, самый большой контингент — девяносто девять человек — был из Йемена, грязной бедной страны с едва функционирующим правительством, глубокими племенными конфликтами и единственным наиболее активным отделением "Аль-Каиды" за пределами Федерально управляемой территории племен Пакистана (FATA).

Международное право также запрещало нам репатриировать задержанных, которые, как мы полагали, могут подвергнуться жестокому обращению, пыткам или быть убиты своим собственным правительством. Так было в случае с группой уйгуров, содержавшихся в Гитмо: представители мусульманского этнического меньшинства, бежавшие в Афганистан из-за жестоких, многолетних репрессий в родном Китае. У уйгуров не было реальных претензий к Соединенным Штатам. Пекин, однако, считал их террористами, и мы почти не сомневались, что им грозит жестокий прием, если мы отправим их в Китай.

Перспектива привлечения HVD к суду в американских судах была, пожалуй, еще более сложной. Во-первых, администрация Буша не придавала большого значения сохранению цепочек доказательств или ведению четких записей об обстоятельствах, при которых были захвачены задержанные, поэтому досье многих заключенных были в беспорядке. Кроме того, некоторые из ХВД, включая Халида Шейха Мохаммеда, подвергались пыткам во время допросов, что делало неприемлемыми не только их признания, но и любые доказательства, связанные с этими допросами, в соответствии с правилами обычного уголовного судопроизводства.

Чиновники администрации Буша не считали все это проблемой, поскольку, по их мнению, все заключенные Гитмо квалифицировались как "незаконные вражеские комбатанты", на которых не распространяется защита Женевских конвенций и которые не имеют права на гражданский суд. Вместо этого для рассмотрения дел администрация создала альтернативную систему "военных комиссий", в которой американские военные судьи определяют виновность или невиновность, преобладают более низкие стандарты доказательств и слабые процессуальные гарантии. Немногие правовые обозреватели сочли подход администрации адекватно отвечающим минимальным требованиям надлежащей правовой процедуры; в результате постоянных юридических проблем, задержек и процессуальных препятствий комиссиям удалось решить только три дела за два года. Между тем, за месяц до моего избрания адвокаты, представляющие семнадцать уйгуров, содержащихся в Гитмо, успешно обратились к федеральному судье США с просьбой пересмотреть их содержание под стражей, в результате чего он распорядился освободить их из-под стражи и положил начало длительной юридической борьбе за юрисдикцию. Аналогичные апелляции от имени других заключенных также находятся на рассмотрении.

"Это не просто сэндвич с дерьмом", — заметил Денис после одной из наших сессий по Гитмо. "Это шведский стол из дерьма".

Несмотря на эти трудности, мы начали бороться с проблемой. Я приказал приостановить рассмотрение любых новых дел в военных комиссиях — хотя, кивнув Пентагону, я согласился, чтобы межведомственная группа проанализировала, можно ли реформировать комиссии и использовать их в качестве запасного варианта в случае, если мы не сможем судить некоторых заключенных в гражданском суде. Мы организовали формальный процесс оценки того, какие задержанные могут быть безопасно освобождены, будь то на родину или в другие страны, готовые их принять. Работая с юристами Пентагона и ЦРУ, генеральный прокурор Эрик Холдер и группа прокуроров Министерства юстиции начали изучать дела заключенных, чтобы выяснить, какие дополнительные доказательства необходимы для привлечения к суду и вынесения приговора каждому задержанному в Гитмо. Мы начали искать американское учреждение — будь то на военном объекте или в рамках существующей федеральной тюремной системы — которое могло бы немедленно разместить переведенных заключенных Гитмо, пока мы определяем их окончательную судьбу.

Именно тогда Конгресс начал волноваться. До республиканцев дошли слухи о том, что мы рассматриваем возможность переселения уйгуров в Вирджинию (большинство из них в итоге были отправлены в третьи страны, включая Бермуды и островное государство Палау), и они вышли в эфир, предупреждая избирателей, что моя администрация планирует переселить террористов в их районы — возможно, даже по соседству. Это заставило демократов в Конгрессе нервничать по понятным причинам, и в конечном итоге они согласились с положением, добавленным в законопроект о расходах на оборону, которое запрещало использовать любые средства налогоплательщиков для перевода заключенных в Соединенные Штаты для чего-либо, кроме суда; оно также требовало, чтобы Боб Гейтс представил Конгрессу официальный план, прежде чем будет выбран новый объект и Гуантанамо будет закрыт. Дик Дурбин обратился к нам весной 2010 года с предложением использовать практически пустующую государственную тюрьму в Томсоне, штат Иллинойс, для содержания до девяноста заключенных Гитмо. Несмотря на то, что это могло принести рабочие места для жителей сельского городка, сильно пострадавшего от экономического кризиса, Конгресс отказался финансировать 350 миллионов долларов, необходимых для покупки и ремонта тюрьмы, причем даже некоторые либеральные демократы поддержали аргументы республиканцев о том, что любой центр содержания под стражей, расположенный на территории США, станет главной мишенью для будущих террористических атак.

Все это не имело смысла для меня. Террористы-заговорщики не были морскими котиками; если бы Аль-Каида планировала еще одну атаку в Соединенных Штатах, приведение в действие неочищенной взрывчатки в нью-йоркском метро или переполненном торговом центре Лос-Анджелеса было бы гораздо более разрушительным и гораздо более легким, чем попытка организовать нападение на исправительное учреждение в глуши, укомплектованное хорошо вооруженными американскими военными. На самом деле, более сотни осужденных террористов уже отбывали срок в федеральных тюрьмах, разбросанных по всей стране. "Мы ведем себя так, будто эти парни — кучка суперзлодеев прямо из фильма о Джеймсе Бонде", — сказал я Денису в отчаянии. "Средний заключенный в тюрьме супермакс съел бы этих задержанных на обед".

Тем не менее, я мог понять, что у людей были очень реальные страхи — страхи, порожденные затянувшейся травмой 11 сентября и постоянно разжигаемые предыдущей администрацией и большей частью СМИ (не говоря уже о бесчисленных фильмах и телешоу) на протяжении почти десятилетия. Действительно, несколько выпускников администрации Буша — в частности, бывший вице-президент Дик Чейни — сделали своей миссией раздувание этих страхов, рассматривая мои решения по пересмотру работы с подозреваемыми в терроризме как нападение на их наследие. В ряде выступлений и телепередач Чейни настаивал на том, что использование таких тактик, как применение водяной доски и бессрочное содержание под стражей, предотвратило "нечто гораздо большее и гораздо худшее", чем теракты 11 сентября. Он обвинил меня в том, что я вернулся к "режиму правоохранительных органов", существовавшему до 2001 года, при работе с террористами, вместо того чтобы понять "концепцию военной угрозы", и утверждал, что, поступая таким образом, я увеличиваю риск новой атаки.

Утверждение Чейни о том, что моя администрация не рассматривает Аль-Каиду как военную угрозу, трудно соотнести с дополнительными батальонами, которые я развернул в Афганистане, или десятками боевиков Аль-Каиды, которых мы уничтожали с помощью беспилотников. И Чейни, вероятно, был не лучшим посланником для любых аргументов, учитывая, насколько он лично непопулярен среди американской общественности — во многом благодаря его катастрофическому решению по Ираку. Тем не менее, идея о том, что мы не должны относиться к террористам как к "обычным преступникам", нашла отклик у многих избирателей. И она получила еще большую поддержку после попытки "бомбардировщика в нижнем белье" Умара Фарука Абдулмуталлаба сбить самолет на предыдущее Рождество.

При рассмотрении этого дела и Министерство юстиции, и ФБР следовали процедуре. По указанию Эрика Холдера и при согласии Пентагона и ЦРУ федеральные чиновники арестовали Абдулмуталлаба, уроженца Нигерии, как подозреваемого в совершении преступления, как только самолет компании Northwest Airlines приземлился в Детройте, и доставили его для оказания медицинской помощи. Поскольку главным приоритетом было убедиться в отсутствии дальнейших непосредственных угроз общественной безопасности — например, других террористов на других самолетах, — первая группа агентов ФБР, допрашивавшая Абдулмуталлаба, сделала это, не зачитывая ему предупреждения Миранды, используя устоявшийся юридический прецедент, позволяющий правоохранительным органам делать исключение при нейтрализации активной угрозы. Беседуя с агентами почти час, подозреваемый предоставил ценные сведения о своих связях с Аль-Каидой, своей подготовке в Йемене, источнике взрывного устройства и о том, что он знал о других заговорах. Позже ему зачитали его права и предоставили доступ к адвокату.

По мнению наших критиков, мы практически освободили человека. "Почему, во имя всего святого, вы должны прекратить допрос террориста?!" — заявил по телевидению бывший мэр Нью-Йорка Руди Джулиани. Джо Либерман настаивал, что Абдулмуталлаб квалифицируется как вражеский комбатант и, как таковой, должен был быть передан военным властям для допроса и содержания под стражей. А в ходе проходившей в то время острой сенатской гонки в Массачусетсе республиканец Скотт Браун использовал наше отношение к делу, чтобы поставить демократа Марту Кокли в неудобное положение.

Ирония судьбы, как любил подчеркивать Эрик Холдер, заключается в том, что администрация Буша почти каждое дело, связанное с подозреваемыми в терроризме, задержанными на территории США (включая Закариаса Муссауи, одного из организаторов теракта 11 сентября), рассматривала точно так же. Они поступали так, потому что этого требовала Конституция США: В двух случаях, когда администрация Буша объявила подозреваемых в терроризме, арестованных в США, "вражескими комбатантами", подлежащими бессрочному содержанию под стражей, федеральные суды вмешались и заставили их вернуться в уголовную систему. Более того, следование закону действительно сработало. Министерство юстиции Буша успешно осудило более сотни подозреваемых в терроризме, приговоры были по меньшей мере столь же суровыми, как и те немногие приговоры, которые были вынесены военными комиссиями. Муссауи, например, отбывал несколько пожизненных сроков в федеральной тюрьме. Эти законные уголовные преследования в прошлом вызывали пышные похвалы со стороны консерваторов, включая г-на Джулиани.

"Это не было бы так удручающе, — сказал мне однажды Эрик, — если бы Джулиани и некоторые другие критики действительно верили в то, что они говорят. Но он бывший прокурор. Он знает лучше. Это просто бесстыдство".

Будучи главным лицом в наших усилиях по приведению американской практики борьбы с терроризмом в соответствие с конституционными принципами, Эрик должен был принять на себя основную тяжесть этого сфабрикованного возмущения. Он, казалось, не возражал, зная, что это входит в обязанности — хотя он не считал совершенно случайным, что он был излюбленной мишенью в моей администрации для ярости республиканцев и теорий заговора Fox News.

"Когда они кричат на меня, брат, — говорил Эрик, похлопывая меня по спине с язвительной улыбкой, — я знаю, что они думают о тебе".

Я понимаю, почему те, кто выступал против моего президентства, могли считать Эрика удобным запасным вариантом. Высокий и уравновешенный, он вырос в Куинсе, Нью-Йорк, сын родителей среднего класса барбадосского происхождения. (Он учился в моей альма-матер, Колумбийском университете, за десять лет до меня, где играл в баскетбол и участвовал в сидячих забастовках в кампусе; во время учебы в юридической школе он заинтересовался гражданскими правами и летом проходил практику в Фонде правовой защиты NAACP. И, как и я, он выбрал государственную службу, а не работу в корпоративной юридической фирме, работая прокурором в отделе государственной добросовестности Министерства юстиции, а затем федеральным судьей в Высшем суде округа Колумбия. В итоге Билл Клинтон выдвинул его кандидатуру на должность прокурора округа Колумбия, а затем заместителя генерального прокурора США — первого афроамериканца на этих должностях.

У нас с Эриком была непоколебимая вера в закон, убежденность, подкрепленная личным опытом и знанием истории, в том, что благодаря аргументированным доводам и верности идеалам и институтам нашей демократии Америку можно сделать лучше. Именно на основе этих общих предположений, а не нашей дружбы или какого-либо конкретного согласия по вопросам, я хотел, чтобы он стал моим генеральным прокурором. Именно поэтому я так тщательно оберегал его офис от вмешательства Белого дома в текущие дела и расследования.

Не существует закона, прямо запрещающего такое вмешательство. В конце концов, генеральный прокурор и его или ее заместители были частью исполнительной власти и, следовательно, служили по воле президента. Но генеральный прокурор в первую очередь является народным адвокатом, а не консильери президента. Недопущение вмешательства политики в следственные и прокурорские решения Министерства юстиции было важнейшим демократическим императивом, что стало очевидным, когда в ходе Уотергейтских слушаний выяснилось, что генеральный прокурор Ричарда Никсона Джон Митчелл активно участвовал в сокрытии проступков Белого дома и инициировал уголовные расследования в отношении врагов президента. Администрацию Буша обвинили в нарушении этой нормы в 2006 году, когда она уволила девять прокуроров США, которых, по всей видимости, посчитала недостаточно приверженными своей идеологической программе; единственным пятном на безупречном послужном списке Эрика Холдера стало предположение, что он поддался политическому давлению, когда, будучи заместителем генерального прокурора, поддержал преступное помилование крупного донора Билла Клинтона в последние дни существования администрации. Позже Эрик сказал, что сожалеет об этом решении, и это была именно та ситуация, которой я хотел избежать. Поэтому, хотя мы с ним регулярно обсуждали широкую политику Министерства юстиции, мы тщательно избегали любых тем, которые могли бы поставить под угрозу его независимость как высшего должностного лица правоохранительных органов Америки.

Тем не менее, нельзя было обойти тот факт, что любые решения генерального прокурора имеют политические последствия — о чем мне любила напоминать команда Белого дома и о чем иногда забывал Эрик. Например, он был удивлен и оскорблен, когда через месяц после моего президентства Экс привлек его к ответственности за то, что он не очистил речь, посвященную Месяцу истории чернокожих, в которой он назвал Америку "нацией трусов", когда речь зашла о ее нежелании обсуждать расовые вопросы — достаточно верное замечание, но не обязательно тот заголовок, который мы искали в конце моих первых нескольких недель на посту. Тот жар, который мы подняли в Белом доме из-за юридически обоснованного, но политически токсичного решения Министерства юстиции не предъявлять обвинения руководителям банков за их роль в финансовом кризисе, также, похоже, застал его врасплох. И, возможно, именно эта бесхитростность, его уверенность в том, что логика и разум в конечном итоге победят, заставила Эрика не заметить, как быстро менялась политическая почва, когда в конце 2009 года он объявил, что Халид Шейх Мохаммед и четверо других соучастников теракта 11 сентября наконец-то предстанут перед судом в зале суда в нижнем Манхэттене.

На бумаге мы все думали, что эта идея имеет смысл. Почему бы не использовать судебное преследование самых известных заключенных Гуантанамо, чтобы продемонстрировать способность системы уголовного правосудия США рассматривать дела о терроризме справедливым и беспристрастным образом? И что может быть лучше для отправления правосудия, чем место в городе, который больше всего пострадал от этого ужасного преступления, в зале суда всего в нескольких кварталах от Ground Zero? После нескольких месяцев кропотливой работы Эрик и его команда были уверены, что дело против заговорщиков 11 сентября можно возбудить, не полагаясь на информацию, полученную с помощью "усиленных допросов" — отчасти потому, что теперь мы получили больше возможностей для сотрудничества со стороны других стран, которые раньше неохотно шли на это. Мэр Нью-Йорка Майкл Блумберг одобрил план Эрика. Так же поступил и старший сенатор Нью-Йорка, демократ Чак Шумер.

Затем, в течение нескольких недель после попытки взрыва на Рождество, преобладающее мнение в Нью-Йорке изменилось на головокружительные 180 градусов. Группа семей жертв 11 сентября организовала ряд демонстраций в знак протеста против решения Эрика. Позже мы узнали, что ее лидер, сестра одного из пилотов, погибших во время атаки на Пентагон, создала организацию, призванную противостоять любым попыткам отменить политику национальной безопасности времен Буша, и финансируемую консервативными донорами и поддерживаемую видными республиканцами (включая Лиз Чейни, дочь бывшего вице-президента). Затем мэр Блумберг, на которого, по сообщениям, оказывали давление интересы в сфере недвижимости, обеспокоенные тем, как судебное разбирательство может повлиять на их планы по перепланировке, неожиданно отказался от своей поддержки, заявив, что судебное разбирательство будет слишком дорогим и разрушительным. Чак Шумер быстро последовал его примеру, как и председатель сенатского комитета по разведке Дайэнн Файнстайн. Когда против нас выстроились официальные лица Нью-Йорка, активная часть семей жертв теракта 11 сентября и влиятельные члены нашей собственной партии, Эрик посчитал, что у него нет иного выбора, кроме тактического отступления, подтвердив, что, хотя он по-прежнему намерен судить соучастников теракта 11 сентября в гражданских, а не в военных судах, Министерство юстиции будет рассматривать возможность рассмотрения дела за пределами Нью-Йорка.

Это была значительная неудача для нашей общей стратегии по закрытию Гитмо, и группы защиты гражданских свобод и прогрессивные обозреватели обвиняли меня и весь Белый дом в том, что мы не предвидели политического отпора судебным процессам и не организовали более энергичную защиту, когда план столкнулся с проблемами. Возможно, они были правы. Возможно, если бы мы сосредоточили на этом все свое внимание в течение месяца или около того, исключив наши усилия по здравоохранению, финансовой реформе, изменению климата или экономике, мы могли бы склонить общественность на свою сторону и заставить власти Нью-Йорка отступить. Я бы получил удовольствие от этой борьбы. Без сомнения, это была достойная борьба.

Но в то время, по крайней мере, это была борьба, которую никто из нас в Белом доме не считал возможным выиграть. Конечно, Рам был рад, что план Эрика был отложен, ведь именно ему пришлось целый день отвечать на звонки испуганных демократов из Конгресса, умоляя нас прекратить попытки втащить столько валунов на гору. По правде говоря, после амбициозного первого года пребывания в должности у меня оставалось не так много политического капитала, и то немногое, что осталось, мы использовали для того, чтобы попытаться провести через Конгресс как можно больше инициатив до того, как промежуточные выборы 2010 года приведут к возможной смене партийного контроля.

На самом деле, Рахм будет раздражаться на меня за то, что я ввязался в смежную полемику в конце того лета, когда та же самая группа семей 9/11, которая выступала против суда над Халидом Шейхом Мохаммедом на Манхэттене, начала кампанию по блокированию строительства исламского общественного центра и мечети рядом с Ground Zero, заявив, что это оскорбительно для них и памяти тех, кто погиб во время терактов во Всемирном торговом центре. К его чести, мэр Блумберг решительно выступил в защиту проекта на основании религиозной свободы, как и другие городские чиновники и даже некоторые семьи погибших 11 сентября. Тем не менее, правые комментаторы быстро ухватились за этот вопрос, часто в откровенно антиисламских выражениях; национальные опросы показали, что большинство американцев выступают против размещения мечети; а политические оперативники GOP заметили возможность сделать жизнь демократов, участвующих в промежуточных выборах, некомфортной.

Так получилось, что споры достигли точки кипения на той же неделе, когда у нас был запланирован ужин-ифтар в Белом доме с участием ряда американских лидеров-мусульман в честь месяца Рамадан. Эта встреча должна была стать скромным мероприятием, способом выразить мусульманам такое же признание, какое мы оказываем представителям других конфессий во время их ключевых религиозных праздников, но в следующий раз, когда мы с Рамом разговаривали, я сказал ему, что намерен использовать этот случай, чтобы публично выступить на стороне тех, кто строит мечеть.

"Насколько я знаю, это Америка", — сказал я, запихивая папки в портфель, прежде чем отправиться в резиденцию на обед. "И в Америке вы не можете выделить одну религиозную группу и сказать им, что они не могут строить молитвенный дом на своей территории".

"Я понимаю, господин президент", — сказал Рам. "Но вы должны знать, что если вы что-то скажете, это будет повешено на шею нашим кандидатам в каждом округе по всей стране".

"Я уверен, что вы правы", — ответил я, идя к двери. "Но если мы не можем высказаться по такому важному вопросу, тогда я не знаю, какой смысл нам здесь находиться".

Рахм вздохнул. "С такими темпами, как мы идем", — сказал он, — "мы можем и не быть".

В августе мы с семьей полетели на десятидневный отдых на Виноградник Марты. Впервые мы посетили этот остров у побережья Кейп-Код пятнадцать или около того лет назад по приглашению одного из партнеров моей юридической фирмы, Эллисон Дэвис, и при поддержке Валери, которая проводила там лето со своей семьей, когда росла. Широкие пляжи и обдуваемые ветром дюны, рыбацкие лодки, причаливающие к причалу, небольшие фермы и зеленые луга, обрамленные дубовыми лесами и старыми каменными стенами, — это место обладало тихой красотой и неторопливой атмосферой, которая нас устраивала. Мы также оценили историю Виноградника: Освобожденные рабы были частью его первых поселений, а чернокожие семьи снимали здесь летние дома на протяжении многих поколений, что делает его тем редким курортным местом, где черные и белые чувствуют себя одинаково уютно. Мы возили туда девочек на неделю или две каждое второе лето, обычно снимая небольшую квартиру в Оук-Блаффс, достаточно близко к городу, чтобы можно было ездить туда на велосипеде, и с верандой, где можно было сидеть и смотреть на закат. Вместе с Валери и другими друзьями мы проводили ленивые дни с ногами на песке и книгой в руках, плавали в воде, которая нравилась девочкам, но была слишком холодной для моих гавайских вкусов, иногда замечая стаю тюленей недалеко от берега. Позже мы шли к Нэнси, чтобы поесть лучших на земле жареных креветок, а потом Малия и Саша убегали со своими друзьями за мороженым, катались на маленькой карусели или играли в игры в местном зале игровых автоматов.

Теперь, когда мы стали первой семьей, мы не могли делать все по-старому. Вместо парома в Оук-Блаффс мы теперь прилетали на вертолете Marine One. Дом, который мы теперь арендовали, представлял собой поместье площадью двадцать восемь акров в более оживленной части острова, достаточно большое для размещения персонала и Секретной службы и достаточно изолированное, чтобы сохранить безопасный периметр. Для нас был организован частный пляж, пустой на милю в обе стороны; наши велосипедные прогулки теперь проходили по строго предписанной петле, которую девушки проехали ровно один раз, чтобы побаловать меня, прежде чем заявить, что это "немного отстойно". Даже в отпуске я начинал свой день с PDB и брифинга от Дениса или Джона Бреннана о разнообразных беспорядках, происходящих в мире, а толпы людей и телевизионщиков всегда ждали нас, когда мы шли в ресторан на ужин.

Тем не менее, запах океана и блеск солнечного света на листьях позднего лета, прогулки по пляжу с Мишель, вид Малии и Саши, поджаривающих зефир у костра, их лица были сосредоточены, как в дзен, — все это осталось. И с каждым днем дополнительного сна, смеха и непрерывного времени с теми, кого я любила, я чувствовала, как ко мне возвращается энергия, как восстанавливается моя уверенность. Настолько, что к тому времени, когда мы вернулись в Вашингтон 29 августа 2010 года, мне удалось убедить себя, что у нас все еще есть шанс выиграть промежуточные выборы и сохранить демократов во главе Палаты представителей и Сената, к черту опросы и общепринятую мудрость.

А почему бы и нет? Правда заключалась в том, что мы спасли экономику от вероятной депрессии. Мы стабилизировали глобальную финансовую систему и вернули американскую автомобильную промышленность с грани краха. Мы установили ограждения на Уолл-стрит и сделали исторические инвестиции в чистую энергию и инфраструктуру страны; защитили государственные земли и снизили загрязнение воздуха; подключили сельские школы к Интернету и реформировали программы студенческих займов таким образом, что десятки миллиардов долларов, которые раньше уходили в банковскую казну, теперь используются для предоставления прямых грантов тысячам молодых людей, которые иначе не смогли бы позволить себе колледж.

Вместе взятые, наша администрация и Конгресс, контролируемый демократами, могут с полным правом утверждать, что сделали больше, приняли больше значимых законов, оказавших реальное влияние на жизнь американского народа, чем любая отдельная сессия Конгресса за последние сорок лет. И если нам еще многое предстоит сделать — если слишком много людей все еще остаются без работы и рискуют потерять свои дома; если мы еще не приняли закон об изменении климата или не исправили сломанную иммиграционную систему — то это напрямую связано с размером беспорядка, который мы унаследовали, а также с обструкцией и филибутерами со стороны республиканцев, и все это американские избиратели могут изменить, проголосовав в ноябре.

"Проблема в том, что я заперт в этом здании", — сказал я Фавсу, когда мы вместе сидели в Овальном кабинете и готовили мою речь. "Избиратели просто слышат эти звуковые отрывки из Вашингтона — Пелоси сказала то-то, Макконнелл сказал то-то — и у них нет возможности разобраться, что правда, а что нет. Это наш шанс вернуться туда и найти способ прорваться через это. Расскажите четкую историю о том, что на самом деле произошло с экономикой — как в последний раз, когда республиканцы были за рулем, они загнали машину в кювет, и как мы провели последние два года, выталкивая ее… и теперь, когда мы почти завели машину, последнее, что может позволить себе американский народ — это вернуть им ключи!". Я сделал паузу и посмотрел на Фавса, который был занят печатанием на своем компьютере. "А ты что думаешь? Я думаю, это сработает".

"Возможно", — сказал Фавс, хотя и не с таким энтузиазмом, как я надеялся.

В течение шести недель, предшествовавших выборам, я колесил по стране, пытаясь заручиться поддержкой кандидатов-демократов, от Портленда, штат Орегон, до Ричмонда, штат Вирджиния, от Лас-Вегаса, штат Невада, до Корал Гейблс, штат Флорида. Толпы были полны энергии, заполняли баскетбольные залы и общественные парки, скандируя: "Да, мы можем!" и "Зажигай! Готовы к работе!" так же громко, как они это делали, когда я баллотировался в президенты, поднимали плакаты, бурно аплодировали, когда я представлял конгрессмена-демократа или губернатора, которым нужны были их голоса, и улюлюкали, когда я говорил им, что мы не можем позволить себе отдать ключи от машины республиканцам. По крайней мере, на первый взгляд, все было как в старые добрые времена.

Но даже не глядя на опросы, я чувствовал изменения в атмосфере на предвыборной кампании: воздух сомнения витал над каждым митингом, принужденное, почти отчаянное качество аплодисментов и смеха, как будто мы с толпой были парой в конце бурного романа, пытающейся разжечь чувства, которые начали угасать. Как я мог винить их? Они ожидали, что мое избрание преобразит нашу страну, заставит правительство работать на простых людей, восстановит в Вашингтоне чувство цивилизованности. Вместо этого жизнь многих из них стала еще тяжелее, а Вашингтон казался таким же разбитым, далеким и ожесточенным, как и прежде.

Во время президентской кампании я привык к тому, что на наших митингах иногда появлялись один-два хеклера, обычно протестующие против абортов, которые кричали на меня, прежде чем их заглушал хор освистываний, и их мягко выпроваживала охрана. Но чаще всего теперь нападающие оказывались теми, чьи цели я поддерживал — активистами, которых подвело то, что они считали отсутствием прогресса в решении их вопросов. На нескольких остановках меня встречали протестующие с плакатами, призывающими к прекращению "войн Обамы". Молодые латиноамериканцы спрашивали, почему моя администрация до сих пор депортирует работников без документов и разлучает семьи на границе. Активисты ЛГБТК требовали ответа, почему я до сих пор не отменил политику "Не спрашивай, не говори", которая заставляла военнослужащих, не являющихся натуралами, скрывать свою сексуальную ориентацию. Группа особенно громких и настойчивых студентов колледжа кричала о финансировании борьбы со СПИДом в Африке.

"Разве мы не увеличили финансирование борьбы со СПИДом?" спросил я Гиббса, когда мы покидали митинг, на котором меня прерывали три или четыре раза.

"Мы увеличили", — сказал он. "Они говорят, что вы недостаточно увеличили его".

Я продержался до конца октября, сходя с тропы только для того, чтобы провести день или два на встречах в Белом доме, прежде чем снова отправиться в путь, мой голос становился все более хриплым, когда я делал свои призывы в последнюю минуту. Иррациональный оптимизм, который я привез с собой из отпуска, давно угас, и ко дню выборов — 2 ноября 2010 года — вопрос уже не стоял о том, проиграем ли мы Палату представителей, а только о том, насколько сильно. Перемещаясь между брифингом об угрозе терроризма в ситуационной комнате и заседанием в Овальном кабинете с Бобом Гейтсом, я заглянул в офис Экса, где он и Джим Мессина отслеживали данные о досрочной явке, поступающие из колеблющихся округов по всей стране.

"На что это похоже?" спросил я.

Экс покачал головой. "Мы потеряем как минимум тридцать мест. Может быть, больше".

Вместо того чтобы оставаться на поминках, я отправился в резиденцию в свое обычное время, сказав Эксу, что заеду, как только закроется большинство избирательных участков, и попросив свою помощницу Кэти прислать список вероятных звонков, которые мне придется сделать в тот вечер — сначала четырем лидерам Конгресса, а затем всем проигравшим демократам. Только после того, как я поужинал и уложил девочек спать, я позвонил Аксу из комнаты переговоров, чтобы узнать новости: Явка была низкой, только четверо из каждых десяти избирателей, имеющих право голоса, приняли участие в голосовании, а число голосующих молодых людей значительно сократилось. Демократы потерпели поражение, потеряв шестьдесят три места в Палате представителей, что стало худшим поражением для партии с тех пор, как она потеряла семьдесят два места в середине второго срока Рузвельта. Хуже того, многие из наших самых перспективных молодых членов Палаты представителей проиграли, такие как Том Перриелло из Вирджинии и Джон Бокьери из Огайо, Патрик Мерфи из Пенсильвании и Бетси Марки из Колорадо — те, кто принимал трудные голосования по здравоохранению и Закону о восстановлении; те, кто, несмотря на то, что они были из колеблющихся округов, последовательно противостояли давлению лоббистов, опросам и даже советам своих политических штабов, делая то, что они считали правильным.

"Они все заслуживали лучшего", — сказал я Аксу.

"Да", — сказал он. "Они сделали это".

Акс отписался, пообещав дать мне более подробную информацию утром. Я сидел один с телефонной трубкой в руке, одним пальцем нажимая на крючок переключателя, голова была забита мыслями. Через минуту я набрал номер оператора Белого дома.

"Мне нужно сделать несколько звонков", — сказал я.

"Да, господин президент", — сказала она. "Кэти прислала нам список. С кого бы вы хотели начать?"

ГЛАВА 24

Пит Соуза и я сидели напротив Марвина и Реджи за столом конференц-зала Air Force One, и все мы немного устали, перебирая свои карты. Мы летели в Мумбаи — первый этап девятидневного путешествия по Азии, которое включало не только мой первый визит в Индию, но и остановку в Джакарте, встречу G20 в Сеуле и встречу Азиатско-Тихоокеанского экономического сотрудничества (АТЭС) в Иокогаме, Япония. В начале полета самолет гудел от активности: сотрудники работали на ноутбуках, а советники по вопросам политики обсуждали расписание. После десяти часов в воздухе с остановкой для дозаправки на авиабазе Рамштайн в Германии почти все на борту (включая Мишель в передней кабине, Валери на диване возле конференц-зала и нескольких старших сотрудников, растянувшихся на полу под разными углами) уснули. Не в силах успокоиться, я пригласил нашу постоянную четверку на партию в пики, а сам пытался читать свой справочник и подписывать стопку корреспонденции между партиями. Мое рассеянное внимание, а также второй джин с тоником Реджи, возможно, объясняли тот факт, что Марвин и Пит выигрывали у нас шесть партий против двух, по десять долларов за партию.

"Это ваша ставка, сэр", — сказал Марвин.

"Что у тебя, Редж?" спросил я.

"Может быть, один", — сказал Реджи.

"Мы пойдем на борт", — сказал я.

"Мы идем восьмыми", — сказал Пит.

Реджи с отвращением покачал головой. "Мы поменяем колоды после следующей раздачи", — пробормотал он, делая еще один глоток своего напитка. "Эти карты прокляты".

После промежуточных выборов прошло всего три дня, и я был благодарен за возможность уехать из Вашингтона. Результаты выборов оставили демократов в шоке, а республиканцев в восторге, и я проснулся на следующее утро со смесью усталости, обиды, гнева и стыда, как боксер после неудачного исхода поединка в тяжелом весе. Доминирующая сюжетная линия в освещении событий после выборов говорила о том, что общепринятая точка зрения была верна все это время: что я пытался сделать слишком много и не сконцентрировался на экономике; что Obamacare была фатальной ошибкой; что я пытался воскресить тот вид либерализма с большими расходами и большим правительством, который даже Билл Клинтон объявил мертвым много лет назад. Тот факт, что на своей пресс-конференции на следующий день после выборов я отказался признать это, что я, казалось, цеплялся за идею, что моя администрация проводила правильную политику — даже если нам явно не удалось эффективно ее реализовать — поразил экспертов как высокомерие и заблуждение, признак грешника, который не раскаялся.

По правде говоря, я не жалею, что проложил путь к получению медицинской страховки для двадцати миллионов человек. Я также не жалею о принятии Закона о восстановлении экономики — убедительные доказательства показали, что жесткая экономия в ответ на рецессию была бы катастрофической. Я не жалею о том, как мы справились с финансовым кризисом, учитывая тот выбор, с которым мы столкнулись (хотя я сожалею о том, что не придумал лучшего плана, который помог бы остановить волну лишения прав на заложенное имущество). И уж точно я не жалел, что предложил законопроект об изменении климата и добивался иммиграционной реформы. Я просто злился, что мне не удалось провести ни один из этих законопроектов через Конгресс — в основном потому, что в первый же день моего пребывания в должности у меня не хватило дальновидности сказать Гарри Риду и остальным демократам Сената, чтобы они пересмотрели правила палаты и избавились от филибастера раз и навсегда.

Насколько я понимал, выборы не доказывали, что наша программа была ошибочной. Они лишь доказывали, что из-за отсутствия таланта, хитрости, обаяния или удачи мне не удалось сплотить нацию, как это когда-то сделал Рузвельт, за то, что я считал правильным.

Что, на мой взгляд, было не менее ужасно.

К большому облегчению Гиббса и моего пресс-центра, я закончил пресс-конференцию до того, как обнажил свою упрямую, измученную душу. Я понял, что оправдание прошлого имеет меньшее значение, чем планирование того, что делать дальше.

Мне предстояло найти способ восстановить контакт с американским народом — не только для того, чтобы укрепить свои позиции в переговорах с республиканцами, но и для того, чтобы быть переизбранным. Улучшение экономики могло бы помочь, но даже это вряд ли было гарантировано. Мне нужно было выйти из пузыря Белого дома и чаще общаться с избирателями". Тем временем Экс предложил свою собственную оценку того, что пошло не так, сказав, что в спешке, когда нужно было сделать все возможное, мы пренебрегли своим обещанием изменить Вашингтон — отодвинуть на второй план особые интересы, повысить прозрачность и финансовую ответственность всего федерального правительства. Если мы хотим вернуть избирателей, которые нас покинули, утверждал он, мы должны вернуть эти темы.

Но правильно ли это? Я не был в этом уверен. Да, мы пострадали от колбасных дел вокруг ACA, и, справедливо или нет, мы были запятнаны банковскими спасениями. С другой стороны, я могу привести десятки инициатив "хорошего правительства", которые мы представили, будь то введение ограничений на наем бывших лоббистов, или предоставление общественности доступа к данным федеральных агентств, или анализ бюджетов агентств для устранения растрат. Все эти действия были достойными по своим достоинствам, и я был рад, что мы их предприняли; это была одна из причин, по которой вокруг моей администрации не было ни одного скандала.

Однако с политической точки зрения, похоже, никого не волновала наша работа по очистке правительства — не больше, чем их заслуга в том, что мы нагибались назад, чтобы получить идеи республиканцев по каждой из наших законодательных инициатив. Одним из наших самых больших обещаний было прекратить партийные препирательства и сосредоточиться на практических усилиях по удовлетворению требований граждан. Наша проблема, как с самого начала рассчитал Митч Макконнелл, заключалась в том, что до тех пор, пока республиканцы неизменно сопротивляются нашим предложениям и поднимают шум по поводу даже самых умеренных предложений, все, что мы делаем, может быть представлено как предвзятое, противоречивое, радикальное и даже незаконное. На самом деле, многие наши прогрессивные союзники считали, что мы были недостаточно пристрастны. По их мнению, мы пошли на слишком большой компромисс, и, постоянно гоняясь за ложными обещаниями двухпартийности, мы не только расширили возможности Макконнелла и растратили большое большинство демократов; мы набросили гигантское мокрое одеяло на нашу базу — о чем свидетельствует решение многих демократов не голосовать на промежуточных выборах.

Наряду с тем, что мне нужно было выработать послание и перезагрузить политику, я столкнулся со значительной текучестью кадров в Белом доме. В команде по внешней политике Джим Джонс, который, несмотря на свои многочисленные достоинства, никогда не чувствовал себя полностью комфортно в штабной роли после многих лет командования, ушел в отставку в октябре. К счастью, Том Донилон оказался настоящей рабочей лошадкой и умело взял на себя роль советника по национальной безопасности, а Денис Макдоноу перешел на должность заместителя советника по национальной безопасности, а Бен Родс взял на себя многие из прежних обязанностей Дениса. В области экономической политики Питер Орсзаг и Кристи Ромер вернулись в частный сектор, их заменили Джек Лью, опытный эксперт по бюджету, руководивший OMB при Билле Клинтоне, и Остан Гулсби, который работал с нами над восстановлением экономики. Затем был Ларри Саммерс, который однажды в сентябре зашел в Овальный кабинет, чтобы сказать мне, что, поскольку финансовый кризис позади, ему пора уходить. Он уйдет в конце года.

