Роберт Харрис

Империй. Люструм. Диктатор: роман-трилогия

Robert Harris

IMPERIUM

Copyright © 2006 by Robert Harris

LUSTRUM

Copyright © 2009 by Robert Harris

DICTATOR

Copyright © 2015 by Robert Harris

All rights reserved

Роман «Люструм» ранее издавался под названием «Очищение».

© А. В. Новиков (наследники), перевод, 2007

© Ю. О. Кирильченко (наследник), перевод, 2007

© А. С. Петухов (наследник), перевод, 2014

© А. Г. Овчинникова, перевод, 2017

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2023

Издательство Азбука®

* * *

Роберт Харрис родился в английском городе Ноттингем. Окончил Кембридж, работал журналистом на Би-би-си и политическим редактором газет «The Observer», «The Sunday Times», «The Daily Telegraph». Как писатель начал с публицистики, первый его художественный роман «Фателанд» (1992), написанный в жанре альтернативной истории, стал бестселлером, и по нему был поставлен одноименный фильм.

На сегодняшний день Роберт Харрис — автор более десятка остросюжетных произведений, многие из которых экранизированы (в том числе такими мастерами мирового кино, как Роман Полански, — фильм «Призрак», 2010) и переведены на многие языки мира.

* * *

Основательно, увлекательно, достоверно.

The New York Times Book Review

«Империум», возможно, самая совершенная из работ Харриса на сегодняшний день.

Los Angeles Times

Настоящий мастер на пике своего творчества…

Mail of Sunday

Умнейший автор бестселлеров из тех, кто работает сегодня…

Esquire

И снова Харрису удалось с удивительным искусством оживить историю.

The Washington Post

Империй

Посвящается Сэму и памяти Одри Харрис (1920–2005)

ТИРОН, Марк Туллий — образованный вольноотпущенник и друг Цицерона. Он был не только личным секретарем и помощником оратора в его литературных трудах, но и сам являлся автором литературных и энциклопедических трудов, изобретателем скорописи — системы стенографических знаков, позволявшей полностью и без ошибок записывать слова оратора, как бы быстро они ни произносились. После смерти Цицерона Тирон купил имение неподалеку от Путеол, удалился от дел и жил там до тех пор, пока, по свидетельству Иеронима, ему не исполнилось сто лет. Квинт Асконий Педиан ссылается на четвертую книгу жизнеописания Цицерона, принадлежащего перу Тирона.

Словарь греческих и римских жизнеописаний и мифов. Том III. Издание Уильяма Смита, Лондон, 1851 г.

От автора

За несколько лет до нашей эры Тирон, бывший письмоводитель римского оратора и государственного деятеля Цицерона, составил его жизнеописание.

И существование Тирона, и факт написания им этой книги подтверждаются различными источниками. «Твои услуги по отношению ко мне неисчислимы: в домашней жизни, в суде, в Риме, в провинции, в частной, в общественной жизни, в моих занятиях и сочинениях»[1], — писал ему Цицерон. Тирон, родившийся в семье рабов, был тремя годами моложе своего хозяина, но намного пережил его и, если верить святому Иерониму, скончался в столетнем возрасте. Тирон первым начал дословно записывать речи сенаторов, а его система скорописи — Notae Tironianae — использовалась церковью еще в VI веке. Некоторые ее составляющие (символ &, сокращения etc., NB, i. e., e. g.) дожили до нашего времени. Тирон был также автором нескольких трактатов по истории латинского языка. Историк I века Асконий Педиан в своих комментариях к речам Цицерона упоминает в качестве источника его многотомное жизнеописание Цицерона; Плутарх ссылается на Тирона дважды. Но все труды Тирона, включая этот, погибли во время крушения Римской империи.

Периодически исследователи задаются вопросом о том, как мог выглядеть этот труд. В 1985 году Элизабет Роусон из оксфордского колледжа Корпус-Кристи предположила, что Тирон, вероятно, следовал эллинистической традиции создания биографий — его произведение было «незатейливым, лишенным риторических украшений; он мог цитировать документы, но охотнее помещал высказывания своего героя, мог приводить слухи и необоснованные утверждения… Ему нравилось повествовать о странностях героя… Это жизнеописание было рассчитано не на государственных деятелей и военачальников, а на тех, кого римляне звали curiosi, любопытствующими». Именно в этом духе я начал воссоздавать утраченный труд Тирона.

Это роман, а не исследование, и там, где художественность вступала в противоречие с исторической строгостью, я без колебаний отдавал предпочтение первой. Тем не менее я старался, насколько возможно, придерживаться фактов и вставлять подлинные слова Цицерона, дошедшие до нас во многом благодаря Тирону. Для удобства читателей в конце помещены глоссарий политических терминов и список действующих лиц.

Роберт Харрис

Часть первая

Сенатор

79–70 гг. до н. э

Urbem, urbem, mi Rufe, cole et inista luce viva!

В Риме, в Риме оставайся, мой Руф, и живи в этом городе света[2].

Из письма Цицерона Марку Целию Руфу.26 июня 50 г. до н. э.

I

Мое имя — Тирон. Целых тридцать шесть лет я был личным письмоводителем Цицерона, одного из самых выдающихся государственных деятелей Рима. Сначала эта работа казалась мне увлекательной, потом — удивительной, затем — трудной и, наконец, стала крайне опасной. За эти годы он провел со мной больше времени, чем с женой и домочадцами. Я присутствовал на его частных встречах и передавал его тайные сообщения. Я записывал его речи, письма и литературные сочинения — даже стихи. Это был поистине нескончаемый поток слов. Чтобы не упустить ни одного из них, мне даже пришлось придумать способ, который сейчас используют для записи выступлений в сенате. За это изобретение мне пожаловали скромное вспомоществование. Оно, а также небольшое наследство и доброта старых друзей помогают мне существовать с тех пор, как я ушел на покой. Старикам ведь много не нужно, а я очень стар. Мне уже почти сто лет, — по крайней мере, так говорят люди.

На протяжении десятилетий, минувших со дня смерти Цицерона, меня часто спрашивали — преимущественно шепотом, — каким он был на самом деле, но каждый раз я хранил молчание. Откуда мне знать, может, это были подосланные правительством соглядатаи! Каждый миг я ожидал смертельного удара из-за угла. Но теперь, когда мой жизненный путь подходит к концу, я уже не боюсь никого и ничего, даже пытки. Оказавшись в руках палача или его помощников, я не проживу и нескольких секунд. Вот почему я решил написать этот труд и ответить в нем на все вопросы о Цицероне, которые мне задавали. Я буду основываться на собственных воспоминаниях и на письменных свидетельствах, вверенных моему попечению. Поскольку времени мне отпущено очень мало, я намерен работать над этой книгой с помощью своего способа быстрой записи. Для этой цели я уже давно запасся несколькими десятками свитков лучшего папируса.

Я заранее прошу у моих читателей прощения за возможные ошибки и погрешности в стиле. Я также возношу молитвы богам, чтобы моя работа закончилась раньше, чем кончится моя жизнь. Последними словами Цицерона, обращенными ко мне, была просьба рассказать о нем всю правду, и именно это я собираюсь сделать. Если на страницах этой книги он далеко не всегда будет выглядеть образцом добродетели, что ж, так тому и быть. Власть одаривает человека многим, но честность и порядочность редко входят в число ее даров.