"Что я буду делать без тебя, чтобы объяснить, почему я ошибаюсь?" спросил я, только наполовину шутя. Ларри улыбнулся.

"Господин президент, — сказал он, — на самом деле вы ошибались меньше, чем большинство".

Я искренне полюбил тех, кто уходил. Они не только хорошо служили мне, но, несмотря на свои различные идиосинкразии, каждый из них привносил серьезность намерений — приверженность выработке политики, основанной на разуме и доказательствах — которая была рождена желанием сделать все правильно для американского народа. Однако больше всего меня тревожила предстоящая потеря двух моих ближайших политических советников, а также необходимость поиска нового руководителя аппарата.

Экс всегда планировал уехать после промежуточных выборов. Прожив два года в разлуке с семьей, он остро нуждался в передышке перед тем, как присоединиться к моей кампании по переизбранию. Гиббс, который постоянно находился со мной в окопе с тех пор, как я выиграл свою предвыборную гонку в Сенат, был так же измотан. Хотя он оставался таким же хорошо подготовленным и бесстрашным пресс-секретарем, как и прежде, напряжение от стояния на трибуне день за днем, принимая на себя все удары, которые сыпались в нашу сторону, сделало его отношения с пресс-корпусом Белого дома настолько конфликтными, что остальные члены команды беспокоились, что это негативно сказывается на нашем освещении.

Я все еще привыкал к перспективе вести предстоящие политические сражения без Экса и Гиббса рядом со мной, хотя меня успокаивала преемственность, которую обеспечивал наш молодой и умелый директор по коммуникациям Дэн Пфайффер, который тесно сотрудничал с ними в области сообщений с начала нашей кампании 2007 года. Что касается Рама, то я считал маленьким чудом, что он продержался столько, сколько продержался, не убив никого и не скончавшись от инсульта. Мы взяли за привычку проводить наши встречи в конце дня на улице, когда позволяла погода, прогуливаясь два или три раза вокруг подъездной дорожки, опоясывающей Южную лужайку, пока мы пытались понять, что делать с последним кризисом или спором. Не раз мы спрашивали себя, почему мы выбрали такую напряженную жизнь.

"После того, как мы закончим, нам стоит попробовать что-нибудь попроще", — сказала я ему однажды. "Мы могли бы перевезти наши семьи на Гавайи и открыть киоск со смузи на пляже".

"Смузи — это слишком сложно", — сказал Рам. "Мы будем продавать футболки. Но только белые футболки. Среднего размера. И все — никаких других цветов, рисунков или размеров. Мы не хотим принимать никаких решений. Если покупатели хотят чего-то другого, они могут пойти в другое место".

Я распознал признаки того, что Рахм близок к выгоранию, но я полагал, что он будет ждать нового года, чтобы уйти. Вместо этого он воспользовался одной из наших вечерних прогулок в начале сентября, чтобы рассказать мне, что многолетний мэр Чикаго Ричард М. Дейли только что объявил, что не будет претендовать на седьмой срок подряд. Рам хотел баллотироваться — это была работа, о которой он мечтал с тех пор, как пришел в политику, — но поскольку выборы состоятся в феврале, ему нужно было покинуть Белый дом до первого октября, если он надеялся на успех.

Он выглядел искренне расстроенным. "Я знаю, что ставлю вас в затруднительное положение, — сказал он, — но у нас всего пять с половиной месяцев для участия в гонках…"

Я остановил его, прежде чем он успел закончить, и сказал, что он получит мою полную поддержку.

Через неделю или около того, на частной церемонии прощания в резиденции, я подарил ему вставленную в рамку копию списка дел, который я написал от руки на юридическом блокноте и передал ему в первую неделю моего пребывания в должности. Почти каждый пункт был отмечен, сказал я собравшимся сотрудникам, что является показателем того, насколько эффективным он был. Рахм прослезился — пятно на его имидже крутого парня, за которое он позже проклинал меня.

Такая текучесть кадров не была необычной для администрации, и я видел потенциальные преимущества встряски. Нас не раз обвиняли в том, что мы слишком замкнуты и жестко контролируемы и нуждаемся в свежем взгляде. Набор навыков Рама был бы менее актуален без демократической палаты, которая помогала бы продвигать законодательство. Пока Пит Раус исполнял обязанности временного руководителя аппарата, я склонялся к тому, чтобы нанять на место Рама Билла Дейли, который был министром торговли в администрации Клинтона и являлся братом уходящего мэра Чикаго. Лысеющий и примерно на десять лет старше меня, с характерным акцентом Саут-Сайда, который напоминал о его ирландских корнях в рабочем классе, Билл имел репутацию эффективного, прагматичного специалиста по заключению сделок с прочными отношениями как с рабочими, так и с деловыми кругами; и хотя я не знал его так, как знал Рама, я подумал, что его приветливый, неидеологический стиль может хорошо подойти для того, что, как я ожидал, будет менее бешеной фазой моей администрации. Наряду с несколькими новыми лицами, я был в восторге от того, что в январе ко мне вернется еще одно, когда Дэвид Плауфф, только что закончивший двухлетний отпуск с семьей, вернется в качестве старшего советника и обеспечит работу Белого дома тем же стратегическим мышлением, напряженной сосредоточенностью и отсутствием эго, которые так помогли нам во время кампании.

Тем не менее, я не мог избавиться от чувства меланхолии по поводу перемен, которые принесет новый год: Меня будет окружать еще меньше людей, которые знали меня до того, как я стал президентом, меньше коллег, которые также были друзьями, которые видели меня уставшим, растерянным, злым или побежденным, но не переставали меня прикрывать. Это была одинокая мысль в одинокое время. Это, вероятно, объясняет, почему я все еще играл в карты с Марвином, Реджи и Питом, когда у меня был целый день встреч и выступлений, которые должны были начаться менее чем через семь часов.

"Ребята, вы опять выиграли?" спросил я Пита после того, как мы закончили игру.

Пит кивнул, побуждая Реджи собрать все карты, подняться со стула и выбросить их в мусорную корзину.

"Эй, Редж, это все еще хорошая колода!" сказал Пит, не пытаясь скрыть своего удовольствия от того, что они с Марвином только что выиграли. "Все иногда проигрывают".

Реджи бросил на Пита суровый взгляд. "Покажи мне того, кто смирился с поражением", — сказал он, — "и я покажу тебе неудачника".

Я никогда не был в Индии, но эта страна всегда занимала особое место в моем воображении. Возможно, дело было в ее огромных размерах: здесь проживает одна шестая часть населения Земли, насчитывается около двух тысяч различных этнических групп и более семисот языков. Может быть, потому что я провел часть своего детства в Индонезии, слушая эпические индуистские сказания "Рамаяна" и "Махабхарата", или из-за моего интереса к восточным религиям, или из-за группы пакистанских и индийских друзей в колледже, которые научили меня готовить "дал" и "кеема" и приобщили к болливудским фильмам.

Но больше всего на свете мое увлечение Индией было связано с Махатмой Ганди. Наряду с Линкольном, Кингом и Манделой, Ганди оказал глубокое влияние на мое мышление. В юности я изучал его труды и обнаружил, что он озвучивает некоторые из моих самых глубоких инстинктов. Его понятие о сатьяграхе, или преданности истине, и силе ненасильственного сопротивления, способного пробудить совесть; его настойчивое утверждение о нашей общей человечности и единстве всех религий; его вера в то, что каждое общество обязано в рамках своих политических, экономических и социальных механизмов признать равную ценность и достоинство всех людей — каждая из этих идей нашла во мне отклик. Действия Ганди взволновали меня даже больше, чем его слова; он испытал свои убеждения на прочность, рискуя жизнью, попав в тюрьму и полностью посвятив себя борьбе своего народа. Его ненасильственная кампания за независимость Индии от Великобритании, которая началась в 1915 году и продолжалась более тридцати лет, не просто помогла преодолеть империю и освободить большую часть субконтинента, она запустила моральный заряд, который пульсировал по всему миру. Она стала маяком для других обездоленных, маргинализированных групп — в том числе для чернокожих американцев на Юге времен Джима Кроу, — стремящихся добиться своей свободы.

В начале поездки у нас с Мишель была возможность посетить Мани Бхаван, скромное двухэтажное здание, расположенное в тихом районе Мумбаи, которое на протяжении многих лет было местом жительства Ганди. Перед началом экскурсии наш гид, любезная женщина в голубом сари, показала нам гостевую книгу, которую доктор Кинг подписал в 1959 году, когда он приехал в Индию, чтобы привлечь внимание мировой общественности к борьбе за расовую справедливость в Соединенных Штатах и отдать дань уважения человеку, чьи учения его вдохновили.

Затем гид пригласил нас подняться наверх, чтобы осмотреть личные покои Ганди. Сняв обувь, мы вошли в простую комнату с полом из гладкой узорчатой плитки, двери на террасу были открыты, чтобы впустить легкий ветерок и бледный, туманный свет. Я уставился на спартанскую кровать и подушки, коллекцию прялок, старомодный телефон и низкий деревянный письменный стол, пытаясь представить себе Ганди, присутствующего в комнате, — невысокого смуглокожего мужчину в простом хлопковом дхоти, сложившего под себя ноги, составляющего письмо британскому вице-королю или намечающего следующий этап Соляного марша. И в тот момент у меня возникло сильнейшее желание сесть рядом с ним и поговорить. Спросить его, где он нашел силы и воображение, чтобы сделать так много, имея так мало. Спросить, как он оправился от разочарования.

На его долю выпало больше, чем нужно. При всех своих необыкновенных дарованиях Ганди не смог исцелить глубокие религиозные расколы на субконтиненте или предотвратить его разделение на преимущественно индуистскую Индию и подавляющий мусульманский Пакистан — сейсмическое событие, в результате которого несметное число людей погибло в результате насилия на религиозной почве, а миллионы семей были вынуждены собрать все, что могли унести, и мигрировать через недавно установленные границы. Несмотря на все его труды, он не смог разрушить удушающую кастовую систему Индии. Но каким-то образом он маршировал, постился и проповедовал до семидесяти лет — до того последнего дня в 1948 году, когда по дороге на молитву его в упор застрелил молодой индуистский экстремист, который расценил его экуменизм как предательство веры.

Во многих отношениях современная Индия считается историей успеха, пережив неоднократную смену правительства, ожесточенную вражду политических партий, различные вооруженные сепаратистские движения и всевозможные коррупционные скандалы. Переход к рыночной экономике в 1990-х годах высвободил необыкновенные предпринимательские таланты индийского народа, что привело к стремительным темпам роста, процветанию высокотехнологичного сектора и неуклонному росту среднего класса. Как главный архитектор экономических преобразований в Индии, премьер-министр Манмохан Сингх казался подходящим олицетворением этого прогресса: представитель крошечного, часто преследуемого религиозного меньшинства сикхов, который поднялся на самый высокий пост в стране, и сдержанный технократ, завоевавший доверие людей не путем обращения к их страстям, а путем повышения уровня жизни и поддержания заслуженной репутации не коррумпированного человека.

У нас с Сингхом сложились теплые и продуктивные отношения. Хотя он мог быть осторожным во внешней политике, не желая слишком сильно опережать индийскую бюрократию, которая исторически подозрительно относилась к намерениям США, наше совместное времяпровождение подтвердило мое первоначальное впечатление о нем как о человеке необычайной мудрости и порядочности; и во время моего визита в столицу Нью-Дели мы достигли соглашений об укреплении сотрудничества с США в области борьбы с терроризмом, глобального здравоохранения, ядерной безопасности и торговли.

Я не мог понять, представляет ли приход Сингха к власти будущее индийской демократии или это просто аберрация. В наш первый вечер в Дели он и его жена, Гуршаран Каур, устроили званый ужин для меня и Мишель в своей резиденции, и прежде чем присоединиться к другим гостям во дворе, освещенном свечами, у нас с Сингхом было несколько минут, чтобы пообщаться наедине. Без привычной стаи надсмотрщиков и записчиков, нависших над нашими плечами, премьер-министр более откровенно говорил о тучах, которые он видел на горизонте. По его словам, его беспокоит экономика. Хотя Индия лучше многих других стран пережила финансовый кризис, глобальный спад неизбежно затруднит создание рабочих мест для молодого и быстро растущего населения Индии. Кроме того, существует проблема Пакистана: Его продолжающаяся неспособность сотрудничать с Индией в расследовании террористических нападений на отели и другие объекты в Мумбаи в 2008 году значительно усилила напряженность в отношениях между двумя странами, в частности потому, что террористическая организация "Лашкар-и-Тайиба", ответственная за это, как полагают, имела связи с пакистанской разведкой. Сингх сопротивлялся призывам нанести ответный удар по Пакистану после терактов, но его сдержанность дорого обошлась ему в политическом плане. Он опасался, что рост антимусульманских настроений усилил влияние главной оппозиционной партии Индии, индуистской националистической Бхаратия Джаната Парти (БДП).

"В нестабильные времена, господин президент, — сказал премьер-министр, — призыв к религиозной и этнической солидарности может быть пьянящим. И политикам не так уж трудно использовать это в своих целях, как в Индии, так и в любом другом месте".

Я кивнул, вспомнив разговор с Вацлавом Гавелом во время моего визита в Прагу и его предупреждение о растущей волне нелиберализма в Европе. Если глобализация и исторический экономический кризис подпитывают эти тенденции в относительно богатых странах — если я наблюдаю это даже в Соединенных Штатах с "Чайной партией", — то как Индия может быть застрахована от этого? Ведь правда заключалась в том, что, несмотря на устойчивость ее демократии и впечатляющие экономические показатели последнего времени, Индия все еще мало походила на эгалитарное, мирное и устойчивое общество, которое представлял себе Ганди. По всей стране миллионы людей продолжали жить в нищете, запертые в раскаленных солнцем деревнях или лабиринтах трущоб, даже когда титаны индийской промышленности вели образ жизни, которому позавидовали бы раджи и магнаты былых времен. Насилие, как публичное, так и частное, оставалось слишком распространенной частью индийской жизни. Выражение враждебности к Пакистану по-прежнему было самым быстрым путем к национальному единству, и многие индийцы гордились тем, что их страна разработала программу ядерного оружия, не уступающую пакистанской, не беспокоясь о том, что один просчет любой из сторон может привести к уничтожению региона.

В основном, индийская политика по-прежнему вращалась вокруг религии, клана и касты. В этом смысле назначение Сингха премьер-министром, которое иногда называют символом прогресса страны в преодолении межконфессиональных разногласий, было несколько обманчивым. Изначально он стал премьер-министром не благодаря собственной популярности. Фактически, своим положением он был обязан Соне Ганди — уроженке Италии, вдове бывшего премьер-министра Раджива Ганди и главе партии Конгресс, которая сама отказалась занять этот пост после того, как привела к победе коалицию своей партии, и вместо этого назначила Сингха. Не один политический обозреватель считал, что она выбрала Сингха именно потому, что, будучи пожилым сикхом без национальной политической базы, он не представлял угрозы для ее сорокалетнего сына Рахула, которого она готовила к тому, чтобы возглавить партию Конгресс.

В тот вечер и Соня, и Рахул Ганди сидели за нашим обеденным столом. Это была поразительная женщина лет шестидесяти, одетая в традиционное сари, с темными, испытующими глазами и тихим, царственным присутствием. То, что она — бывшая мать-домохозяйка европейского происхождения — преодолела свое горе после того, как ее муж был убит бомбой смертника шри-ланкийского сепаратиста в 1991 году, и стала ведущим национальным политиком, свидетельствовало о непреходящей силе семейной династии. Раджив был внуком Джавахарлала Неру, первого премьер-министра Индии и иконы движения за независимость. Его мать, дочь Неру, Индира Ганди, сама провела на посту премьер-министра в общей сложности шестнадцать лет, опираясь на более безжалостную политику, чем та, которую проводил ее отец, до 1984 года, когда она тоже была убита.

За ужином в тот вечер Соня Ганди больше слушала, чем говорила, осторожно уступала Сингху, когда речь заходила о политике, и часто направляла разговор в сторону своего сына. Однако мне стало ясно, что ее власть объясняется проницательным и сильным интеллектом. Что касается Рахула, то он казался умным и искренним, а его внешность напоминала внешность его матери. Он высказал свои мысли о будущем прогрессивной политики, время от времени делая паузы, чтобы расспросить меня о деталях моей кампании 2008 года. Но в нем чувствовалась нервозность, неоформленность, как будто он был студентом, который сделал курсовую работу и хотел произвести впечатление на преподавателя, но в глубине души ему не хватало ни способностей, ни страсти, чтобы освоить предмет.

Когда стало поздно, я заметил, что Сингх борется со сном, то и дело поднимая свой бокал, чтобы разбудить себя глотком воды. Я подал сигнал Мишель, что пора прощаться. Премьер-министр и его жена проводили нас до машины. В тусклом свете он выглядел хрупким, старше своих семидесяти восьми лет, и пока мы ехали, я думал о том, что произойдет, когда он покинет свой пост. Будет ли эстафета успешно передана Рахулу, который выполнит судьбу, предначертанную его матерью, и сохранит доминирование партии Конгресс над раскольническим национализмом, проповедуемым BJP?

Почему-то я сомневался. Это не было виной Сингха. Он сделал свою часть работы, следуя правилам либеральной демократии, принятым во всем мире после холодной войны: поддержание конституционного порядка; выполнение повседневной, часто технической работы по увеличению ВВП; расширение системы социальной защиты. Как и я, он пришел к убеждению, что это все, что мы можем ожидать от демократии, особенно в больших, многоэтнических, многорелигиозных обществах, таких как Индия и США. Не революционных скачков или серьезных культурных преобразований; не исправления всех социальных патологий или долговременных ответов для тех, кто ищет цель и смысл своей жизни. Просто соблюдение правил, которые позволили нам разобраться или, по крайней мере, терпимо относиться к нашим различиям, и государственная политика, которая повысила уровень жизни и улучшила образование настолько, чтобы усмирить низменные порывы человечества.

Только теперь я обнаружил, что задаюсь вопросом, не слишком ли сильны эти импульсы — насилие, жадность, коррупция, национализм, расизм и религиозная нетерпимость, слишком человеческое желание победить нашу собственную неуверенность, смертность и чувство ничтожности путем подчинения других — для любой демократии. Ибо они, казалось, лежали в ожидании повсюду, готовые всплыть всякий раз, когда темпы роста останавливались, или менялись демографические показатели, или харизматичный лидер решал оседлать волну народных страхов и недовольства. И как бы я ни хотел обратного, рядом не было Махатмы Ганди, который мог бы сказать мне, что я могу сделать, чтобы сдержать такие импульсы.

Исторически, амбиции членов Конгресса обычно снижаются в течение шести или семи недель между Днем выборов и рождественскими каникулами, особенно если в ближайшее время произойдет смена партийного контроля. Удрученные проигравшие хотят просто пойти домой; победители хотят дотянуть до приведения к присяге нового Конгресса. 5 января 2011 года в Палате представителей будет заседать самый республиканский состав с 1947 года, а это означало, что я не смогу провести ни один законопроект на голосование, а тем более принять его без согласия нового спикера Палаты представителей Джона Бонера. И если бы оставался хоть какой-то вопрос о его повестке дня, Бонер уже объявил, что первым законопроектом, который он поставит на голосование, будет полная отмена ACA.

Однако у нас было окно возможностей во время предстоящей "хромой утки" сессии. Вернувшись из поездки в Азию, я был намерен довести до конца несколько ключевых инициатив до того, как Конгресс уйдет на праздники: ратификация нового договора СНВ о нераспространении ядерного оружия, который мы заключили с русскими; отмена "Не спрашивай, не говори", закона, который запрещал геям, лесбиянкам и бисексуалам открыто служить в армии; и принятие закона DREAM Act, который установит путь к гражданству для большой группы детей иммигрантов, не имеющих документов. Пит Раус и Фил Шилиро, за плечами которых почти семьдесят лет работы на Капитолийском холме, с сомнением посмотрели на меня, когда я перечислил свой список дел на "хромой дудок". Акс даже захихикал.

"И это все?" — спросил он с сарказмом.

Вообще-то, нет. Я забыл упомянуть, что нам необходимо принять законопроект о детском питании, который Мишель сделала центральным планом в своей борьбе с детским ожирением. "Это хорошая политика, — сказал я, — и команда Мишель проделала большую работу, заручившись поддержкой защитников здоровья детей. К тому же, если мы не добьемся его принятия, я не смогу вернуться домой".

Я понимал скептическое отношение некоторых моих сотрудников к попыткам продвинуть столь амбициозную повестку дня. Даже если бы мы смогли набрать шестьдесят голосов, необходимых для каждого из этих спорных законопроектов, было неясно, что Гарри Рид сможет добиться от Митча Макконнелла достаточного сотрудничества, чтобы назначить столько голосований в столь короткие сроки. Тем не менее, я не считал себя полностью заблуждающимся. Почти каждый пункт моего списка уже имел определенную законодательную силу и либо прошел, либо казался вероятным, что пройдет через Палату представителей. И хотя раньше нам не очень-то везло с преодолением филибутов в Сенате, возглавляемых гопами, я знал, что у Макконнелла есть свой собственный важный пункт, который он отчаянно хочет выполнить: принятие закона о продлении так называемого сокращения налогов Буша, срок действия которого автоматически истекает в конце года.

Это дало нам рычаг давления.

Я долгое время выступал против "фирменного" внутреннего законодательства моего предшественника — законов, принятых в 2001 и 2003 годах, которые изменили налоговый кодекс США таким образом, что от этого непропорционально выиграли состоятельные люди, ускорив тенденцию к росту богатства и неравенства доходов. Уоррен Баффет любил подчеркивать, что закон позволил ему платить налоги по значительно более низкой ставке, пропорциональной его доходам, которые почти полностью поступали от прироста капитала и дивидендов, чем его секретарь платила со своей зарплаты. Одни только изменения в законе о налоге на недвижимость позволили снизить налоговое бремя для 2 процентов самых богатых семей Америки более чем на 130 миллиардов долларов. Не только это, но и то, что эти законы, забрав из казначейства США примерно 1,3 триллиона долларов прогнозируемых доходов, помогли превратить профицит федерального бюджета при Билле Клинтоне в растущий дефицит — дефицит, который многие республиканцы теперь использовали для оправдания своих призывов к сокращению социального обеспечения, Medicare, Medicaid и остальной системы социальной защиты Америки.

Снижение налогов Буша, возможно, было плохой политикой, но оно также привело к умеренному снижению налогов большинства американцев, что сделало их откат политически сложным. Опросы постоянно показывали, что большинство американцев выступают за повышение налогов на богатых. Но даже обеспеченные адвокаты и врачи не считали себя богатыми, особенно если они жили в районах с высокими издержками; и после десятилетия, в течение которого 90 процентов нижних слоев населения получали стагнирующие зарплаты, очень немногие считали, что их собственные налоги должны вырасти. Во время предвыборной кампании я и моя команда остановились на том, что мы считали оптимальным вариантом, предложив отменить налоговые льготы Буша выборочно, затронув только те семьи, доход которых превышает 250 000 долларов в год (или отдельных граждан, зарабатывающих более 200 000 долларов). Такой подход получил почти всеобщую поддержку демократов в Конгрессе, затронул бы только 2 процента самых богатых американцев, и при этом принес бы примерно 680 миллиардов долларов в течение следующего десятилетия — средства, которые мы могли бы использовать для расширения программ по уходу за детьми, здравоохранению, профессиональной подготовке и образованию для менее обеспеченных слоев населения.

Я не изменил своего мнения по этому поводу — заставить богатых платить больше налогов было не только вопросом справедливости, но и единственным способом финансирования новых инициатив. Но, как и в случае со многими другими моими предложениями в ходе предвыборной кампании, финансовый кризис заставил меня переосмыслить, когда мы должны попытаться это сделать. В начале моего срока, когда казалось, что страна может скатиться в депрессию, моя экономическая команда убедительно доказывала, что любое повышение налогов — даже направленное на богатых людей и компании из списка Fortune 500 — будет контрпродуктивным, поскольку оно заберет деньги из экономики именно в то время, когда мы хотим, чтобы люди и предприятия начали тратить. Поскольку экономика едва идет на поправку, перспектива повышения налогов все еще заставляла команду нервничать.

И, как уже было сказано, Митч Макконнелл угрожал заблокировать все, что меньше, чем полное продление налоговых льгот Буша. Это означало, что наш единственный вариант избавиться от них немедленно — вариант, который многие прогрессивные комментаторы призывали нас принять — заключался в том, чтобы ничего не делать и просто позволить всем автоматически вернуться к более высоким налоговым ставкам, установленным Клинтоном, первого января. Затем демократы могли бы вернуться в новом году и предложить заменяющее законодательство, которое бы снизило налоговые ставки для американцев, зарабатывающих менее $250 000 в год, по сути, осмелившись заставить республиканцев проголосовать против.

Это была стратегия, которую мы серьезно рассматривали. Но Джо Байден и наша законодательная команда опасались, что, учитывая то, как сильно мы проиграли на промежуточных выборах, демократы-центристы могут расколоть ряды по этому вопросу, а затем республиканцы воспользуются этими дезертирами, чтобы провести голосование, которое сделает снижение налогов постоянным. Если отбросить политику, то проблема игры в салочки с GOP, решил я, заключалась в том, какое непосредственное воздействие это окажет на все еще хрупкую экономику. Даже если мы сможем удержать наших демократов в узде, а республиканцы в конечном итоге прогнутся под давлением, прохождение любого налогового законодательства через разделенный Конгресс может занять месяцы. Тем временем, американцы среднего и рабочего класса будут получать меньшие зарплаты, предприятия еще больше ограничат свои инвестиции, фондовый рынок снова упадет, и экономика почти наверняка снова окажется в рецессии.

Продумав различные сценарии, я отправил Джо на Капитолийский холм для переговоров с Макконнеллом. Мы бы поддержали продление на два года всех налоговых льгот Буша — но только в том случае, если бы республиканцы согласились продлить чрезвычайные пособия по безработице, налоговый кредит для низшего и среднего классов, предусмотренный Законом о восстановлении (Making Work Pay), и еще один пакет возвращаемых налоговых кредитов для работающих бедняков на эквивалентный период. Макконнелл немедленно отказался. Заявив ранее, что "самое главное, чего мы хотим добиться, это чтобы президент Обама стал президентом на один срок", он, очевидно, не хотел позволить мне заявить, что я снижу налоги для большинства американцев без того, чтобы республиканцы заставили меня это сделать. Не могу сказать, что я был удивлен; одной из причин, по которой я выбрал Джо в качестве посредника — помимо его опыта работы в Сенате и законодательной хватки — было мое понимание того, что, по мнению Макконнелла, переговоры с вице-президентом не возбуждали базу республиканцев в той же степени, что и любая видимость сотрудничества с (черным, мусульманским социалистом) Обамой.

После долгих переговоров и после того, как мы согласились обменять налоговый кредит на оплату труда на снижение налога на заработную плату, Макконнелл, наконец, сдался, и 6 декабря 2010 года я смог объявить, что всеобъемлющее соглашение было достигнуто.

С точки зрения политики, мы были довольны результатом. Хотя было больно сохранять снижение налогов для богатых еще на два года, нам удалось продлить налоговые льготы для семей среднего класса, одновременно привлекая дополнительные $212 млрд. на экономические стимулы, специально направленные на наиболее нуждающихся американцев — такой пакет, у которого не было бы шансов пройти через Палату представителей, контролируемую республиканцами, в качестве отдельного законопроекта. Что касается политики, стоящей за этой сделкой, я объяснил Валери, что двухлетний срок представляет собой пари с высокими ставками между республиканцами и мной. Я ставил на то, что в ноябре 2012 года у меня будет успешная кампания по переизбранию, что позволит мне прекратить сокращение налогов для богатых с позиции силы. Они ставили на то, что победят меня, и что новый президент-республиканец поможет им сделать налоговые сокращения Буша постоянными.

Тот факт, что сделка оставляла так много шансов на следующие президентские выборы, может объяснить, почему она сразу же вызвала возмущение левых комментаторов. Они обвинили меня в том, что я уступил Макконнеллу и Бонеру и был скомпрометирован моими приятелями с Уолл-стрит и такими советниками, как Ларри и Тим. Они предупреждали, что сокращение налога на заработную плату ослабит трастовые фонды социального обеспечения, что возвратные налоговые кредиты для работающих бедняков окажутся эфемерными, и что через два года сокращение налогов Буша для богатых станет постоянным, как того всегда хотели республиканцы.

Другими словами, они тоже ожидали, что я проиграю.

Так случилось, что на той же неделе в середине декабря, когда мы объявили о сделке с Макконнеллом, Билл Клинтон посетил меня в столовой Овального кабинета. Напряженность, существовавшая между нами во время предвыборной кампании, к тому времени в основном рассеялась, и мне было полезно услышать уроки, которые он извлек после аналогичного поражения на промежуточных выборах от Ньюта Гингрича в 1994 году. В какой-то момент мы перешли к деталям налогового соглашения, которое я только что заключил, и Клинтон не мог быть более восторженным.

"Вам нужно рассказать об этом некоторым нашим друзьям", — сказал я, отметив, что мы получаем отпор от определенных демократических кругов.

"Если у меня будет возможность, я это сделаю", — сказала Клинтон.

Это натолкнуло меня на мысль. "Как насчет того, чтобы получить шанс прямо сейчас?" Прежде чем он успел ответить, я подошел к столу Кэти и попросил ее попросить команду прессы собрать всех корреспондентов, которые были в здании. Через пятнадцать минут мы с Биллом Клинтоном вошли в комнату для брифингов Белого дома.

Объяснив изумленным репортерам, что они, возможно, захотят узнать мнение о нашей налоговой сделке от человека, который курировал едва ли не лучшую экономику США за всю новейшую историю, я передал трибуну Клинтону. Бывшему президенту не потребовалось много времени, чтобы завладеть залом, собрав все свое хрипловатое, прикусывающее губы арканзасское обаяние, чтобы доказать необходимость нашей сделки с Макконнеллом. На самом деле, вскоре после начала импровизированной пресс-конференции я понял, что у меня есть еще одно обязательство, но Клинтон явно получал такое удовольствие, что я не хотел его прерывать. Вместо этого я наклонился к микрофону, чтобы сказать, что мне пора уходить, но президент Клинтон может остаться. Позже я спросил Гиббса, как все это было.

"Освещение было великолепным", — сказал Гиббс. Хотя несколько "говорящих голов" сказали, что вы принизили себя, предоставив Клинтон платформу".

Я не слишком беспокоился по этому поводу. Я знал, что в то время показатели Клинтона были намного выше моих, отчасти потому, что консервативная пресса, которая раньше очерняла его, теперь сочла полезным предложить его в качестве контраста со мной, такого разумного, центристского демократа, с которым, по их словам, республиканцы могли бы работать. Его одобрение помогло бы нам продать сделку широкой общественности и подавить возможный бунт среди демократов в Конгрессе. Это была ирония, с которой я, как и многие современные лидеры, в конце концов научился жить: Вы никогда не выглядели так умно, как бывший президент в кулуарах.

Наша временная разрядка с Макконнеллом по налогам позволила нам сосредоточиться на остальной части моего списка дел, которые я должен был сделать. Законопроект Мишель о детском питании уже получил достаточную поддержку республиканцев, чтобы пройти в начале декабря без особого шума, несмотря на обвинения со стороны Сары Пэйлин (ныне комментатора Fox News) в том, что Мишель намеревается отнять у американских родителей свободу кормить своих детей по своему усмотрению. Тем временем в Палате представителей прорабатывались детали законопроекта о безопасности продуктов питания, который должен был быть принят позднее в этом месяце.

Ратификация нового договора СНВ в Сенате оказалась более сложной задачей — не только потому, что, как договор, он требует 67, а не 60 голосов, но и потому, что внутри страны не было сильного электората, который бы ратовал за его принятие. Мне пришлось уговаривать Гарри Рида сделать этот вопрос приоритетным в период "хромых дум", объясняя, что авторитет США — не говоря уже о моем собственном положении среди других мировых лидеров — находится под угрозой, и что отказ ратифицировать договор подорвет наши усилия по обеспечению санкций против Ирана и заставит другие страны усилить собственную ядерную безопасность. Как только я получил от Гарри негласное обязательство поставить договор на голосование ("Не знаю, как я найду время для выступления, господин президент, — ворчал он по телефону, — но если вы скажете мне, что это важно, я сделаю все возможное, хорошо?"), мы принялись за работу по обеспечению голосов республиканцев. Одобрение договора Объединенным комитетом начальников штабов помогло; сильную поддержку оказал и мой старый друг Дик Лугар, который оставался ведущим республиканцем в сенатском комитете по международным отношениям и справедливо рассматривал новый СНВ как продолжение своей прежней работы по нераспространению ядерного оружия.

Несмотря на это, заключение сделки потребовало от меня, по настоянию консервативного сенатора от Аризоны Джона Кайла, принять на себя обязательства по многолетней модернизации инфраструктуры вокруг ядерного запаса США на сумму в несколько миллиардов долларов. Учитывая мою долгосрочную цель — ликвидацию ядерного оружия, не говоря уже обо всех лучших способах использования миллиардов федеральных долларов, эта уступка казалась дьявольской сделкой, хотя наши внутренние эксперты, многие из которых были приверженцами ядерного разоружения, заверили меня, что наши стареющие системы ядерного оружия действительно нуждаются в модернизации, чтобы снизить риск катастрофического просчета или аварии. И когда новый договор СНВ, наконец, был принят Сенатом с результатом 71–26 голосов, я вздохнул с облегчением.

Белый Дом никогда не выглядел так красиво, как в праздничный сезон. Огромные сосновые венки с красными бархатными бантами выстроились вдоль стен колоннады и главного коридора Восточного крыла, а дубы и магнолии в Розовом саду были усыпаны огнями. Официальная рождественская елка Белого дома — величественная пихта, доставленная на конной повозке, — занимала большую часть Голубой комнаты, но почти все общественные места в резиденции были украшены не менее впечатляющими деревьями. В течение трех дней армия добровольцев, организованная Социальным управлением, украшала елки, холлы и Большое фойе ослепительным множеством украшений, а кондитеры Белого дома готовили сложную пряничную копию резиденции с мебелью, занавесками и — во время моего президентства — миниатюрной версией Бо.

В сезон праздников мы устраивали вечеринки практически каждый день днем и вечером в течение трех с половиной недель подряд. Это были большие, праздничные мероприятия, на которых одновременно присутствовало от трех до четырехсот гостей, которые смеялись, ели бараньи отбивные и крабовые пирожки, пили гоголь-моголь и вино, а члены оркестра морской пехоты США, одетые в красные мундиры, играли все праздничные стандарты. Для нас с Мишель дневные вечеринки были простыми — мы просто заходили на несколько минут, чтобы пожелать всем удачи из-за веревочной линии. Но вечерние мероприятия требовали от нас расположиться в зале дипломатических приемов на два часа или больше, позируя для фотографий почти с каждым гостем. Мишель не возражала против этого на вечеринках, которые мы устраивали для семей сотрудников Секретной службы и персонала резиденции, несмотря на то, что долгое стояние на каблуках сказалось на ее ногах. Однако ее праздничное настроение падало, когда дело доходило до чествования членов Конгресса и представителей политических СМИ. Возможно, это было потому, что они требовали больше внимания ("Хватит вести светские беседы!" — шептала она мне в перерывах между мероприятиями); или потому, что некоторые из тех же людей, которые регулярно появлялись на телевидении с призывами насадить голову ее мужа на колышек, как-то нагло обнимали ее и улыбались в камеру, как будто они были ее лучшими школьными друзьями.

Вернувшись в Западное крыло, большая часть энергии моей команды за несколько недель до Рождества была направлена на продвижение двух самых противоречивых законопроектов, оставшихся в моем списке: "Не спрашивай, не говори" (DADT) и Акт DREAM. Наряду с абортами, оружием и практически всем, что связано с расой, вопросы прав ЛГБТК и иммиграции занимали центральное место в культурных войнах Америки на протяжении десятилетий, отчасти потому, что они поднимали самый главный вопрос нашей демократии — а именно, кого мы считаем настоящим членом американской семьи, заслуживающим тех же прав, уважения и заботы, которые мы ожидаем для себя? Я верил в широкое определение этой семьи — в нее входили как геи, так и натуралы, а также семьи иммигрантов, которые пустили здесь корни и вырастили детей, даже если они не входили через парадную дверь. Как я мог верить в обратное, когда некоторые из тех же аргументов в пользу их исключения так часто использовались для исключения тех, кто был похож на меня?

Это не значит, что я отвергал тех, кто придерживался других взглядов на права ЛГБТК и иммигрантов, как бессердечных фанатиков. Во-первых, у меня было достаточно самосознания или, по крайней мере, достаточно хорошей памяти, чтобы понять, что мое собственное отношение к геям, лесбиянкам и трансгендерам не всегда было особенно просвещенным. Я вырос в 1970-х годах, когда жизнь ЛГБТК была гораздо менее заметна для тех, кто не принадлежал к сообществу, так что сестра Тота (и одна из моих любимых родственниц), тетя Арлин, чувствовала себя обязанной представлять своего двадцатилетнего партнера как "моего близкого друга Мардж", когда приезжала к нам на Гавайи.

И как многие мальчики-подростки в те годы, мы с друзьями иногда бросали друг другу такие слова, как "педик" или "гей", в качестве случайных оскорблений — попыток укрепить свою мужественность и скрыть свою неуверенность. Но когда я поступил в колледж и подружился со студентами и преподавателями, которые были открытыми геями, я понял, какой открытой дискриминации и ненависти они подвергались, а также одиночество и неуверенность в себе, которые навязывала им доминирующая культура. Мне стало стыдно за свое прошлое поведение — и я научился поступать лучше.

Что касается иммиграции, то в юности я мало задумывался над этим вопросом, не ограничиваясь туманной мифологией острова Эллис и статуи Свободы, передаваемой через популярную культуру. Прогресс в моем мышлении произошел позже, когда моя организаторская работа в Чикаго познакомила меня с преимущественно мексиканскими общинами Пилсена и Литл-Виллиджа — районами, где привычные категории коренных американцев, натурализованных граждан, обладателей грин-карты и недокументированных иммигрантов практически растворились, поскольку многие, если не большинство, семей включали всех четверых. Со временем люди поделились со мной тем, каково это — скрывать свое происхождение, постоянно боясь, что жизнь, над которой ты так упорно трудился, может в один миг перевернуться. Они рассказывали о том, как изнурительно и дорого приходится иметь дело с зачастую бессердечной или произвольной иммиграционной системой, о чувстве беспомощности, которое возникает, когда приходится работать на работодателей, которые, пользуясь вашим иммиграционным статусом, платят вам минимальную зарплату. Дружба и истории, которые я услышал в тех районах Чикаго, а также от представителей ЛГБТК во время учебы в колледже и в начале моей карьеры, открыли мое сердце для человеческих аспектов проблем, о которых я раньше думал в основном в абстрактных терминах.

Для меня ситуация с "Не спрашивай, не говори" была простой: Я считал политику, которая не позволяла ЛГБТК открыто служить в армии, оскорбительной для американских идеалов и разрушительной для вооруженных сил. DADT стала результатом неудачного компромисса между Биллом Клинтоном, который проводил предвыборную кампанию за отмену прямого запрета на службу ЛГБТК в армии, и его Объединенным комитетом начальников штабов, который настаивал на том, что такое изменение повредит моральному духу и удержанию личного состава. С момента вступления в силу в 1994 году DADT мало что сделал для защиты или достоинства кого-либо, и, фактически, привел к увольнению более тринадцати тысяч военнослужащих исключительно по причине их сексуальной ориентации. Те, кто остался, были вынуждены скрывать, кем они являются и кого любят, не имея возможности спокойно вывешивать семейные фотографии на рабочих местах или посещать общественные мероприятия на базе вместе со своими партнерами. Как первый афроамериканский главнокомандующий, я чувствовал особую ответственность за прекращение этой политики, помня, что чернокожие в армии традиционно сталкивались с институциональными предрассудками и не допускались к руководящим должностям, и в течение десятилетий были вынуждены служить в сегрегированных подразделениях — с этой политикой Гарри Трумэн окончательно покончил своим указом в 1948 году.

Вопрос заключался в том, как лучше всего осуществить эти изменения. С самого начала защитники ЛГБТК призывали меня последовать примеру Трумэна и просто издать приказ об отмене этой политики — тем более, что я уже использовал исполнительные приказы и меморандумы для решения других вопросов, негативно влияющих на ЛГБТК, включая предоставление права на посещение в больнице и распространение льгот на бытовых партнеров федеральных служащих. Но исполнительный приказ, не позволяя достичь консенсуса, необходимого для принятия закона, увеличивал вероятность сопротивления новой политике внутри армии и промедления в ее реализации. И, конечно, будущий президент всегда может отменить указ простым росчерком пера.

Я пришел к выводу, что оптимальным решением было бы заставить Конгресс действовать. Для этого мне нужно было, чтобы высшее военное руководство было активным и добровольным партнером, а это, в условиях двух войн, как я знал, будет нелегко. Предыдущие руководители объединенных штабов выступали против отмены DADT, считая, что интеграция открытых геев в ряды вооруженных сил может негативно сказаться на сплоченности и дисциплине подразделений. (Противники отмены в Конгрессе, включая Джона Маккейна, утверждали, что введение такой разрушительной новой политики в военное время равносильно предательству наших войск). К их чести, Боб Гейтс и Майк Маллен не дрогнули, когда я сказал им в начале своего срока, что намерен отменить DADT. Гейтс сказал, что он уже попросил своих сотрудников тихо начать внутреннее планирование по этому вопросу, не столько из личного энтузиазма по поводу изменения политики, сколько из практической озабоченности тем, что федеральные суды могут в конечном итоге признать DADT неконституционным и заставить военных в одночасье внести изменения. Вместо того, чтобы пытаться отговорить меня от моей позиции, он и Маллен попросили меня позволить им создать целевую группу для оценки последствий предлагаемых изменений для военных операций, которая в конечном итоге проведет всестороннее исследование отношения военнослужащих к наличию в их рядах открытых геев. Цель, по словам Гейтса, заключалась в том, чтобы свести к минимуму срывы и раскол.

"Если вы собираетесь сделать это, господин президент", — добавил Гейтс, — "мы, по крайней мере, должны быть в состоянии сказать вам, как сделать это правильно".

Я предупредил Гейтса и Маллена, что не считаю дискриминацию ЛГБТК вопросом, подлежащим плебисциту. Тем не менее, я согласился на их просьбу, отчасти потому, что доверял им в организации честного процесса оценки, но в основном потому, что подозревал, что опрос покажет, что наши войска — большинство из которых были на десятилетия моложе высокопоставленных генералов — более открыто относятся к геям и лесбиянкам, чем ожидали люди. Выступая перед сенатским комитетом по вооруженным силам 2 февраля 2010 года, Гейтс еще больше укрепил мое доверие, сказав: "Я полностью поддерживаю решение президента" пересмотреть DADT. Но именно показания Майка Маллена перед комитетом в тот же день действительно стали новостью, поскольку он стал первым в истории США действующим высокопоставленным военным руководителем, который публично заявил, что ЛГБТК должны иметь право открыто служить: "Господин председатель, говоря за себя и только за себя, я лично считаю, что разрешение геям и лесбиянкам открыто служить было бы правильным решением. Как бы я ни смотрел на этот вопрос, меня не может не беспокоить тот факт, что у нас существует политика, которая заставляет молодых мужчин и женщин лгать о том, кем они являются, чтобы защищать своих сограждан. Для меня лично это сводится к честности, их как личностей и нашей как института".

Никто в Белом доме не согласовывал это заявление с Малленом; я даже не уверен, что Гейтс заранее знал, что планирует сказать Маллен. Но его недвусмысленное заявление сразу же изменило ход общественных дебатов и создало важное политическое прикрытие для сенаторов, сидящих за забором, которые затем могли чувствовать себя оправданными в принятии отмены.

Показания Маллена прозвучали за несколько месяцев до завершения процесса оценки, о котором просили он и Гейтс, что вызвало некоторую политическую головную боль. Сторонники отмены начали жестко нападать на нас, как в частном порядке, так и в прессе, не понимая, почему я просто не издал указ, когда председатель Объединенного комитета начальников штабов поддержал изменение политики — особенно потому, что, пока мы не торопились с опросом, военнослужащие ЛГБТК все еще увольнялись. Валери и ее команда приняли на себя основной удар дружественного огня, особенно Брайан Бонд, высокоуважаемый гей-активист, который служил нашим главным связным с сообществом. В течение нескольких месяцев Брайану приходилось защищать мои решения, когда скептически настроенные друзья, бывшие коллеги и представители прессы высказывали предположения, что его кооптировали, ставя под сомнение его преданность делу. Я могу только представить, как это тяжело сказалось на нем лично.

Критика стала громче в сентябре 2010 года, когда, как и предсказывал Гейтс, федеральный окружной суд в Калифорнии вынес решение о неконституционности DADT. Я попросил Гейтса официально приостановить все увольнения на время рассмотрения апелляции по этому делу. Но как бы я ни настаивал, он неоднократно отклонял мою просьбу, утверждая, что пока действует DADT, он обязан его исполнять; и я знал, что приказ сделать то, что он считает неуместным, может вынудить меня искать нового министра обороны. Это был, пожалуй, единственный раз, когда я был близок к тому, чтобы накричать на Гейтса, и не только потому, что я считал его юридический анализ ошибочным. Казалось, он считал разочарование, о котором мы слышали от защитников ЛГБТК — не говоря уже о мучительных историях геев и лесбиянок, служивших под его началом, — еще одной "политикой", от которой я должен оградить его и Пентагон, а не главным фактором при принятии решений. (В конечном итоге он, по крайней мере, изменил административные процедуры DADT таким образом, что почти все фактические увольнения были приостановлены, пока мы ждали решения по этому вопросу).

К счастью, в конце того же месяца наконец-то пришли результаты исследования войск. Они подтвердили то, что я подозревал: Две трети опрошенных считают, что разрешение геям, лесбиянкам и бисексуалам служить открыто практически не повлияет на способность армии выполнять свои задачи, а может и улучшить ее. На самом деле, большинство военнослужащих считают, что они либо уже работают, либо работали с ЛГБТК-сотрудниками и не почувствовали никакой разницы в их способности выполнять свои обязанности.

Я думал, что, когда узнаешь правду других людей, отношение к ней меняется.

Имея на руках результаты опроса, Гейтс и Маллен официально одобрили отмену DADT. Встретившись со мной в Овальном кабинете, другие члены Объединенного комитета начальников штабов пообещали реализовать эту политику без излишних задержек. Более того, генерал Джеймс Амос, командующий морской пехотой и решительный противник отмены, вызвал улыбки, когда сказал: "Я могу обещать вам, господин президент, что ни одно из этих других подразделений не сделает это быстрее или лучше, чем Корпус морской пехоты США". И 18 декабря Сенат принял законопроект со счетом 65–31 при восьми голосах республиканцев.

Несколько дней спустя бывшие и действующие военнослужащие ЛГБТК заполнили аудиторию Министерства внутренних дел, когда я подписывал законопроект. Многие из них были в парадной форме, их лица выражали смесь радости, гордости, облегчения и слез. Обращаясь к собравшимся, я увидел, что некоторые защитники, которые всего несколько недель назад были одними из самых яростных наших критиков, теперь улыбаются в знак признательности. Заметив Брайана Бонда, я кивнул ему. Но самые бурные аплодисменты в тот день были адресованы Майку Маллену — долгие, искренние овации. Когда я смотрел на адмирала, стоящего на сцене, заметно растроганного, несмотря на неловкую ухмылку на его лице, я не мог не порадоваться за него. Не часто, подумал я, настоящий поступок совести получает такое признание.

Когда речь заходит об иммиграции, все соглашаются, что система сломана. Процесс легальной иммиграции в США мог занять десятилетие или больше, часто в зависимости от того, из какой страны вы приезжали и сколько у вас было денег. Между тем, экономическая пропасть между нами и нашими южными соседями заставляла сотни тысяч людей ежегодно нелегально пересекать американо-мексиканскую границу протяженностью 1 933 мили в поисках работы и лучшей жизни. Конгресс потратил миллиарды на укрепление границы с помощью ограждений, камер, беспилотников и расширенного и все более милитаризованного пограничного патруля. Но вместо того, чтобы остановить поток иммигрантов, эти меры способствовали развитию индустрии контрабандистов — койотов, которые зарабатывают большие деньги на перевозке людей варварским, а иногда и смертельным способом. И хотя пересечение границы бедными мигрантами из Мексики и Центральной Америки привлекло наибольшее внимание политиков и прессы, около 40 процентов несанкционированных иммигрантов в Америке прибывают через аэропорты или другие законные порты въезда, а затем просрочивают свои визы.

К 2010 году, по оценкам, в Соединенных Штатах проживало одиннадцать миллионов человек без документов, которые в значительной степени вплелись в ткань американской жизни. Многие из них проживали в США длительное время и имели детей, которые либо были гражданами США в силу того, что родились на американской земле, либо были привезены в США в столь раннем возрасте, что были американцами во всех отношениях, кроме бумажки. Целые отрасли американской экономики зависели от их труда, поскольку иммигранты без документов часто были готовы выполнять самую тяжелую и грязную работу за мизерную плату — собирать фрукты и овощи, которыми заполнены наши продуктовые магазины, мыть полы в офисах, мыть посуду в ресторанах и ухаживать за пожилыми людьми. Но хотя американские потребители пользовались благами этой невидимой рабочей силы, многие опасались, что иммигранты отбирают работу у граждан, нагружают программы социальных услуг и меняют расовую и культурную структуру нации, что привело к требованиям к правительству ограничить нелегальную иммиграцию. Эти настроения были наиболее сильны среди республиканцев, подстегиваемые все более нативистски настроенной правой прессой. Однако политика не была четко разделена по партийным линиям: Например, традиционно демократические рядовые члены профсоюзов рассматривали растущее присутствие нелегальных рабочих на строительных площадках как угрозу их средствам к существованию, а республиканские бизнес-группы, заинтересованные в постоянном обеспечении дешевой рабочей силой (или, в случае Силиконовой долины, компьютерными программистами и инженерами иностранного происхождения), часто занимали проиммиграционную позицию.

В 2007 году Джон Маккейн и его приятель Линдси Грэм вместе с Тедом Кеннеди разработали всеобъемлющий законопроект о реформе, который предлагал гражданство миллионам нелегальных иммигрантов и более жесткую защиту наших границ. Несмотря на сильную поддержку со стороны президента Буша, законопроект не прошел в Сенат. Однако законопроект получил двенадцать голосов республиканцев, что указывает на реальную возможность будущего двухпартийного соглашения. Во время предвыборной кампании я обещал возобновить принятие подобного закона после избрания, и я назначил бывшего губернатора Аризоны Джанет Наполитано главой Министерства внутренней безопасности — агентства, которое контролирует Иммиграционную и таможенную службу США (ICE) и Таможенную и пограничную службу США — отчасти из-за ее знания пограничных вопросов и ее репутации человека, который ранее управлял иммиграцией одновременно сострадательным и жестким способом.

Мои надежды на принятие законопроекта пока не оправдались. В условиях кризиса экономики и потери американцами рабочих мест мало кто в Конгрессе был настроен браться за такой горячий вопрос, как иммиграция. Кеннеди уже не было. Маккейн, которого правый фланг критиковал за его относительно умеренную позицию по иммиграции, не проявлял особого интереса к тому, чтобы снова взять это знамя. Хуже того, моя администрация ускоренными темпами депортировала рабочих, не имеющих документов. Это не было результатом каких-либо моих указаний, а скорее вытекало из мандата Конгресса 2008 года, который увеличил бюджет ICE и расширил сотрудничество между ICE и местными правоохранительными органами в попытке депортировать больше недокументированных иммигрантов с криминальным прошлым. Я и моя команда сделали стратегический выбор не пытаться немедленно отменить унаследованную политику, в основном потому, что мы не хотели давать повод для критики, утверждавшей, что демократы не хотят обеспечивать соблюдение существующих иммиграционных законов, что, по нашему мнению, могло бы подорвать наши шансы на принятие будущего законопроекта о реформе. Но к 2010 году группы защиты прав иммигрантов и латиноамериканцев критиковали наше отсутствие прогресса, точно так же, как активисты ЛГБТК преследовали нас за DADT. И хотя я продолжал призывать Конгресс принять иммиграционную реформу, у меня не было реальной возможности принять новый всеобъемлющий закон до промежуточных выборов.

Введите закон DREAM. Идея о том, что молодым иммигрантам без документов, которые были привезены в Соединенные Штаты в детстве, могут быть предоставлены какие-то льготы, витала в воздухе уже много лет, и с 2001 года в Конгрессе было представлено не менее десяти вариантов закона DREAM, каждый раз не набравших необходимого количества голосов. Сторонники часто представляли его как частичный, но значимый шаг на пути к более широкой реформе. Закон предоставлял бы "мечтателям" — так стали называть этих молодых людей — временное легальное проживание и путь к гражданству, если они соответствуют определенным критериям. Согласно последнему законопроекту, они должны были въехать в США до шестнадцати лет, прожить здесь пять лет, окончить среднюю школу или получить аттестат зрелости, проучиться два года в колледже или поступить на военную службу, а также не иметь серьезной судимости. Отдельные штаты могут предоставить "мечтателям" законное право на льготное обучение в государственных колледжах и университетах — единственный реальный способ для многих из них позволить себе высшее образование.

Мечтатели выросли, посещая американские школы, занимаясь американскими видами спорта, смотря американское телевидение и тусуясь в американских торговых центрах. В некоторых случаях их родители даже не говорили им, что они не являются гражданами; они узнали о своем статусе без документов, только когда пытались получить водительские права или подали заявление на получение финансовой помощи в колледже. У меня был шанс встретиться со многими "мечтателями", как до, так и после того, как я вошел в Белый дом. Они были умными, уравновешенными и жизнестойкими — такими же полными потенциала, как и мои собственные дочери. Если уж на то пошло, я обнаружил, что "мечтатели" менее цинично относятся к Америке, чем многие из их сверстников — именно потому, что их обстоятельства научили их не воспринимать жизнь в этой стране как должное.

Доводы в пользу того, чтобы позволить таким молодым людям остаться в Соединенных Штатах, единственной стране, которую многие из них когда-либо знали, были настолько убедительными с моральной точки зрения, что Кеннеди и Маккейн включили Закон DREAM в свой законопроект об иммиграции 2007 года. И без перспективы принятия в ближайшем будущем более всеобъемлющего пересмотра иммиграционного законодательства США Гарри Рид, который в месяцы, предшествовавшие промежуточным выборам, был втянут в напряженную борьбу за переизбрание в своем родном штате Невада и нуждался в высокой явке испаноязычного населения, чтобы одержать верх, пообещал поставить закон DREAM на голосование во время промежуточной сессии.

К сожалению, Гарри сделал это заявление в последнюю минуту во время предвыборной кампании, не поставив в известность ни нас, ни своих коллег по Сенату, ни группы по иммиграционной реформе. Нэнси Пелоси, хотя и не была в восторге от того, что Гарри не согласовал с ней свои действия ("Можно подумать, он мог бы поднять трубку"), сделала свое дело, быстро проведя законодательство через Палату представителей. Но в Сенате Маккейн и Грэм осудили решение Гарри как предвыборный трюк и заявили, что не будут голосовать за Закон DREAM как отдельный законопроект, поскольку он больше не связан с усилением правоприменения. Пять сенаторов-республиканцев, которые голосовали за законопроект Маккейна-Кеннеди 2007 года и все еще находятся в должности, были менее категоричны в своих намерениях, но все они говорили о колебаниях. И поскольку мы не могли рассчитывать на то, что каждый демократ поддержит законопроект — особенно после катастрофических промежуточных выборов — все мы в Белом доме были вынуждены искать возможность собрать шестьдесят голосов, необходимых для преодоления филибастера в последние дни перед тем, как Сенат завершил работу в этом году.

Сесилия Муньос, директор Белого дома по межправительственным вопросам, была нашим координатором в этой работе. Когда я был сенатором, она занимала должность старшего вице-президента по политике и законодательным вопросам в Национальном совете Ла Раза, крупнейшей в стране организации по защите интересов латиноамериканцев, и с тех пор она консультировала меня по вопросам иммиграции и другим вопросам. Сесилия родилась и выросла в Мичигане и была дочерью боливийских иммигрантов, она была размеренной, скромной и, как я обычно шутил с ней, "просто милой", вызывая в памяти всеми любимую молодую учительницу начальной или средней школы. Она также была жесткой и упорной (и фанатичной поклонницей футбола Мичигана). В течение нескольких недель она и ее команда запустили тотальную информационную кампанию в поддержку закона DREAM, подавая материалы, собирая статистику и привлекая практически всех членов кабинета министров и ведомств (включая Министерство обороны) к проведению тех или иных мероприятий. Самое главное, Сесилия помогла собрать команду молодых "мечтателей", которые были готовы раскрыть свой статус без документов, чтобы поделиться своими личными историями с не определившимися сенаторами и СМИ. Несколько раз мы с Сесилией говорили о мужестве этих молодых людей, соглашаясь с тем, что в их возрасте мы никогда не смогли бы справиться с таким давлением.

"Я так хочу победить ради них", — сказала она мне.

И все же, несмотря на бесчисленные часы, проведенные нами на встречах и по телефону, вероятность получения шестидесяти голосов за Закон DREAM начинала выглядеть все более мрачной. Одной из наших лучших перспектив была Клэр Маккаскилл, сенатор-демократ от штата Миссури. Клэр была одним из моих первых сторонников и лучших друзей в Сенате, талантливым политиком с острым как бритва умом, большим сердцем и ни капли лицемерия или притворства. Но она также происходила из консервативного, склоняющегося к республиканцам штата и была сочной мишенью для GOP в ее попытке вернуть контроль над Сенатом.

"Вы знаете, я хочу помочь этим детям, господин президент, — сказала Клэр, когда я связалась с ней по телефону, — но опрос в Миссури просто ужасен по всем вопросам, связанным с иммиграцией. Если я проголосую за это, есть большая вероятность, что я потеряю свое место".

Я знал, что она не ошибается. И если она проиграет, мы можем потерять Сенат, вместе с любой возможностью когда-либо добиться принятия закона DREAM, или всеобъемлющей иммиграционной реформы, или чего-либо еще. Как мне было сопоставить этот риск с судьбами молодых людей, которых я встречал, — с неопределенностью и страхом, с которыми им приходилось жить каждый день, с возможностью того, что без предупреждения любого из них могут схватить во время рейда ICE, посадить в камеру и отправить в страну, которая была для них такой же чужой, как и для меня?

Перед тем как повесить трубку, мы с Клэр заключили сделку, чтобы помочь замкнуть круг. "Если благодаря твоему голосу мы доберемся до шестидесяти, — сказала я, — то ты будешь нужна этим детям, Клэр. Но если мы не дотянем, то нет смысла, чтобы ты падала на свой меч".

Сенат проголосовал по закону DREAM в пасмурную субботу за неделю до Рождества, в тот же день, когда он проголосовал за отмену DADT. Я смотрел по маленькому телевизору в Овальном кабинете вместе с Питом Соузой, Реджи и Кэти, как появилась перекличка, подсчитывающая голоса "за": 40, 50, 52, 55. Наступила пауза, палата замерла, последний шанс для сенатора передумать, пока наконец не упал молоток.

Нам не хватило пяти голосов.

Я поднялся по лестнице на второй этаж Западного крыла и направился в кабинет Сесилии, где она и ее молодая команда наблюдали за ходом голосования. Большая часть комнаты была в слезах, и я обнял всех. Я напомнил им, что благодаря их работе мы подошли к принятию закона DREAM ближе, чем все предыдущие усилия; и что наша задача — продолжать добиваться своего, пока мы здесь, пока мы, наконец, не достигнем своей цели. Все молча кивнули, и я вернулся вниз. На моем столе Кэти оставила распечатку переклички. Проведя пальцами по странице, я заметил, что Клэр Маккаскилл проголосовала "за". Я попросил Кэти соединить меня с Клэр по телефону.

"Я думала, вы говорите "нет", если только счет не близок", — сказала я, когда она взяла трубку.

"Черт возьми, господин президент, я тоже так думала", — сказала Клэр. "Но когда пришло время записывать мой голос, и я начала думать о тех детях, которые приходили ко мне в офис…" Ее голос застрял в горле, захлебнувшись эмоциями. "Я просто не могла так поступить с ними. Я не могла позволить им думать, что мне все равно. В любом случае, — продолжила она, взяв себя в руки, — похоже, вам придется помочь мне собрать кучу денег, чтобы я смогла отбить рекламу республиканцев, называющих меня мягкой в отношении иммиграции".

Я обещал Клэр, что сделаю это. Даже если не будет церемонии подписания законопроекта, на которой она могла бы присутствовать, и не будет аудитории, которая аплодировала бы ей стоя, я верила, что спокойное проявление совести моей подруги, не меньшее, чем у Майка Маллена, — это еще один шаг к лучшей стране.

Неудача с принятием закона DREAM стала для нас горькой пилюлей. Тем не менее, все мы в Белом доме с удовлетворением отметили тот факт, что нам удалось провести самую значительную в современной истории промежуточную сессию. За шесть недель Палата представителей и Сенат вместе провели замечательные сорок восемь дней на сессии и приняли девяносто девять законов — более четверти от общего количества законов, принятых Конгрессом 111-го созыва за два года. Более того, общественность, похоже, заметила всплеск производительности Конгресса. Axe сообщил о росте доверия потребителей и моих рейтингов одобрения — не потому, что изменилось мое послание или политика, а потому, что Вашингтон сделал кучу дел. Казалось, что в течение полутора месяцев демократия снова стала нормальной, с обычными "плюс-минус" между партиями, толканием и тягой групп интересов, смешанным благословением компромисса. Чего еще мы могли бы достичь, задавался я вопросом, и насколько дальше продвинулось бы восстановление экономики, если бы такая атмосфера царила с самого начала моего срока?

ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ.

НА ВЫСОКОЙ ПРОВОЛОКЕ

ГЛАВА 25

Если бы в конце 2010 года кто-нибудь спросил меня, где, скорее всего, произойдет следующий крупный кризис на Ближнем Востоке, я мог бы предложить ему богатое меню возможностей. Конечно, был Ирак, где, несмотря на прогресс, часто казалось, что возвращение к хаосу — это всего лишь взрыв на рынке или нападение боевиков. Международные санкции, которые мы ввели против Ирана в ответ на его ядерную программу, начали причинять боль, и любое неповиновение или отчаяние со стороны режима могло привести к конфронтации, которая вышла бы из-под контроля. Йемен — один из самых тяжелых регионов мира — стал штаб-квартирой "Аль-Каиды" на Аравийском полуострове, которая сейчас была самым смертоносным и активным звеном террористической сети.

А затем были несколько сотен миль извилистой, спорной границы, отделявшей Израиль от палестинских территорий Западного берега и сектора Газа.

Моя была едва ли не первой американской администрацией, потерявшей сон из-за этих относительно тонких кусочков недвижимости. Конфликт между арабами и евреями был открытой болью региона на протяжении почти столетия, начиная с Декларации Бальфура 1917 года, в которой британцы, оккупировавшие тогда Палестину, обязались создать "национальный дом для еврейского народа" в регионе, в подавляющем большинстве населенном арабами. В течение следующих двадцати с лишним лет сионистские лидеры мобилизовали всплеск еврейской миграции в Палестину и организовали высококвалифицированные вооруженные силы для защиты своих поселений. В 1947 году, после окончания Второй мировой войны и в тени невыразимых преступлений Холокоста, Организация Объединенных Наций утвердила план раздела, предусматривающий создание двух суверенных государств, одного еврейского, другого арабского, с Иерусалимом — городом, считающимся святым как для мусульман, так и для христиан и евреев, — который будет управляться международным органом. Сионистские лидеры приняли этот план, но арабские палестинцы, а также окружающие арабские страны, которые также только что освободились от колониального господства, решительно возражали против него. Когда Британия ушла, между двумя сторонами быстро началась война. И когда в 1948 году еврейские ополченцы одержали победу, официально родилось государство Израиль.

Для еврейского народа это была исполненная мечта — собственное государство на исторической родине после столетий изгнания, религиозных преследований и недавних ужасов Холокоста. Но для примерно семисот тысяч арабских палестинцев, которые оказались без гражданства и были изгнаны со своих земель, те же события стали частью того, что стало известно как Накба, или "Катастрофа". В течение следующих трех десятилетий Израиль вступил в череду конфликтов со своими арабскими соседями — наиболее значительным из них стала Шестидневная война 1967 года, в которой значительно превосходящие по численности израильские военные разгромили объединенные армии Египта, Иордании и Сирии. В ходе этого процесса Израиль захватил контроль над Западным берегом реки Иордан и Восточным Иерусалимом, сектор Газа и Синайский полуостров — у Египта, а Голанские высоты — у Сирии. Память об этих потерях и унижении, которое за ними последовало, стала определяющим аспектом арабского национализма, а поддержка палестинского дела — центральным принципом арабской внешней политики.

Тем временем палестинцы, проживающие на оккупированных территориях, в основном в лагерях беженцев, оказались под властью Армии обороны Израиля (ЦАХАЛ), их передвижение и экономическая деятельность были сильно ограничены, что вызвало призывы к вооруженному сопротивлению и привело к возникновению Организации освобождения Палестины (ООП). Арабские политики регулярно осуждали Израиль, часто в явно антисемитских выражениях, а большинство правительств в регионе приняли председателя ООП Ясира Арафата как борца за свободу — даже когда его организация и ее филиалы совершали все более кровавые террористические атаки против безоружных гражданских лиц.

Соединенные Штаты не были сторонним наблюдателем во всем этом. Американские евреи поколениями страдали от дискриминации в своей собственной стране, но они и другие евреи, эмигрировавшие с Запада в Израиль, по-прежнему имели общий язык, обычаи и внешний вид со своими белыми братьями-христианами, и по сравнению с арабами они по-прежнему пользовались гораздо большей симпатией со стороны американской общественности. Гарри Трумэн был первым иностранным лидером, официально признавшим Израиль суверенным государством, и американская еврейская община настаивала на том, чтобы официальные лица США оказали помощь зарождающемуся государству. Поскольку две мировые сверхдержавы времен холодной войны боролись за влияние на Ближнем Востоке, Соединенные Штаты стали главным покровителем Израиля, а вместе с этим проблемы Израиля с соседями стали проблемами Америки.

Практически каждый президент США с тех пор пытался разрешить арабо-израильский конфликт, с разной степенью успеха. Исторические Кэмп-Дэвидские соглашения, достигнутые в 1978 году при посредничестве Джимми Картера, обеспечили прочный мир между Израилем и Египтом и вернули Синай под контроль Египта. Соглашение, за которое израильский премьер-министр Менахем Бегин и египетский президент Анвар Садат получили Нобелевскую премию мира, также вывело Египет из советской орбиты и сделало эти две страны важнейшими партнерами США в сфере безопасности (а также крупнейшими получателями американской экономической и военной помощи в мире, с большим отрывом). Но это оставило палестинский вопрос нерешенным. Пятнадцать лет спустя, когда холодная война закончилась и влияние США достигло своего зенита, Билл Клинтон собрал премьер-министра Израиля Ицхака Рабина и Арафата для подписания первого соглашения в Осло. В нем ООП окончательно признала право Израиля на существование, а Израиль признал ООП законным представителем палестинского народа и согласился на создание Палестинской автономии, которая будет иметь ограниченное, но значимое управление на Западном берегу и в секторе Газа.

Наряду с предоставлением Иордании права последовать примеру Египта и заключить собственный мирный договор с Израилем, Осло заложило основу для возможного создания автономного палестинского государства, которое, в идеале, должно было сосуществовать с безопасным Израилем, находящимся в мире со своими соседями. Но старые раны и приманка насилия вместо компромисса между фракциями с обеих сторон оказались слишком сильны, чтобы преодолеть их. Рабин был убит ультраправым израильским экстремистом в 1995 году. Его либеральный преемник, Шимон Перес, пробыл у власти семь месяцев, после чего проиграл внеочередные выборы Биньямину "Биби" Нетаньяху, лидеру правой партии "Ликуд", чья платформа когда-то включала полную аннексию палестинских территорий. Недовольные соглашениями Осло, такие жесткие организации, как Хамас и Палестинский исламский джихад, начали подрывать авторитет Арафата и его партии ФАТХ среди палестинцев, призывая к вооруженной борьбе, чтобы вернуть арабские земли и столкнуть Израиль в море.

После поражения Нетаньяху на выборах 1999 года его более либеральный преемник Эхуд Барак предпринял усилия по установлению более широкого мира на Ближнем Востоке, в том числе наметил решение о двух государствах, которое пошло дальше всех предыдущих предложений Израиля. Однако Арафат потребовал новых уступок, и переговоры потерпели крах. Тем временем, в один из дней сентября 2000 года лидер партии Ликуд Ариэль Шарон во главе группы израильских законодателей совершил намеренно провокационное и широко разрекламированное посещение одного из самых святых мест ислама — Иерусалимской Храмовой горы. Это был трюк, призванный утвердить притязания Израиля на обширную территорию, который бросил вызов лидерству Эхуда Барака и разозлил арабов вблизи и вдали. Четыре месяца спустя Шарон стал следующим премьер-министром Израиля и правил на протяжении всего периода, который стал известен как Вторая интифада: четыре года насилия между двумя сторонами, отмеченные слезоточивым газом и резиновыми пулями, направленными на бросающих камни демонстрантов; палестинскими террористами-смертниками, взорванными у израильского ночного клуба и в автобусах, перевозивших пожилых людей и школьников; смертоносными ответными рейдами ЦАХАЛа и неизбирательными арестами тысяч палестинцев; ракетами, выпущенными ХАМАСом из Газы по израильским приграничным городам, на которые отвечали поставленные США израильские вертолеты "Апач".Израильские вертолеты "Апач", поставляемые США, уничтожают целые кварталы.

За этот период погибло около тысячи израильтян и трех тысяч палестинцев, включая десятки детей, и к тому времени, когда насилие утихло в 2005 году, перспективы разрешения основного конфликта коренным образом изменились. Администрация Буша сосредоточилась на Ираке, Афганистане и войне с терроризмом, и у нее оставалось мало времени для того, чтобы беспокоиться о мире на Ближнем Востоке, и хотя Буш официально поддерживал решение о двух государствах, он неохотно давил на Шарона по этому вопросу. Публично Саудовская Аравия и другие страны Персидского залива продолжали оказывать поддержку палестинскому делу, но их все больше заботило ограничение иранского влияния и искоренение экстремистских угроз собственным режимам. Сами палестинцы раскололись после смерти Арафата в 2004 году: Газа перешла под контроль ХАМАС и вскоре оказалась под жесткой израильской блокадой, а Палестинская администрация под управлением ФАТХ, которая продолжала управлять Западным берегом, стала восприниматься даже некоторыми ее сторонниками как бездарная и коррумпированная.

Самое важное, что отношение израильтян к мирным переговорам ужесточилось, отчасти потому, что мир уже не казался столь важным для обеспечения безопасности и процветания страны. Израиль 1960-х годов, который так и остался в народном воображении, с его общинной жизнью в кибуцах и периодическим нормированием основных продуктов питания, превратился в современную экономическую державу. Это больше не был отважный Давид, окруженный враждебными голиафами; благодаря десяткам миллиардов долларов военной помощи США израильские вооруженные силы теперь не имели себе равных в регионе. Террористические взрывы и нападения на территории Израиля практически прекратились, в какой-то степени благодаря тому, что Израиль возвел стену длиной более четырехсот миль между собой и палестинскими населенными пунктами на Западном берегу, утыканную стратегически расположенными контрольно-пропускными пунктами для контроля потока палестинских рабочих в Израиль и из Израиля. Время от времени ракетные обстрелы из Газы по-прежнему угрожали жителям приграничных израильских городов, а присутствие еврейских израильских поселенцев на Западном берегу иногда приводило к смертельным стычкам. Однако для большинства жителей Иерусалима или Тель-Авива палестинцы жили практически вне поля зрения, их борьба и недовольство беспокоили, но были отдалены.

Учитывая все то, что уже было на моей тарелке, когда я стал президентом, было бы заманчиво просто сделать все возможное, чтобы сохранить статус-кво, подавить любые вспышки возобновления насилия между израильской и палестинской группировками, а в остальном оставить все в покое. Но, принимая во внимание более широкие внешнеполитические проблемы, я решил, что не могу пойти по этому пути. Израиль оставался ключевым союзником США, и даже при уменьшении угроз он по-прежнему подвергался террористическим атакам, которые ставили под угрозу не только его граждан, но и тысячи американцев, которые жили или путешествовали там. В то же время практически все страны мира считали продолжающуюся оккупацию Израилем палестинских территорий нарушением международного права. В результате наши дипломаты оказались в неловком положении, когда им пришлось защищать Израиль за действия, против которых мы сами выступали. Американским чиновникам также пришлось объяснять, почему мы не лицемерим, оказывая давление на такие страны, как Китай или Иран, по поводу их соблюдения прав человека, и в то же время не проявляем особой заботы о правах палестинцев. Между тем, израильская оккупация продолжала накалять обстановку в арабском сообществе и подпитывать антиамериканские настроения во всем мусульманском мире.

Другими словами, отсутствие мира между Израилем и палестинцами делало Америку менее безопасной. С другой стороны, переговоры о приемлемом решении между двумя сторонами могли укрепить нашу безопасность, ослабить наших врагов и сделать нас более авторитетными в защите прав человека во всем мире — и все это одним махом.

По правде говоря, израильско-палестинский конфликт оказал влияние и на меня лично. Одни из самых первых моральных наставлений, которые я получил от матери, были связаны с Холокостом — бессовестной катастрофой, которая, как и рабство, объясняла она, коренилась в неспособности или нежелании признать человечность других. Как и у многих американских детей моего поколения, у меня в мозгу была вытравлена история Исхода. В шестом классе я идеализировал Израиль, описанный мне еврейским вожатым, который жил в кибуце, — место, где, по его словам, все равны, все вносят свой вклад, и все могут участвовать в радостях и трудностях, связанных с восстановлением мира. В старших классах я читал произведения Филипа Рота, Сола Беллоу и Нормана Мейлера, меня трогали истории мужчин, пытавшихся найти свое место в Америке, которая их не принимала. Позже, изучая раннее движение за гражданские права в колледже, я был заинтригован влиянием еврейских философов, таких как Мартин Бубер, на проповеди и труды доктора Кинга. Я восхищался тем, что по всем вопросам еврейские избиратели, как правило, были более прогрессивными, чем представители других этнических групп, а в Чикаго некоторые из моих самых стойких друзей и сторонников были выходцами из еврейской общины города.