А писать я намерен именно о власти и человеке. Я имею в виду ту власть, которая в латинском языке называется словом «империй»[3]. Многие сотни людей стремились к ней, но Цицерон — единственный в истории республики, кто добился ее лишь с помощью своих талантов, не прибегая к другим средствам. В отличие от Метелла и Гортензия, он не происходил из знатной семьи, чье влияние на государственные дела, накопленное за много поколений, сказывалось бы во время выборов. В отличие от Помпея или Цезаря, он не возглавлял войско, способное мечом доставить ему власть; он не владел, наподобие Красса, огромными богатствами, которые помогли бы купить эту власть при помощи золота. У Цицерона был только голос, и он невероятными усилиями превратил этот голос в могучее оружие.

Мне было двадцать четыре года, когда я начал служить Цицерону, ему — двадцать семь. Я был рабом, рожденным в их семейном поместье на холмах близ Арпина, и никогда не видел Рима, он — молодым адвокатом, страдавшим от частых перемен настроения и пытавшимся побороть врожденные телесные недостатки. Немногие осмелились бы сделать ставку на то, что он выйдет победителем в ожидавшей его борьбе.

Голос Цицерона в то время еще не стал тем знаменитым орудием, как впоследствии. Он был резким, а иногда от волнения Цицерон даже начинал заикаться. Думаю, в голове у него вертелось слишком много слов, они стремились вырваться наружу и превращались в комок, застревавший в горле. Так бывает, когда несколько овец, подпираемые сзади отарой, пытаются протиснуться в узкие ворота, толкают друг друга, спотыкаются и падают. Как бы то ни было, зачастую речь Цицерона становилась настолько неразборчивой, что слушатели не могли уловить ее суть. Его нередко называли «грамотеем» или «греком», причем далеко не в лестном смысле. Его ораторский талант никто не ставил под сомнение, однако этого было недостаточно для удовлетворения честолюбия Цицерона. Будучи судебным защитником, он выступал с речами по несколько часов в день, часто на открытом воздухе, в любую погоду, и это давало о себе знать. Голосовые связки работали на пределе, и подчас его голос в течение недели после этого либо дребезжал, либо пропадал вовсе. Постоянная бессонница и недоедание тоже, разумеется, не шли на пользу. Короче говоря, стать видным государственным мужем, чего он страстно желал, Цицерон мог только с помощью знающего человека. Поэтому он решил на время покинуть Рим и пуститься в странствия, чтобы развеять туман в голове, а заодно поучиться у признанных мастеров риторики, которые жили преимущественно в Греции и Малой Азии.

Я поддерживал в порядке небольшую библиотеку его отца и, кроме того, неплохо владел греческим языком, так что Цицерон попросил отца одолжить меня на время (как люди одалживают друг у друга книги), чтобы взять с собой на Восток. В мои обязанности входило договариваться о встречах, устраивать переезды из города в город, платить учителям и так далее. Через год я должен был вернуться к прежнему хозяину. Как это нередко случается с полезными вещами, меня так и не вернули обратно.

Мы встретились в гавани Брундизия в день, на который было назначено отплытие. Дело было в консульство Сервилия Ватия и Аппия Клавдия Пульхра, спустя 675 лет после основания Рима. Цицерон тогда еще ничем не напоминал ту важную особу, в которую превратился позже, — человека, который не может пройти по улице неузнанным. Сейчас, на склоне лет, я часто задумываюсь: что произошло с тысячами бюстов и портретов моего хозяина, которые украшали едва ли не все частные дома и общественные учреждения Рима? Неужели все они разбиты и сожжены?

Молодой человек, поджидавший меня на пристани в то весеннее утро, был худым и сутулым, с неестественно длинной шеей. Большое, с детский кулак, адамово яблоко ходило вверх-вниз, когда он сглатывал. Глаза навыкате, нездоровая желтоватая кожа, впалые щеки — все говорило о скверном здоровье. Помнится, я тогда подумал: «Ну, Тирон, постарайся получить от этого путешествия как можно больше, да торопись, ведь оно продлится недолго».

Первым делом мы отправились в Афины: Цицерон намеревался поучиться у философов прославленной Академии. Я донес его поклажу до помещения для занятий, повернулся и вознамерился было уйти, как вдруг он окликнул меня и спросил, куда это я собрался.

— Хочу посидеть в тени вместе с другими рабами, — ответил я. — Если, конечно, у тебя нет других поручений.

— Конечно есть, — сказал он. — Я хочу, чтобы ты проделал для меня работу, требующую немалых усилий.

— Что же я должен делать, господин? — спросил я.

— Пойдешь со мной, сядешь рядом и будешь слушать. Я хочу, чтобы ты имел хоть какое-то представление о философии. Тогда во время наших долгих путешествий я смогу поговорить с тобой о том, что мне любопытно.

Я последовал за Цицероном и удостоился чести внимать самому Антиоху из Аскалона, знаменитому греческому философу, рассказывавшему о трех основаниях стоицизма. Антиох утверждал, что добродетели довольно для счастья, что добродетель — это единственное благо и что чувствам нельзя доверять. Три простых правила, и если каждый будет следовать им — все беды мира исчезнут. Впоследствии мы с Цицероном часто обсуждали такого рода вопросы и, оказываясь в этих чертогах познаний, совершенно забывали о разнице в нашем положении. Мы слушали лекции Антиоха на протяжении трех месяцев, а потом направились туда, где находилась главная цель нашего путешествия.

В те времена главенствовала так называемая азиатская школа риторики. Напыщенная и вычурная, полная высокопарных оборотов и звонких рифм, речь должна была непременно сопровождаться оживленной жестикуляцией, а оратору следовало постоянно находиться в движении. В Риме ярчайшим представителем этой школы был Квинт Гортензий Гортал, считавшийся лучшим оратором того времени. Произнося свои речи, он неистово размахивал руками, а ногами выписывал столь затейливые кренделя, что получил прозвище Плясун. Цицерон очень внимательно присматривался ко всем фокусам Гортензия и в итоге решил обратиться за помощью к его наставникам: Ксеноклу из Адрамиттия, Дионисию Магнесийскому, карийцу Мениппу и даже к самому Эсхилу. Чего стоят одни только имена! С каждым из этих выдающихся людей Цицерон провел по нескольку недель, терпеливо постигая их искусство, пока наконец не решил, что выученного достаточно.

— Тирон, — обратился он ко мне однажды вечером, когда я поставил перед ним блюдо с обычной едой — вареными овощами, — я уже сыт по горло общением с этими самовлюбленными зазнайками, от которых разит благовониями. Мы наймем судно, которое отвезет нас на Родос. Теперь мы попробуем действовать иначе и запишемся в школу Аполлония Молона.

И вот весенним утром, сразу после рассвета, когда поверхность пролива Карпатос была гладкой и молочно-белой, словно жемчужина (да простят меня за цветистость речи: я прочитал слишком много греческих стихов и время от времени невольно становлюсь высокопарным), гребное судно доставило нас с материка на древний холмистый остров. На пристани стоял невысокий коренастый мужчина. Это и был Аполлоний Молон.

Родом из Алабанды, Молон раньше был адвокатом, блистательно выступавшим в судах Рима. Как-то раз его даже пригласили выступить в сенате на греческом языке — неслыханная честь! — после чего он удалился на Родос и открыл там собственную школу риторики. Его ораторское искусство являло собой прямую противоположность азиатской и было при этом очень простым: не нужно лишних движений, держи голову прямо, говори по сути дела, умей заставить слушателей плакать и смеяться, а после того как завоюешь их симпатию, умолкни и быстро сядь на место. «Ибо ничто, — говорил Молон, — не высыхает быстрее, чем слеза». Эта теория пришлась Цицерону по душе, и он полностью вверил себя заботам Аполлония Молона.