Я верил, что между черным и еврейским опытом существует существенная связь — общая история изгнания и страданий, которая в конечном итоге может быть искуплена общей жаждой справедливости, более глубоким состраданием к другим, обостренным чувством общности. Это заставило меня яростно защищать право еврейского народа на создание собственного государства, хотя, по иронии судьбы, эти же общие ценности не позволяли мне игнорировать условия, в которых вынуждены жить палестинцы на оккупированных территориях.

Да, многие тактические приемы Арафата были отвратительны. Да, палестинские лидеры слишком часто упускали возможности для достижения мира; не было ни Гавела, ни Ганди, чтобы мобилизовать ненасильственное движение с моральной силой, способной поколебать общественное мнение Израиля. И все же все это не отменяло того факта, что миллионы палестинцев лишены самоопределения и многих основных прав, которыми пользуются даже граждане недемократических стран. Целые поколения росли в голодном и сжатом мире, из которого они буквально не могли вырваться, их повседневная жизнь зависела от прихотей далекой, часто враждебной власти и подозрений каждого солдата с чистым лицом и винтовкой, требующего предъявить документы на каждом контрольно-пропускном пункте.

Однако к тому времени, когда я вступил в должность, большинство республиканцев в Конгрессе оставили всякое притворство заботы о том, что случилось с палестинцами. Действительно, подавляющее большинство белых евангелистов — самый надежный избирательный блок GOP — верили, что создание и постепенное расширение Израиля выполнило Божье обещание, данное Аврааму, и предвещало скорое возвращение Христа. На стороне демократов даже убежденные прогрессисты не хотели выглядеть менее произраильскими, чем республиканцы, тем более что многие из них сами были евреями или представляли значительные еврейские группы.

Кроме того, члены обеих партий опасались перечить Американскому комитету по связям с общественностью Израиля (AIPAC), мощной двухпартийной лоббистской организации, призванной обеспечить непоколебимую поддержку Израиля со стороны США. Влияние AIPAC может быть направлено практически на каждый округ Конгресса в стране, и практически каждый политик в Вашингтоне, включая меня, считает членов AIPAC своими основными сторонниками и донорами. В прошлом эта организация принимала широкий спектр взглядов на мир на Ближнем Востоке, настаивая, главным образом, на том, чтобы те, кто ищет ее одобрения, поддерживали продолжение американской помощи Израилю и выступали против усилий по изоляции или осуждению Израиля в ООН и других международных органах. Но по мере того, как израильская политика смещалась вправо, менялись и политические позиции AIPAC. Ее сотрудники и руководители все чаще утверждали, что между правительствами США и Израиля не должно быть "никакого дневного света", даже когда Израиль предпринимал действия, противоречащие политике США. Те, кто критиковал политику Израиля слишком громко, рисковали быть заклейменными как "антиизраильские" (и, возможно, антисемитские) и столкнуться с хорошо финансируемым противником на следующих выборах.

Во время своей президентской кампании я столкнулся с подобным явлением, когда еврейским сторонникам пришлось отбиваться от утверждений в своих синагогах и по электронной почте, что я недостаточно поддерживаю или даже враждебно отношусь к Израилю. Они приписывали эти кампании шепота не какой-либо конкретной позиции, которую я занимал (моя поддержка решения о двух государствах и противодействие израильским поселениям были идентичны позициям других кандидатов), а скорее моим выражениям заботы о простых палестинцах; мои дружеские отношения с некоторыми критиками израильской политики, включая активиста и ученого по Ближнему Востоку Рашида Халиди; и тот факт, что, как прямо сказал Бен, "вы черный человек с мусульманским именем, который жил в одном районе с Луисом Фарраханом и ходил в церковь Иеремии Райта"." В день выборов я набрал более 70 процентов еврейских голосов, но для многих членов правления AIPAC я оставался подозрительным, человеком с разделенной лояльностью: человеком, чья поддержка Израиля, как красочно выразился один из друзей Экса, не "чувствовалась в его кишках" — "кишках" на идиш.

"Вы не добьетесь прогресса в достижении мира", — предупреждал меня Рахм в 2009 году, — "когда американский президент и израильский премьер-министр являются представителями разных политических взглядов". Мы обсуждали недавнее возвращение Биби Нетаньяху на пост премьер-министра Израиля, после того как партии "Ликуд" удалось собрать правое коалиционное правительство, несмотря на то, что она получила на одно место меньше, чем ее главный оппонент, более центристская партия "Кадима". Рам, который недолго был гражданским добровольцем в израильской армии и сидел в первом ряду на переговорах Билла Клинтона в Осло, согласился, что мы должны попытаться возобновить израильско-палестинские мирные переговоры, хотя бы потому, что это может предотвратить ухудшение ситуации. Но он не был оптимистом, и чем больше времени я проводил с Нетаньяху и его палестинским коллегой Махмудом Аббасом, тем больше я понимал почему.

Сложенный как полузащитник, с квадратной челюстью, широкими чертами лица и седым гребнем, Нетаньяху был умным, хитрым, жестким и одаренным коммуникатором как на иврите, так и на английском. (Он родился в Израиле, но большую часть своего становления провел в Филадельфии, и следы акцента этого города сохранились в его отточенном баритоне). Его семья имела глубокие корни в сионистском движении: Его дед, раввин, эмигрировал из Польши в Палестину под британским управлением в 1920 году, а его отец — профессор истории, наиболее известный своими трудами о преследовании евреев во времена испанской инквизиции — стал лидером более воинственного крыла движения до основания Израиля. Хотя Нетаньяху воспитывался в светской семье, он унаследовал преданность своего отца делу защиты Израиля: Он служил в спецподразделении ЦАХАЛа и участвовал в войне Йом-Кипур 1973 года, а его старший брат погиб как герой во время легендарного рейда на Энтеббе в 1976 году, когда израильские спецназовцы спасли 102 пассажира от палестинских террористов, захвативших самолет авиакомпании Air France.

Унаследовал ли Нетаньяху также неприкрытую враждебность своего отца к арабам ("Склонность к конфликтам заложена в самой сути араба. Он враг по своей сути. Его личность не позволит ему пойти на компромисс или соглашение"), сказать трудно. Несомненно то, что он построил всю свою политическую личность вокруг образа силы и идеи о том, что евреи не могут позволить себе фальшивых обществ, что они живут в жестком районе и поэтому должны быть жесткими. Эта философия вполне объединяла его с наиболее ястребиными членами AIPAC, а также с республиканскими чиновниками и богатыми американскими правыми. Нетаньяху мог быть обаятельным или, по крайней мере, любезным, когда это служило его целям; например, он из кожи вон лез, чтобы встретиться со мной в зале ожидания аэропорта Чикаго вскоре после того, как я был избран в Сенат США, и похвалил меня за незначительный произраильский законопроект, который я поддержал в законодательном собрании штата Иллинойс. Но его представление о себе как о главном защитнике еврейского народа от бедствий позволяло ему оправдать почти все, что могло бы удержать его у власти, а его знакомство с американской политикой и средствами массовой информации давало ему уверенность в том, что он сможет противостоять любому давлению, которое попытается оказать демократическая администрация, подобная моей.

Мои первые беседы с Нетаньяху — как по телефону, так и во время его визитов в Вашингтон — прошли достаточно успешно, несмотря на наши совершенно разные мировоззрения. Больше всего его интересовал разговор об Иране, который он справедливо считал самой большой угрозой безопасности Израиля, и мы договорились координировать усилия по предотвращению получения Тегераном ядерного оружия. Но когда я поднял вопрос о возможности возобновления мирных переговоров с палестинцами, он был настроен категорически отрицательно.

"Я хочу заверить вас, что Израиль хочет мира", — сказал Нетаньяху. "Но настоящий мир должен отвечать потребностям безопасности Израиля". Он дал мне понять, что, по его мнению, Аббас, скорее всего, не хочет или не может этого сделать, что он также подчеркивал на публике.

Я понял его мысль. Если нежелание Нетаньяху вступить в мирные переговоры было вызвано растущей силой Израиля, то нежелание палестинского президента Аббаса было вызвано политической слабостью. Беловолосый и усатый, мягко воспитанный и обдуманный в своих движениях, Аббас помог Арафату основать партию ФАТХ, которая позже стала доминирующей партией ООП, проведя большую часть своей карьеры, управляя дипломатическими и административными усилиями в тени более харизматичного председателя. Он был предпочтительным выбором как Соединенных Штатов, так и Израиля для руководства палестинцами после смерти Арафата, во многом благодаря его безоговорочному признанию Израиля и его давнему отказу от насилия. Однако его врожденная осторожность и готовность сотрудничать с израильским аппаратом безопасности (не говоря уже о сообщениях о коррупции в его администрации) подорвали его репутацию среди собственного народа. Уже потеряв контроль над Газой в пользу ХАМАС на выборах в законодательные органы в 2006 году, он рассматривал мирные переговоры с Израилем как риск, на который не стоит идти — по крайней мере, без каких-либо ощутимых уступок, которые обеспечили бы ему политическое прикрытие.

Сразу же возник вопрос о том, как заставить Нетаньяху и Аббаса сесть за стол переговоров. Чтобы найти ответы, я положился на талантливую группу дипломатов, начиная с Хиллари, которая хорошо разбиралась в вопросах и уже имела связи со многими крупными игроками региона. Чтобы подчеркнуть высокий приоритет, который я придавал этому вопросу, я назначил бывшего лидера большинства в Сенате Джорджа Митчелла своим специальным посланником по вопросам мира на Ближнем Востоке. Митчелл был броским, жестким, прагматичным политиком с густым мэнским акцентом, который продемонстрировал свои миротворческие навыки, ведя переговоры по Соглашению Страстной пятницы 1998 года, которое положило конец длившемуся десятилетиями конфликту между католиками и протестантами в Северной Ирландии.

Мы начали с призыва к временному замораживанию строительства Израилем новых поселений на Западном берегу, что является серьезным камнем преткновения между двумя сторонами, с тем чтобы переговоры могли продолжаться всерьез. Строительство поселений, когда-то ограниченное небольшими форпостами религиозных верующих, со временем стало де-факто государственной политикой, и в 2009 году около трехсот тысяч израильских поселенцев жили за пределами признанных границ страны. Тем временем застройщики продолжали возводить аккуратные жилые комплексы на Западном берегу и в Восточном Иерусалиме — спорной, преимущественно арабской части города, которую палестинцы надеются однажды сделать своей столицей. Все это делалось с благословения политиков, которые либо разделяли религиозные убеждения поселенческого движения, либо видели политическую выгоду в обслуживании поселенцев, либо просто были заинтересованы в облегчении жилищного кризиса в Израиле. Для палестинцев рост поселений был равносилен медленной аннексии их земли и символизировал бессилие Палестинской автономии.

Мы знали, что Нетаньяху, вероятно, будет сопротивляться идее замораживания. Поселенцы стали значимой политической силой, их движение хорошо представлено в коалиционном правительстве Нетаньяху. Более того, он будет жаловаться, что жест доброй воли, который мы потребуем от палестинцев в ответ — чтобы Аббас и Палестинская администрация предприняли конкретные шаги по прекращению подстрекательства к насилию на Западном берегу — гораздо сложнее измерить. Но учитывая асимметрию власти между Израилем и палестинцами — в конце концов, Аббас мало что может дать израильтянам, чего израильтяне уже не могут сделать сами — я подумал, что разумно попросить более сильную сторону сделать больший первый шаг в направлении мира.

Как и ожидалось, первоначальная реакция Нетаньяху на наше предложение о замораживании строительства поселений была резко негативной, и его союзники в Вашингтоне вскоре публично обвинили нас в ослаблении американо-израильского альянса. Телефоны в Белом доме начали разрываться от звонков, поскольку члены моей команды по национальной безопасности принимали звонки от репортеров, лидеров американских еврейских организаций, видных сторонников и членов Конгресса, которые интересовались, почему мы придираемся к Израилю и сосредотачиваемся на поселениях, когда все знают, что палестинское насилие является главным препятствием на пути к миру. Однажды днем Бен спешил на встречу с опозданием и выглядел особенно измученным после того, как провел большую часть часа в телефонном разговоре с очень взволнованным либеральным конгрессменом-демократом.

"Я думал, он выступает против поселений", — сказал я.

"Да", — сказал Бен. "Он также выступает против того, чтобы мы делали что-либо, чтобы остановить поселения".

Подобное давление продолжалось на протяжении большей части 2009 года, наряду с вопросами о моих кишках. Периодически мы приглашали лидеров еврейских организаций или членов Конгресса в Белый дом на встречи со мной и моей командой, чтобы заверить их в нашей непоколебимой приверженности безопасности Израиля и американо-израильским отношениям. Это не было сложным аргументом; несмотря на мои разногласия с Нетаньяху по вопросу замораживания строительства поселений, я выполнил свое обещание усилить американо-израильское сотрудничество по всем направлениям, работая над противодействием иранской угрозе и помогая финансировать возможную разработку системы обороны "Железный купол", которая позволит Израилю сбивать ракеты сирийского производства, летящие из Газы или с позиций "Хезболлы" в Ливане. Тем не менее, шум, организованный Нетаньяху, имел желаемый эффект: он отнял у нас время, поставил нас в оборонительное положение и напомнил мне, что обычные политические разногласия с израильским премьер-министром — даже с тем, который возглавляет хрупкое коалиционное правительство — влекут за собой внутриполитические издержки, которых просто не было, когда я имел дело с Великобританией, Германией, Францией, Японией, Канадой или другими нашими ближайшими союзниками.

Но вскоре после моего выступления в Каире, в начале июня 2009 года, Нетаньяху открыл дверь к прогрессу, выступив с собственным обращением, в котором он впервые заявил о своей условной поддержке решения о двух государствах. И после нескольких месяцев препирательств он и Аббас, наконец, согласились встретиться со мной для личной беседы, когда они оба были в городе на ежегодной встрече лидеров на Генеральной Ассамблее ООН в конце сентября. Оба мужчины были вежливы друг с другом (Нетаньяху — разговорчив и физически спокоен, Аббас — почти без выражения, за исключением случайных кивков), но, когда я призвал их пойти на определенный риск ради мира, они не проявили никакого энтузиазма. Два месяца спустя Нетаньяху согласился ввести десятимесячный мораторий на выдачу новых разрешений на строительство поселений на Западном берегу. При этом он отказался распространить этот мораторий на строительство в Восточном Иерусалиме.

Любой оптимизм, который я испытывал по поводу уступки Биби, был недолгим. Не успел Нетаньяху объявить о временном замораживании, как Аббас отверг его как бессмысленное, жалуясь на исключение Восточного Иерусалима и на то, что строительство уже одобренных проектов продолжается полным ходом. Он настаивал на том, что в отсутствие полного замораживания он не присоединится ни к каким переговорам. Другие арабские лидеры быстро повторили эти настроения, отчасти подстегнутые редакционными статьями Аль-Джазиры, контролируемого Катаром СМИ, которое стало доминирующим источником новостей в регионе, построив свою популярность на раздувании пламени гнева и недовольства среди арабов с той же алгоритмической точностью, которую Fox News так умело применяет к консервативным белым избирателям в Штатах.

Ситуация стала еще более запутанной в марте 2010 года, когда, как раз во время визита Джо Байдена в Израиль с миссией доброй воли, Министерство внутренних дел Израиля объявило о выдаче разрешений на строительство шестнадцатисот новых единиц жилья в Восточном Иерусалиме. Хотя Нетаньяху настаивал на том, что его ведомство не имеет никакого отношения к срокам выдачи разрешений, этот шаг укрепил мнение палестинцев о том, что замораживание было фикцией и Соединенные Штаты были в этом замешаны. Я поручил Хиллари позвонить Нетаньяху и сообщить ему, что я недоволен, и мы повторили наше предложение, чтобы его правительство проявило больше сдержанности в отношении расширения поселений. Его ответ, прозвучавший на ежегодной конференции AIPAC в Вашингтоне в том же месяце, состоял в том, что он заявил под гром аплодисментов: "Иерусалим не является поселением — это наша столица".

На следующий день мы с Нетаньяху встретились в Белом доме. Преуменьшая растущую напряженность, я принял выдумку о том, что объявление о разрешении было просто недоразумением, и наша беседа затянулась дольше положенного времени. Поскольку у меня были другие обязательства, а Нетаньяху все еще хотел затронуть несколько вопросов, я предложил сделать паузу и возобновить разговор через час, договорившись тем временем, чтобы его делегация перегруппировалась в комнате Рузвельта. Он сказал, что с удовольствием подождет, и после этой второй беседы мы завершили вечер на сердечных условиях, встретившись в общей сложности более двух часов. Однако на следующий день Рахм ворвался в офис, заявив, что в СМИ появились сообщения о том, что я намеренно отказал Нетаньяху, заставив его ждать, что привело к обвинениям в том, что я позволил случаю личной вспыльчивости нанести ущерб жизненно важным американо-израильским отношениям.

Это был редкий случай, когда я обогнал Рама.

Оглядываясь назад, я иногда задумываюсь над извечным вопросом о том, какое значение имеют особенности отдельных лидеров в масштабах истории — являемся ли те из нас, кто приходит к власти, лишь проводниками глубоких, неумолимых течений времени или же мы хотя бы отчасти являемся авторами грядущих событий. Мне интересно, обладают ли наши неуверенность и надежды, наши детские травмы или воспоминания о неожиданной доброте такой же силой, как любые технологические изменения или социально-экономические тенденции. Интересно, мог ли президент Хиллари Клинтон или президент Джон Маккейн вызвать больше доверия с обеих сторон; могло ли все сложиться иначе, если бы место премьер-министра занял кто-то другой, а не Нетаньяху, или если бы Аббас был более молодым человеком, больше стремящимся заявить о себе, чем защитить себя от критики.

Я точно знаю, что, несмотря на часы, проведенные Хиллари и Джорджем Митчеллом в челночной дипломатии, наши планы мирных переговоров ни к чему не привели, пока в конце августа 2010 года, всего за месяц до истечения срока замораживания строительства поселений, Аббас наконец не согласился на прямые переговоры, во многом благодаря вмешательству президента Египта Хосни Мубарака и короля Иордании Абдаллы. Однако Аббас обусловил свое участие в переговорах готовностью Израиля сохранить замораживание строительства поселений — то самое замораживание, которое он девять месяцев назад называл бесполезным.

Не теряя времени, мы договорились, что Нетаньяху, Аббас, Мубарак и Абдулла присоединятся ко мне на встречах и интимном ужине в Белом доме 1 сентября, чтобы начать переговоры. Этот день был в основном церемониальным — тяжелая работа по выработке соглашения должна была перейти к Хиллари, Митчеллу и командам переговорщиков. Тем не менее, мы украсили все это дело фотосессиями, приглашением прессы и всеми возможными фанфарами, и атмосфера среди четырех лидеров была теплой и коллегиальной. У меня до сих пор хранится фотография, на которой мы впятером смотрим на часы президента Мубарака, чтобы убедиться, что солнце официально село, поскольку это был мусульманский месяц Рамадан, и мы должны были подтвердить, что предписанный религией пост был отменен, прежде чем рассадить всех на ужин.

В мягком свете старой семейной столовой каждый из нас по очереди рассказывал о своем видении будущего. Мы говорили о таких предшественниках, как Бегин и Садат, Рабин и король Иордании Хусейн, у которых хватило смелости и мудрости преодолеть старые разногласия. Мы говорили об издержках бесконечного конфликта, об отцах, которые не вернулись домой, о матерях, похоронивших своих детей.

Для стороннего наблюдателя это могло показаться обнадеживающим моментом, началом чего-то нового.

И все же позже в тот вечер, когда ужин закончился и лидеры вернулись в свои отели, а я сидел в зале заседаний, просматривая свои отчеты на следующий день, я не мог избавиться от смутного чувства тревоги. Речи, светские беседы, легкая фамильярность — все это казалось слишком удобным, почти ритуальным, спектаклем, в котором каждый из четырех лидеров, вероятно, участвовал уже десятки раз, призванным умиротворить последнего президента США, который думал, что все может измениться. Я представил, как после этого они пожимают друг другу руки, как актеры снимают костюмы и грим за кулисами, а затем возвращаются в мир, который они знали — мир, в котором Нетаньяху мог обвинять в отсутствии мира слабость Аббаса, делая все возможное, чтобы сохранить его слабость, Аббас мог публично обвинять Израиль в военных преступлениях и при этом спокойно заключать деловые контракты с израильтянами, а арабские лидеры могли сокрушаться о несправедливости, которой подвергаются палестинцы в условиях оккупации, в то время как их собственные силы внутренней безопасности безжалостно выискивали несогласных и недовольных, которые могли угрожать их хватке власти. И я подумал обо всех детях, будь то в Газе, в израильских поселениях или на улицах Каира и Аммана, которые будут продолжать расти, зная в основном насилие, принуждение, страх и взращивание ненависти, потому что в глубине души никто из лидеров, с которыми я встречался, не верил, что возможно что-то другое.

Мир без иллюзий — так бы они его назвали.

В итоге израильтяне и палестинцы встретятся на прямых мирных переговорах лишь дважды — один раз в Вашингтоне, на следующий день после нашего ужина в Белом доме, а затем еще раз, двенадцать дней спустя, в ходе двухсторонней беседы, когда Мубарак принимал участников переговоров в египетском курортном городе Шарм-эль-Шейх, а затем группа переехала в резиденцию Нетаньяху в Иерусалиме. Хиллари и Митчелл сообщили, что дискуссии были предметными, Соединенные Штаты предлагали обеим сторонам стимулы, включая увеличение пакетов помощи, и даже рассматривали возможность досрочного освобождения Джонатана Полларда, американца, осужденного за шпионаж в пользу Израиля, который стал героем для многих израильтян правого толка.

Но все было безрезультатно. Израильтяне отказались продлить замораживание строительства поселений. Палестинцы вышли из переговоров. К декабрю 2010 года Аббас угрожал обратиться в ООН, требуя признания палестинского государства, и в Международный уголовный суд, требуя преследования Израиля за предполагаемые военные преступления в Газе. Нетаньяху угрожал усложнить жизнь Палестинской автономии. Джордж Митчелл пытался оценить ситуацию в перспективе, напомнив мне, что во время переговоров о прекращении конфликта в Северной Ирландии "у нас было семьсот плохих дней и один хороший". Тем не менее, было ощущение, что, по крайней мере, в ближайшей перспективе окно для заключения мирного соглашения закрылось.

В последующие месяцы я часто вспоминал ужин с Аббасом и Нетаньяху, Мубараком и королем Абдаллой, их пантомиму, отсутствие решимости. Настаивать на том, что старый порядок на Ближнем Востоке сохранится на неопределенный срок, верить, что дети отчаяния не восстанут в какой-то момент против тех, кто его поддерживает, — это, как оказалось, было величайшей иллюзией из всех.

-

В Белом Доме мы часто обсуждали долгосрочные проблемы, стоящие перед Северной Африкой и Ближним Востоком. Поскольку нефтяные государства не смогли диверсифицировать свою экономику, мы спрашивали себя, что произойдет, когда их нефтяные доходы иссякнут. Мы сокрушались по поводу ограничений, налагаемых на женщин и девочек, которые мешают им ходить в школу, работать или, в некоторых случаях, даже водить автомобиль. Мы отметили замедление роста и его непропорциональное воздействие на молодое поколение в арабоязычных странах: Люди в возрасте до тридцати лет составляют около 60 процентов населения и страдают от безработицы, вдвое превышающей уровень безработицы в остальном мире.

Больше всего нас беспокоил автократический, репрессивный характер почти всех арабских правительств — не только отсутствие подлинной демократии, но и тот факт, что власть имущие казались совершенно неподотчетными народу, которым они управляли. Несмотря на то, что условия в разных странах были разными, большинство этих лидеров сохраняли свою власть по старой формуле: ограничение политического участия и самовыражения, повсеместное запугивание и слежка со стороны полиции или служб внутренней безопасности, неработающие судебные системы и недостаточная защита процессуальных прав, сфальсифицированные (или несуществующие) выборы, укоренившиеся военные, жесткая цензура прессы и безудержная коррупция. Многие из этих режимов существовали на протяжении десятилетий, поддерживаемые националистическими призывами, общими религиозными убеждениями, племенными узами, семейными связями и сетью патронажа. Вполне возможно, что подавление инакомыслия в сочетании с обычной инерцией будет достаточно для того, чтобы они продержались какое-то время. Но хотя наши спецслужбы в основном сосредотачивались на отслеживании действий террористических сетей, а наши дипломаты не всегда были внимательны к тому, что происходит на "арабской улице", мы могли видеть признаки растущего недовольства среди простых арабов — что, учитывая отсутствие законных каналов для выражения такого недовольства, могло предвещать беду. Или, как я сказал Денису после моего первого визита в регион в качестве президента: "Где-то, когда-то, что-то должно взорваться".

Что делать с этими знаниями? Вот в чем была загвоздка. На протяжении как минимум полувека политика США на Ближнем Востоке была сосредоточена на поддержании стабильности, предотвращении сбоев в поставках нефти и удержании враждебных держав (сначала Советов, затем Ирана) от расширения своего влияния. После 11 сентября на первый план вышла борьба с терроризмом. Преследуя каждую из этих целей, мы сделали автократов своими союзниками. В конце концов, они были предсказуемы и стремились держать ситуацию под контролем. Они разместили у себя наши военные базы и сотрудничали с нами в борьбе с терроризмом. И, конечно, они вели большой бизнес с американскими компаниями. Большая часть нашего аппарата национальной безопасности в регионе зависела от их сотрудничества и во многих случаях была основательно переплетена с ними. Время от времени из Пентагона или Лэнгли появлялся доклад, в котором рекомендовалось, чтобы американская политика уделяла больше внимания правам человека и вопросам управления при работе с нашими ближневосточными партнерами. Но затем саудовцы предоставляли важную наводку, которая не позволяла загрузить взрывное устройство на американские грузовые самолеты, или наша военно-морская база в Бахрейне оказывалась критически важной для урегулирования конфликта с Ираном в Ормузском проливе, и эти отчеты отправлялись на самое дно ящика. В правительстве США возможность того, что какое-то популистское восстание может свалить одного из наших союзников, исторически воспринималась с покорностью: Конечно, это, скорее всего, произойдет, точно так же, как сильный ураган обрушится на побережье Мексиканского залива или "Большой" — на Калифорнию; но поскольку мы не можем точно сказать, когда и где, и поскольку у нас все равно нет средств, чтобы остановить это, лучшее, что можно сделать, это подготовить планы на случай непредвиденных обстоятельств и приготовиться к ликвидации последствий.

Мне нравилось думать, что моя администрация сопротивляется такому фатализму. Основываясь на своей каирской речи, я использовал интервью и публичные выступления, чтобы призвать правительства стран Ближнего Востока прислушаться к голосам граждан, призывающих к реформам. На встречах с арабскими лидерами моя команда часто включала вопросы прав человека в повестку дня. Государственный департамент усердно работал за кулисами, чтобы защитить журналистов, освободить политических диссидентов и расширить пространство для гражданской активности.

И все же лишь в редких случаях Соединенные Штаты публично ругали таких союзников, как Египет или Саудовская Аравия, за нарушения прав человека. Учитывая нашу обеспокоенность по поводу Ирака, Аль-Каиды и Ирана, не говоря уже о потребностях Израиля в безопасности, ставки казались слишком высокими, чтобы рисковать разрывом наших отношений. Принятие такого реализма, говорил я себе, было частью работы. Но время от времени на мой стол попадала история об аресте в Эр-Рияде борца за права женщин, или я читал о местном сотруднике международной правозащитной организации, томящемся в каирской тюрьме, и меня охватывало чувство преследования. Я знал, что моя администрация никогда не сможет превратить Ближний Восток в оазис демократии, но я верил, что мы можем и должны делать гораздо больше, чтобы способствовать прогрессу в этом направлении.

Именно во время одного из таких настроений я выделил время для обеда с Самантой Пауэр.

Я познакомился с Самантой во время работы в Сенате, после того как прочитал ее книгу "Проблема из ада", удостоенную Пулитцеровской премии: Америка и эпоха геноцида" — трогательное, глубоко аргументированное обсуждение недостаточной реакции Америки на геноцид и необходимости более сильного глобального лидерства в предотвращении массовых злодеяний. В то время она преподавала в Гарварде, и когда я связался с ней, она сразу же предложила поделиться идеями за ужином в следующий раз, когда она будет в Вашингтоне. Она оказалась моложе, чем я ожидал, ей было около тридцати лет, высокая и грузная, с рыжими волосами, веснушками и большими, густыми ресницами, почти печальными глазами, которые морщились в уголках, когда она смеялась. Она также была напряженной. Она и ее мать-ирландка иммигрировали в США, когда ей было девять лет; она играла в баскетбол в средней школе, окончила Йельский университет и работала внештатным журналистом, освещая войну в Боснии. Пережитое там — свидетельство резни и этнических чисток — вдохновило ее на получение юридического образования в надежде, что это даст ей инструменты для лечения части мирового безумия. В тот вечер, после того как она пробежалась по исчерпывающему списку ошибок внешней политики США, которые, по ее мнению, необходимо исправить, я предложил ей выйти из башни из слоновой кости и поработать со мной.

Разговор, начавшийся за ужином в тот вечер, продолжался в течение следующих нескольких лет. Саманта стала сотрудником моего аппарата в Сенате в качестве специалиста по внешней политике, консультируя по таким вопросам, как геноцид, происходивший в то время в Дарфуре. Она работала в моей президентской кампании, где познакомилась со своим будущим мужем, моим другом и будущим царем регулирования Кассом Санштейном, и стала одним из наших главных суррогатов по внешней политике. (Мне пришлось отправить ее в штрафной изолятор, отстранив от участия в кампании, когда во время, как она думала, не для записи разговора с репортером, она назвала Хиллари "чудовищем"). После выборов я нанял ее на руководящую должность в СНБ, где она проделала отличную работу, в основном не привлекая внимания, включая разработку широкой глобальной инициативы по повышению прозрачности правительства и снижению уровня коррупции в странах по всему миру.

Саманта была одним из моих самых близких друзей в Белом доме. Как и Бен, она вызывала в памяти мой юношеский идеализм, ту часть меня, которую еще не тронули цинизм, холодный расчет или осторожность, выдаваемая за мудрость. И я подозреваю, что именно потому, что она знала эту мою сторону и понимала, за какие струны дергать, она порой сводила меня с ума. На самом деле мы виделись нечасто, и это было частью проблемы; всякий раз, когда у Саманты появлялось время в моем календаре, она считала себя обязанной напоминать мне о каждой ошибке, которую я еще не исправил. ("Итак, какие идеалы мы предали в последнее время?" — спрашивала я.) Она была разбита, например, когда в День памяти армян я не смогла прямо признать геноцид армян в начале двадцатого века со стороны турок (необходимость однозначно называть геноцид — главный тезис ее книги). У меня были веские причины не делать заявления в то время — турки были очень обидчивы в этом вопросе, и я вел деликатные переговоры с президентом Эрдоганом по управлению выводом американских войск из Ирака, — но все же она заставила меня почувствовать себя каблуком. Но как бы ни раздражала настойчивость Саманты, время от времени мне требовалась доза ее страсти и честности, как для проверки температуры моей совести, так и потому, что у нее часто были конкретные, творческие предложения о том, как решать сложные проблемы, на которые никто в администрации не тратил достаточно времени.

Наш обед в мае 2010 года был тому примером. Саманта пришла в тот день, готовая говорить о Ближнем Востоке — в частности, о том, что Соединенные Штаты не подали официальный протест против недавнего двухлетнего продления египетским правительством "чрезвычайного положения", которое действовало с момента избрания Мубарака в 1981 году. Это продление закрепило его диктаторскую власть, приостановив конституционные права египтян. "Я понимаю, что есть стратегические соображения, когда речь идет о Египте, — сказала Саманта, — но разве кто-нибудь задумывается о том, хорошая ли это стратегия?"

Я сказал ей, что, вообще-то, так и было. Я не был большим поклонником Мубарака, но пришел к выводу, что разовое заявление с критикой закона, который действовал почти тридцать лет, не принесет особой пользы. "Правительство США — это океанский лайнер", — сказал я. А не скоростной катер". Если мы хотим изменить наш подход к региону, то нам нужна стратегия, которая будет строиться в течение долгого времени. Мы должны получить согласие Пентагона и разведки. Мы должны выверять стратегию, чтобы дать союзникам в регионе время на адаптацию".

"Кто-нибудь делает это?" сказала Саманта. "Придумывает эту стратегию, я имею в виду?"

Я улыбнулся, видя, как крутятся колесики в ее голове.

Вскоре после этого Саманта и три ее коллеги по СНБ — Деннис Росс, Гейл Смит и Джереми Вайнштейн — представили мне проект президентской директивы, в которой говорилось, что интересы США в обеспечении стабильности на Ближнем Востоке и в Северной Африке пострадали от некритичной поддержки Соединенными Штатами авторитарных режимов. В августе я воспользовался этой директивой, чтобы поручить Госдепартаменту, Пентагону, ЦРУ и другим правительственным агентствам изучить способы, с помощью которых Соединенные Штаты могли бы стимулировать значимые политические и экономические реформы в регионе, чтобы подтолкнуть эти страны ближе к принципам открытого правительства, чтобы они могли избежать дестабилизирующих восстаний, насилия, хаоса и непредсказуемых результатов, которые так часто сопровождают внезапные перемены. Команда СНБ начала проводить раз в две недели встречи с экспертами по Ближнему Востоку из разных правительственных структур для разработки конкретных идей по переориентации американской политики.

Многие из ветеранов-дипломатов и экспертов, с которыми они общались, предсказуемо скептически относились к необходимости каких-либо изменений в политике США, утверждая, что какими бы неблагоприятными ни были некоторые из наших арабских союзников, статус-кво служит основным интересам Америки, чего нельзя гарантировать, если на их место придут более популистские правительства. Однако со временем команде удалось прийти к согласованному набору принципов, которыми следует руководствоваться при изменении стратегии. Согласно разработанному плану, американские чиновники из разных ведомств должны были последовательно и скоординировано доносить мысль о необходимости реформ; они должны были разработать конкретные рекомендации по либерализации политической и гражданской жизни в разных странах и предложить ряд новых стимулов для поощрения их принятия. К середине декабря документы с изложением стратегии были практически готовы к моему утверждению, и хотя я понимал, что это не изменит Ближний Восток в одночасье, я был воодушевлен тем фактом, что мы начали направлять американский внешнеполитический механизм в правильном направлении.

Если бы только наше время было немного лучше.

В тот же месяц в североафриканском государстве Тунис обедневший продавец фруктов поджег себя у здания местного правительства. Это был акт протеста, рожденный отчаянием: яростная реакция одного гражданина на правительство, которое, как он знал, коррумпировано и безразлично к его нуждам. По общему мнению, этот человек, двадцатишестилетний Мохамед Буазизи, не был активистом и не особенно интересовался политикой. Он принадлежал к поколению тунисцев, выросших в условиях стагнации экономики и под властью репрессивного диктатора Зина эль-Абидина Бен Али. И после того, как его неоднократно преследовали муниципальные инспекторы и отказали в слушании дела перед судьей, он был просто сыт по горло. По словам одного из очевидцев, в момент самосожжения Буазизи крикнул — никому в особенности и всем сразу — "Как, по-вашему, я должен зарабатывать на жизнь?".

Страдания торговца фруктами вызвали многонедельные общенациональные демонстрации против тунисского правительства, и 14 января 2011 года Бен Али и его семья бежали в Саудовскую Аравию. Тем временем аналогичные протесты, состоящие в основном из молодежи, начали происходить в Алжире, Йемене, Иордании и Омане — первые проблески того, что стало известно как "арабская весна".

Когда я готовился к выступлению с обращением "О положении дел в стране" 25 января, моя команда обсуждала, в какой степени мне следует комментировать события, происходящие почти со скоростью ветра на Ближнем Востоке и в Северной Африке. После того как общественные протесты фактически отстранили от власти сидящего автократа в Тунисе, люди по всему региону казались воодушевленными и полными надежд на возможность более широких перемен. Тем не менее, сложности были пугающими, а хорошие результаты далеко не гарантированы. В конце концов, мы добавили в мою речь одну прямую фразу:

"Сегодня вечером давайте проясним: Соединенные Штаты Америки стоят на стороне народа Туниса и поддерживают демократические устремления всех людей".

С точки зрения США, наиболее значительные события произошли в Египте, где коалиция египетских молодежных организаций, активистов, левых оппозиционных партий, а также известных писателей и художников выступила с общенациональным призывом к массовым протестам против режима президента Мубарака. В тот же день, когда я выступал с обращением "О положении дел в стране", около пятидесяти тысяч египтян вышли на площадь Тахрир в центре Каира, требуя отмены чрезвычайного положения, жестокости полиции и ограничения политической свободы. Тысячи других людей приняли участие в аналогичных акциях протеста по всей стране. Полиция пыталась разогнать толпу, используя дубинки, водометы, резиновые пули и слезоточивый газ, а правительство Мубарака не только издало официальный запрет на проведение протестов, но и заблокировало Facebook, YouTube и Twitter, чтобы помешать демонстрантам организоваться или связаться с внешним миром. В последующие дни и ночи площадь Тахрир будет напоминать постоянный лагерь, где легионы египтян будут стоять наперекор своему президенту, требуя "хлеба, свободы и достоинства".

Это был именно тот сценарий, которого я стремился избежать в своей президентской директиве: правительство США внезапно оказалось между репрессивным, но надежным союзником и населением, настаивающим на переменах и озвучивающим демократические устремления, которые, как мы утверждали, мы отстаиваем. Настораживает то, что сам Мубарак, казалось, не обращал внимания на восстание, происходящее вокруг него. Я разговаривал с ним по телефону всего за неделю до этого, и он был полезен и отзывчив, когда мы обсуждали способы убедить израильтян и палестинцев вернуться за стол переговоров, а также призыв его правительства к единству в ответ на взрыв в коптской христианской церкви в Александрии, совершенный мусульманскими экстремистами. Но когда я заговорил о том, что протесты, начавшиеся в Тунисе, могут распространиться на его собственную страну, Мубарак отверг эту возможность, объяснив, что "Египет — это не Тунис". Он заверил меня, что любой протест против его правительства быстро сойдет на нет. Слушая его голос, я представлял, как он сидит в одной из огромных, богато украшенных комнат президентского дворца, где мы впервые встретились: шторы задернуты, он властно восседает в кресле с высокой спинкой, а несколько помощников делают записи или просто наблюдают за ним, застыв в готовности удовлетворить его потребности. Как бы он ни был изолирован, он увидит то, что хочет увидеть, подумал я, и услышит то, что хочет услышать — и ничего хорошего это не сулило.

Между тем, кадры новостей с площади Тахрир навевали разные воспоминания. Толпа в те первые дни казалась непропорционально молодой и светской — совсем не похожей на студентов и активистов, которые были в аудитории моей каирской речи. В интервью они выглядели вдумчивыми и информированными, настаивая на своей приверженности ненасилию и стремлении к демократическому плюрализму, верховенству закона и современной инновационной экономике, способной обеспечить рабочие места и более высокий уровень жизни. В своем идеализме и смелости, с которой они бросали вызов угнетающему социальному порядку, они, казалось, ничем не отличались от молодых людей, которые когда-то помогали сносить Берлинскую стену или стояли перед танками на площади Тяньаньмэнь. Они также не отличались от молодых людей, которые помогли избрать меня президентом.

"Если бы я был египтянином в свои двадцать лет", — сказал я Бену, — "я бы, наверное, был там с ними".

Конечно, в свои двадцать с небольшим я не был египтянином. Я был президентом Соединенных Штатов. И как бы убедительны ни были эти молодые люди, мне приходилось напоминать себе, что они — наряду с профессорами университетов, правозащитниками, членами светской оппозиционной партии и профсоюзными активистами, также находившимися на передовой линии протеста, — представляют лишь малую часть населения Египта. Если Мубарак уйдет с поста, создав внезапный вакуум власти, они не были теми, кто, скорее всего, заполнит его. Одна из трагедий диктаторского правления Мубарака заключалась в том, что оно затормозило развитие институтов и традиций, которые могли бы помочь Египту эффективно управлять переходом к демократии: сильные политические партии, независимая судебная система и СМИ, беспристрастные наблюдатели за выборами, широкие гражданские ассоциации, эффективная государственная служба и уважение прав меньшинств. Помимо военных, которые глубоко укоренились в египетском обществе и, по некоторым данным, имели значительную долю в экономике, самой мощной и сплоченной силой в стране были "Братья-мусульмане" — исламистская организация суннитского толка, главной целью которой было добиться того, чтобы Египет и весь арабский мир управлялись по законам шариата. Благодаря своей низовой организации и благотворительной деятельности в интересах бедных (и несмотря на то, что Мубарак официально запретил ее), "Братья-мусульмане" могли похвастаться значительным количеством членов. Братство также предпочитает участие в политической жизни, а не насилие, как способ достижения своих целей, и на любых честных и свободных выборах кандидаты, которых оно поддерживало, были бы фаворитами на победу. Тем не менее, многие правительства в регионе рассматривали "Братство" как подрывную, опасную угрозу, а фундаменталистская философия организации делала ее ненадежным гарантом демократического плюрализма и потенциально проблематичной для американо-египетских отношений.

На площади Тахрир демонстрации продолжали нарастать, как и ожесточенные столкновения между протестующими и полицией. Очевидно, очнувшись от сна, Мубарак выступил по египетскому телевидению 28 января и объявил о замене своего кабинета, но не подал никаких признаков того, что он намерен ответить на требования о проведении более широких реформ. Убедившись, что проблема не исчезнет, я проконсультировался со своей группой по национальной безопасности, чтобы попытаться выработать эффективный ответ. Группа разделилась почти полностью по поколенческому признаку. Более старшие и высокопоставленные члены моей команды — Джо, Хиллари, Гейтс и Панетта — советовали проявить осторожность, все они знали и работали с Мубараком в течение многих лет. Они подчеркивали ту роль, которую его правительство долгое время играло в поддержании мира с Израилем, борьбе с терроризмом и партнерстве с США по целому ряду других региональных вопросов. Хотя они признали необходимость оказания давления на египетского лидера в вопросе реформ, они предупредили, что нет никакой возможности узнать, кто или что может прийти ему на смену. Тем временем Саманта, Бен, Денис, Сьюзан Райс и советник Джо по национальной безопасности Тони Блинкен были убеждены, что Мубарак полностью и безвозвратно утратил легитимность в глазах египетского народа. Вместо того, чтобы держать нашу телегу привязанной к коррумпированному авторитарному порядку, находящемуся на грани краха (и, похоже, санкционировать эскалацию применения силы против протестующих), они посчитали, что стратегически разумно и морально правильно для правительства США присоединиться к силам перемен.

Я разделял как надежды моих молодых советников, так и опасения моих старших советников. Я решил, что наша лучшая ставка на положительный исход — это посмотреть, сможем ли мы убедить Мубарака принять ряд существенных реформ, включая отмену закона о чрезвычайном положении, восстановление политических свобод и свобод прессы, а также назначение даты свободных и честных национальных выборов. Такой "упорядоченный переход", как описала его Хиллари, дал бы оппозиционным политическим партиям и потенциальным кандидатам время для создания сторонников и разработки серьезных планов по управлению страной. Это также позволило бы Мубараку уйти на пенсию в качестве старшего государственного деятеля, что могло бы помочь смягчить восприятие в регионе того, что мы готовы бросить давних союзников при малейшем намеке на проблемы.

Само собой разумеется, что попытка убедить стареющего, измученного деспота уйти в закат, даже если это в его собственных интересах, будет очень деликатной операцией. После обсуждения в ситуационной комнате я снова позвонил Мубараку и предложил ему идею более смелых реформ. Он сразу же перешел к боевым действиям, назвав протестующих членами "Братьев-мусульман" и вновь настаивая на том, что ситуация скоро нормализуется. Однако он согласился на мою просьбу направить в Каир посланника — Фрэнка Виснера, который был послом США в Египте в конце 1980-х годов, для более подробных частных консультаций.

Использовать Виснера для прямого личного обращения к президенту Египта было идеей Хиллари, и я подумал, что это имеет смысл: Виснер был буквально отпрыском американского внешнеполитического истеблишмента, его отец был знаковым лидером в годы основания ЦРУ, и он был человеком, которого Мубарак хорошо знал и которому доверял. В то же время я понимал, что история отношений Виснера с Мубараком и его старый подход к американской дипломатии могут сделать его консервативным в оценке перспектив перемен. Перед его отъездом я позвонил ему с четкими инструкциями "быть смелым": Я хотел, чтобы он заставил Мубарака объявить, что он уйдет в отставку после проведения новых выборов — жест, который, как я надеялся, будет достаточно драматичным и конкретным, чтобы дать протестующим уверенность в том, что перемены действительно грядут.

Пока мы ждали результатов миссии Виснера, СМИ все больше внимания уделяли реакции моей администрации на кризис — и, более конкретно, на чьей мы стороне. До сих пор мы делали лишь общие публичные заявления, пытаясь выиграть время. Но вашингтонские репортеры — многие из которых, безусловно, считали дело молодых протестующих убедительным — начали допытываться у Гиббса, почему мы не встали однозначно на сторону сил демократии. Иностранные лидеры в регионе, тем временем, хотели знать, почему мы не поддерживаем Мубарака более решительно. Биби Нетаньяху настаивал на том, что поддержание порядка и стабильности в Египте важнее всего, говоря мне, что в противном случае "вы увидите там Иран через две секунды". Король Саудовской Аравии Абдалла был еще более встревожен; распространение протестов в регионе представляло собой экзистенциальную угрозу для семейной монархии, которая долгое время подавляла любые формы внутреннего несогласия. Он также считал, что египетские протестующие на самом деле говорят не от своего имени. Он перечислил "четыре фракции", которые, по его мнению, стоят за протестами: "Братья-мусульмане", "Хезболла", "Аль-Каида" и ХАМАС.

Ни один из анализов этих лидеров не выдерживает проверки. Сунниты, составляющие подавляющее большинство египтян (и все "Братья-мусульмане"), вряд ли подвержены влиянию шиитского Ирана и "Хезболлы", и не было абсолютно никаких доказательств того, что за демонстрациями стояли Аль-Каида или ХАМАС. Тем не менее, даже более молодые, более реформаторски настроенные лидеры региона, включая короля Иордании Абдаллу, опасались возможности охвата протестами своих стран, и хотя они использовали более сложные формулировки, они явно ожидали, что Соединенные Штаты предпочтут, как выразился Биби, "стабильность" "хаосу".

К 31 января танки египетской армии были расставлены по всему Каиру, правительство отключило интернет по всему городу, а протестующие планировали общенациональную всеобщую забастовку на следующий день. Виснер получил информацию о встрече с Мубараком: Президент Египта публично пообещал не баллотироваться на новый срок, но не приостановил действие закона о чрезвычайном положении и не согласился поддержать мирную передачу власти. Этот доклад только усилил раскол в моей команде по национальной безопасности: Более высокопоставленные сотрудники считали уступку Мубарака достаточным основанием для того, чтобы остаться с ним, в то время как более молодые сотрудники рассматривали этот шаг — как и внезапное решение Мубарака назначить своего начальника разведки Омара Сулеймана вице-президентом — не более чем тактику затягивания времени, которая не успокоит демонстрантов. Том Донилон и Денис сообщили мне, что дебаты сотрудников переросли в ожесточенные споры, и что репортеры обратили внимание на несоответствие между осторожно-анонимичными заявлениями Джо и Хиллари и более резкой критикой Мубарака, исходящей от Гиббса и других сотрудников администрации.

Отчасти для того, чтобы убедиться, что все поют из одного гимна, пока мы определяем наши дальнейшие шаги, я нанес незапланированный визит на заседание Комитета руководителей СНБ в ситуационной комнате поздно вечером 1 февраля. Обсуждение едва началось, когда помощник сообщил нам, что Мубарак обращается к египетскому народу по общенациональной трансляции. Мы включили в комнате телевизионный монитор, чтобы смотреть его в режиме реального времени. Мубарак, одетый в темный костюм и читающий по заготовленному тексту, похоже, выполнял свое обещание, данное Виснеру: он заявил, что никогда не собирался выдвигать свою кандидатуру на новый президентский срок, и объявил, что обратится к парламенту Египта — парламенту, который он полностью контролирует, — чтобы обсудить ускорение сроков проведения новых выборов. Но условия фактической передачи власти были настолько расплывчатыми, что любой египтянин, наблюдавший за происходящим, мог бы сделать вывод, что любые обещания Мубарака могут быть и будут отменены, как только протесты утихнут. На самом деле, президент Египта посвятил большую часть речи обвинению провокаторов и неназванных политических сил в захвате протестов с целью подорвать безопасность и стабильность страны. Он настаивал на том, что будет продолжать выполнять свою обязанность, как человек, который "никогда, никогда не стремился к власти", защищать Египет от агентов хаоса и насилия. Когда он закончил выступление, кто-то выключил монитор, и я откинулся в кресле, вытянув руки за головой.

"Это, — сказал я, — не поможет".

Я хотел сделать последнюю попытку убедить Мубарака начать реальный переход. Вернувшись в Овальный кабинет, я позвонил ему и включил громкую связь, чтобы мои советники могли слышать. Я начал с того, что похвалил его за решение не баллотироваться снова. Я мог только представить, как трудно будет Мубараку, человеку, который впервые пришел к власти, когда я учился в колледже, и пережил четырех моих предшественников, услышать то, что я собирался сказать.

"Теперь, когда вы приняли это историческое решение о передаче власти, — сказал я, — я хочу обсудить с вами, как это будет работать. Я говорю это с глубочайшим уважением… Я хочу поделиться своей честной оценкой того, что, по моему мнению, позволит достичь ваших целей". Затем я перешел к сути дела: Если он останется на своем посту и затянет переходный процесс, полагал я, протесты будут продолжаться и, возможно, выйдут из-под контроля. Если он хотел обеспечить избрание ответственного правительства, в котором не будет доминировать "Братья-мусульмане", то сейчас самое время уйти в отставку и использовать свой авторитет за кулисами, чтобы помочь привести к власти новое египетское правительство.

Хотя обычно мы с Мубараком разговаривали друг с другом на английском языке, в этот раз он решил обратиться ко мне по-арабски. Мне не понадобился переводчик, чтобы уловить волнение в его голосе. "Вы не понимаете культуру египетского народа", — заявил он, повышая голос. "Президент Обама, если я вступлю в переходный период таким образом, это будет самым опасным для Египта".

Я признал, что не знаю египетскую культуру так, как он, и что он занимается политикой гораздо дольше меня. "Но в истории бывают моменты, когда то, что в прошлом все было так же, не означает, что так же будет и в будущем. Вы хорошо служили своей стране более тридцати лет. Я хочу быть уверен, что вы воспользуетесь этим историческим моментом так, чтобы оставить после себя великое наследие".

Мы разговаривали в таком духе еще несколько минут, причем Мубарак настаивал на том, что ему необходимо оставаться на месте, и повторял, что протесты скоро закончатся. "Я знаю свой народ", — сказал он в конце разговора. "Они эмоциональные люди. Я поговорю с вами через некоторое время, господин президент, и скажу вам, что я был прав".

Я положил трубку. На мгновение в комнате воцарилась тишина, все взгляды были прикованы ко мне. Я дал Мубараку свой лучший совет. Я предложил ему план изящного ухода. Я знал, что любой лидер, который придет ему на смену, может оказаться худшим партнером для Соединенных Штатов и, возможно, худшим для египетского народа. По правде говоря, я мог бы смириться с любым подлинным планом перехода, который он мог бы представить, даже если бы он оставил нетронутой большую часть существующей сети режима. Я был достаточно реалистом, чтобы предположить, что если бы не упрямое упорство тех молодых людей на площади Тахрир, я бы работал с Мубараком до конца своего президентства, несмотря на то, за что он выступал — точно так же, как я продолжал бы работать с остальной частью "коррумпированного, загнивающего авторитарного порядка", как любил называть его Бен, который контролировал жизнь на Ближнем Востоке и в Северной Африке.

Вот только эти дети были на площади Тахрир. Благодаря их наглому стремлению к лучшей жизни, к ним присоединились другие — матери, рабочие, сапожники и таксисты. Эти сотни тысяч людей, по крайней мере, на короткий момент, потеряли страх, и они не прекратят демонстрацию, пока Мубарак не вернет этот страх единственным известным ему способом: избиениями и стрельбой, задержаниями и пытками. В начале моего президентства мне не удалось повлиять на жестокое подавление иранским режимом протестов "Зеленого движения". Возможно, я не смогу остановить Китай или Россию от подавления собственных диссидентов. Но режим Мубарака получил миллиарды долларов от американских налогоплательщиков; мы поставляли ему оружие, делились информацией и помогали обучать его офицеров; и я должен был позволить получателю этой помощи, тому, кого мы называли союзником, совершать бесчеловечное насилие над мирными демонстрантами, за которым наблюдал весь мир, — это была черта, которую я не хотел переступать. Это нанесло бы слишком большой ущерб, думал я, идее Америки. Это нанесло бы слишком большой ущерб мне.

"Давайте подготовим заявление", — сказал я своей команде. "Мы призываем Мубарака немедленно уйти в отставку".

Вопреки убеждениям многих в арабском мире (и более чем нескольких американских репортеров), Соединенные Штаты не являются великим кукловодом, прихотливо дергающим за ниточки страны, с которыми они ведут дела. Даже правительства, которые полагаются на нашу военную и экономическую помощь, в первую очередь думают о собственном выживании, и режим Мубарака не был исключением. После того, как я публично заявил о своей убежденности в том, что Египту пора начать быстрый переход к новому правительству, Мубарак продолжал вести себя вызывающе, проверяя, как далеко он может зайти в запугивании протестующих. На следующий день, пока египетская армия бездействовала, банды сторонников Мубарака спустились на площадь Тахрир — одни на верблюдах и лошадях, с кнутами и дубинками, другие бросали зажигательные бомбы и камни с крыш домов — и начали нападать на демонстрантов. Три демонстранта были убиты, шестьсот получили ранения; в течение нескольких дней власти задержали более пятидесяти журналистов и правозащитников. Насилие продолжалось и на следующий день, наряду с масштабными контрдемонстрациями, организованными правительством. Промубараковские силы даже начали грубить иностранным репортерам, обвиняя их в активном подстрекательстве оппозиции.

В те напряженные несколько дней моей главной задачей было удержать всех в моей администрации на одной волне. Послание, исходящее из Белого дома, было четким. Когда Гиббса спросили, что я имел в виду, когда сказал, что переходный период в Египте должен начаться "сейчас", он ответил просто: "Сейчас — это значит вчера". Нам также удалось добиться того, что наши европейские союзники выпустили совместное заявление, которое совпадало с моим собственным. Однако примерно в то же время Хиллари давала интервью на конференции по безопасности в Мюнхене и, казалось, из кожи вон лезла, чтобы предупредить об опасности любого быстрого перехода в Египте. На той же конференции Фрэнк Виснер, который больше не занимал официальной должности в администрации и утверждал, что выступает только как частное лицо, высказал мнение, что Мубарак должен оставаться у власти в течение любого переходного периода. Услышав это, я сказал Кэти, чтобы она разыскала моего госсекретаря. Когда я дозвонился до нее, я не скрывал своего недовольства.

"Я прекрасно понимаю потенциальные проблемы, связанные с любым уходом от Мубарака, — сказал я, — но я принял решение, и я не могу сейчас допустить кучу неоднозначных сообщений". Прежде чем Хиллари успела ответить, я добавил: "И передайте Виснеру, что мне наплевать, в каком качестве он выступает — ему нужно помолчать".

Несмотря на то, что иногда я испытывал разочарование, имея дело с истеблишментом национальной безопасности, которому по-прежнему не нравилась перспектива Египта без Мубарака, этот истеблишмент — в частности, Пентагон и разведывательное сообщество — вероятно, оказал большее влияние на конечный результат в Египте, чем любые высокодуховные заявления из Белого дома. Раз или два в день Гейтс, Маллен, Панетта, Бреннан и другие тихо обращались к высокопоставленным офицерам египетских военных и разведывательных служб, давая понять, что санкционированное военными подавление протестов будет иметь серьезные последствия для любых будущих американо-египетских отношений. Подтекст этой разъяснительной работы между военными был очевиден: американо-египетское сотрудничество и помощь, которая с ним связана, не зависели от пребывания Мубарака у власти, поэтому египетские генералы и руководители разведки, возможно, захотят тщательно обдумать, какие действия лучше всего сохранят их институциональные интересы.

Наше обращение оказалось успешным, поскольку к вечеру 3 февраля войска египетской армии расположились так, чтобы отделить силы сторонников Мубарака от протестующих. Аресты египетских журналистов и правозащитников начали замедляться. Воодушевленные изменением позиции армии, все больше демонстрантов мирно выходили на площадь. Мубарак продержался еще неделю, поклявшись не поддаваться "иностранному давлению". Но 11 февраля, всего через две с половиной недели после первого крупного протеста на площади Тахрир, изможденный вице-президент Сулейман выступил по египетскому телевидению и объявил, что Мубарак покидает свой пост, а временное правительство во главе с Высшим советом вооруженных сил начнет процесс новых выборов.

В Белом доме мы смотрели по CNN кадры, на которых толпа на площади Тахрир разразилась ликованием. Многие сотрудники ликовали. Саманта прислала мне сообщение, в котором написала, как она гордится тем, что является частью администрации. Проходя по колоннаде по пути к моему заявлению для репортеров, Бен не мог стереть улыбку со своего лица. "Это просто потрясающе", — сказал он, — "быть частью такой истории". Кэти распечатала фотографию с телеграфной ленты и оставила ее на моем столе; на ней была изображена группа молодых демонстрантов на египетской площади, водрузивших табличку с надписью YES WE CAN.

Я почувствовал облегчение и осторожную надежду. Тем не менее, время от времени я думал о Мубараке, который всего несколько месяцев назад был моим гостем в столовой "Старой семьи". Вместо того чтобы бежать из страны, престарелый лидер, очевидно, поселился в своем частном комплексе в Шарм-эль-Шейхе. Я представил его там, сидящим в роскошной обстановке, приглушенный свет отбрасывает тени на его лицо, наедине со своими мыслями.

Я знал, что при всем торжестве и оптимизме, витавшем в воздухе, переходный период в Египте был лишь началом борьбы за душу арабского мира — борьбы, исход которой был далеко не однозначен. Я вспомнил разговор с Мохаммедом бен Заидом, наследным принцем Абу-Даби и фактическим правителем Объединенных Арабских Эмиратов, который состоялся сразу после того, как я призвал Мубарака уйти в отставку. Молодой, искушенный, близкий к саудовцам и, возможно, самый умный лидер в Персидском заливе, МБЗ, как мы его называли, не стеснялся в выражениях, описывая, как эта новость была воспринята в регионе.

МБЗ сказал мне, что за заявлениями США по Египту внимательно следят в Персидском заливе, и тревога растет. Что произойдет, если протестующие в Бахрейне потребуют отставки короля Хамада? Выступили бы Соединенные Штаты с таким же заявлением, как и по Египту?

Я сказал ему, что надеюсь работать с ним и другими, чтобы избежать необходимости выбирать между "Братьями-мусульманами" и потенциально жестокими столкновениями между правительствами и их народом.

"Публичное послание не влияет на Мубарака, понимаете, но оно влияет на регион", — сказал мне МБЗ. Он предположил, что если Египет рухнет и власть захватят "Братья-мусульмане", то падут еще восемь арабских лидеров, поэтому он критически отнесся к моему заявлению. "Это показывает, — сказал он, — что Соединенные Штаты не являются партнером, на которого мы можем положиться в долгосрочной перспективе".

Его голос был спокойным и холодным. Я понял, что это была не столько мольба о помощи, сколько предупреждение. Что бы ни случилось с Мубараком, старый порядок не собирался уступать власть без боя.

После отставки Мубарака антиправительственные демонстрации в других странах только увеличились в масштабах и интенсивности, поскольку все больше людей верили, что перемены возможны. Нескольким режимам удалось провести хотя бы символические реформы в ответ на требования протестующих, избежав при этом значительного кровопролития или потрясений: Алжир отменил девятнадцатилетний закон о чрезвычайном положении, король Марокко провел конституционные реформы, скромно увеличившие власть избранного парламента страны, а монарх Иордании вскоре сделает то же самое. Но для многих арабских правителей главным уроком Египта стала необходимость систематического, безжалостного подавления протестов — независимо от того, сколько насилия это может потребовать, и независимо от того, какую международную критику могут вызвать такие подавления.

Двумя странами, в которых наблюдалось самое жестокое насилие, были Сирия и Бахрейн, где религиозные разногласия были высоки, а привилегированные меньшинства управляли большим и обиженным большинством. В Сирии арест и пытки пятнадцати школьников, которые в марте 2011 года нанесли антиправительственные граффити на городские стены, вызвали масштабные протесты против режима президента Башара аль-Асада, в котором доминируют шииты-алавиты, во многих суннитских общинах страны. После того, как слезоточивый газ, водометы, избиения и массовые аресты не смогли подавить демонстрации, силы безопасности Асада приступили к полномасштабным военным операциям в нескольких городах, с применением боевого оружия, танков и обысков в домах. Тем временем, как и предсказывал МБЗ, в небольшом островном государстве Бахрейн, в столице Манаме прошли огромные, в основном шиитские демонстрации против правительства короля Хамада бин Исы бин Салмана аль-Халифы, и правительство Бахрейна ответило силой, убив десятки демонстрантов и ранив сотни других. Когда возмущение жестокостью полиции привело к еще большим демонстрациям, осажденный Хамад пошел дальше, предприняв беспрецедентный шаг — пригласил вооруженные подразделения саудовской и эмиратской армий для помощи в подавлении своих граждан.

Я и моя команда часами размышляли о том, как Соединенные Штаты могут повлиять на события в Сирии и Бахрейне. Наши возможности были до боли ограничены. Сирия была давним противником Соединенных Штатов, историческим союзником России и Ирана, а также сторонником "Хезболлы". Без экономических, военных или дипломатических рычагов, которые мы имели в Египте, официальные осуждения режима Асада (и позднее введение эмбарго США) не имели реального эффекта, и Асад мог рассчитывать на то, что Россия наложит вето на любые наши усилия по введению международных санкций через Совет Безопасности ООН. В случае с Бахрейном у нас была противоположная проблема: эта страна была давним союзником США и принимала у себя Пятый флот ВМС США. Эти отношения позволили нам в частном порядке оказать давление на Хамада и его министров, чтобы они частично ответили на требования протестующих и сдержали насилие со стороны полиции. Тем не менее, правящий истеблишмент Бахрейна рассматривал протестующих как врагов, находящихся под иранским влиянием, которых необходимо сдерживать. В сотрудничестве с саудовцами и эмиратцами бахрейнский режим собирался заставить нас сделать выбор, и все понимали, что когда дело дойдет до драки, мы не сможем позволить себе рисковать нашим стратегическим положением на Ближнем Востоке, разорвав отношения с тремя странами Персидского залива.

В 2011 году никто не ставил под сомнение наше ограниченное влияние в Сирии — это будет позже. Но несмотря на многочисленные заявления моей администрации, осуждающие насилие в Бахрейне и усилия по налаживанию диалога между правительством и более умеренными лидерами шиитской оппозиции, наша неспособность порвать с Хамадом — особенно в свете нашей позиции по отношению к Мубараку — подверглась жесткой критике. У меня не было элегантного способа объяснить очевидную непоследовательность, кроме как признать, что мир беспорядочен; что при проведении внешней политики я должен постоянно балансировать между конкурирующими интересами, интересами, сформированными выбором предыдущих администраций и обстоятельствами момента; и что то, что я не могу в каждом случае возвысить нашу программу по правам человека над другими соображениями, не означает, что я не должен пытаться делать то, что могу, когда могу, для продвижения того, что я считаю высшими ценностями Америки. Но что, если правительство начинает массово убивать не сотни своих граждан, а тысячи, и у Соединенных Штатов есть возможность остановить это? Что тогда?

На протяжении сорока двух лет Муаммар Каддафи правил Ливией с жестокостью, которая даже по меркам его коллег-диктаторов переходила в безумие. Склонный к ярким жестам, бессвязным разглагольствованиям и странному поведению (в преддверии заседаний ГА ООН в Нью-Йорке в 2009 году он пытался получить разрешение на возведение массивной бедуинской палатки посреди Центрального парка для себя и своей свиты), он, тем не менее, был безжалостно эффективен в подавлении инакомыслия в своей стране, используя комбинацию тайной полиции, сил безопасности и спонсируемых государством военизированных формирований для тюрем, пыток и убийств всех, кто осмеливался выступать против него. На протяжении 1980-х годов его правительство также было одним из ведущих государственных спонсоров терроризма во всем мире, способствуя таким ужасным атакам, как взрыв самолета Pan Am Flight 103 в 1988 году, в результате которого погибли граждане 211 стран, включая 189 американцев. Совсем недавно Каддафи пытался окутать себя плащом респектабельности, прекратив поддержку международного терроризма и ликвидировав свою зарождающуюся ядерную программу (что заставило западные страны, включая США, возобновить дипломатические отношения). Но внутри самой Ливии ничего не изменилось.

Менее чем через неделю после ухода Мубарака от власти в Египте силы безопасности Каддафи открыли огонь по большой группе гражданских лиц, которые собрались, чтобы выразить протест против ареста адвоката по правам человека. В течение нескольких дней протесты распространились, и более ста человек были убиты. Неделю спустя большая часть страны была охвачена открытым восстанием, а силы противников Каддафи взяли под контроль Бенгази, второй по величине город Ливии. Ливийские дипломаты и бывшие лоялисты, включая посла страны в ООН, начали дезертировать, призывая международное сообщество прийти на помощь ливийскому народу. Обвинив протестующих в том, что они являются прикрытием для Аль-Каиды, Каддафи развязал кампанию террора, объявив: "Все будет гореть". К началу марта число погибших возросло до тысячи человек.

Пораженные эскалацией кровавой бойни, мы быстро сделали все возможное, не прибегая к военной силе, чтобы остановить Каддафи. Я призвал его отказаться от власти, утверждая, что он утратил легитимность управления. Мы ввели экономические санкции, заморозили активы на миллиарды долларов, принадлежавшие ему и его семье, а в Совете Безопасности ООН ввели эмбарго на поставки оружия и передали дело Ливии в Международный уголовный суд, где Каддафи и других лиц могли бы судить за совершение преступлений против человечности. Но ливийский лидер был неудержим. Аналитики прогнозировали, что как только силы Каддафи достигнут Бенгази, могут погибнуть десятки тысяч людей.

Примерно в это время среди правозащитных организаций и горстки обозревателей, а затем среди членов Конгресса и большинства средств массовой информации нарастал хор, требующий от Соединенных Штатов предпринять военные действия, чтобы остановить Каддафи. Во многих отношениях я считал это признаком морального прогресса. На протяжении большей части истории Америки мысль об использовании наших боевых сил для того, чтобы остановить правительство, убивающее свой собственный народ, не допускалась — потому что такое насилие, спонсируемое государством, происходило постоянно; потому что американские политики не считали смерть невинных камбоджийцев, аргентинцев или угандийцев имеющей отношение к нашим интересам; и потому что многие из преступников были нашими союзниками в борьбе с коммунизмом. (В том числе, по сообщениям, при поддержке ЦРУ был совершен военный переворот, который сверг коммунистическое правительство в Индонезии в 1965 году, за два года до того, как мы с мамой приехали туда, с кровавыми последствиями, в результате которых погибло от пятисот тысяч до миллиона человек). Однако в 1990-х годах более своевременные международные сообщения о таких преступлениях в сочетании с восхождением Америки в качестве единственной сверхдержавы мира после холодной войны привели к пересмотру бездействия США и послужили причиной успешного вмешательства НАТО под руководством США в боснийский конфликт. Действительно, обязанность Соединенных Штатов уделять приоритетное внимание предотвращению злодеяний в своей внешней политике — вот о чем была книга Саманты, одна из причин, по которой я привел ее в Белый дом.

И все же, как бы я ни разделял порыв спасти невинных людей от тиранов, я глубоко опасался отдавать приказ о каких-либо военных действиях против Ливии по той же причине, по которой я отклонил предложение Саманты включить в мою речь о Нобелевской премии явный аргумент в пользу глобальной "ответственности по защите" гражданских лиц от их собственных правительств. Где заканчивается обязанность вмешиваться? И каковы параметры? Сколько человек должно было быть убито и сколько еще должно было подвергнуться опасности, чтобы вызвать военную реакцию США? Почему Ливия, а не Конго, например, где серия гражданских конфликтов привела к гибели миллионов мирных жителей? Будем ли мы вмешиваться только тогда, когда не будет вероятности жертв со стороны США? Билл Клинтон считал, что риск невелик еще в 1993 году, когда он направил силы специальных операций в Сомали для захвата членов организации полевого командира в поддержку миротворческих усилий США. В результате инцидента, известного как "Black Hawk Down", восемнадцать военнослужащих погибли и еще семьдесят три были ранены.

Правда в том, что война никогда не бывает аккуратной и всегда приводит к непредвиденным последствиям, даже если она ведется против, казалось бы, бессильных стран во имя правого дела. Когда речь шла о Ливии, сторонники вмешательства США пытались затушевать эту реальность, ухватившись за идею введения бесполетной зоны, чтобы посадить военные самолеты Каддафи и предотвратить бомбардировки, которые они представляли как антисептический, безрисковый способ спасения ливийского народа. (Типичный вопрос репортера из Белого дома в то время: "Сколько еще людей должно погибнуть, прежде чем мы сделаем этот шаг?"). Они упустили тот факт, что установление бесполетной зоны в воздушном пространстве Ливии потребовало бы от нас сначала выпустить ракеты по Триполи, чтобы уничтожить ливийскую ПВО — явный акт войны против страны, которая не представляла для нас никакой угрозы. Мало того, было даже неясно, что бесполетная зона будет иметь какой-либо эффект, поскольку Каддафи использовал наземные силы, а не воздушные бомбардировки для нападения на опорные пункты оппозиции.

Америка все еще была по колено погружена в войну в Ираке и Афганистане. Я только что отдал приказ американским войскам в Тихом океане помочь японцам справиться с самой страшной со времен Чернобыля ядерной аварией, вызванной цунами, которое сравняло с землей город Фукусима; мы были серьезно обеспокоены возможностью попадания радиоактивных осадков на Западное побережье. Добавьте к этому тот факт, что я все еще имел дело с экономикой США, которая едва держалась на плаву, и республиканским Конгрессом, который пообещал отменить все, чего добилась моя администрация за первые два года, и можно сказать, что идея развязывания новой войны в далекой стране, не имеющей стратегического значения для США, показалась мне не слишком благоразумной. Я был не единственным. Билл Дейли, который стал моим начальником штаба в январе, казалось, был озадачен тем, что кто-то вообще рассматривает эту идею.

"Может быть, я что-то упускаю, господин президент, — сказал он во время одного из наших вечерних обзоров, — но я не думаю, что мы потерпели поражение на промежуточных выборах, потому что избиратели считают, что вы недостаточно много делаете на Ближнем Востоке. Спросите десять человек на улице, и девять из них даже не знают, где находится эта чертова Ливия".

И тем не менее, по мере того, как из Ливии продолжали поступать сообщения о больницах, заполненных ранеными и бесцеремонно расстреливаемыми на улицах молодыми людьми, во всем мире росла поддержка интервенции. К удивлению многих, Лига арабских государств проголосовала в поддержку международной интервенции против Каддафи, что свидетельствует не только о том, насколько экстремальным стал уровень насилия в Ливии, но и о том, насколько непостоянное поведение ливийского лидера и его вмешательство в дела других стран изолировало его от своих коллег-арабских лидеров. (Голосование также могло быть удобным способом для стран региона отвлечь внимание от собственных нарушений прав человека, учитывая, что такие страны, как Сирия и Бахрейн, оставались членами организации на хорошем счету). Тем временем Николя Саркози, которого во Франции нещадно критиковали за то, что он до последнего поддерживал режим Бен Али в Тунисе, вдруг решил сделать спасение ливийского народа своим личным делом. Вместе с Дэвидом Кэмероном он объявил о своем намерении немедленно внести в Совет Безопасности ООН резолюцию от имени Франции и Великобритании, разрешающую международной коалиции ввести бесполетную зону над Ливией — резолюцию, по которой мы должны занять определенную позицию.

15 марта я созвал совещание своей группы по национальной безопасности, чтобы обсудить готовящуюся резолюцию Совета Безопасности. Мы начали с брифинга о прогрессе Каддафи: Ливийские войска с тяжелым вооружением были готовы захватить город на окраине Бенгази, что могло позволить им отключить воду, продовольствие и электричество для шестисот тысяч жителей города. Накапливая силы, Каддафи обещал идти "дом за домом, дом за домом, переулок за переулком, человек за человеком, пока страна не будет очищена от грязи и отбросов". Я спросил Майка Маллена, что изменит бесполетная зона. По сути, никакой, сказал он мне, подтвердив, что, поскольку Каддафи использует почти исключительно наземные силы, единственный способ остановить штурм Бенгази — это нанести по этим силам прямые удары с воздуха.

"Другими словами, — сказал я, — нас просят принять участие в бесполетной зоне, которая позволит всем выглядеть так, будто они что-то делают, но на самом деле не спасет Бенгази".

Затем я попросил людей дать свои рекомендации. Гейтс и Маллен были категорически против любых военных действий США, подчеркивая, что миссии в Ираке и Афганистане и так уже нагружают наши войска. Они также были убеждены — как мне казалось, правильно, — что, несмотря на риторику Саркози и Кэмерона, американским военным в конечном итоге придется нести большую часть нагрузки при любой операции в Ливии. Джо считал глупым ввязываться в еще одну войну за рубежом, а Билл был поражен тем, что мы вообще обсуждаем этот вопрос.

Однако по мере того, как я обходил комнату, голоса в пользу вмешательства становились все громче. Хиллари была вызвана из Парижа, где она принимала участие во встрече "Большой восьмерки", и сказала, что на нее произвел впечатление лидер ливийской оппозиции, с которым она там встретилась. Несмотря на свою реальную политику в отношении Египта, а может быть, и благодаря ей, она теперь выступает за то, чтобы мы присоединились к международной миссии. Выступая из офиса ООН в Нью-Йорке, Сьюзан Райс сказала, что ситуация напомнила ей о неспособности международного сообщества вмешаться в геноцид 1994 года в Руанде. В то время она была членом Совета национальной безопасности Билла Клинтона, и ее до сих пор преследует мысль о бездействии. По ее мнению, если относительно скромные действия могут спасти жизни людей, мы должны предпринять их — хотя она предложила не подписываться под предложением о бесполетной зоне, а представить свою собственную резолюцию, требующую более широкого мандата на принятие любых необходимых мер для защиты гражданского населения Ливии от сил Каддафи.