Первым делом Молон заставил Цицерона съесть целую корзину сваренных вкрутую яиц с соусом из анчоусов. Когда Цицерон — не без жалоб, признаюсь вам, — покончил с яйцами, ему принесли огромный кусок зажаренного на углях мяса и большую чашку козьего молока.

— Ты должен как следует питаться, молодой человек, — проговорил Молон, похлопав себя по гулкой, словно бочка, груди. — Из тонкой дудочки не извлечь громких звуков.

Цицерон сердито посмотрел на наставника, но все же покорно принялся жевать и остановился, лишь когда тарелка оказалась пустой. После этого он впервые не проснулся за ночь. Я знаю это потому, что спал на полу, под дверью его комнаты.

Рано утром настал черед телесных упражнений.

— Выступать на форуме, — объяснял Молон, — все равно что соревноваться в беге. Это занятие требует силы и выносливости.

Он сделал ложный выпад в сторону Цицерона. Тот охнул, отшатнулся назад и едва не упал. Тогда Молон заставил его встать, широко расставив ноги, и делать наклоны — двадцать раз, не сгибая коленей и дотягиваясь пальцами до земли. После того как упражнение было выполнено, учитель заставил Цицерона лечь на спину, завести руки за голову и, не помогая себе ногами, поднимать туловище и садиться. Затем Молон заставил ученика лечь лицом вниз и отжиматься на руках.

Таким был первый день, и с каждым следующим нагрузка возрастала: упражнений становилось все больше, время занятий также увеличивалось. Во вторую ночь Цицерон снова спал как сурок.

Для занятий декламацией Молон выводил своего ретивого ученика с тенистого двора на солнцепек и заставлял его читать наизусть заданные отрывки — чаще всего выдержки из записей судебных заседаний или монологи из трагедий. Все это время они гуляли по крутому склону холма, и единственными их слушателями были ящерицы, сновавшие под ногами, да цикады в ветвях оливковых деревьев. Цицерон разработал легкие и научился произносить длинные реплики на одном дыхании.

— Держись средней высоты, — поучал его Молон. — Именно в ней — сила. Не надо забирать высоко или понижать голос.

После обеда наступал черед речей. Молон вел ученика на галечный пляж, отходил на восемьдесят размашистых шагов — самое большое расстояние, на котором слышен человеческий голос, — и заставлял декламировать под свист ветра и шум прибоя. Только с этим, говорил он, можно сравнить гул трех тысяч человек, собравшихся на открытом пространстве, или бормотание нескольких сотен сенаторов. Цицерон должен привыкнуть и не отвлекаться на подобные раздражители.

— А как же содержание моих речей? — спросил учителя Цицерон. — Ведь я должен привлечь слушателей именно силой своих доводов?

Молон лишь передернул плечами:

— Содержание меня не волнует. Вспомни Демосфена: «Лишь три вещи имеют значение для оратора: исполнение речи, исполнение и еще раз исполнение».

— А мое заикание?

— Т-твое з-з-заикание меня тоже не в-волнует, — с ухмылкой ответил Молон и подмигнул. — А если серьезно, заикание вызывает любопытство и создает впечатление, что ты — честный человек. Демосфен тоже немного шепелявил. Слушатели безошибочно распознают оратора по этим незначительным изъянам речи, а совершенство выглядит скучным. Теперь отойди подальше и постарайся говорить так, чтобы я тебя слышал.

Таким образом, вышло так, что я с самого начала имел редкую возможность наблюдать, как один мастер передает секреты своего мастерства другому.

— Ты не должен так женственно сгибать шею, не должен играть с собственными пальцами. Не шевели плечами. Если хочешь сделать пальцами какой-нибудь жест, прислони средний палец к большому, а три остальных вытяни. Это выглядит достойно и красиво. Глаза, разумеется, устремлены на эту же руку, кроме тех случаев, когда ты высказываешь отрицание. Например: «О боги, отведите эту напасть!» Или: «О нет, я не заслуживаю подобной чести!»

Записывать тезисы не дозволялось, ибо ни один уважающий себя оратор не станет зачитывать речь или даже сверяться со своими пометками. Молон отдавал предпочтение общеупотребительному способу запоминания речи: ее сравнивали с воображаемым путешествием по дому оратора.

— Расположи первую мысль, которую ты хочешь довести до аудитории, рядом со входом и представь себе ее лежащей там. Вторую положи в атриуме, и так далее. Представь себе, что ты прогуливаешься по дому, как ты делаешь это обычно, и раскладываешь свои мысли не только по комнатам, но и в каждом алькове, возле каждой статуи. Представь себе, что каждое место, куда ты положил ту или иную мысль, хорошо освещено, что все они отчетливо видны. Иначе ты будешь блуждать в своей речи, как пьяный, который вернулся домой после попойки и не может отыскать собственное ложе.

В том году — весной и летом — Цицерон был не единственным учеником в школе Молона. Через некоторое время к нам присоединились младший брат Цицерона — Квинт, двоюродный брат — Луций и двое друзей: Сервий, шумный защитник в судах, мечтавший стать судьей, и Аттик. Щеголеватый, обаятельный Аттик был равнодушен к ораторскому искусству, поскольку жил в Афинах и определенно не стремился стать государственным деятелем, но любил проводить время с Цицероном. Увидев Цицерона, все были поражены переменами в его здоровье и внешнем виде. Теперь же, в последний день своего пребывания на Родосе накануне возвращения в Рим — уже наступила осень, — они собрались вместе, чтобы Цицерон продемонстрировал свои успехи в ораторском мастерстве, которых он достиг под руководством Молона.

Хотелось бы мне вспомнить, о чем говорил Цицерон в тот вечер после ужина. Но боюсь, я — ходячее подтверждение циничного изречения Демосфена: содержание — ничто, исполнение — все. Я стоял незаметно, укрывшись в тени; все, что мне запомнилось, это мошки, вьющиеся вокруг факелов на внутреннем дворе, звезды, рассыпавшиеся по бездонному ночному небу, и потрясенные, застывшие в восхищении лица молодых людей, освещенные пламенем костра и повернутые в сторону Цицерона. Но я запомнил слова Молона, прозвучавшие, когда его ученик, склонив голову перед воображаемым судом, опустился на свое место. После долгого молчания Молон поднялся и хрипло проговорил:

— Тебя, Цицерон, я хвалю и твоим искусством восхищаюсь, но мне больно за Грецию при виде того, как единственные наши преимущества — образованность и красноречие — по твоей вине тоже уходят к римлянам. Возвращайся, — добавил он и сделал свой излюбленный жест, протянув три пальца в сторону далекого темного моря. — Возвращайся, мой мальчик, и покоряй Рим.

«Покоряй Рим»… Легко сказать! Но как это сделать, если из оружия у тебя имеется только собственный голос?

Первый шаг очевиден: надо стать сенатором.