Несколько молодых сотрудников выразили опасения, что военные действия против Ливии могут иметь непредвиденные последствия, убеждая такие страны, как Иран, в том, что им необходимо ядерное оружие для защиты от будущего нападения США. Но, как и в случае с Египтом, Бен и Тони Блинкен считали, что мы обязаны поддержать силы, протестующие за демократические перемены на Ближнем Востоке, особенно если арабские государства и наши ближайшие союзники готовы действовать вместе с нами. И хотя Саманта оставалась нехарактерно спокойной, описывая потенциальное число погибших в Бенгази, если мы решим не действовать, я знал, что она ежедневно находится в прямом контакте с ливийцами, умоляющими о помощи. Мне почти не нужно было спрашивать, какова ее позиция.

Я сверился с часами, зная, что вскоре мне предстоит провести ежегодный ужин с командующими боевых частей вооруженных сил США и их супругами в Голубой комнате резиденции. "Хорошо", — сказал я. "Я еще не готов принять решение. Но, исходя из того, что я слышу, вот единственное, чего мы не будем делать — мы не будем участвовать в какой-нибудь халтурной бесполетной зоне, которая не достигнет нашей цели".

Я сказал команде, что мы соберемся снова через пару часов, и к этому времени я ожидал услышать реальные варианты того, как будет выглядеть эффективное вмешательство, включая анализ затрат, человеческих ресурсов и рисков. "Либо мы сделаем все правильно", — сказал я, — "либо перестанем притворяться, что мы серьезно относимся к спасению Бенгази только для того, чтобы чувствовать себя лучше".

К тому времени, как я появился в Голубой комнате, Мишель и наши гости уже собрались. Мы сфотографировались с каждым командиром и супругой, вели светскую беседу о наших детях и обменивались шутками о наших играх в гольф. Во время ужина я сидел рядом с молодым морским пехотинцем и его женой; он наступил на СВУ во время работы сапером в Афганистане и потерял обе ноги. Он все еще привыкал к протезам, сказал он мне, но выглядел в хорошем настроении и был красив в своей форме. На лице его жены я увидел смесь гордости, решимости и подавляемой боли, которая стала для меня такой знакомой во время моих визитов в семьи военных в течение предыдущих двух лет.

Все это время мой мозг кипел от расчетов, размышляя о решении, которое мне придется принять, как только Бадди, Фон и другие дворецкие уберут десертные тарелки. Аргументы Маллена и Гейтса против военных действий в Ливии были убедительными. Я уже отправил в бой тысячи таких молодых людей, как сидящий рядом со мной морпех, и не было никакой гарантии, что новая война не приведет к тому, что другие получат такие же ранения или даже хуже. Меня раздражало, что Саркози и Кэмерон зажали меня в этом вопросе, отчасти для решения своих внутриполитических проблем, и я чувствовал презрение к лицемерию Лиги арабских государств. Я знал, что Билл был прав: за пределами Вашингтона не было большой поддержки тому, что просили сделать Америку, и что в тот момент, когда заговорили о военной операции США в Ливии, мои политические проблемы только ухудшатся.

Я также знал, что если мы не возьмем на себя инициативу, то европейский план, скорее всего, ни к чему не приведет. Войска Каддафи осадят Бенгази. В лучшем случае начнется затяжной конфликт, возможно, даже полномасштабная гражданская война. В худшем случае десятки тысяч или больше людей будут морить голодом, пытать или убивать выстрелами в голову. И в данный момент, по крайней мере, я был, возможно, единственным человеком в мире, который мог не допустить этого.

Ужин закончился. Я сказал Мишель, что буду дома через час, и вернулся в ситуационную комнату, где команда рассматривала варианты и сидела в ожидании дальнейших инструкций.

"Думаю, у меня есть план, который может сработать", — сказал я.

ГЛАВА 26

В тот вечер мы провели еще два часа в ситуационной комнате, обсуждая пункт за пунктом план, который я набросал в уме во время ужина, понимая, что мы должны попытаться предотвратить бойню в Ливии, минимизируя риски и нагрузку на и без того перегруженные американские вооруженные силы. Я был готов занять значимую позицию в отношении Каддафи и дать ливийскому народу возможность сформировать новое правительство. Но мы бы сделали это быстро, при поддержке союзников и с четко прописанными параметрами нашей миссии".

Я сказал команде, что хочу начать так, как предлагала Сьюзан Райс: убедить французов и британцев отказаться от своего предложения о бесполетной зоне, чтобы мы могли представить на рассмотрение Совета Безопасности измененную резолюцию, требующую более широкого мандата на прекращение атак сил Каддафи для защиты гражданского населения Ливии. Тем временем Пентагон разработал бы военную кампанию, которая предусматривала бы четкое разделение труда между союзниками. На первом этапе кампании Соединенные Штаты помогли бы остановить продвижение Каддафи на Бенгази и вывести из строя его системы ПВО — задача, для которой мы подходим как нельзя лучше, учитывая наши превосходные возможности. После этого мы бы передали основную часть операции европейцам и участвующим арабским государствам. Европейские истребители несли бы основную ответственность за нанесение целевых авиаударов, необходимых для того, чтобы удержать силы Каддафи от наступления на гражданское население (по сути, установление бесполетной и бездорожной зоны), а арабские союзники в основном обеспечивали бы материально-техническую поддержку. Поскольку Северная Африка находится на заднем дворе Европы, а не у нас, мы также попросим европейцев оплатить большую часть постконфликтной помощи, которая потребуется для восстановления Ливии и перехода страны к демократии после того, как Каддафи перестанет быть у власти.

Я спросил Гейтса и Маллена, что они думают по этому поводу. Хотя они по-прежнему не хотели участвовать в гуманитарной миссии, находясь в центре двух других войн, они признали, что план был жизнеспособным, ограничил затраты и риск для американского персонала, и, вероятно, мог переломить ход событий Каддафи в течение нескольких дней.

Сьюзан и ее команда работали с Самантой всю ночь, а на следующий день мы распространили пересмотренный проект резолюции среди членов Совета Безопасности ООН. Главная драма перед голосованием заключалась в том, наложит ли Россия вето на новую меру, поэтому, пока Сьюзан пыталась убедить своих коллег на заседании ООН, мы надеялись, что наши усилия, предпринятые за последние два года с Дмитрием Медведевым, помогут заручиться его поддержкой, подчеркнув, что помимо моральных императивов предотвращения массовых злодеяний, в интересах как России, так и Америки не допустить затяжной гражданской войны в Ливии, поскольку в этом случае страна может стать питательной средой для терроризма. Было ясно, что Медведев серьезно возражает против любых военных действий под руководством Запада, которые могут привести к смене режима, но он также не склонен вмешиваться в дела Каддафи. В итоге 17 марта Совет Безопасности одобрил нашу резолюцию десятью голосами против нуля при пяти воздержавшихся (среди них была и Россия). Я позвонил двум ключевым европейским лидерам, Саркози и Кэмерону, и оба с едва скрываемым облегчением отметили, что мы предоставили им лестницу, по которой можно спуститься с той конечности, на которую они забрались. В течение нескольких дней все элементы операции были готовы, европейцы согласились с тем, что их силы будут действовать под командованием НАТО, а участие арабов — иорданцев, катарцев и эмиратцев — было достаточным, чтобы оградить нас от обвинений в том, что миссия в Ливии — это еще один случай, когда западные державы ведут войну против ислама.

Когда Пентагон был готов и ожидал моего приказа начать воздушные удары, я публично предложил Каддафи последний шанс, призывая его отвести свои войска и уважать права ливийцев на мирный протест. Я надеялся, что, когда весь мир выстроился против него, его инстинкты выживания могут включиться, и он попытается договориться о безопасном отъезде в какую-нибудь третью страну, где он сможет дожить свои дни с миллионами нефтяных денег, которые на протяжении многих лет он переводил на различные счета в швейцарских банках. Но, похоже, все привязки Каддафи к реальности были разорваны.

Так получилось, что вечером я должен был вылететь в Бразилию, где начинался четырехдневный тур по трем странам, призванный укрепить имидж Соединенных Штатов в Латинской Америке. (Война в Ираке, а также политика администрации Буша по борьбе с наркотиками и Кубой не сыграли там хорошей роли). Самое приятное было то, что мы специально запланировали поездку на весенние каникулы Малии и Саши, что позволило нам путешествовать всей семьей.

Чего мы не учли, так это неизбежного военного конфликта. Когда Air Force One приземлился в столице Бразилии, Том Донилон сообщил мне, что войска Каддафи не проявляют никаких признаков отступления — более того, они начали прорываться через периметр Бенгази.

"Вам, вероятно, придется издать приказ где-то сегодня", — сказал он.

При любых обстоятельствах начало военных действий во время визита в другую страну представляет собой проблему. Тот факт, что Бразилия обычно старается не принимать ничью сторону в международных спорах и воздержалась при голосовании в Совете Безопасности по поводу интервенции в Ливию, только усугублял ситуацию. Это был мой первый визит в Южную Америку в качестве президента, и я впервые встретился с недавно избранным президентом Бразилии Дилмой Руссефф. Она была экономистом и бывшим руководителем аппарата своего харизматичного предшественника Лулы да Силвы и была заинтересована, помимо прочего, в улучшении торговых отношений с США. Она и ее министры тепло встретили нашу делегацию, когда мы прибыли в президентский дворец — воздушное модернистское сооружение с крылатыми контрфорсами и высокими стеклянными стенами. В течение следующих нескольких часов мы обсуждали пути углубления американо-бразильского сотрудничества в области энергетики, торговли и изменения климата. Но на фоне глобальных спекуляций по поводу того, когда и как начнутся удары по Ливии, напряжение стало трудно игнорировать. Я извинился перед Руссефф за неловкость, которую вызвала эта ситуация. Она пожала плечами, ее темные глаза смотрели на меня со смесью скептицизма и озабоченности.

"Мы справимся", — сказала она по-португальски. "Надеюсь, это будет наименьшей из ваших проблем".

Когда моя встреча с Руссефф закончилась, Том и Билл Дейли поспешили за мной в соседнюю комнату для задержанных, объяснив, что силы Каддафи все еще в движении и что сейчас самое подходящее время для звонка. Чтобы официально начать военные действия, мне нужно было связаться с Майком Малленом. Вот только современная защищенная мобильная система связи — система, которая должна была позволить мне выполнять функции главнокомандующего из любой точки планеты, — по всей видимости, не работала.

"Извините, господин президент… у нас все еще проблемы с соединением".

Пока наши техники по связи суетились, проверяя, нет ли ослабленных шнуров и неисправных порталов, я уселся в кресло и зачерпнул горсть миндаля из миски на приставном столике. Я уже давно перестал задумываться о логистических деталях президентства, зная, что меня постоянно окружает высококвалифицированная команда. Тем не менее, я видел, как по лбу у всех присутствующих в комнате проступили бисеринки пота. Билл, совершавший свою первую зарубежную поездку в качестве руководителя аппарата и, несомненно, ощущавший давление, был в состоянии апоплексии.

"Это невероятно!" — сказал он, его голос повысился.

Я проверил свои часы. Прошло десять минут, и предстояла наша следующая встреча с бразильцами. Я посмотрел на Билла и Тома, которые, казалось, были на грани того, чтобы кого-то задушить.

"Почему бы нам просто не воспользоваться твоим мобильным телефоном?" сказал я Биллу.

"Что?"

"Это не будет долгим разговором. Просто проверьте, достаточно ли у вас батончиков".

После нескольких консультаций между членами команды относительно целесообразности использования мной незащищенной линии, Билл набрал номер и передал мне свой телефон.

"Майк?" сказал я. "Ты меня слышишь?"

"Я могу, господин президент".

"У вас есть мое разрешение".

И этими четырьмя словами, произнесенными в устройство, которое, вероятно, также использовалось для заказа пиццы, я инициировал первое новое военное вмешательство за все время моего президентства.

В следующие два дня, даже когда американские и британские военные корабли начали обстрел ракетами "Томагавк" и уничтожение ливийских ПВО, мы сохраняли мое расписание практически без изменений. Я встретился с группой руководителей американских и бразильских компаний, чтобы обсудить пути расширения коммерческих связей. Я посетил коктейльный прием с представителями правительства и сфотографировался с сотрудниками посольства США и их семьями. В Рио-де-Жанейро я выступил перед несколькими тысячами видных политических, гражданских и деловых лидеров Бразилии с речью о проблемах и возможностях, которые разделяют наши страны как две крупнейшие демократии полушария. Но все это время я узнавал у Тома новости о Ливии, представляя себе сцены, разворачивающиеся на расстоянии более пяти тысяч миль: стремительные ракеты, пронзающие воздух; каскад взрывов, обломки и дым; лица сторонников Каддафи, которые смотрели в небо и прикидывали свои шансы на выживание.

Я был растерян, но я также понимал, что мое присутствие в Бразилии имеет значение, особенно для афробразильцев, которые составляют чуть больше половины населения страны и сталкиваются с тем же глубоко укоренившимся расизмом и бедностью, хотя часто это отрицается, что и чернокожие люди у себя дома. Мишель, девочки и я посетили разросшуюся фавелу в западной части Рио, где мы зашли в молодежный центр, чтобы посмотреть выступление труппы капоэйристов, а я поиграл в футбол с горсткой местных детей. К тому времени, когда мы уезжали, сотни людей собрались возле центра, и хотя сотрудники Секретной службы не хотели, чтобы я прогуливался по району, я уговорил их позволить мне пройти через ворота и поприветствовать толпу. Стоя посреди узкой улицы, я помахал рукой черным, коричневым и медным лицам; жители, многие из которых были детьми, сгрудились на крышах и маленьких балконах и прижались к полицейским баррикадам. Валери, которая ехала с нами и была свидетелем всей этой сцены, улыбнулась, когда я вернулся в дом, и сказала: "Держу пари, что эта волна навсегда изменила жизнь некоторых из этих детей".

Мне было интересно, правда ли это. Это то, что я говорил себе в начале своего политического пути, часть моего оправдания перед Мишель за выдвижение своей кандидатуры на пост президента — что избрание и руководство чернокожего президента может изменить представление детей и молодежи всего мира о себе и своем мире. И все же я знал, что какое бы влияние мое мимолетное присутствие ни оказало на детей из фавел, и как бы оно ни заставило некоторых из них стоять прямее и мечтать о большем, оно не могло компенсировать ту ужасающую нищету, с которой они сталкивались каждый день: плохие школы, загрязненный воздух, отравленная вода и полный беспорядок, через который многим из них приходилось пробираться, чтобы просто выжить. По моим собственным оценкам, мое влияние на жизнь бедных детей и их семей до сих пор было незначительным — даже в моей собственной стране. Мое время было поглощено попытками не допустить ухудшения положения бедных, как дома, так и за рубежом: убедиться, что глобальная рецессия не приведет к резкому повышению их уровня или уничтожению любой скользкой точки опоры, которую они могли бы иметь на рынке труда; попытаться предотвратить изменение климата, которое может привести к смертоносному наводнению или шторму; или, в случае с Ливией, попытаться предотвратить расстрел людей на улицах армией сумасшедшего. Это не пустяк, думал я, — пока я не начал обманывать себя, думая, что этого даже близко недостаточно.

Во время короткого полета Marine One обратно в отель вертолет пролетел вдоль великолепной цепи лесистых гор, которые выстроились вдоль побережья, и вдруг в поле зрения появилась культовая статуя Христа-Искупителя высотой девяносто восемь футов, возвышающаяся на конической вершине, известной как Корковадо. Мы планировали посетить это место вечером. Наклонившись поближе к Саше и Малии, я указал на достопримечательность: далекая фигура в плаще с распростертыми руками, белая на фоне голубого неба.

"Слушай… вот куда мы идем сегодня вечером".

Обе девушки слушали свои iPod, листая журналы Мишель, их глаза сканировали глянцевые изображения знаменитостей с росистыми лицами, которых я не узнавал. Когда я взмахнул руками, чтобы привлечь их внимание, они вынули наушники, повернули головы в унисон к окну и молча кивнули, сделав паузу, как бы в шутку, прежде чем вставить наушники обратно в уши. Мишель, которая, казалось, дремала под музыку из своего iPod, не дала никаких комментариев.

Позже, когда мы ужинали в ресторане на открытом воздухе нашего отеля, нам сообщили, что над Корковадо опустился сильный туман, и, возможно, нам придется отменить поездку, чтобы увидеть Христа-Искупителя. Малия и Саша выглядели не слишком расстроенными. Я наблюдал, как они расспрашивали официанта о меню десертов, и чувствовал себя немного уязвленным из-за отсутствия энтузиазма. Поскольку я все больше времени уделял наблюдению за событиями в Ливии, в этой поездке я виделся с семьей еще реже, чем дома, и это усугубляло мое ощущение — уже слишком частое в последнее время — что мои дочери взрослеют быстрее, чем я ожидал. Малия вот-вот станет подростком — ее зубы сверкают брекетами, волосы собраны в корявый хвост, тело вытянуто, словно на каком-то невидимом стеллаже, так что каким-то образом за одну ночь она стала длинной, худой и почти такой же высокой, как ее мать. В девять лет Саша, по крайней мере, все еще выглядела как ребенок, с ее милой улыбкой и ямочками на щеках, но я заметил изменения в ее отношении ко мне: В эти дни она была менее склонна позволять мне щекотать ее; она казалась нетерпеливой и немного смущалась, когда я пытался взять ее за руку на публике.

Я не переставал удивляться тому, насколько они оба были устойчивы, как хорошо они адаптировались к странным и необычным обстоятельствам, в которых росли, плавно переходя от аудиенции с Папой Римским к походу в торговый центр. В основном, у них была аллергия на особое отношение или излишнее внимание, они просто хотели быть такими же, как другие дети в школе (когда в первый день четвертого класса одноклассник попытался сфотографировать Сашу, она взяла на себя ответственность выхватить камеру, предупредив, чтобы он больше не пытался это сделать). На самом деле, обе девочки предпочитали проводить время дома у друзей, отчасти потому, что в таких семьях, казалось, не так строго следили за закусками, которые они ели, и количеством телевизора, который они смотрели, но в основном потому, что в таких местах было проще притворяться, что их жизнь нормальна, даже если на улице припаркованы сотрудники Секретной службы. И все это было прекрасно, за исключением того факта, что их жизнь никогда не была менее нормальной, чем когда они были со мной. Я не мог отделаться от страха, что могу потерять все драгоценное время, которое у меня было с ними до того, как они улетели в гнездо.

"Все в порядке", — сказал Марвин, подойдя к нашему столику. "Туман рассеялся".

Мы вчетвером забрались на заднее сиденье внедорожника, и вскоре уже ехали в темноте по извилистой, усаженной деревьями дороге, пока наша колонна резко не остановилась перед широкой, освещенной прожекторами площадью. Массивная, сияющая фигура, казалось, манила нас сквозь туман. Когда мы поднимались по ступеням, выгнув шеи назад, чтобы полюбоваться зрелищем, я почувствовала, что Саша взял меня за руку. Малия обняла меня за талию.

"Мы должны молиться или что?" спросил Саша.

"Почему бы и нет?" сказал я. Мы прижались друг к другу, молча склонили головы, и я понял, что по крайней мере одна из моих молитв в тот вечер была услышана.

Помогло ли наше краткое паломничество на вершину горы исполнить другую мою молитву, я не могу сказать наверняка. Я знаю, что первые несколько дней кампании в Ливии прошли как нельзя лучше. Противовоздушная оборона Каддафи была быстро ликвидирована. Европейские самолеты, как и было обещано (причем Саркози проследил, чтобы именно французский самолет первым пересек воздушное пространство Ливии), нанесли серию воздушных ударов по силам, наступавшим на Бенгази. В течение нескольких дней силы Каддафи отступили, и наша зона, запрещенная для полетов и вождения, была фактически установлена на большей части восточной части страны.

Тем не менее, пока продолжалось наше турне по Латинской Америке, я был начеку. Каждое утро я консультировался со своей командой по национальной безопасности по защищенной видеоконференции и получал свежие новости от генерала Картера Хэма, командующего, курирующего операцию, а также от военного руководства в Пентагоне, прежде чем ознакомиться с подробным списком дальнейших шагов. Помимо четкого представления о том, насколько хорошо мы выполняем наши военные задачи, я хотел убедиться, что наши союзники выполняют свою часть сделки и что роль США не выходит за рамки установленных мной узких параметров. Я прекрасно понимал, что поддержка американской общественностью того, что мы делаем, была крайне слабой, и любые неудачи могли оказаться разрушительными.

У нас был один неприятный испуг. В наш первый вечер в Сантьяго, Чили, мы с Мишель посетили государственный ужин, устроенный Себастьяном Пиньерой, общительным, правоцентристским миллиардером, который был избран президентом всего за год до этого. Я сидел за главным столом и слушал, как Пиньера рассказывает о растущем рынке чилийского вина в Китае, когда меня тронули за плечо, и, повернувшись, я увидел Тома Донилона, который выглядел еще более напряженным, чем обычно.

"Что это?" спросил я.

Он наклонился, чтобы прошептать мне на ухо: "Мы только что получили сообщение, что американский истребитель разбился над Ливией".

"Сбит?"

"Техническая неисправность", — сказал он. "Двое военнослужащих катапультировались перед крушением, и мы подобрали одного, пилота. Он в порядке… но офицер по вооружению все еще не найден. У нас есть поисково-спасательные команды вблизи места крушения, и я на прямой связи с Пентагоном, так что как только появятся новости, я дам вам знать".

Когда Том уходил, Пиньера бросил на меня ищущий взгляд.

"Все в порядке?" — спросил он.

"Да, извини за это", — ответила я, мысленно быстро прокручивая сценарии — большинство из них плохие.

В течение следующих девяноста минут я улыбался и кивал, когда Пиньера и его жена Сесилия Морель Монтес рассказывали нам о своих детях, о том, как они впервые встретились, и о лучшем сезоне для посещения Патагонии. В какой-то момент чилийская фолк-рок группа Los Jaivas начала исполнять то, что звучало как испанская версия песни Hair. Все это время я ждал, что меня еще раз коснутся плеча. Все, о чем я мог думать, это о молодом офицере, которого я отправил на войну и который теперь, возможно, ранен, попал в плен или еще хуже. Я чувствовал, что могу лопнуть. Только когда мы с Мишель собирались забраться в "Зверя" после ужина, я наконец увидел Тома, направляющегося к нам. Он слегка запыхался.

"Он у нас", — сказал он. "Похоже, его подобрали дружественные ливийцы, и с ним все будет в порядке".

В этот момент я хотел поцеловать Тома, но вместо этого поцеловал Мишель.

Когда кто-то просит меня описать, каково это — быть президентом Соединенных Штатов, я часто думаю о том отрезке времени, который я провел, беспомощно сидя на государственном обеде в Чили, размышляя на острие ножа между предполагаемым успехом и потенциальной катастрофой — в данном случае, дрейфом солдатского парашюта над далекой пустыней посреди ночи. Дело было не только в том, что каждое мое решение было, по сути, пари с высокими ставками; дело было в том, что в отличие от покера, где игрок ожидает и может позволить себе проиграть несколько крупных рук даже на пути к выигрышной ночи, одна-единственная неудача может стоить жизни и перечеркнуть — как в политической прессе, так и в моем собственном сердце — любую более широкую цель, которую я мог бы достичь.

Как бы то ни было, крушение самолета в итоге стало относительной вспышкой. К тому времени, когда я вернулся в Вашингтон, подавляющее превосходство военно-воздушных сил международной коалиции оставило сторонникам Каддафи мало мест, где можно было спрятаться, а отряды оппозиции, включая многих высокопоставленных дезертиров из ливийской армии, начали продвигаться на запад. Через двенадцать дней после начала операции командование операцией перешло к НАТО, а несколько европейских стран взяли на себя ответственность за отпор силам Каддафи. К моменту моего обращения к нации 28 марта американские военные начали играть вспомогательную роль, в основном помогая в логистике, дозаправке самолетов и определении целей.

Учитывая, что многие республиканцы были ярыми сторонниками интервенции, мы могли бы ожидать, что нас похвалят за быструю точность нашей операции в Ливии. Но во время моей поездки произошла забавная вещь. Некоторые из тех же республиканцев, которые требовали от меня вмешательства в Ливию, решили, что теперь они против этого. Они критиковали миссию, считая ее слишком широкой или слишком поздней. Они жаловались, что я недостаточно проконсультировался с Конгрессом, несмотря на то, что накануне кампании я встречался с высокопоставленными лидерами Конгресса. Они поставили под сомнение правовую основу моего решения, предположив, что мне следовало обратиться к Конгрессу за разрешением в соответствии с Законом о военных полномочиях — законным и давним вопросом о президентской власти, если бы он не исходил от партии, которая неоднократно давала предыдущим администрациям карт-бланш на внешнеполитическом фронте, особенно когда дело касалось ведения войны. Республиканцы, казалось, не смущались этой непоследовательностью. По сути, они ставили меня в известность о том, что даже вопросы войны и мира, жизни и смерти теперь являются частью мрачной, неумолимой партийной игры.

Они были не единственными, кто играл в игры. Владимир Путин публично критиковал резолюцию ООН и, косвенно, Медведева за предоставление широкого мандата на военные действия в Ливии. Невозможно представить, что Путин не подписал решение Медведева о том, чтобы Россия воздержалась, а не наложила вето на нашу резолюцию, или что он не понимал ее масштабов в то время; и, как отметил сам Медведев в ответ на комментарии Путина, истребители коалиции продолжали бомбить силы Каддафи только потому, что ливийский лидер не проявлял никаких признаков того, чтобы призвать их к отступлению или утихомирить злобных наемных бойцов, которых он спонсировал. Но, очевидно, это было неважно. Открыто отступившись от Медведева, Путин, похоже, решил намеренно выставить своего преемника в плохом свете — знак, как мне пришлось предположить, того, что Путин планирует официально вернуть бразды правления в России.

Тем не менее, март закончился без единой жертвы со стороны США в Ливии, и при приблизительной стоимости в 550 миллионов долларов — не намного больше, чем мы тратили в день на военные операции в Ираке и Афганистане — мы выполнили нашу задачу по спасению Бенгази и соседних городов и, возможно, десятков тысяч жизней. По словам Саманты, это было самое быстрое международное военное вмешательство для предотвращения массового злодеяния в современной истории. Что произойдет с правительством Ливии, оставалось неясным. Поскольку Каддафи отдавал приказы о новых нападениях даже перед лицом бомбардировок НАТО, а оппозиция подпитывалась свободной коалицией повстанческих ополчений, я и моя команда беспокоились о перспективе затяжной гражданской войны. По словам американского дипломата, которого Хиллари направила в Бенгази для связи с формирующимся там правящим советом, оппозиция, по крайней мере, говорит все правильные вещи о том, как будет выглядеть Ливия после Каддафи, подчеркивая важность свободных и честных выборов, прав человека и верховенства закона. Но не имея демократических традиций или институтов, на которые можно было бы опереться, члены совета выполняли свою работу, а поскольку полиции Каддафи больше нет, ситуация с безопасностью в Бенгази и других повстанческих районах приобрела аспект Дикого Запада.

"Кого это мы послали в Бенгази?" спросил я, услышав одну из таких передач.

"Парень по имени Крис Стивенс", — сказал мне Денис. "Раньше он был поверенным в делах в посольстве США в Триполи, а до этого занимал множество постов на Ближнем Востоке. Очевидно, он с небольшой командой пробрался в Бенгази на греческом грузовом судне. Предполагается, что он превосходен".

"Смелый парень", — сказал я.

В одно тихое воскресенье апреля я оказался один в резиденции — девочки ушли куда-то со своими приятелями, Мишель обедала с друзьями — и решил спуститься вниз, чтобы поработать. День был прохладный, около шестидесяти с примесью солнца и облаков, и, идя вдоль колоннады, я не спеша любовался пышными клумбами тюльпанов — желтых, красных, розовых, — которые смотрители высадили в Розовом саду. По выходным я редко работала за стойкой "Резолют", поскольку там всегда проходило хотя бы несколько экскурсий по Западному крылу, и посетители могли мельком взглянуть на Овальный кабинет из-за красной бархатной веревки, только если меня там не было. Вместо этого я обычно устраивался в прилегающей к Овальному кабинету столовой и кабинете — уютной, уединенной зоне, заполненной памятными вещами, которые я собирал в течение многих лет: обложка журнала Life в рамке с изображением марша в Сельме, подписанная Джоном Льюисом; кирпич из адвокатской конторы Авраама Линкольна в Спрингфилде; пара боксерских перчаток Мухаммеда Али; картина Теда Кеннеди с изображением береговой линии Кейп-Кода, которую он прислал мне в подарок после того, как я полюбовался ею в его кабинете. Но когда облака разошлись и солнечный свет забрызгал окно, я переместился на террасу патио, расположенную прямо перед столовой — прекрасное, уединенное место с живой изгородью и насаждениями с одной стороны и небольшим фонтаном с другой.

Я принесла стопку записок, чтобы прочитать, но мысли все время уходили в сторону. Я только что объявил, что буду баллотироваться на перевыборы. Это была формальность, вопрос подачи документов и съемки короткого видеообращения — разительный контраст с тем пьянящим, холодным днем в Спрингфилде четырьмя годами ранее, когда я объявил о своей кандидатуре перед многотысячной толпой, обещая принести надежду и перемены. Казалось, что это было вечность назад, время оптимизма, юношеской энергии и неоспоримой невинности. Моя кампания по переизбранию будет совсем другим делом. Будучи уверенными в моей уязвимости, республиканцы уже выстраивались в очередь за возможностью баллотироваться против меня. Я заметил, что моя политическая команда начала встраивать в мое расписание серию ранних сборов средств, предвкушая дорогостоящее, бескомпромиссное состязание. Часть меня возмущала идея подготовки к выборам так скоро — ведь если моя первая кампания казалась далеким воспоминанием, то моя фактическая работа на посту президента как будто только началась. Но спорить об этом было бессмысленно. Я и сам мог прочитать результаты опросов.

Ирония заключалась в том, что наши труды предыдущих двух лет наконец-то принесли плоды. Когда я не занимался вопросами внешней политики, я путешествовал по стране, рассказывая о закрытых автомобильных заводах, которые только что открылись, о малых предприятиях, которые удалось спасти, о ветряных электростанциях и энергоэффективных автомобилях, которые указывали путь в будущее чистой энергии. Ряд инфраструктурных проектов, финансируемых Актом восстановления, — дороги, общественные центры, линии легкорельсового транспорта — были уже завершены. Множество положений ACA уже вступили в силу. Во многих отношениях мы сделали федеральное правительство лучше, эффективнее и отзывчивее. Но пока экономика действительно не начнет набирать обороты, все это не будет иметь большого политического значения. Пока что нам удалось предотвратить "двойную рецессию", во многом благодаря миллиардам стимулирующих долларов, которые мы прикрепили к продлению налоговых льгот Буша во время сессии уходящего года. Но только едва-едва. И, судя по всему, новое большинство в Палате представителей намерено повернуть экономику вспять.

С момента своего избрания спикером в январе Джон Бонер настаивал на том, что республиканцы намерены выполнить свое предвыборное обещание покончить с тем, что он назвал "уничтожающим рабочие места потоком расходов последних двух лет". Выступая после моего обращения "О положении дел в стране" в 2011 году, Пол Райан, председатель бюджетного комитета Палаты представителей, предсказал, что в результате таких бесконтрольных расходов федеральный долг "скоро затмит всю нашу экономику и вырастет до катастрофического уровня в ближайшие годы". Новый состав членов GOP, многие из которых баллотировались на платформе "Чайной партии", настойчиво требовали от Бонера немедленного, радикального и постоянного сокращения размера федерального правительства — сокращения, которое, по их мнению, наконец-то восстановит конституционный порядок в Америке и вернет их страну назад от коррумпированной политической и экономической элиты.

Чисто с экономической точки зрения, все мы в Белом доме считали, что принятие программы глубокого сокращения федеральных расходов, предложенной Палатой представителей GOP, приведет к абсолютной катастрофе. Безработица оставалась на уровне около 9 процентов. Рынок жилья еще не восстановился. Американцы все еще пытались погасить долг в 1,1 триллиона долларов по кредитным картам и другим кредитам, накопленным за предыдущее десятилетие; миллионы людей задолжали по ипотечным кредитам больше, чем стоили их дома. Предприятия и банки столкнулись с подобным долговым похмельем и по-прежнему осторожно относились к инвестициям в расширение производства или выдаче новых кредитов. Это правда, что федеральный дефицит резко вырос с тех пор, как я вступил в должность, — в основном в результате снижения налоговых поступлений и увеличения расходов на социальные программы после того, что теперь принято называть Великой рецессией. По моей просьбе Тим Гайтнер уже разрабатывал планы по возвращению дефицита на докризисный уровень после полного восстановления экономики. Я также создал комиссию во главе с бывшим главой администрации Клинтона Эрскином Боулзом и бывшим сенатором от штата Вайоминг Аланом Симпсоном, чтобы разработать разумный план долгосрочного сокращения дефицита и долга. Но на данный момент лучшее, что мы могли сделать для снижения дефицита, — это стимулировать экономический рост, а при таком слабом совокупном спросе это означало увеличение федеральных расходов, а не их уменьшение.

Проблема заключалась в том, что я проиграл спор на промежуточных выборах, по крайней мере, среди тех, кто потрудился прийти на избирательные участки. Республиканцы не только могли утверждать, что они следуют воле избирателей, стремясь сократить расходы, но результаты выборов, казалось, превратили весь Вашингтон в ястребов дефицита. СМИ вдруг забили тревогу по поводу того, что Америка живет не по средствам. Комментаторы осуждали долговое наследие, которое мы навязываем будущим поколениям. Даже руководители компаний и представители Уолл-стрит, многие из которых прямо или косвенно выиграли от спасения финансовой системы, имели смелость вскочить на борца с дефицитом, настаивая на том, что политикам в Вашингтоне давно пора совершить "мужественный" поступок, сократив "расходы на обеспечение" — используя вводящий в заблуждение термин для обозначения социального обеспечения, Medicare, Medicaid и других программ социальной защиты. (Мало кто из них выразил заинтересованность в том, чтобы пожертвовать своими налоговыми льготами для решения этого предполагаемого кризиса).

В нашей первой стычке с Бонером по поводу уровней финансирования на оставшуюся часть 2011 финансового года мы уступили всего 38 миллиардов долларов на сокращение расходов, что было достаточно большой суммой для Бонера, чтобы вернуть ее членам своей консервативной фракции (первоначально они требовали почти в два раза больше), но достаточно небольшой в бюджете на 3,6 триллиона долларов, чтобы избежать реального экономического ущерба — тем более, что большая часть этих сокращений представляла собой бухгалтерские трюки и не привела к сокращению жизненно важных услуг или программ. Однако Бонер уже дал понять, что республиканцы скоро вернутся за новыми требованиями, даже предположил, что его фракция может не дать голосов, необходимых для увеличения установленного законом лимита долга, если мы не выполним будущие требования. Никто из нас не верил, что GOP действительно будет действовать настолько безответственно. В конце концов, повышение потолка долга — это обычная законодательная обязанность, которую выполняют обе партии, вопрос оплаты расходов, которые Конгресс уже одобрил, и неспособность сделать это приведет к тому, что Соединенные Штаты впервые в истории объявят дефолт по своему долгу. Тем не менее, тот факт, что Бонер даже затронул такую радикальную идею, и то, что она быстро получила поддержку среди членов "Чайной партии" и консервативных СМИ, давало представление о том, что его ждет.

Неужели, задавался я вопросом, именно к этому свелось мое президентство? К арьергардным действиям, чтобы удержать республиканцев от саботажа американской экономики и отмены всего, что я сделал? Могу ли я действительно надеяться найти общий язык с партией, которая все больше и больше считает оппозицию ко мне своим объединяющим принципом, целью, превосходящей все остальные? Была причина, по которой при продаже нашей недавней бюджетной сделки своей фракции Бонер, очевидно, подчеркнул, насколько "сердитым" я был во время наших обсуждений — полезная выдумка, которую я сказал своей команде не оспаривать в интересах поддержания сделки на должном уровне. Для его членов не было более выгодного предложения. На самом деле, все больше и больше я замечал, как настроение, которое мы впервые наблюдали в угасающие дни предвыборных митингов Сары Пэйлин и далее в течение лета "Чайной партии", переместилось с задворков политики GOP в центр — эмоциональная, почти висцеральная реакция на мое президентство, отличная от любых различий в политике или идеологии. Как будто само мое присутствие в Белом доме вызвало глубоко укоренившуюся панику, ощущение, что естественный порядок был нарушен.

Именно это понял Дональд Трамп, когда начал распространять утверждения о том, что я не родился в Соединенных Штатах и поэтому являюсь незаконнорожденным президентом. Миллионам американцев, напуганных появлением чернокожего человека в Белом доме, он обещал эликсир от их расовой тревоги.

Предположение о том, что я родился не в Соединенных Штатах, было не новым. По крайней мере, один консервативный чудак выдвинул эту теорию еще во время моей сенатской гонки в Иллинойсе. Во время президентской кампании некоторые недовольные сторонники Хиллари вновь распространили это утверждение, и хотя ее кампания решительно от него открестилась, консервативные блоггеры и ток-радисты подхватили его, вызвав лихорадочную рассылку по электронной почте среди правых активистов. К тому времени, когда "Чайная партия" ухватилась за это во время моего первого года пребывания у власти, эта история разрослась в полноценную теорию заговора: я не просто родился в Кении, говорилось в ней, но и был тайным мусульманским социалистом, маньчжурским кандидатом, которого готовили с детства и подбросили в США с помощью поддельных документов для проникновения в высшие эшелоны американского правительства.