В то время войти в состав сената мог лишь человек не младше тридцати одного года, обладающий к тому же миллионным состоянием. Точнее, миллион сестерциев необходимо было предъявить властям только для того, чтобы стать кандидатом на ежегодных июльских выборах, когда избирались двадцать новых сенаторов вместо тех, которые умерли в течение предыдущего года или обеднели до такой степени, что уже не могли сохранять свои места. Но откуда Цицерону взять миллион? У его отца таких денег определенно не было, семейное имение было маленьким и перезаложенным. Значит, в его распоряжении оставались три обычных способа. На то, чтобы заработать деньги, ушло бы слишком много времени, красть было рискованно, поэтому Цицерон избрал третий способ. Вскоре после нашего возвращения с Родоса он женился на деньгах.

Семнадцатилетняя Теренция была плоскогрудой, сложенной по-мальчишески; голову ее венчала густая шапка черных вьющихся волос. Единоутробная сестра Теренции была весталкой, что подтверждало высокое положение семьи. Что еще более важно, ей принадлежали несколько кварталов в простонародном районе Рима, лес в его окрестностях и поместье. Все вместе стоило миллион с четвертью.

Ах, Теренция, простая, но в то же время величественная и богатая! Истинное совершенство! В последний раз я видел эту женщину всего несколько месяцев назад: ее несли на открытых носилках по прибрежной дороге, ведущей к Неаполю, а она покрикивала на носильщиков, требуя, чтобы те пошевеливались. Седовласая, смуглокожая, а в остальном — почти не изменившаяся.

Итак, Цицерон надлежащим образом был избран в сенат, опередив по числу набранных голосов всех своих соперников. К этому времени он уже считался одним из лучших адвокатов Рима, уступая пальму первенства только Гортензию. Однако, прежде чем занять место в сенате, Цицерон обязан был посвятить один год государственной службе и получил назначение в провинцию Сицилия. Он занимал скромную должность квестора, младшего из магистратов. Поскольку женам не дозволялось сопровождать мужей в длительных служебных поездках, Теренция — я уверен, к величайшему облегчению Цицерона, — была вынуждена остаться дома.

Однако меня он взял с собой: к тому времени я превратился в своего рода продолжение Цицерона, и он использовал меня не задумываясь, как дополнительную руку или ногу. Отчасти я стал незаменим потому, что придумал способ записывать его слова так же быстро, как он произносил их. Отдельные значки, обозначающие те или иные слова или словосочетания, со временем заполнили собой целую книгу — их насчитывалось около четырех тысяч. Я, например, заметил, что Цицерон любит повторять некоторые обороты, и научился обозначать их всего несколькими линиями или даже точками, доказав тем самым, что государственные мужи повторяют одно и то же по многу раз. Он диктовал мне, когда сидел в ванне, ехал в качающейся повозке, возлежал за столом, прогуливался за городом. Он никогда не испытывал недостатка в словах, а я — в значках для того, чтобы записать их и сохранить для вечности. Мы были словно созданы друг для друга.

Вернемся к Сицилии. Не пугайся, читатель, я не стану подробно описывать нашу работу там. Как и любые другие государственные дела, она была отчаянно скучной еще в те времена и уж тем более не заслуживает того, чтобы разглагольствовать о ней по прошествии шести десятилетий. А вот что действительно важно и заслуживает упоминания, так это наше возвращение домой. Цицерон намеренно перенес его с марта на апрель, чтобы проехать через Путеолы во время сенатских каникул, когда виднейшие сенаторы и магистраты будут пребывать на побережье Неаполитанского залива и наслаждаться купанием в минеральных источниках. Мне было велено нанять лучшую двенадцативесельную лодку, чтобы мой хозяин торжественно появился на ней в заливе, впервые облачившись в тогу сенатора Римской республики — белоснежную, с пурпурной полосой.

Поскольку мой хозяин убедил себя в том, что на Сицилии он добился грандиозного успеха, он надеялся, вернувшись в Рим, вызвать к себе всеобщее внимание. На сотнях тесных рыночных площадей, под тысячами сицилийских платанов, увешанных осиными гнездами, Цицерон насаждал римские законы — справедливо и с достоинством. Он купил много хлеба, чтобы накормить избирателей в столице, и продал его по смехотворно низкой цене. Его речи на государственных церемониях были образцами такта. Он даже делал вид, что его занимают беседы с местными жителями. Иными словами, Цицерон был уверен, что блестяще справился с поручением, и бахвалился о своих успехах в многочисленных отчетах для сената. Должен признаться, иногда я на свой страх и риск делал эти послания чуть менее высокопарными, прежде чем вручить их гонцу из Рима, и намекал хозяину на то, что Сицилия, возможно, не является пупом земли, но он оставался глух к этим замечаниям.

Я, словно наяву, вижу наше возвращение в Италию: он стоит на носу челна и, щурясь, глядит на гавань Путеол. Чего он ожидал? Торжественной встречи с музыкой? Высокопоставленных магистратов, которые возложат на его голову лавровый венок? На пристани действительно собралась толпа, но вовсе не из-за Цицерона. Гортензий, метивший в консулы, устраивал торжества на двух нарядных галерах, и гости на берегу ждали, когда их переправят туда.

Цицерон сошел на берег, но никто не обращал на него внимания. Он удивленно оглядывался, и тут несколько бражников поспешили к нему, заметив его новенькую сенаторскую тогу. Охваченный сладостным предвкушением, он горделиво расправил плечи.

— Сенатор, — окликнул его один из них, — что новенького в Риме?

Цицерону каким-то образом удалось сохранить улыбку на устах.

— Я приехал не из Рима, добрый друг. Я возвращаюсь из своей провинции.

Рыжеволосый человек, без сомнения успевший сильно напиться, обернулся к своему приятелю и, передразнивая Цицерона, проговорил:

— О-о-о, мой добрый друг! Он возвращается из своей провинции!

Вслед за этим он фыркнул.

— Что тут смешного? — спросил его спутник, которому явно не хотелось напрашиваться на неприятности. — Разве ты не знаешь? Он был в Африке.

Улыбку Цицерона теперь можно было без преувеличения назвать стоической.

— Вообще-то, я был на Сицилии, — поправил он.

Разговор продолжался еще некоторое время — я уже не помню, что было сказано, но вскоре, уразумев, что свежих сплетен из Рима они не услышат, люди разошлись. Появился Гортензий и пригласил оставшихся гостей рассаживаться по лодкам. Он вежливо кивнул Цицерону, но не пригласил его присоединиться к празднеству. Мы остались вдвоем.

Самый обыкновенный случай, решите вы, но именно он, как говорил впоследствии сам Цицерон, сделал его решимость подняться на самый верх твердой как скала. Он был унижен из-за собственного тщеславия, ему со всей жестокостью продемонстрировали, что в этом мире он всего лишь песчинка.

Мой хозяин долго стоял на пристани — наблюдал, как Гортензий и его гости предаются увеселениям, слушал веселые мелодии флейт, — а когда повернулся ко мне, я увидел, что он в одночасье переменился. Поверь, читатель, я не преувеличиваю. Я увидел это в его глазах и словно прочитал в них: «Ну что ж, веселитесь, дураки. А я буду работать!»

«То, что произошло в тот день на пристани, оказалось намного полезнее, чем если бы меня встретили овациями. С тех пор меня перестало заботить, что именно мир услышит обо мне. Я решил, что отныне меня должны видеть каждый день, что я обязан жить у всех на виду. Я часто посещал форум, никто и ничто — ни мой привратник, ни сон — не могло помешать кому-либо увидеться со мной. Я трудился даже тогда, когда было нечем заняться, и с той поры забыл, что такое отдых».

Я наткнулся на этот отрывок из его речи совсем недавно и готов поклясться, что каждое слово здесь — истина. Цицерон ушел с пристани, ни разу не обернувшись. Он пошел по главной улице Путеол, а затем по дороге к Риму. Поначалу он брел неторопливо и задумчиво, но затем его шаг ускорился настолько, что я, нагруженный поклажей, едва поспевал за ним.

И вот теперь, когда закончился мой первый свиток, начинается подлинная история Марка Туллия Цицерона.

II

День, ставший, как выяснилось потом, судьбоносным, начался точно так же, как и все предыдущие, за час до рассвета. Цицерон, как обычно, встал первым в доме. Я полежал еще немного, прислушиваясь, как он шлепает босыми ногами по доскам пола над моей головой, выполняя упражнения, которым выучился на Родосе еще шесть лет назад. Затем я скатал свой соломенный тюфяк и ополоснул лицо. Стоял первый день ноября, и было очень холодно.

Цицерон жил в скромном двухэтажном доме на гребне Эсквилинского холма. С одной его стороны возвышался храм, с другой раскинулись жилые кварталы. А если бы вы потрудились взобраться на крышу, вашему взгляду открылся бы захватывающий вид на затянутую дымкой долину и величественные храмы Капитолийского холма, примерно в полумиле от этого места. Вообще-то, жилище принадлежало отцу Цицерона, но в последнее время здоровье старика пошатнулось, и он редко покидал свое загородное поместье, предоставив дом в полное распоряжение сына. Поэтому здесь жили сам Цицерон, его жена Теренция и их пятилетняя дочь Туллия. Здесь же обитали рабы, числом с дюжину: я, Сосифей и Лаврея, два письмоводителя, работавших под моим руководством, Эрос, заведовавший хозяйственными делами, Филотим, письмоводитель Теренции, две служанки, няня ребенка, повар, спальник и привратник. В доме жил еще и старый слепой философ, стоик Диодот, который время от времени выбирался из своей комнаты и за трапезой присоединялся к хозяину, если тому хотелось поговорить на какие-нибудь высокоученые темы. Всего в доме жило пятнадцать человек. Теренция беспрестанно жаловалась на тесноту, но Цицерон не желал переезжать в более просторное жилище. Как раз в это время он старался играть роль «народного заступника», и стесненные условия как нельзя лучше соответствовали этому образу.

Первое, что я сделал в то утро, было то же, что я делал каждое утро до этого: намотал на запястье кусок бечевки, конец которой был привязан к изобретенному мной приспособлению для записей. Оно состояло не из одной или двух, как обычно, а целых четырех табличек, покрытых воском. Таблички в буковых рамках были очень тонкими и легко складывались вместе. Однако Цицерон ежедневно обрушивал на меня такой поток слов, что этого явно не хватило бы, поэтому я прихватил с собой еще несколько запасных табличек.

Затем я отдернул занавеску, отгораживавшую крохотную нишу — мои «покои», — и прошел через двор в таблинум, зажигая по пути лампы и следя за тем, чтобы к началу нового дня все было готово. Единственным предметом обстановки здесь был шкаф для посуды, на котором стояла миска с горохом. (Родовое имя Цицерона происходит от слова «цицер» — горох; полагая, что из-за необычного звучания оно может способствовать успеху, мой хозяин не желал сменить его на более благозвучное и стойко переносил насмешки, нередко раздававшиеся за его спиной.)

Удовлетворившись осмотром, я прошел через атриум в помещение у входа, где меня уже ожидал привратник, положив руку на тяжелый металлический засов. Я выглянул в узкое оконце, убедился, что уже достаточно рассвело, кивнул привратнику, и тот отодвинул засов.

На улице, ежась от холодного ветра, уже, как обычно, ожидала толпа клиентов[4] — убогих и несчастных. По мере того как они входили в дом, я записывал имя каждого. Большинство их я знал в лицо, других же видел впервые и просил назвать себя, после чего поспешно отворачивался. Все были похожи друг на друга — отчаявшиеся, утратившие надежду люди; однако указания, полученные от хозяина, не оставляли места для сомнений. «Если человек имеет право голоса на выборах, впусти его», — приказал он мне, и в скором времени таблинум заполнился людьми, каждый из которых с трепетом ожидал хотя бы краткой встречи с сенатором.

Я стоял у входа, пока не переписал всех, а затем отступил в сторону. На пороге возник человек в пыльной одежде, с взлохмаченными волосами и нестриженой бородой. Не буду отрицать: его вид вызвал во мне страх.

— Тирон! — воскликнул он. — Слава богам!

Бессильно облокотившись о дверной косяк, он уставился на меня выцветшими, полуживыми глазами.

На вид странному посетителю было около сорока лет. Поначалу я не мог вспомнить его, но письмоводитель любого государственного деятеля должен уметь сопоставлять лицо с именем, независимо от того, в каком состоянии находится человек. В моей голове, словно мозаика, стала складываться картина: большой дом с видом на море и обширным собранием произведений искусства, изысканный сад. Это было в каком-то сицилийском городе. Фермы — вот как он назывался!

— Стений из Ферм! — сказал я, узнав гостя, и протянул ему руку. — Добро пожаловать!

Я был не вправе высказываться насчет его появления или спрашивать, что занесло его так далеко от дома и почему он прибыл в столь ужасном виде. Оставив его в таблинуме вместе с остальными, я прошел в комнату для занятий. В то утро сенатор должен был выступать в суде, защищая молодого человека, обвиненного в отцеубийстве, а днем — заседать в сенате. Сейчас на него надевали тогу; он сидел, сжимая и разжимая ладонь, где покоился кожаный мячик для тренировки кистей, и слушал письмо, которое читал молодой раб Сосифей. Одновременно с этим сам он диктовал письмо второму младшему письмоводителю, которого я обучил началам моей скорописи. Когда я вошел, хозяин швырнул в меня мячик (я поймал его не задумываясь) и протянул руку за списком просителей. Как всегда, он жадно просмотрел его. Кого Цицерон ожидал найти? Знатного горожанина из прославленного и влиятельного рода? Или торговца, достаточно богатого для того, чтобы голосовать на выборах консулов? Но в тот день пожаловала лишь мелкая рыбешка, и по мере чтения лицо Цицерона мрачнело. Наконец он добрался до последней строки и, прервав диктовку, спросил:

— Стений? Тот самый, с Сицилии? Богач и обладатель единственного в своем роде собрания редкостей? Надо выяснить, что ему нужно.

— Но сицилийцы не имеют права голоса, — напомнил я.

— Pro bono[5], — непреклонно ответил он. — И потом, у него есть превосходные бронзовые изваяния. Я приму его первым.

Я привел Стения наверх, и он незамедлительно получил то, что полагалось любому посетителю: неповторимую улыбку Цицерона, крепкое рукопожатие двумя ладонями и радушный, искренний взгляд. Затем Цицерон предложил гостю сесть и спросил, что привело его в Рим. Я стал вспоминать, что еще мне известно о Стении. Мы дважды останавливались у него в Фермах, когда Цицерон приезжал туда для участия в судебных слушаниях. Тогда Стений был одним из наиболее знатных жителей провинции, но теперь от кипучего нрава и самоуверенности не осталось и следа. Он сказал, что был ограблен, что ему грозит тюрьма и его жизнь в опасности. Короче говоря, он нуждается в помощи.