Тем не менее, только 10 февраля 2011 года, за день до того, как Хосни Мубарак покинул Египет, эта абсурдная теория получила реальное развитие. Во время выступления на Конференции консервативных политических действий в Вашингтоне Трамп намекнул, что может баллотироваться в президенты, заявив, что "наш нынешний президент вышел из ниоткуда…. люди, которые учились с ним в школе, никогда его не видели, они не знают, кто он такой. Это безумие".

Сначала я не обращал на это внимания. Моя биография была исчерпывающе задокументирована. Мое свидетельство о рождении хранилось на Гавайях, и мы разместили его на моем сайте еще в 2008 году, чтобы справиться с первой волной того, что стало называться "биртеризмом". Мои бабушка и дедушка сохранили вырезку из газеты Honolulu Advertiser от 13 августа 1961 года, в которой сообщалось о моем рождении. В детстве я каждый день по дороге в школу проходил мимо медицинского центра Капи'олани, где рожала моя мать.

Что касается Трампа, то я никогда не встречался с ним, хотя смутно знал о нем на протяжении многих лет — сначала как о привлекающем внимание застройщике; позже и более зловеще — как человека, который ввязался в дело "Пятерки из Центрального парка", когда в ответ на историю о пяти чернокожих и латиноамериканских подростках, которые были заключены в тюрьму за жестокое изнасилование белого бегуна (и в итоге были оправданы), он опубликовал объявления на всю страницу в четырех крупных газетах с требованием вернуть смертную казнь; и, наконец, как телеведущего, который рекламировал себя и свой бренд как вершину капиталистического успеха и безвкусного потребления.

На протяжении почти всех первых двух лет моего правления Трамп, очевидно, хвалил мое президентство, заявив Bloomberg, что "в целом я считаю, что он проделал очень хорошую работу"; но, возможно, потому, что я мало смотрел телевизор, мне было трудно воспринимать его слишком серьезно. Нью-йоркские девелоперы и бизнесмены, которых я знал, единодушно называли его шутом, человеком, который оставил за собой след из заявлений о банкротстве, нарушенных контрактов, обманутых работников и сомнительных финансовых соглашений, и чей бизнес теперь в значительной степени состоит из лицензирования его имени на недвижимость, которой он не владеет и не управляет. На самом деле, мой самый близкий контакт с Трампом произошел в середине 2010 года, во время кризиса Deepwater Horizon, когда он неожиданно позвонил Топору и предложил мне поручить ему затыкание скважины. Когда ему сообщили, что скважина почти закрыта, Трамп переключил внимание, отметив, что недавно мы провели государственный ужин под тентом на Южной лужайке, и сказал Эксу, что он готов построить "прекрасный бальный зал" на территории Белого дома — предложение было вежливо отклонено.

Чего я не ожидал, так это реакции СМИ на внезапное принятие Трампом идеи биртеризма: насколько размытой стала грань между новостями и развлечениями, а конкуренция за рейтинги настолько ожесточенной, что СМИ с готовностью выстроились в очередь, чтобы предложить платформу для необоснованного утверждения. Этому способствовала, естественно, телекомпания Fox News, чья власть и прибыль были построены на разжигании тех же расовых страхов и обид, которые теперь пытается использовать Трамп. Ночь за ночью ее ведущие представляли его на своих самых популярных платформах. В программе "Фактор О'Рейли" на канале Fox Трамп заявил: "Если вы хотите стать президентом Соединенных Штатов, вы должны родиться в этой стране. И есть сомнения в том, родился он или нет: у него нет свидетельства о рождении". В утреннем шоу телеканала Fox & Friends он предположил, что мое свидетельство о рождении могло быть поддельным. На самом деле, Трамп так часто появлялся на Fox, что вскоре почувствовал себя обязанным подкинуть свежий материал, заявив, что в моем поступлении в Гарвард есть что-то подозрительное, учитывая, что мои "оценки были паршивыми". Он сказал Лоре Инграхам, что уверен, что истинным автором "Снов моего отца" является Билл Айерс, мой сосед из Чикаго и бывший радикальный активист, поскольку книга слишком хороша, чтобы быть написанной человеком моего интеллектуального уровня.

Но это был не только Фокс. 23 марта, сразу после того, как мы начали войну в Ливии, он появился в программе ABC "The View", заявив: "Я хочу, чтобы он показал свое свидетельство о рождении. В этом свидетельстве о рождении есть кое-что, что ему не нравится". На канале NBC, том самом, который транслировал реалити-шоу Трампа "Ученик знаменитости" в прайм-тайм и который явно не возражал против дополнительной рекламы, которую создавала его звезда, Трамп сказал ведущему шоу Today, что он отправил следователей на Гавайи, чтобы изучить мое свидетельство о рождении. "У меня есть люди, которые изучают его, и они не могут поверить в то, что находят". Позже он сказал Андерсону Куперу на CNN: "Совсем недавно мне сказали, Андерсон, что свидетельство о рождении пропало. Мне сказали, что его нет, и оно не существует".

За пределами вселенной Fox я не могу сказать, что кто-либо из журналистов мейнстрима однозначно поддержал эти странные обвинения. Все они выражали вежливое недоверие, спрашивая Трампа, например, почему он считает, что Джорджа Буша и Билла Клинтона никогда не просили предъявить свидетельства о рождении. (Обычно он отвечал что-то вроде: "Ну, мы знаем, что они родились в этой стране".) Но ни разу они просто и открыто не обвинили Трампа во лжи или не заявили, что теория заговора, которую он пропагандирует, является расистской. Конечно, они практически не приложили усилий, чтобы классифицировать его теории как выходящие за рамки бледнолицых похищений инопланетянами или антисемитских заговоров в "Протоколах старейшин Сиона". И чем больше кислорода давали им СМИ, тем более новостными они казались.

Мы не потрудились удостоить все это каким-либо официальным ответом Белого дома, не желая привлекать к Трампу больше внимания и зная, что у нас есть дела поважнее. В Западном крыле к биртеризму относились как к плохой шутке, а мои молодые сотрудники были рады тому, как ведущие ночных телепередач часто высмеивали "Дональда". Но я не мог не заметить, что представители СМИ не только заказывали у Трампа интервью; они также с упоением освещали его вылазки в президентскую политику, включая пресс-конференции и поездки в штат Нью-Гэмпшир, где проходило досрочное голосование. Опросы показывали, что около 40 процентов республиканцев теперь убеждены, что я не родился в Америке, а недавно я услышал от Экса, что, по словам знакомого республиканского опросчика, Трамп сейчас лидирует среди потенциальных претендентов на президентское кресло, несмотря на то, что не объявил о выдвижении своей кандидатуры.

Я решил не делиться этой новостью с Мишель. Одна мысль о Трампе и симбиотических отношениях, которые он установил со СМИ, приводила ее в бешенство. Она видела весь этот цирк таким, каким он был: вариацией одержимости прессы булавками с флагами и кулаками во время предвыборной кампании, той же готовностью как политических противников, так и репортеров узаконить представление о том, что ее муж был подозрительным, гнусным "другим". Она ясно дала мне понять, что ее беспокойство по поводу Трампа и биртеризма связано не с моими политическими перспективами, а, скорее, с безопасностью нашей семьи. "Люди думают, что это все игра", — сказала она. "Их не волнует, что там тысячи людей с оружием, которые верят каждому слову, которое говорят".

Я не стал спорить. Было ясно, что Трампу плевать на последствия распространения теорий заговора, которые он почти наверняка знал как ложные, лишь бы это достигло его целей; и он понял, что все ограждения, которые когда-то определяли границы приемлемого политического дискурса, уже давно сбиты. В этом смысле между Трампом и Бонером или Макконнеллом нет особой разницы. Они тоже понимали, что неважно, правда ли то, что они говорят. Им не нужно было верить в то, что я обанкротил страну или что Obamacare способствует эвтаназии. На самом деле, единственным отличием между политическим стилем Трампа и их стилем было отсутствие у Трампа тормозов. Он инстинктивно понимал, что больше всего движет консервативной базой, и предлагал это в неприукрашенном виде. Хотя я сомневался, что он готов отказаться от своих деловых связей или подвергнуть себя необходимой проверке, чтобы баллотироваться в президенты, я знал, что страсти, которые он разжигал, темное, альтернативное видение, которое он продвигал и узаконивал, — это то, с чем я, скорее всего, буду бороться до конца своего президентства.

У меня будет достаточно времени, чтобы побеспокоиться о республиканцах позже, говорил я себе. То же самое касается бюджетных вопросов, стратегии избирательной кампании и состояния американской демократии. На самом деле, из всего того, что давало мне повод для размышлений в тот день на террасе, я знал, что в ближайшие несколько недель мое внимание будет требовать одна вещь.

Я должен был решить, санкционировать или нет рейд вглубь Пакистана для преследования цели, которую мы считали Усамой бен Ладеном, и что бы ни случилось, я, скорее всего, стал бы президентом на один срок, если бы ошибся.

ГЛАВА 27

Точное местонахождение САМА БИН ЛАДЕНА оставалось загадкой с декабря 2001 года, когда, спустя три месяца после терактов 11 сентября, в результате которых погибли почти три тысячи невинных людей, он едва успел скрыться, когда американские и союзные силы подошли к его штабу в Тора-Бора, горном районе на границе Афганистана и Пакистана. Поиски продолжались в течение нескольких лет, но к тому времени, когда я вступил в должность, след бин Ладена затерялся. Однако он все еще был на свободе: Пока "Аль-Каида" медленно реорганизовывалась и базировалась в пакистанском регионе FATA, ее лидер периодически выпускал аудио- и видеообращения, призывая сторонников к джихаду против западных держав.

С самого первого моего публичного выступления по поводу реакции Америки на 11 сентября, когда я выступал против войны в Ираке на чикагской площади Federal Plaza накануне своей предвыборной гонки в Сенат США в 2002 году, я выступал за то, чтобы вновь сосредоточиться на привлечении бин Ладена к ответственности. Я вернулся к этой теме во время президентской гонки, пообещав преследовать бин Ладена на территории Пакистана, если правительство этой страны не сможет или не захочет его уничтожить. Большинство в Вашингтоне, включая Джо, Хиллари и Джона Маккейна, отвергли это обещание как трюк, способ младшего сенатора, не разбирающегося во внешней политике, прослыть крутым. И даже после моего вступления в должность некоторые люди, несомненно, предполагали, что я отложу вопрос о бин Ладене, чтобы заняться другими вопросами. Но в мае 2009 года, после совещания в ситуационной комнате, посвященного террористическим угрозам, я привел горстку советников — включая Рама, Леона Панетту и Тома Донилона — в Овальный кабинет и закрыл дверь.

"Я хочу сделать охоту на бин Ладена главным приоритетом", — сказал я. "Я хочу видеть официальный план того, как мы собираемся его найти. Я хочу, чтобы каждые тридцать дней мне на стол ложился отчет с описанием нашего прогресса. И, Том, давай оформим это в виде президентской директивы — просто чтобы все были на одной волне".

У меня были очевидные причины сосредоточиться на бин Ладене. Его продолжающаяся свобода была источником боли для семей тех, кто погиб во время терактов 11 сентября, и насмешкой над американской мощью. Даже скрываясь, он оставался самым эффективным вербовщиком Аль-Каиды, радикализируя разочарованных молодых людей по всему миру. По мнению наших аналитиков, к моменту моего избрания "Аль-Каида" была опаснее, чем за последние годы, и предупреждения о террористических заговорах, исходящих из ФАТА, регулярно появлялись на моих брифингах.

Но я также считал ликвидацию бин Ладена критически важной для достижения моей цели — переориентации американской стратегии борьбы с терроризмом. Потеряв фокус на небольшой группе террористов, которые действительно спланировали и осуществили 11 сентября, и вместо этого определив угрозу как бессрочную, всеохватывающую "Войну с террором", мы попали в стратегическую ловушку, которая, по моему мнению, подняла престиж Аль-Каиды, оправдала вторжение в Ирак, оттолкнула большую часть мусульманского мира и исказила почти десятилетнюю внешнюю политику США. Вместо того чтобы нагнетать страх перед огромными террористическими сетями и подпитывать фантазии экстремистов о том, что они участвуют в какой-то божественной борьбе, я хотел напомнить миру (и, что еще важнее, нам самим), что эти террористы — не более чем банда заблуждающихся, злобных убийц — преступников, которых можно поймать, судить, посадить в тюрьму или убить. И не было бы лучшего способа продемонстрировать это, чем уничтожить бин Ладена.

За день до девятой годовщины 11 сентября Леон Панетта и его заместитель по ЦРУ Майк Морелл попросили о встрече со мной. Они были хорошей командой, подумал я. Семидесятидвухлетний Панетта, который большую часть своей карьеры провел в Конгрессе, прежде чем стал руководителем аппарата Билла Клинтона, не только уверенно руководил ведомством, но и любил выступать на публике, поддерживал хорошие отношения в Конгрессе и с прессой, а также обладал тонким нюхом на политику в вопросах национальной безопасности. Морелл, с другой стороны, был непревзойденным инсайдером, с дотошным умом аналитика, и хотя ему было всего около пятидесяти лет, за его плечами были десятилетия работы в агентстве.

"Господин президент, это очень предварительные данные, — сказал Леон, — но мы думаем, что у нас есть потенциальная зацепка для бин Ладена — лучшая со времен Тора Бора".

Я молча впитывал новости. Леон и Майк объяснили, что благодаря терпеливой и кропотливой работе, включающей компиляцию и составление схемы из тысяч битов информации, аналитики установили местонахождение человека, известного как Абу Ахмед аль-Кувейти, который, по их мнению, служил курьером Аль-Каиды и имел связи с бин Ладеном. Они отслеживали его телефон и ежедневные привычки, что привело их не в отдаленное место в ФУТП, а в большой комплекс в богатом районе на окраине пакистанского города Абботтабад, в тридцати пяти милях к северу от Исламабада. По словам Майка, размер и структура комплекса указывали на то, что там живет кто-то важный, вполне возможно, ценный член "Аль-Каиды". Разведывательное сообщество установило наблюдение за комплексом, и Леон обещал сообщить мне все, что мы узнаем о его обитателях.

После их ухода я постарался умерить свои ожидания. В этом комплексе мог находиться кто угодно; даже если это был кто-то со связями в Аль-Каиде, вероятность того, что бин Ладен будет находиться в населенном городском районе, казалась небольшой. Но 14 декабря Леон и Майк вернулись, на этот раз с офицером и аналитиком из ЦРУ. Аналитик был молодым человеком с полированным, свежим лицом старшего сотрудника конгресса, а офицер — худощавым, с густой бородой джентльменом, который был старше и имел слегка помятый, профессорский вид. Он оказался главой Контртеррористического центра ЦРУ и руководителем группы по поиску бин Ладена. Я представил себе, как он сидит в какой-то подземной норе, окруженный компьютерами и толстыми манильскими папками, не обращая внимания на окружающий мир, перебирая кучи данных.

Они рассказали мне обо всем, что привело нас к комплексу в Абботтабаде — поразительный подвиг детективной работы. Очевидно, курьер аль-Кувейти приобрел это поместье под вымышленным именем. Сам комплекс был необычайно просторным и безопасным, в восемь раз больше соседних домов, окружен стенами от десяти до восемнадцати футов, обнесенными колючей проволокой, с дополнительными стенами внутри периметра. Что касается людей, которые там жили, то, по словам аналитиков, они прилагали все усилия, чтобы скрыть свою личность: У них не было стационарного телефона или интернета, они почти никогда не покидали территорию комплекса и сжигали свой мусор, вместо того чтобы выставлять его на улицу для сбора. Но возраст и количество детей в главном доме комплекса, как оказалось, совпадают с возрастом и количеством детей бин Ладена. А благодаря воздушному наблюдению наша команда смогла заметить высокого мужчину, который никогда не покидал территорию, но регулярно ходил кругами по небольшому саду в стенах комплекса.

"Мы называем его Пейсер", — сказал ведущий офицер. "Мы думаем, что он может быть бин Ладеном".

У меня была куча вопросов, но главный из них был следующим: Что еще мы можем сделать, чтобы подтвердить личность Пейсера? Хотя они продолжали изучать возможные стратегии, аналитики признались, что не питали особых надежд. Учитывая конфигурацию и расположение комплекса, а также осторожность его обитателей, методы, которые могли бы дать большую уверенность в том, что это действительно бин Ладен, могли быстро вызвать подозрения; так и не узнав об этом, обитатели комплекса могли бесследно исчезнуть. Я посмотрел на ведущего офицера.

"Каково ваше суждение?" спросил я.

Я видел, что он колеблется. Я подозревал, что он был рядом во время подготовки к Ираку; репутация разведывательного сообщества все еще восстанавливалась после той роли, которую оно сыграло в поддержке настойчивого утверждения администрации Буша о том, что Саддам Хусейн разрабатывал оружие массового уничтожения. Тем не менее, я уловил на его лице выражение гордости человека, разгадавшего сложную головоломку — даже если он не может этого доказать.

"Я думаю, что есть большая вероятность того, что он наш человек", — сказал он. "Но мы не можем быть уверены".

Основываясь на услышанном, я решил, что у нас достаточно информации, чтобы начать разработку вариантов нападения на комплекс. Пока команда ЦРУ продолжала работать над идентификацией "Пейсера", я попросил Тома Донилона и Джона Бреннана изучить, как будет выглядеть рейд. Необходимость соблюдения секретности усугубляла проблему: если просочится хотя бы малейший намек на нашу наводку на бин Ладена, мы знали, что наша возможность будет упущена. В результате лишь несколько человек из всего федерального правительства были допущены к фазе планирования операции. У нас было еще одно ограничение: Какой бы вариант мы ни выбрали, он не должен был затрагивать пакистанцев. Хотя правительство Пакистана сотрудничало с нами в проведении множества антитеррористических операций и обеспечивало жизненно важные пути снабжения наших сил в Афганистане, было открытым секретом, что некоторые элементы в вооруженных силах страны, и особенно в ее разведывательных службах, поддерживали связи с Талибаном и, возможно, даже с Аль-Каидой, иногда используя их в качестве стратегических активов для обеспечения того, чтобы афганское правительство оставалось слабым и не могло вступить в союз с главным соперником Пакистана — Индией. Тот факт, что комплекс в Абботтабаде находился всего в нескольких милях от пакистанского военного эквивалента Вест-Пойнта, только усиливал вероятность того, что все, что мы скажем пакистанцам, может в конечном итоге выдать нашу цель. Что бы мы ни решили сделать в Абботтабаде, это означало бы нарушение территории предполагаемого союзника самым вопиющим образом, если не считать войны, что повышало как дипломатические ставки, так и оперативные сложности.

К середине марта, в дни, предшествовавшие интервенции в Ливии и моей поездке в Латинскую Америку, команда представила, как они предупреждали, лишь предварительные концепции нападения на комплекс в Абботтабаде. Грубо говоря, у меня было два варианта. Первый — разрушить его с помощью воздушного удара. Преимущества такого подхода были очевидны: на пакистанской земле не будет риска для жизни американцев. Публично, по крайней мере, этот вариант также обеспечивал определенное отрицание: пакистанцы, конечно, знали бы, что удар нанесли мы, но им было бы легче поддерживать фикцию, что мы, возможно, не являемся таковыми, что могло бы помочь подавить возмущение среди их народа.

Однако, когда мы углубились в детали того, как выглядел бы ракетный удар, выяснилось, что минусы были значительными. Если мы уничтожим комплекс, как мы сможем быть уверены в том, что бин Ладен был там? Если "Аль-Каида" будет отрицать, что бин Ладен был убит, как мы объясним, что взорвали резиденцию в глубине Пакистана? Более того, в комплексе в Абботтабаде вместе с четырьмя взрослыми мужчинами проживали пять женщин и двадцать детей, и в своем первоначальном варианте предлагаемый удар не только уничтожил бы комплекс, но и почти наверняка сравнял бы с землей несколько соседних домов. Вскоре после совещания я сказал заместителю председателя Объединенного комитета начальников штабов Хоссу Картрайту, что с меня хватит: я не собираюсь санкционировать убийство тридцати или более человек, когда мы даже не уверены, что в комплексе находится именно бин Ладен. Если мы собираемся применить удар, они должны разработать гораздо более точный план.

Второй вариант заключался в том, чтобы санкционировать проведение специальной операции, в ходе которой избранная группа тайно прилетит в Пакистан на вертолете, совершит налет на комплекс и уберется оттуда до того, как пакистанская полиция или военные успеют отреагировать. Чтобы сохранить секретность операции и возможность отрицания, если что-то пойдет не так, мы должны были провести ее под руководством ЦРУ, а не Пентагона. С другой стороны, для миссии такого масштаба и риска нам нужен был высококлассный военный ум, поэтому мы пригласили в комнату вице-адмирала Уильяма Макрейвена, главу Объединенного командования специальных операций (JSOC) Министерства обороны, чтобы он рассказал нам о том, что может повлечь за собой рейд.

Возможность работать в тесном контакте с мужчинами и женщинами вооруженных сил США и воочию убедиться в их командной работе и чувстве долга была одним из самых унизительных аспектов двух лет моего пребывания на посту президента. И если бы мне нужно было выбрать одного человека, который олицетворял бы все хорошее в наших вооруженных силах, им мог бы стать Билл Макрейвен. В свои пятьдесят с лишним лет, с дружелюбным, открытым лицом, бесстрастным чувством юмора и простодушной манерой поведения, он напоминал мне песочноволосого Тома Хэнкса — если бы Том Хэнкс был карьерным морским котиком. Как и его предшественник в JSOC, Стэн Маккристал, у которого он служил заместителем, Макрейвен помог написать книгу о специальных операциях. В своей аспирантской диссертации восемнадцатью годами ранее Макрейвен изучил ряд операций коммандос двадцатого века — в том числе спасение Муссолини на планере по приказу Гитлера в 1943 году и израильскую операцию по освобождению заложников в Энтеббе в 1976 году — изучая условия, при которых небольшая группа хорошо подготовленных, высококвалифицированных солдат может использовать скрытность для сохранения кратковременного превосходства над более крупными или лучше вооруженными силами.

В дальнейшем Макрейвен разработал модель специальных операций, которая определила военную стратегию США во всем мире. За свою знаменитую карьеру он лично командовал или проводил более тысячи специальных операций в самых опасных условиях, какие только можно себе представить, а в последнее время охотился за ценными целями в Афганистане. Он также был известен своим хладнокровием под давлением. Будучи капитаном SEAL, он пережил несчастный случай с парашютистом в 2001 году, когда во время прыжка он был в полубессознательном состоянии и упал на высоту четыре тысячи футов, прежде чем его парашют раскрылся должным образом. (В результате несчастного случая он сломал спину и разорвал мышцы и сухожилия ног от таза). Хотя ЦРУ создало свои собственные внутренние команды спецназа, Леон решил проконсультироваться с Макрейвеном, чтобы продумать, как может выглядеть рейд в Абботтабад. Он пришел к выводу, что ни один из операторов ЦРУ не сможет сравниться по мастерству и опыту с командой "морских котиков" Макрейвена, и поэтому рекомендовал необычную схему, в которой цепочка командования шла от меня к нему и Макрейвену, который имел все полномочия для разработки и проведения миссии, если бы мы решили ее продолжить.

Руководствуясь данными, собранными с помощью аэрофотосъемки, ЦРУ построило небольшую трехмерную копию комплекса в Абботтабаде, и во время нашей мартовской встречи Макрейвен рассказал нам о том, как может проходить рейд: Отборная группа "морских котиков" должна была почти полтора часа лететь на одном или нескольких вертолетах под покровом темноты из Джелалабада (Афганистан) к цели и приземлиться внутри высоких стен комплекса. Затем они должны были обеспечить безопасность всех точек входа по периметру, дверей и окон, после чего ворваться в трехэтажный главный дом, обыскать помещения и нейтрализовать любое сопротивление, которое они встретят. Они задержали бы или убили бин Ладена и вылетели обратно, остановившись для дозаправки где-нибудь в Пакистане перед возвращением на базу в Джелалабаде. Когда презентация Макрейвена закончилась, я спросил его, считает ли он, что его команда сможет справиться с этой задачей.

"Сэр, сейчас мы только набросали концепцию", — сказал он. "Пока я не соберу большую команду для репетиций, я не буду знать, является ли то, что я сейчас думаю, лучшим способом сделать это. Я также не могу сказать вам, как мы будем заходить и выходить — для этого нам нужен детальный авиационный план. Что я могу сказать, так это то, что если мы туда попадем, то сможем провести рейд. Но я не могу рекомендовать саму миссию, пока не сделаю домашнюю работу".

Я кивнула. "Тогда давай сделаем домашнее задание".

Две недели спустя, 29 марта, мы вновь собрались в ситуационной комнате, и МакРейвен сообщил, что чувствует большую уверенность в том, что рейд может быть осуществлен. С другой стороны, сказал он, выход может быть немного более "спортивным". Основываясь на своем опыте подобных рейдов и проведенных предварительных репетициях, он был уверен, что команда сможет закончить работу до того, как пакистанские власти узнают о происходящем. Тем не менее, мы рассмотрели все сценарии, в которых это предположение оказалось неверным. Что делать, если пакистанские истребители перехватят наши вертолеты на подлете или на вылете? Что если бин Ладен был на месте, но спрятан или находился в безопасной комнате, что увеличило бы время пребывания группы специального назначения на земле? Как бы группа отреагировала, если бы пакистанская полиция или военные окружили комплекс во время рейда?

Макрейвен подчеркнул, что его планирование было построено на предпосылке, что его команда должна избежать перестрелки с пакистанскими властями; а если бы власти столкнулись с нами на земле, он бы склонялся к тому, чтобы "морские котики" держались на месте, пока наши дипломаты пытаются договориться о безопасном выходе. Я оценил эти инстинкты; предложенный им подход был еще одним примером благоразумия, с которым я постоянно сталкивался при общении с нашими высшими военными командирами. Но когда американо-пакистанские отношения находились в особенно шатком состоянии, и Боб Гейтс, и я выразили серьезные сомнения по поводу этой стратегии. Удары американских беспилотников по целям "Аль-Каиды" в ФУТП вызывали растущее противодействие со стороны пакистанской общественности. Антиамериканские настроения еще более усилились в конце января, когда подрядчик ЦРУ по имени Реймонд Аллен Дэвис убил двух вооруженных людей, подошедших к его машине в оживленном городе Лахор, что вызвало гневные протесты против присутствия ЦРУ в Пакистане и привело к почти двум месяцам напряженной дипломатической драмы, когда мы добивались освобождения Дэвиса. Я сказал Макрейвену и команде, что не собираюсь рисковать, отдавая судьбу наших "морских котиков" в руки пакистанского правительства, которое, несомненно, будет испытывать сильное общественное давление по поводу того, посадить их в тюрьму или освободить — особенно если выяснится, что бин Ладена в комплексе не было. Поэтому я хотел, чтобы он усовершенствовал планы по выводу рейдовой группы несмотря ни на что — возможно, добавил два дополнительных вертолета для подстраховки группы в комплексе.

Перед тем как мы прервали заседание, Хосс Картрайт предложил новый, более хирургический вариант воздушного удара — с помощью беспилотника, который выпустит небольшую тринадцатифунтовую ракету прямо по Пейсеру во время его ежедневной прогулки. По словам Картрайта, побочный ущерб был бы минимальным, а учитывая опыт наших военных в уничтожении других террористов, он был уверен, что они смогут выполнить эту работу, избежав рисков, присущих рейду.

Теперь возможные варианты действий были в фокусе. Макрейвен должен был проконтролировать строительство полномасштабной модели комплекса в Абботтабаде в Форт-Брэгге, Северная Каролина, где команда "морских котиков" проведет серию генеральных репетиций. Если я решу санкционировать рейд, сказал он, оптимальным временем для его проведения будут первые выходные мая, когда пара безлунных ночей обеспечит "морским котикам" дополнительное прикрытие. Оставшись невысказанным, он выразил очевидную озабоченность тем, что с каждым шагом, который мы предпринимали для планирования и подготовки, и с каждым прошедшим днем все больше людей проникали в наш секрет. Я сказал Макрейвену и Картрайту, что еще не готов принять решение о том, какой вариант мы будем использовать, если вообще будем. Но для целей планирования я сказал: "Предположим, что все идет своим чередом".

В то же время в Белом доме продолжались обычные дела. Я отслеживал ситуацию в Ливии, войну в Афганистане и греческий долговой кризис, который снова разгорелся и снова начал влиять на американские рынки. Однажды, возвращаясь из ситуационной комнаты, я столкнулся с Джеем Карни, который сменил Роберта Гиббса на посту пресс-секретаря. Джей был бывшим журналистом, который сидел в первом ряду и наблюдал всевозможные исторические моменты. Он освещал распад Советского Союза в качестве московского корреспондента журнала Time и был в самолете Air Force One с президентом Бушем утром 11 сентября. Теперь он говорил мне, что только что провел часть своего ежедневного брифинга для прессы, отвечая на вопросы о том, действительно ли мое свидетельство о рождении.

Прошло уже больше месяца с тех пор, как Дональд Трамп вклинился в национальный политический диалог. Мы с моими советниками полагали, что, выжав из него все, что можно, СМИ постепенно устанут от его одержимости моим рождением. И все же, как водоросли в застойном пруду, количество материалов о его конспирологических размышлениях росло с каждой неделей. В кабельных передачах шли длинные сегменты, посвященные Трампу и его теориям. Политические репортеры искали свежие углы зрения на социологическое значение биртеризма, или его влияние на мою кампанию по переизбранию, или (с едва заметной иронией) на то, что это говорит о новостном бизнесе. Главным предметом обсуждения стал тот факт, что документ, который мы выложили в интернет в 2008 году, был "коротким" свидетельством о рождении, которое является стандартным документом, выданным Департаментом здравоохранения штата Гавайи, и может быть использовано для получения паспорта, номера социального страхования или водительских прав. Однако, по мнению Трампа и его единомышленников, короткая форма свидетельства ничего не доказывает. Почему я не предъявил оригинал длинной формы моего свидетельства о рождении? спрашивали нас. Была ли информация в длинной форме намеренно опущена в короткой форме — возможно, какая-то подсказка о том, что я мусульманин? Была ли подделана сама длинная форма? Что скрывал Обама?

Наконец я решил, что с меня хватит. Я вызвал советника Белого дома Боба Бауэра и сказал ему, чтобы он пошел вперед и получил длинное свидетельство о рождении из его дома в переплетенном томе, где-то глубоко в недрах офиса Vital Records на Гавайях. Затем я сообщил Дэвиду Плуффе и Дэну Пфайферу, что планирую не только обнародовать документ, но и сказать что-то публично. Они посчитали это плохой идеей, утверждая, что я только подпитаю историю, и в любом случае, отвечать на такие нелепые обвинения было ниже моего достоинства и достоинства президента.

"В этом, — сказал я, — как раз и дело".

27 апреля я вышел на подиум в зале для брифингов Белого дома и поприветствовал прессу. В начале я отметил тот факт, что все национальные телевизионные сети решили прервать свои регулярные программы, чтобы показать мое выступление в прямом эфире, что они делают крайне редко. Я отметил, что двумя неделями ранее, когда я и республиканцы в Палате представителей представили резко контрастирующие бюджетные предложения с глубокими последствиями для нации, в новостях вместо этого доминировали разговоры о моем свидетельстве о рождении. Я отметил, что перед Америкой стоят огромные задачи и важные решения; что нам следует ожидать серьезных дебатов и иногда яростных разногласий, потому что именно так должна работать наша демократия, и я был уверен, что у нас есть силы, чтобы вместе построить лучшее будущее.

"Но, — сказал я, — мы не сможем этого сделать, если будем отвлекаться. Мы не сможем этого сделать, если будем тратить время на очернение друг друга. Мы не сможем этого сделать, если будем просто выдумывать и притворяться, что факты — это не факты. Мы не сможем решить наши проблемы, если будем отвлекаться на сторонние шоу и карнавальные ряженые". Я окинул взглядом собравшихся репортеров. "Я знаю, что найдется часть людей, для которых, что бы мы ни выложили, этот вопрос не будет решен. Но я обращаюсь к подавляющему большинству американского народа, а также к прессе. У нас нет времени на подобные глупости. У нас есть дела поважнее. У меня есть дела поважнее. У нас есть большие проблемы, которые нужно решать. И я уверен, что мы сможем их решить, но нам придется сосредоточиться на них, а не на этом".

На мгновение в комнате воцарилась тишина. Я вышел через раздвижные двери, которые вели обратно в офисы отдела коммуникаций, где столкнулся с группой младших сотрудников нашего пресс-центра, которые наблюдали за моими высказываниями на телевизионном мониторе. На вид им всем было около двадцати лет. Некоторые из них работали в моей предвыборной кампании, другие только недавно пришли в администрацию, побуждаемые идеей служения своей стране. Я остановился и посмотрел в глаза каждому из них.

"Мы лучше, чем это", — сказал я. "Помни об этом".

На следующий день, вернувшись в ситуационную комнату, я и моя команда провели последний обзор вариантов возможной операции в Абботтабаде, которая должна была состояться в эти выходные. В начале недели я дал Макрейвену разрешение на отправку в Афганистан группы "морских котиков" и вертолетного десанта, и сейчас группа находилась в Джелалабаде, ожидая дальнейших распоряжений. Чтобы убедиться, что ЦРУ провело надлежащую проверку своей работы, Леон и Майк Морелл попросили начальника Национального контртеррористического центра Майка Лейтера поручить новой группе аналитиков изучить имеющиеся разведданные о комплексе и его обитателях, чтобы проверить, насколько выводы агентства совпадают с выводами Лэнгли. Лейтер сообщил, что его команда выразила от 40 до 60 процентов уверенности в том, что это бин Ладен, по сравнению с 60–80 процентами ЦРУ. Возникла дискуссия о том, чем объясняется такая разница. Через несколько минут я прервал дискуссию.

"Я знаю, что мы пытаемся оценить эти факторы как можно лучше", — сказал я. "Но, в конечном счете, это выбор пятьдесят на пятьдесят. Давайте двигаться дальше".

Макрейвен сообщил нам, что подготовка к рейду завершена, он и его люди готовы. Картрайт также подтвердил, что вариант с беспилотными ракетами был испытан и может быть активирован в любой момент. Имея перед глазами варианты, я обошел стол, чтобы получить рекомендации каждого. Леон, Джон Бреннан и Майк Маллен высказались в пользу рейда. Хиллари сказала, что для нее это было решение 51–49, тщательно перечислив все риски рейда — особенно опасность того, что мы можем испортить отношения с Пакистаном или даже оказаться в конфронтации с пакистанскими военными. Однако она добавила, что, учитывая, что это была наша лучшая наводка на бин Ладена за последние десять лет, она в конечном итоге решила послать "морских котиков".

Гейтс рекомендовал отказаться от рейда, хотя он был готов рассмотреть возможность нанесения удара. Он привел прецедент попытки спасения пятидесяти трех американских заложников, удерживаемых в Иране в апреле 1980 года, известной как "Первая пустыня", которая обернулась катастрофой после того, как американский военный вертолет разбился в пустыне, в результате чего погибли восемь военнослужащих. По его словам, это было напоминанием о том, что независимо от того, насколько тщательно было проведено планирование, подобные операции могут пойти не по плану. Помимо риска для команды, он опасался, что провал операции может негативно сказаться на войне в Афганистане. Ранее в тот же день я объявил о планируемой отставке Боба после четырех лет работы на посту министра обороны и о моем намерении выдвинуть Леона в качестве его преемника. Выслушав трезвую, хорошо аргументированную оценку Боба, я вспомнил, насколько ценным человеком он был для меня.

Джо также высказался против рейда, утверждая, что, учитывая огромные последствия неудачи, мне следует отложить принятие любого решения до тех пор, пока разведывательное сообщество не будет более уверено в том, что бин Ладен находится в комплексе. Как и в случае с каждым важным решением, которое я принимал на посту президента, я ценил готовность Джо идти против преобладающих настроений и задавать жесткие вопросы, часто в интересах предоставления мне пространства, необходимого для моих собственных внутренних обсуждений. Я также знал, что Джо, как и Гейтс, был в Вашингтоне во время "Первой пустыни". Я представлял, что у него остались сильные воспоминания о том времени: убитые горем семьи, удар по американскому престижу, упреки и представление Джимми Картера как безрассудного и слабоумного человека, санкционировавшего эту миссию. Картер так и не оправился политически. Негласно предполагалось, что и я, возможно, не оправлюсь.

Я сказал группе, что они получат мое решение к утру — если рейд состоится, я хотел убедиться, что у Макрейвена есть максимально широкое окно для выбора времени начала операции. Том Донилон вернулся в Овальный кабинет вместе со мной, со своим обычным набором папок и блокнотов под мышкой, и мы быстро просмотрели его контрольный список потенциальных действий на предстоящие выходные. Казалось, они с Бреннаном подготовили план действий на все случаи жизни, и я видел напряжение и нервозность на его лице. За семь месяцев пребывания в должности моего советника по национальной безопасности он старался больше заниматься спортом и отказаться от кофеина, но, очевидно, проигрывал эту битву. Я восхищался способностью Тома к напряженной работе, бесчисленными деталями, которые он отслеживал, объемом меморандумов, телеграмм и данных, которые ему приходилось поглощать, количеством исправленных им ошибок и межведомственных перепалок, которые он разрешал, и все это для того, чтобы у меня была информация и ментальное пространство, необходимые мне для выполнения моей работы. Однажды я спросил Тома, откуда взялись его стремление и усердие, и он объяснил это своим происхождением. Он вырос в ирландской семье из рабочего класса, закончил юридический факультет и участвовал в различных политических кампаниях, чтобы в итоге стать крупным экспертом по внешней политике; но, несмотря на свои успехи, по его словам, он все равно постоянно чувствовал необходимость доказывать свою правоту и боялся провала.