— Правда? — равнодушно переспросил Цицерон, поглядывая на свиток, лежавший на столе. Он почти не слушал собеседника и вел себя как защитник, которому ежедневно приходится выслушивать десятки жалобных историй от неудачливых бедняг. — Я весьма сочувствую тебе, — продолжал он. — И кто же тебя ограбил?

— Наместник Сицилии, Гай Веррес.

Сенатор резко вздернул голову. После этого Стения было не остановить. Цицерон посмотрел на меня и одними губами велел записывать все, что говорит проситель. Когда Стений сделал короткую передышку, Цицерон мягко попросил его вернуться немного назад — к тому дню, когда он получил первое письмо от Верреса, почти три месяца назад.

— Как ты отнесся к нему? — спросил он.

— Немного встревожился, — ответил Стений. — Тебе ведь известно, какой славой он пользуется. Имя говорит само за себя[6]. Люди называют его «Боров с кровавым рылом». Но разве я мог отказаться?

— У тебя сохранилось это письмо?

— Да.

— И в нем Веррес действительно упоминает о твоем собрании?

— О да! Он пишет, что неоднократно слышал о нем и теперь хочет увидеть его собственными глазами.

— Как скоро после этого письма он заявился к тебе?

— Очень скоро. Примерно через неделю.

— Он был один?

— Нет, с ним были его ликторы. Пришлось искать место, чтобы разместить и их тоже. Все телохранители грубы и нахальны, но таких отпетых мерзавцев мне еще не приходилось видеть. Старший из них, Секстий, — главный палач Сицилии. Перед тем как исполнить наказание — например, порку, — он вымогает у жертвы взятку, обещая в случае отказа искалечить несчастного на всю оставшуюся жизнь.

Стений тяжело задышал и умолк. Мы ждали продолжения.

— Не спеши и не волнуйся, — проговорил Цицерон.

— Я подумал, что после долгого путешествия Веррес захочет совершить омовение и поужинать, но нет! Он потребовал, чтобы я сразу же показал ему свое собрание.

— Я хорошо помню его. Там было много поистине бесценных предметов.

— В ней заключалась вся моя жизнь, сенатор, иначе я сказать не могу! Только представь себе: тридцать лет путешествий и поисков! Коринфские и дельфийские бронзовые изваяния, посуда, украшения — каждую вещицу я находил и выбирал сам. Мне принадлежали «Дискобол» Мирона и «Копьеносец» Поликлета, серебряные кубки работы Ментора. Веррес рассыпался в похвалах. Он заявил, что подобное собрание нельзя показывать только узкому кругу людей, его необходимо выставить для публичного обозрения. Я не придавал значения этим словам, пока мы не принялись за ужин и я не услышал шум, доносившийся из внутреннего двора. Слуга сообщил мне, что подкатила повозка, запряженная волами, и ликторы Верреса без разбора грузят в нее предметы из моего бесценного собрания.

Стений вновь умолк. Мне был понятен стыд, который испытывал этот гордый человек от столь чудовищного унижения. Я представил, как все происходило: плачущая жена Стения, растерянные слуги, пыльные круги там, где только что стояли статуи. Единственным звуком, который слышался теперь в помещении, был шорох моей палочки для записей, касавшейся восковых табличек.

— Ты не стал жаловаться? — спросил наконец Цицерон.

— Кому? Наместнику? — Стений горько рассмеялся. — Нет, сенатор. Я хотя бы сохранил жизнь. Если бы Веррес удовольствовался одной только моей коллекцией, я проглотил бы эту утрату, и ты никогда не увидел бы меня здесь. Но коллекционирование — это настоящая болезнь, и вот что я тебе скажу: ваш наместник Веррес болен ею, и болен тяжело. Ты еще помнишь статуи на городской площади Ферм?

— Конечно помню. Три чудесных бронзовых изваяния. Но ты же не хочешь сказать, что он украл и их тоже?

— Он попытался. На третий день своего пребывания под моим кровом. Спросил меня, кому принадлежат эти статуи. Я ответил ему, что они уже много веков являются собственностью города. Тебе ведь известно, что этим статуям по четыреста лет? Тогда Веррес заявил, что ему нужно разрешение городского совета, чтобы перевезти их в его сиракузское поместье, якобы на время, и попросил меня поговорить с членами совета. Однако к этому времени я уже знал, что он за человек, и сказал, что не стану делать этого. В тот же вечер он уехал, а несколько дней спустя я получил вызов в суд, назначенный на пятый день октября. Меня обвиняли в подлоге.

— Кто выдвинул обвинение?

— Мой враг, человек по имени Агатиний. Клиент Верреса. Первой моей мыслью было отправиться к нему, поскольку я — честный человек и бояться мне нечего. Я за всю свою жизнь не подделал ни одного документа. Но затем я узнал, что судьей будет сам Веррес, что он уже пообещал признать меня виновным и назначить наказание в виде публичной порки. Так он решил покарать меня за непокорность.

— И после этого ты бежал?

— В ту же самую ночь я сел на лодку и поплыл вдоль побережья по направлению к Мессане.

Цицерон упер подбородок в сложенные руки и направил на Стения пристальный взгляд. Эта поза была мне хорошо знакома: он хотел понять, стоит ли верить собеседнику.

— Ты говоришь, что слушание по твоему делу назначили на пятый день прошлого месяца. Состоялось ли оно?

— Именно по этой причине я здесь. Я был осужден заочно, приговорен к порке и штрафу в пять тысяч сестерциев. Но есть и кое-что похуже. Во время заседания Веррес заявил, что против меня выдвинуты новые, гораздо более серьезные обвинения. Оказывается, я еще и помогал мятежникам в Испании. В четвертый день декабря в Сиракузах должен состояться новый суд надо мной.

— Но это обвинение грозит смертной казнью!

— Поверь мне, сенатор, Веррес всей душой жаждет увидеть меня распятым на кресте! Он говорит об этом во всеуслышание. Я буду не первой его жертвой. Мне нужна помощь, сенатор! Очень нужна! Ты поможешь мне?

Мне казалось, что он сейчас упадет на колени и станет целовать ноги Цицерона. Хозяина, кажется, посетила та же мысль, поскольку он поспешно поднялся со стула и принялся расхаживать по комнате.

— Мне представляется, Стений, что у этого вопроса есть две стороны, — заговорил он. — Первый — это кража твоего имущества, и тут, откровенно говоря, я не вижу, что можно сделать. Как ты полагаешь, почему люди, подобные Верресу, всеми силами стремятся стать наместниками? Потому что в этом случае они получают возможность брать все, что захотят, не давая никаких объяснений. Вторая сторона — воздействие на судебную власть, и это уже дает нам некоторые надежды.

Почесав кончик своего знаменитого носа, Цицерон продолжал:

— Я знаком с несколькими людьми, весьма опытными в судебных разбирательствах, которые живут на Сицилии, а один из них — как раз в Сиракузах. Я сегодня же напишу ему и попрошу в порядке личного одолжения заняться твоим делом. Более того, я изложу свои соображения относительно следующих шагов. Он обратится в суд с прошением отменить разбирательство в связи с твоим отсутствием. Если же Веррес будет настаивать на своем и снова доведет дело до заочного приговора, твой адвокат поедет в Рим и станет доказывать, что этот приговор безоснователен.

Однако сицилиец лишь безнадежно покачал головой.

— Если бы я хотел найти защитника в Сиракузах и только, то не приехал бы к тебе, сенатор.

Я видел, что Цицерону не нравится такой оборот. Ввяжись он в это дело, ему пришлось бы забросить все остальные, а сицилийцы, как я уже напомнил ему, не имели права голоса, и мой хозяин не мог рассчитывать на них во время выборов. Вот уж действительно pro bono!

— Послушай, — обнадеживающим тоном заговорил Цицерон, — многое говорит о том, что ты добьешься успеха. Для всех очевидно, что Веррес — продажная тварь. Он нарушает обычаи гостеприимства, грабит, использует суд для уничтожения неугодных ему людей. Его положение не так уж прочно. Уверяю тебя, мой знакомый защитник в Сиракузах без труда справится с твоим делом. А теперь прошу меня простить. Мне надо поговорить со множеством клиентов, а меньше чем через час я должен быть в суде.

Цицерон кивнул мне, я сделал шаг вперед и положил руку на плечо Стения, чтобы проводить его, однако тот нетерпеливо сбросил ее.

— Мне нужна именно твоя помощь! — упрямо твердил сицилиец.

— Почему?

— Потому что я могу найти справедливость только здесь, а не на Сицилии, где все суды подвластны Верресу! И еще потому, что все в один голос утверждают: Марк Туллий Цицерон — второй из лучших защитников в Риме.

— Неужели? — В голосе Цицерона прозвучал нескрываемый сарказм. Он терпеть не мог, когда его ставили на второе место. — Так стоит ли тратить время на второго по счету? Почему бы не отправиться прямиком к Гортензию?

— Я думал об этом, — бесхитростно признался посетитель, — но он отказался разговаривать со мной. Он представляет интересы Верреса.

Я проводил сицилийца и, вернувшись, застал Цицерона в одиночестве. Он откинулся на спинку стула и, уставившись в стену, перебрасывал кожаный мячик из одной руки в другую. Стол его был завален книгами по судопроизводству, среди которых были «Предшествовавшие случаи в судебных разбирательствах» Тулла Гостилия и «Условия сделок» Марка Манилия. Первый свиток был развернут.

— Помнишь рыжего пьянчугу, который встретил нас на пристани Путеол в день нашего возвращения с Сицилии? Он еще проорал: «О-о-о, мой добрый друг! Он возвращается из своей провинции…» — (Я кивнул.) — Это и был Веррес.

Мячик продолжал летать из руки в руку: из правой — в левую, из левой — в правую.

— Этот человек продажен по самые уши.

— Тогда меня удивляет, почему Гортензий решил встать на его сторону.

— Вот как? А меня нисколько не удивляет. — Цицерон перестал бросать мячик и теперь держал его на открытой ладони. — Плясун и Боров… — Какое-то время он молча размышлял. — Человек моего положения должен быть безумцем, чтобы вступать в схватку с Гортензием и Верресом, спасая шкуру какого-то сицилийца, который даже не является гражданином Рима.

— Это верно.

— Верно, — эхом повторил он, но в голосе его не слышалось уверенности. Такое случалось не раз. Мне казалось, что в эти минуты Цицерон не просто складывает в своем мозгу, словно мозаику, картину будущего дела, но и пытается просчитать все возможные последствия на несколько ходов вперед. Было ли так и на сей раз, мне узнать не довелось — в дверь вбежала его дочурка Туллия, все еще в ночной рубашке, с каким-то своим рисунком, который принесла показать отцу. Внимание хозяина мгновенно переключилось на девочку. Он поднял ее с пола и посадил себе на колени.

— Ты сама нарисовала? — спросил он, прикидываясь изумленным. — Неужели сама? И тебе никто-никто не помогал?

Оставив их вдвоем, я неслышно выскользнул из комнаты для занятий и вернулся в таблинум, чтобы сообщить посетителям о том, что мы сегодня задержались и сенатор скоро должен отправляться в суд. Стений все еще слонялся здесь. Он пристал ко мне с расспросами относительно того, когда сможет получить ответ. Что я мог ему сказать? Я посоветовал ждать вместе с остальными. Вскоре появился и сам Цицерон, держа за руку Туллию, приветственно кивая посетителям и называя каждого по имени. «Первое правило в государственных делах, Тирон, — нередко говаривал он, — помнить каждого в лицо». Теперь он был во всей красе: с напомаженными и зачесанными назад волосами, с благоухающей кожей, в новой тоге. Красные кожаные сандалии сияли, лицо было бронзовым от многих лет пребывания на открытом воздухе — ухоженное, гладкое, красивое. От всей его фигуры словно исходило сияние.

Цицерон вышел в прихожую, и все последовали за ним. Там он поднял лучившуюся счастьем девчурку высоко в воздух, показал ее собравшимся и, повернув лицом к себе, запечатлел на ее щечке звонкий поцелуй.

— А-а-х! — пронесся по толпе восхищенный вздох. Кто-то захлопал в ладоши.

Это не было жестом, рассчитанным лишь на публику. Наедине с дочерью Цицерон все равно сделал бы это, поскольку любил свою ненаглядную Туллию больше всех на свете. Однако он знал, что римский избиратель способен растрогаться из-за пустяка, и разговоры о его нежной отеческой любви пойдут ему только на пользу.

Затем мы вышли в холодное ноябрьское утро и окунулись в суматоху городских улиц. Цицерон шел широкими шагами, я — сбоку от него, приготовив на всякий случай восковые таблички для записей; позади нас семенили Сосифей и Лаврея, нагруженные коробками со свитками, необходимыми нашему хозяину для выступления в суде. По обе стороны от нас, пытаясь любыми средствами привлечь к себе внимание сенатора, но гордые уже тем, что находятся рядом с ним, шагали просители, в том числе Стений. Спустившись с зеленых высот Эсквилина, процессия оказалась в шумном, дымном и вонючем квартале Субура. Здания, стоявшие вдоль улицы, закрывали солнце, а поток пешеходов почти сразу же превратил стройную фалангу наших последователей в порванную нитку бус. Все же они продолжали кое-как тащиться за нами.

Цицерон был здесь хорошо известен, став героем лавочников и торговцев, интересы которых он представлял и которые год за годом видели его проходящим по улицам Субуры. Острый взгляд его голубых глаз подмечал каждую почтительно склонившуюся голову, каждый приветственный жест. Не было нужды шептать ему на ухо имена этих людей: Цицерон помнил своих избирателей гораздо лучше, чем я.

Не знаю, как сейчас, но в те времена, о которых пишу я, в разных частях форума почти постоянно работало шесть или семь судов. Когда они открывались, на форуме было не протолкнуться от защитников и прочих законников, спешивших во всех направлениях. Хуже того, претор каждого из судов прибывал в сопровождении не менее дюжины ликторов, которые расчищали для него путь.

Как назло, мы с нашей скромной свитой подошли к форуму одновременно с Гортензием: на сей раз он сам выступал в качестве претора и торжественно направлялся к зданию сената. Его стража бесцеремонно оттеснила нас в сторону, чтобы мы не мешали великому человеку. Я и сейчас не думаю, что это смертельное оскорбление было нанесено Цицерону — человеку безукоризненных манер и удивительного такта — преднамеренно, но, так или иначе, «второго лучшего защитника Рима» грубо оттолкнули в сторону, и ему осталось лишь наблюдать удаляющуюся спину первого, самого лучшего защитника. Вежливое приветствие замерло на его губах, вместо этого вслед Гортензию посыпались такие отборные проклятия, что я подумал: не засвербело ли у него между лопатками?