Я рассмеялся и сказал, что могу это понять.

Мишель и девочки были в редкой форме за ужином в тот вечер, без устали дразня меня тем, что они называли моими "способами" — как я ем орехи по горсти за раз, всегда предварительно разжимая их в кулаке; как я всегда ношу по дому одну и ту же пару старых ржавых сандалий; как я не люблю сладкое ("Твой папа не верит во вкусные вещи… слишком много радости"). Я не сказала Мишель о своем предстоящем решении, не желая обременять ее тайной, пока не буду точно знать, что планирую делать, и если я и была более напряжена, чем обычно, она, похоже, этого не заметила. Уложив девочек спать, я удалился в комнату для переговоров и включил баскетбольный матч, следя взглядом за движущимся мячом, пока мой разум в последний раз прокручивал различные сценарии.

По правде говоря, я сузил рамки решения по крайней мере за пару недель до этого; каждая встреча с тех пор помогала подтвердить мои инстинкты. Я не был сторонником ракетного удара, даже такого точного, какой придумал Картрайт, считая, что без возможности подтвердить, что бин Ладен был убит, рисковать не стоит. Я также скептически относился к предоставлению разведке дополнительного времени, поскольку дополнительные месяцы, которые мы потратили на наблюдение за комплексом, не дали практически никакой новой информации. Кроме того, учитывая все уже проведенное планирование, я сомневался, что мы сможем хранить наш секрет еще месяц.

Оставался только один вопрос: отдавать приказ о проведении рейда или нет. Я ясно представлял себе, насколько велики ставки. Я знал, что мы можем смягчить риски, но не устранить их. Я был абсолютно уверен в Билле Макрейвене и его "морских котиках". Я знал, что за десятилетия, прошедшие после "Первой пустыни" и после инцидента с "Черным ястребом" в Сомали, американские силы специального назначения преобразились. При всех стратегических ошибках и непродуманной политике, которыми были наполнены войны в Ираке и Афганистане, они также породили кадры бойцов, которые провели бесчисленное количество операций и научились реагировать практически на все мыслимые ситуации. Учитывая их мастерство и профессионализм, я верил, что "морские котики" найдут безопасный выход из Абботтабада, даже если некоторые наши расчеты и предположения окажутся неверными.

Я наблюдал за тем, как Коби Брайант забрасывает джампер с разворота в "краске". Лейкерс" играли с "Хорнетс", на пути к завершению первого раунда плей-офф. Дедушкины часы тикали на своем месте у стены комнаты для переговоров. За последние два года я принял бесчисленное количество решений, касающихся нестабильных банков, "Крайслера", пиратов, Афганистана, здравоохранения. Они заставили меня познакомиться с возможностью неудачи, если не сказать, что я никогда к ней не относился. Все, что я делал или делал раньше, было связано с работой над шансами, тихо и часто поздно ночью в комнате, где я сейчас сидел. Я знал, что не смог бы придумать лучшего процесса для оценки этих шансов или окружить себя лучшим набором людей, которые помогли бы мне их взвесить. Я понял, что через все ошибки, которые я совершил, и косяки, из которых мне пришлось нас вытаскивать, я во многом готовился именно к этому моменту. И хотя я не мог гарантировать результат своего решения, я был полностью готов и полностью уверен в его принятии.

Следующий день — пятница, 29 апреля — был в основном дорожным. Я собирался в Тускалузу, штат Алабама, чтобы осмотреть ущерб от разрушительной вспышки торнадо, а вечером должен был выступить с речью в Майами. В промежутке я должен был отвезти Мишель и девочек на мыс Канаверал, чтобы посмотреть на последний запуск космического челнока "Индевор" перед его выводом из эксплуатации. Перед отъездом я отправил электронное письмо, в котором попросил Тома, Дениса, Дейли и Бреннана встретиться со мной в зале дипломатических приемов, и они нашли меня как раз в тот момент, когда семья вышла на Южную лужайку, где их ждал вертолет Marine One. Под рев вертолета на заднем плане (вместе со звуками Саши и Малии, занятых сестринскими препирательствами) я официально дал добро на миссию в Абботтабаде, подчеркнув, что Макрейвен имеет полный оперативный контроль и что именно он будет определять точное время рейда.

Теперь операция в значительной степени зависела от меня. Я был рад уехать из Вашингтона, хотя бы на день, чтобы занять свои мысли другой работой и, как оказалось, оценить работу других. В начале недели по юго-восточным штатам пронесся чудовищный сверхъядерный шторм, который обрушил торнадо, унесшие жизни более трехсот человек, что стало самым смертоносным стихийным бедствием после урагана "Катрина". Один торнадо шириной в полторы мили, вызванный ветрами со скоростью 190 миль в час, пронесся по Алабаме, разрушив тысячи домов и предприятий.

В Тускалузе меня встретил директор FEMA, плотный, сдержанный флоридец по имени Крейг Фьюгейт, и вместе с представителями штата и местных властей мы осмотрели районы, которые выглядели так, будто их сровняло с землей мегатонной бомбой. Мы посетили центр помощи, чтобы утешить семьи, потерявшие все, что у них было. Несмотря на разрушения, почти каждый человек, с которым я разговаривал — от губернатора-республиканца штата до матери, утешающей своего малыша, — хвалил действия федеральных властей, отмечая, как быстро команды прибыли на место; как эффективно они работали с местными властями; как каждая просьба, независимо от того, насколько она была незначительной, обрабатывалась с вниманием и точностью. Я не был удивлен, поскольку Фьюгейт был одним из моих лучших наемных работников — неглупый, неэгоистичный, не требующий оправданий государственный служащий с десятилетиями опыта борьбы со стихийными бедствиями. Тем не менее, мне было приятно видеть, что его усилия были признаны, и я еще раз вспомнил, что многое из того, что действительно имеет значение в правительстве, сводится к ежедневным, незаметным действиям людей, которые не ищут внимания, а просто знают, что делают, и делают это с гордостью.

На мысе Канаверал мы были разочарованы, узнав, что НАСА было вынуждено в последний момент отменить запуск космического челнока из-за проблем со вспомогательной силовой установкой, но у нашей семьи все равно был шанс пообщаться с астронавтами и провести время с Джанет Каванди, директором по эксплуатации летных экипажей Космического центра имени Джонсона в Хьюстоне, которая приехала во Флориду на запуск. В детстве я был очарован исследованием космоса, и, будучи президентом, я сделал своим приоритетом подчеркивание ценности науки и инженерии при любой возможности, включая организацию ежегодной научной ярмарки в Белом доме, на которой школьники с гордостью демонстрировали своих роботов, ракеты и автомобили на солнечных батареях. Я также призывал НАСА внедрять инновации и готовиться к будущей миссии на Марс, в частности, сотрудничая с коммерческими предприятиями в области низкоорбитальных космических путешествий. Теперь я наблюдал за тем, как Малия и Саша смотрели на Каванди, когда она подчеркивала, сколько людей и часов кропотливой работы уходит даже на один запуск, и как она описывала свой собственный путь от маленькой девочки, очарованной ночным небом над скотоводческой фермой своей семьи в сельской местности штата Миссури, до астронавта, совершившего три полета на космическом челноке.

Мой день закончился на церемонии вручения дипломов студентам Майами-Дейд, который, насчитывая более 170 000 студентов в восьми кампусах, был крупнейшим колледжем в стране. Его президент, Эдуардо Падрон, учился в этом колледже в 1960-х годах, будучи молодым кубинским иммигрантом, плохо знавшим английский язык и не имевшим других возможностей получить высшее образование. Получив там степень младшего специалиста, а затем докторскую степень по экономике в Университете Флориды, он отказался от выгодных предложений работы в частном секторе, чтобы вернуться в Майами-Дейд, где в течение последних сорока лет он сделал своей миссией бросать другим такой же спасательный круг, какой бросила ему школа. Он описал колледж как "фабрику грез" для своих студентов, которые в основном были выходцами из семей с низким уровнем дохода, латиноамериканцев, чернокожих и иммигрантов и в большинстве случаев были первыми в своих семьях, кто поступил в колледж. "Мы не отказываемся ни от одного студента, — сказал он мне, — и если мы делаем свою работу, мы не позволяем им отказываться от самих себя". Я не мог не вдохновиться щедростью его видения.

В своем обращении к выпускникам в тот вечер я говорил об американской идее: о том, что их достижения говорят о нашей индивидуальной решимости преодолеть обстоятельства нашего рождения, а также о нашей коллективной способности преодолеть наши различия, чтобы ответить на вызовы нашего времени. Я рассказывал о том, как в раннем детстве сидел на плечах своего дедушки и размахивал крошечным американским флагом в толпе, собравшейся поприветствовать астронавтов одной из космических миссий "Аполлон" после успешного приземления в водах у Гавайских островов. И теперь, более сорока лет спустя, сказал я выпускникам, у меня была возможность наблюдать за тем, как мои собственные дочери слушают новое поколение исследователей космоса. Это заставило меня задуматься обо всем, чего достигла Америка со времен моего собственного детства; это был случай, когда жизнь проходит полный круг — и доказательство, так же как их дипломы были доказательством, так же как мое избрание президентом было доказательством того, что американская идея жива.

Ученики и их родители аплодировали, многие из них размахивали своими американскими флагами. Я подумал о стране, которую только что описал им, — о надеющейся, щедрой, мужественной Америке, Америке, открытой для всех. Примерно в том же возрасте, что и нынешние выпускники, я ухватился за эту идею и цеплялся за нее изо всех сил. Ради них, а не ради себя, я очень хотел, чтобы это было правдой.

Насколько энергичным и оптимистичным я себя чувствовал во время поездки в пятницу, я знал, что субботний вечер в Вашингтоне, когда мы с Мишель должны были посетить ужин корреспондентов Белого дома, обещал быть явно менее вдохновляющим. Ужин, организованный пресс-корпусом Белого дома и посещаемый хотя бы раз каждым президентом со времен Кальвина Кулиджа, изначально был задуман для того, чтобы дать журналистам и тем, кого они освещают, возможность на один вечер отложить в сторону их зачастую неприязненное отношение друг к другу и немного повеселиться. Но со временем, когда новостной и развлекательный бизнес начали смешиваться, ежегодное собрание превратилось в вашингтонскую версию Met Gala или "Оскара", с выступлением комика, транслируемым по кабельному телевидению, и с парой тысяч журналистов, политиков, бизнес-магнатов и чиновников администрации, плюс ряд голливудских знаменитостей, собравшихся в неудобном бальном зале отеля, чтобы пообщаться, поглазеть и послушать выступление президента, которое было похоже на стендап, поджаривание соперников и шутки о последних политических новостях дня.

В то время, когда люди по всей стране все еще пытались понять, как найти работу, сохранить свои дома или оплатить счета после рецессии, мое посещение этого вечера в черном галстуке с его клубностью и блеском красной ковровой дорожки всегда казалось политически неловким. Но поскольку последние два года я появлялся, я знал, что не могу позволить себе вызвать подозрения, пропустив ужин в этом году в последнюю минуту; несмотря на то, что Макрейвен вскоре присоединится к команде "морских котиков" в Джелалабаде и, вероятно, сможет начать операцию в течение нескольких часов, мне придется приложить все усилия, чтобы сделать вид, что все в порядке, перед бальным залом, полным репортеров. К счастью, выяснилось, что в тот вечер за стол Washington Post были приглашены ведущие отвлекающие силы страны, и те из нас, кто был в курсе происходящего, испытывали странное утешение, зная, что как только Дональд Трамп войдет в зал, можно будет с уверенностью сказать, что СМИ не будут думать о Пакистане.

В какой-то степени обнародование моего длинного свидетельства о рождении и моя ругань в адрес прессы в зале заседаний Белого дома дали желаемый результат: Дональд Трамп нехотя признал, что теперь он верит в то, что я родился на Гавайях, но при этом взял на себя все заслуги за то, что заставил меня — от имени американского народа — подтвердить свой статус. Тем не менее, все споры о родителях не утихали, что стало ясно в ту субботу, когда я встретился с Джоном Фавро и командой сценаристов, подготовивших мое выступление — никто из них не знал о предстоящей операции. Они придумали вдохновенный монолог, хотя я сделал паузу на реплике, которая высмеивала сторонников "родословной", предположив, что Тим Поленти, бывший республиканский губернатор Миннесоты, который рассматривал возможность баллотироваться в президенты, скрывал тот факт, что его полное имя на самом деле "Тим бин Ладен Поленти". Я попросил Фавса изменить "бин Ладен" на "Хосни", предположив, что, учитывая недавний поворот Мубарака в новостях, это будет более актуально. Я мог сказать, что он не считает мою правку улучшением, но он не стал спорить.

В конце дня я сделал последний звонок Макрейвену, который сообщил мне, что из-за туманной погоды в Пакистане он намерен подождать до вечера воскресенья, чтобы начать операцию. Он заверил меня, что все готово и его команда готова. Я сказал ему, что это не главная причина моего звонка.

"Передайте всем членам команды, как я их ценю", — сказал я.

"Да, сэр".

"Билл", — сказал я, не имея в тот момент слов, чтобы передать свои чувства. "Я серьезно. Скажи им это".

"Обязательно, господин президент", — сказал он.

В тот вечер мы с Мишель приехали на машине в Washington Hilton, сфотографировались с различными VIP-персонами и пару часов просидели на помосте, ведя светскую беседу, пока такие гости, как Руперт Мердок, Шон Пенн, Джон Бонер и Скарлетт Йоханссон, общались за вином и пережаренными стейками. Я сохранял на лице благожелательную улыбку, спокойно балансируя на канате, а мои мысли витали за тысячи миль. Когда пришла моя очередь выступать, я встал и начал свою рутину. Примерно на полпути я обратил свое внимание непосредственно на Трампа.

"Я знаю, что в последнее время он подвергается нападкам, — сказал я, — но никто не может быть счастливее, никто не может гордиться тем, что покончил с этим вопросом о свидетельстве о рождении, чем Дональд. И это потому, что он наконец-то может вернуться к рассмотрению вопросов, которые имеют значение — например, подделали ли мы высадку на Луну? Что на самом деле произошло в Розуэлле? И где Бигги и Тупак?". Когда аудитория разразилась смехом, я продолжил в том же духе, отметив его "полномочия и широту опыта" в качестве ведущего программы Celebrity Apprentice и поздравив его с тем, как он справился с тем, что "в стейкхаусе мужская команда по приготовлению блюд не впечатлила судей из Omaha Steaks…. Это те решения, которые не давали мне спать по ночам. Отлично справились, сэр. Отлично справились".

Аудитория завывала, а Трамп сидел молча, слабо улыбаясь. Я не мог предположить, что творилось у него в голове в течение тех нескольких минут, которые я потратил на его публичное издевательство. Я знал только то, что он был зрелищем, а в Соединенных Штатах Америки в 2011 году это была форма власти. Трамп торговал валютой, которая, пусть и неглубоко, но, казалось, приобретала все большую ценность с каждым днем. Те же репортеры, которые смеялись над моими шутками, продолжали предоставлять ему эфирное время. Их издатели боролись за то, чтобы он сидел за их столами.

Далеко не всегда его подвергали остракизму за заговоры, которые он распространял, на самом деле он никогда не был большим.

На следующее утро я встал рано, до обычного звонка оператора Белого дома. Мы предприняли необычный шаг, отменив на этот день публичные экскурсии по Западному крылу, предполагая, что предстоят важные встречи. Я решил быстро сыграть девять лунок в гольф с Марвином, как я часто делал по тихим воскресеньям, отчасти для того, чтобы не телеграфировать о том, что что-то еще является необычным, а отчасти для того, чтобы выйти на улицу, а не сидеть, сверяя часы в зале переговоров, ожидая наступления темноты в Пакистане. День был прохладный, безветренный, и я слонялся по полю, потеряв три или четыре мяча в лесу. Вернувшись в Белый дом, я встретился с Томом. Он и остальные члены команды уже были в ситуационной комнате, проверяя, готовы ли мы реагировать на все, что может произойти. Чтобы не отвлекать их своим присутствием, я попросил его сообщить мне, как только вертолеты с командой "морских котиков" поднимутся в воздух. Я сидел в Овальном кабинете, пытаясь прочесть какие-то бумаги, но ничего не получалось, мои глаза снова и снова пробегали по одним и тем же строчкам. Наконец я позвал Реджи, Марвина и Пита Соузу — все они к тому времени уже были в курсе того, что должно произойти, — и мы вчетвером уселись в столовой Овального зала играть в пики.

В два часа дня по восточному времени с аэродрома Джелалабад взлетели два модифицированных для скрытности вертолета "Черный ястреб", на борту которых находились двадцать три члена команды "морских котиков", а также американский переводчик ЦРУ пакистанского происхождения и военная собака по кличке Каир — начало операции, официально известной как "Копье Нептуна". Чтобы добраться до Абботтабада, им потребуется девяносто минут. Я вышел из столовой и спустился в ситуационную комнату, которая была фактически превращена в военную комнату. Леон находился на линии видеоконференции из Лэнгли, передавая информацию от Макрейвена, который укрывался в Джелалабаде и поддерживал непрерывную прямую связь со своими "морскими котиками". Атмосфера была предсказуемо напряженной: Джо, Билл Дейли и большинство членов моей команды по национальной безопасности — Том, Хиллари, Денис, Гейтс, Маллен и Блинкен — уже сидели за столом переговоров. Мне доложили о планах по оповещению Пакистана и других стран и о наших дипломатических стратегиях на случай успеха или неудачи. Если бин Ладен будет убит в ходе рейда, были сделаны приготовления к традиционным исламским похоронам в море, чтобы избежать создания места паломничества для джихадистов. Через некоторое время я понял, что команда просто прорабатывает старую тему в моих интересах. Беспокоясь, что отвлекаю их, я вернулся наверх, пока незадолго до трех тридцати Леон не объявил, что "Черные ястребы" приближаются к комплексу.

Команда планировала, что мы будем следить за ходом операции опосредованно, через Леона, поскольку Том был обеспокоен оптикой моего прямого общения с МакРейвеном, что могло бы создать впечатление, что я микроуправляю операцией — плохая практика в целом и политическая проблема в случае провала миссии. Однако, возвращаясь в ситуационный зал, я заметил, что прямой вид с воздуха на территорию комплекса, а также голос Макрейвена передаются на видеомонитор в меньшем конференц-зале в другом конце зала. Когда вертолеты приблизились к цели, я встал со своего места. "Мне нужно это посмотреть", — сказал я и направился в другую комнату. Там я обнаружил бригадного генерала ВВС в синей форме Брэда Уэбба, который сидел перед компьютером за небольшим столом. Он попытался предложить мне свое место. "Садитесь", — сказал я, положив руку ему на плечо и найдя место в боковом кресле. Вебб сообщил Макрейвену и Леону, что я сменил место и слежу за трансляцией. Вскоре вся команда втиснулась в комнату.

Это был первый и единственный раз, когда в качестве президента я наблюдал за ходом военной операции в реальном времени, с призрачными изображениями, перемещающимися по экрану. Мы следили за происходящим едва ли минуту, когда один из "Черных ястребов" слегка дернулся при снижении, и прежде чем я успел понять, что именно произошло, Макрейвен сообщил нам, что вертолет на мгновение потерял подъемную силу, а затем задел боковую стену одного из комплексов. На мгновение я почувствовал электрический страх. В моей голове прокрутился ролик катастрофы: вертолет падает, "морские котики" пытаются выбраться, пока машина не загорелась, люди выходят из своих домов, чтобы посмотреть, что произошло, а пакистанские военные спешат на место происшествия. Голос Макрейвена прервал мой кошмар.

"Все будет в порядке", — сказал он, как будто замечая, что крыло автомобиля столкнулось с тележкой в торговом центре. "Пилот — лучший из всех, кто у нас есть, и он доведет самолет до безопасного падения".

И именно это и произошло. Позже я узнал, что "Черный ястреб" попал в вихрь, вызванный более высокой, чем ожидалось, температурой воздуха и тем, что воздух от ротора попал в ловушку внутри высоких стен комплекса, что вынудило пилота и находившихся на борту "морских котиков" импровизировать как посадку, так и выход. (На самом деле, пилот специально прижал хвост вертолета к стене, чтобы избежать более опасного падения). Но все, что я увидел в тот момент, — это зернистые фигуры на земле, которые быстро заняли свои позиции и вошли в главный дом. В течение двадцати мучительных минут даже Макрейвен имел ограниченное представление о происходящем — или, возможно, он умолчал о деталях обыска комнаты, который проводила его команда. Затем, с внезапностью, которой я не ожидал, мы услышали голоса Макрейвена и Леона, почти одновременно, произнесли слова, которые мы ждали услышать — кульминацию месяцев планирования и лет сбора разведданных.

"Джеронимо опознан… Джеронимо ЭКИА".

Враг убит в бою.

Усама бин Ладен под кодовым названием "Джеронимо" — человек, ответственный за самую страшную террористическую атаку в истории Америки, человек, который руководил убийством тысяч людей и привел в движение бурный период мировой истории, — был привлечен к ответственности командой американских морских котиков. В конференц-зале послышались вздохи. Мои глаза оставались прикованы к видеокамере.

"Мы поймали его", — тихо сказала я.

Никто не двигался с места еще двадцать минут, пока команда "морских котиков" заканчивала свои дела: упаковывала тело бин Ладена; охраняла трех женщин и девять детей, находившихся в доме, и допрашивала их в одном из углов комплекса; собирала компьютеры, файлы и другие материалы, представляющие потенциальную разведывательную ценность; прикрепляла взрывчатку к поврежденному "Черному ястребу", который затем был уничтожен и заменен спасательным "Чинуком", зависшим на небольшом расстоянии. Когда вертолеты взлетели, Джо положил руку мне на плечо и сжал.

"Поздравляю, босс", — сказал он.

Я встал и кивнул. Денис погрозил мне кулаком. Я пожал руки другим членам команды. Но поскольку вертолеты все еще вращались в воздушном пространстве Пакистана, настроение оставалось спокойным. Только около шести часов вечера, когда вертолеты благополучно приземлились в Джелалабаде, я наконец почувствовал, как напряжение начинает уходить из меня. Через некоторое время по линии видеотелеконференции Макрейвен объяснил, что во время нашего разговора он рассматривал тело и что, по его мнению, это определенно бин Ладен; программное обеспечение ЦРУ для распознавания лиц вскоре покажет то же самое. Для дальнейшего подтверждения Макрейвен попросил члена своей команды ростом метр восемьдесят два лечь рядом с телом, чтобы сравнить его рост с предполагаемым ростом бин Ладена — метр восемьдесят четыре.

"Серьезно, Билл?" поддразнил я. "Все это планирование, а ты не смог взять с собой рулетку?"

Это была первая легкомысленная вещь, которую я сказал за весь день, но смех длился недолго, поскольку вскоре вокруг стола заседаний были переданы фотографии трупа бин Ладена. Я бросил на них короткий взгляд: это был он. Несмотря на улики, Леон и Макрейвен сказали, что мы не можем быть полностью уверены, пока не придут результаты анализа ДНК, а это займет еще день или два. Мы обсудили возможность повременить с официальным объявлением, но в Интернете уже начали появляться сообщения о крушении вертолета в Абботтабаде. Майк Маллен позвонил начальнику пакистанской армии генералу Ашфаку Парвезу Каяни, и хотя разговор был вежливым, Каяни попросил нас как можно скорее рассказать о рейде и его цели, чтобы помочь его людям справиться с реакцией пакистанской общественности. Зная, что нет никакой возможности задержать новость еще на двадцать четыре часа, я поднялся наверх вместе с Беном, чтобы быстро продиктовать свои мысли о том, что я скажу нации позже тем же вечером.

В течение следующих нескольких часов Западное крыло работало на полную мощность. В то время как дипломаты начали связываться с иностранными правительствами, а наша команда по коммуникациям готовилась к брифингу для прессы, я позвонил Джорджу Бушу и Биллу Клинтону и сообщил им новости, подчеркнув вместе с Бушем, что эта миссия стала кульминацией долгого и трудного процесса, начатого при его президентстве. Хотя на другом конце Атлантики была глубокая ночь, я связался и с Дэвидом Кэмероном, чтобы отметить твердую поддержку, которую наш ближайший союзник оказывал с самого начала афганской войны. Я ожидал, что самым трудным для меня будет звонок с осажденным президентом Пакистана Асифом Али Зардари, который, несомненно, столкнется с обратной реакцией внутри страны из-за нарушения нами суверенитета Пакистана. Однако когда я дозвонился до него, он выразил поздравления и поддержку. "Какими бы ни были последствия, — сказал он, — это очень хорошая новость". Он проявил искренние эмоции, вспомнив, как его жена Беназир Бхутто была убита экстремистами, связанными, по некоторым данным, с "Аль-Каидой".

Тем временем я не видел Мишель весь день. Я сообщил ей раньше, что будет происходить, и вместо того, чтобы сидеть в Белом доме в ожидании новостей, она оставила Малию и Сашу на попечение бабушки и отправилась на ужин с друзьями. Я только что закончил бриться и надевать костюм и галстук, когда она вошла в дверь.

"И что?" — сказала она.

Я показала большой палец вверх, и она улыбнулась, обняв меня. "Это потрясающе, детка", — сказала она. "Правда. Как ты себя чувствуешь?"

"Прямо сейчас, просто облегчение", — сказал я. "Но проверьте меня через пару часов".

Вернувшись в Западное крыло, я сел с Беном, чтобы внести последние штрихи в свои замечания. Я наметил ему несколько общих тем. Я хотел напомнить об общих страданиях 11 сентября, сказал я, и о единстве, которое мы все ощущали в последующие дни. Я хотел отдать честь не только тем, кто участвовал в этой миссии, но и всем военным и разведчикам, которые продолжают жертвовать многим, чтобы обеспечить нашу безопасность. Я хотел еще раз подчеркнуть, что мы боремся с Аль-Каидой, а не с исламом. И в заключение я хотел напомнить миру и самим себе, что Америка делает то, что намеревается делать, что как нация мы все еще способны добиваться больших успехов.

Как обычно, Бен воспринял мои шальные мысли и менее чем за два часа подготовил прекрасную речь. Я знал, что эта речь важна для него больше других, поскольку опыт наблюдения за крушением башен-близнецов изменил траекторию его жизни и привел его в Вашингтон с горячим желанием изменить мир к лучшему. Это вызвало у меня воспоминания о том дне: Мишель только что отвела Малию в ее первый день в детский сад; я стоял у здания штата Иллинойс в центре Чикаго, чувствуя себя подавленным и неуверенным после того, как заверил Мишель по телефону, что с ней и девочками все будет в порядке; трехмесячная Саша спала на моей груди позже той ночью, когда я сидел в темноте, просматривая сводки новостей и пытаясь связаться с друзьями в Нью-Йорке. Не меньше, чем у Бена, мой собственный жизненный путь был в корне изменен в тот день, причем так, как в то время я не могла предположить, запустив цепь событий, которые так или иначе привели к этому моменту.

Просмотрев речь в последний раз, я встал и похлопал Бена по спине. "Хорошая работа, брат", — сказал я. Он кивнул, на его лице промелькнуло множество эмоций, прежде чем он поспешил за дверь, чтобы внести последние правки в мои замечания в телесуфлер. Было уже почти одиннадцать тридцать вечера. Основные телеканалы уже сообщили о смерти бин Ладена и ждали, когда я смогу выступить в прямом эфире. За воротами Белого дома собрались праздничные толпы, тысячи людей заполнили улицы. Когда я вышел на прохладный ночной воздух и начал идти по колоннаде в сторону Восточного зала, где я должен был произнести свое выступление, я услышал неистовые, ритмичные крики "USA! USA! USA! USA!", доносящиеся с Пенсильвания-авеню — звук, который эхом разносился далеко и продолжался до глубокой ночи.

Даже после того, как ликование утихло, все мы в Белом доме чувствовали ощутимый сдвиг в настроении страны в дни, последовавшие за рейдом в Абботтабаде. В первый и единственный раз за время моего президентства нам не пришлось продавать то, что мы сделали. Нам не пришлось отбиваться от нападок республиканцев или отвечать на обвинения со стороны ключевых избирателей в том, что мы поступились какими-то основными принципами. Не возникло никаких проблем с реализацией или непредвиденных последствий. Мне все еще нужно было принимать решения, в том числе, обнародовать ли фотографии мертвого тела бин Ладена. (Мой ответ был отрицательным: Я сказал своим сотрудникам, что нам не нужно "вбрасывать футбольный мяч" или поднимать уродливый трофей, и я не хотел, чтобы изображение бин Ладена с простреленной головой стало местом сплочения экстремистов.) Нам еще предстояло наладить отношения с Пакистаном. Хотя документы и компьютерные файлы, изъятые из комплекса, оказались сокровищницей разведданных, подтверждающих, что бин Ладен продолжал играть центральную роль в планировании нападений на Соединенные Штаты, а также то огромное давление, которое нам удалось оказать на его сеть путем преследования ее лидеров, никто из нас не верил, что угроза со стороны "Аль-Каиды" миновала. Однако бесспорным было то, что мы нанесли организации решающий удар, еще на шаг приблизив ее к стратегическому поражению. Даже самые суровые наши критики были вынуждены признать, что операция увенчалась безоговорочным успехом.

Что касается американского народа, то рейд в Абботтабад стал для него своего рода катарсисом. В Афганистане и Ираке они видели, как наши войска вели почти десятилетнюю войну, результаты которой, как они знали, были в лучшем случае неоднозначными. Они ожидали, что насильственный экстремизм в той или иной форме останется здесь, что не будет ни окончательной битвы, ни формальной капитуляции. В результате общественность инстинктивно восприняла смерть бин Ладена как самый близкий ко Дню Победы праздник — и в период экономических трудностей и партийной вражды люди получили определенное удовлетворение от того, что их правительство одержало победу.

Тем временем тысячи семей, потерявших своих близких 11 сентября, понимали, что мы сделали, в более личном плане. На следующий день после операции в моей ежедневной пачке из десяти писем от избирателей было распечатанное письмо от девушки по имени Пейтон Уолл, которой во время терактов было четыре года, а сейчас четырнадцать. Она объяснила, что ее отец был в одной из башен-близнецов и позвонил, чтобы поговорить с ней, прежде чем башня рухнула. Всю жизнь, написала она, ее преследовали воспоминания о голосе отца, а также образ матери, рыдающей в трубку. Хотя ничто не могло изменить факт его отсутствия, она хотела, чтобы я и все те, кто участвовал в рейде, знали, как много значит для нее и ее семьи то, что Америка не забыла его.

Сидя одна в комнате для переговоров, я несколько раз перечитала это письмо, и мои глаза затуманились от эмоций. Я думала о своих дочерях и о том, как глубоко ранит их потеря матери или отца. Я думал о молодых людях, которые записались в вооруженные силы после 11 сентября, намереваясь служить нации, невзирая на жертвы. И я подумал о родителях тех, кто был ранен или погиб в Ираке и Афганистане — о матерях с "Золотой звездой", которых мы с Мишель утешали, об отцах, которые показывали мне фотографии своих погибших сыновей. Я чувствовал непреодолимую гордость за тех, кто принимал участие в этой миссии. От самих "морских котиков" до аналитиков ЦРУ, которые собрали воедино след, ведущий в Абботтабад, до дипломатов, которые готовились к ликвидации последствий, до американского переводчика пакистанского происхождения, который стоял возле комплекса и отгонял любопытных соседей во время рейда, — все они работали вместе, слаженно и самоотверженно, не считаясь ни с заслугами, ни с территорией, ни с политическими предпочтениями, ради достижения общей цели.

Вместе с этими мыслями пришли и другие: Было ли это единство усилий, это чувство общей цели возможным только тогда, когда цель заключалась в убийстве террориста? Этот вопрос не давал мне покоя. При всей моей гордости и удовлетворении от успеха нашей миссии в Абботтабаде, правда заключалась в том, что я не чувствовал того ликования, которое было в ночь принятия законопроекта о здравоохранении. Я представил себе, как могла бы выглядеть Америка, если бы мы смогли сплотить страну, чтобы наше правительство приложило столько же опыта и решимости для обучения наших детей или обеспечения жильем бездомных, сколько оно приложило для поимки бин Ладена; если бы мы могли приложить столько же упорства и ресурсов для снижения уровня бедности, ограничения выбросов парниковых газов или обеспечения доступа каждой семьи к достойному детскому саду. Я знал, что даже мои собственные сотрудники отвергнут эти идеи как утопические. И тот факт, что так оно и было, что мы больше не могли представить себе объединение страны вокруг чего-то другого, кроме предотвращения атак и победы над внешними врагами, я воспринимал как показатель того, насколько мое президентство все еще не соответствовало тому, чем я хотел его видеть, и как много работы мне еще предстоит сделать.

Я отложил подобные размышления на всю оставшуюся неделю, давая себе возможность насладиться моментом. Боб Гейтс присутствовал на своем последнем заседании кабинета министров и получил овацию, на мгновение показавшись искренне тронутым. Я провел время с Джоном Бреннаном, который был так или иначе вовлечен в охоту за бин Ладеном на протяжении почти пятнадцати лет. Билл Макрейвен заглянул в Овальный кабинет, и вместе с искренней благодарностью за его выдающееся руководство я подарил ему рулетку, которую прикрепил к мемориальной доске. А 5 мая 2011 года, всего через четыре дня после операции, я отправился в Нью-Йорк и пообедал с пожарными из инженерной роты 54/Ладдера 4/Батальона 9, которые потеряли всех пятнадцать человек, находившихся на службе в утро атаки, и принял участие в церемонии возложения венков на Ground Zero. Некоторые из тех, кто бросился на горящие башни, стояли в почетном карауле, и у меня был шанс встретиться с семьями жертв теракта 9/11, включая Пейтон Уолл, которая крепко обняла меня и сразу же спросила, могу ли я организовать ей встречу с Джастином Бибером (я сказал ей, что уверен, что смогу это устроить).

На следующий день я прилетел в Форт-Кэмпбелл, штат Кентукки, где Макрейвен представил нас с Джо команде "морских котиков" и пилотам, участвовавшим в рейде на Абботтабад. В передней части комнаты был установлен небольшой макет комплекса, и пока командир методично вводил нас в курс дела, я изучал тридцать или около того элитных военных, сидевших передо мной на складных стульях. Некоторые из них выглядели как заносчивые молодые люди, чьи мускулы проступали сквозь форму. Но меня поразило, что многие из них могли бы сойти за бухгалтеров или директоров средних школ — парни в возрасте около сорока лет, с седеющими волосами и сдержанным характером. Они свидетельствовали о том, какую роль в успешном выполнении самых опасных заданий играют навыки и суждения, рожденные опытом — опытом, подчеркнул командир, который также стоил жизни многим из их коллег. Когда брифинг закончился, я пожал руки всем присутствующим и вручил команде Президентский знак отличия — высшую награду, которую может получить воинское подразделение. В ответ они преподнесли мне подарок: американский флаг, который они взяли с собой в Абботтабад, теперь в рамке с их подписями на обратной стороне. Во время моего визита никто не упомянул о том, кто произвел выстрел, убивший бин Ладена, и я никогда не спрашивал об этом.

На обратном пути Том рассказал мне о ситуации в Ливии. Мы с Биллом Дейли рассмотрели мое расписание на месяц вперед, и я закончил кое-какую бумажную работу. К шести тридцати вечера мы приземлились на базе ВВС Эндрюс, и я сел в самолет Marine One для короткой поездки обратно в Белый дом. Я был в спокойном настроении, глядя на раскинувшийся внизу пейзаж Мэриленда и аккуратные кварталы, а затем на Потомак, сверкающий под уходящим солнцем. Вертолет начал плавный разворот, направляясь на север через торговый центр. С одной стороны внезапно материализовался монумент Вашингтона, казавшийся почти близким, чтобы дотронуться до него; с другой стороны я увидел сидящую фигуру Линкольна, окутанную тенью за изогнутыми мраморными колоннами мемориала. Самолет Marine One начал слегка вздрагивать, что было мне теперь хорошо знакомо, сигнализируя об окончательном снижении при приближении к Южной лужайке, и я посмотрел на улицу внизу, все еще запруженную транспортом в час пик — как мне показалось, пассажиры, которым не терпелось попасть домой.

Content

Обама Барак.
Земля обетованная

ПРЕДИСЛОВИЕ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. СТАВКА

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ДА, МЫ МОЖЕМ

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. RENEGADE

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ. ХОРОШАЯ БОРЬБА

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

ЧАСТЬ ПЯТАЯ. МИР КАК ОН ЕСТЬ

ГЛАВА 18

ГЛАВА 19

ГЛАВА 20

ГЛАВА 21

ЧАСТЬ ШЕСТАЯ. В БОЧКЕ

ГЛАВА 22

ГЛАВА 23

ГЛАВА 24

ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ. НА ВЫСОКОЙ ПРОВОЛОКЕ

ГЛАВА 25

ГЛАВА 26

ГЛАВА 27