В то утро Цицерону предстояло выступать в суде рядом с базиликой[7] Эмилия. Пятнадцатилетний Гай Попиллий Ленат обвинялся в том, что убил собственного отца, вонзив тому в глаз металлический прут. Там уже собралась внушительная толпа. Цицерону предстояло произнести заключительную речь от имени защиты — одно это привлекало множество любопытных. Если бы он не убедил судей в невиновности Попиллия, того ждала бы ужасная участь. По старинному обычаю, после вынесения обвинительного приговора отцеубийце надевали на голову волчью шкуру, а на ноги — деревянные сандалии и отводили его в тюрьму — ждать, пока не будет изготовлен кожаный мешок. Отхлестав преступника розгами, его зашивали в мешок вместе с петухом, собакой, обезьяной и змеей и топили в Тибре. Такая казнь называлась poena cullei.

Толпа жажадала крови. Когда зеваки расступились, пропуская нас, я встретился взглядом с самим Попиллием, молодым человеком, печально известным своей склонностью к насилию. Его черные густые брови успели срастись, несмотря на юный возраст. Он сидел рядом со своим дядей на скамье, отведенной для защитников, сердито хмурился и плевал в любого, кто подходил слишком близко.

— Мы обязаны добиться его оправдания хотя бы для того, чтобы спасти от неминуемой смерти собаку, петуха и змею, — пробормотал Цицерон. Он придерживался мнения, что защитник не обязан разбираться в том, виновен его подопечный или нет. Этим, как он полагал, должен был заниматься суд. Что касается Попиллия Лената, то Цицерон старался освободить его по очень простой причине. Семья юноши дала четырех консулов и, если бы Цицерон вознамерился занять эту должность, могла оказать ему поддержку.

Сосифей и Лаврея поставили коробки с документами. Я наклонился, чтобы открыть первую из них, но Цицерон велел мне не делать этого.

— Не трудись понапрасну, — сказал он и постучал указательным пальцем себя по виску. — Того, что есть здесь, хватит, чтобы произнести речь. — Он отвесил вежливый поклон своему подзащитному. — Добрый день, Попиллий. Уверен, что очень скоро все будет улажено. — Затем, понизив голос, он обратился ко мне: — Для тебя есть более важное поручение. Дай мне свою восковую табличку. — Взяв ее, он принялся что-то писать и одновременно с этим говорил: — Отправляйся в сенат, найди старшего писца и выясни, можно ли вынести это на сегодняшнее заседание. Нашему сицилийскому другу пока ничего не говори. Дело опасное, и мы должны действовать очень осторожно: по одному шагу за один раз.

Я покинул место судилища, прошел половину дороги до курии и только тут осмелился прочитать то, что Цицерон начертал на восковой дощечке. «Волею сената судебное преследование людей в их отсутствие по обвинению в преступлениях, карающихся смертной казнью, подлежит запрету во всех провинциях».

Грудь у меня сдавило: я сразу понял, что это означает. Умно, хитро, окольными путями Цицерон готовился к нападению на своего главного соперника. Я держал в руках объявление войны.

В ноябре председательствующим консулом был Луций Геллий Публикола — грубоватый, восхитительно глупый вояка старой закалки. Рассказывали (по крайней мере, мне говорил об этом Цицерон), что, когда Геллий двадцать лет назад проходил со своим войском через Афины, он пожелал примирить две враждующие философские школы. Он заявил, что устроит диспут, на котором философы раз и навсегда определят, в чем состоит смысл жизни, избавив себя от дальнейших споров.

Я был хорошо знаком с письмоводителем Геллия. Во второй половине дня дел у него оказалось необычно мало, если не считать составления отчета о ходе военных действий, и он с готовностью согласился вынести предложение Цицерона на рассмотрение сената.

— Только учти, — сказал он мне, — и передай своему хозяину: консул уже слышал его шуточку про две философские школы и она ему не очень-то понравилась.

Когда я вернулся в суд, Цицерон уже выступал. Свою речь он не собирался сохранять для потомков, поэтому у меня, к сожалению, не осталось ее записи. Я помню только, что он выиграл дело благодаря хитрому заявлению о том, что, если юный Попиллий будет оправдан, он посвятит всю оставшуюся жизнь военной службе. Неожиданное обещание ошеломило и обвинителей, и суд, и, прямо скажу, самого подсудимого, однако цель была достигнута. Как только огласили приговор, Цицерон, не тратя более ни секунды на Попиллия и даже не перекусив, направился к западной части форума, где стояло здание сената. «Почетный караул» потащился следом за ним, только поклонников стало больше: по толпе пролетел слушок, что знаменитый защитник намерен выступить с еще одной речью.

Цицерон всегда полагал, что главная его работа во благо республики вершится не в здании сената, а вне его стен, на огороженном участке открытого пространства: то был так называемый сенакул, где сенаторы дожидались, когда их вызовут на заседание. Это собрание мужей в белых тогах, которые пребывали там в течение часа или даже больше, было одной из главных достопримечательностей Рима. Цицерон присоединился к сенаторам, а Стений и я — к толпе зевак, собравшихся на другой стороне форума. Несчастный сицилиец по-прежнему не понимал, что происходит.

Уж такова жизнь, что далеко не каждому государственному мужу суждено достичь подлинного величия. Из шестисот человек, числившихся тогда в сенате, лишь восемь могли рассчитывать на избрание преторами и лишь у двоих была возможность достичь империя — высшей, то есть консульской, власти. Иными словами, более чем половине тех, кто ежедневно переминался с ноги на ногу в сенакуле, путь к высоким выборным должностям был заказан раз и навсегда. Знать пренебрежительно звала их «педарии» — те, кто голосует с помощью ног. Все происходило следующим образом: сторонники обсуждаемого постановления собирались возле того, кто его выдвинул, остальные — на другой стороне курии. После этого объявлялось, на чьей стороне большинство.

И все же в каком-то смысле эти граждане являлись становым хребтом республики: банкиры, торговцы и землевладельцы со всех концов Италии — богатые, осторожные, преданные Риму, с подозрением относившиеся к высокомерию и показной пышности аристократов. Как и Цицерон, они в основном были выскочками, первыми представителями своих семей, добившимися избрания в сенат. Это были его люди, и в тот день, прокладывая путь через толпу, он напоминал великого живописца или скульптора в окружении учеников: крепко пожал протянутую руку одного, дружески потрепал по жирному загривку другого, обменялся солеными шутками с третьим, прижав руку к груди, проникновенным голосом выразил соболезнования четвертому. Хотя рассказ о злоключениях этого последнего собеседника явно вызывал у Цицерона откровенную скуку, вид у Цицерона был такой, словно он готов выслушивать жалобы до заката. Но вот он выудил из толпы кого-то еще, с изяществом заправского танцовщика повернулся к страдальцу, извинился и в тот же миг погрузился в новую беседу. Время от времени он делал жест в нашу сторону, и сенатор, с которым он говорил, расстроенно качал головой или согласно кивал, по-видимому обещая Цицерону свою поддержку.

— Что он сказал про меня? — спросил Стений. — Что он намерен предпринять?

Я промолчал, поскольку сам не знал ответа.

К этому времени стало очевидно: у Гортензия уже возникли подозрения, но он пока не понял, что именно затевается. Повестка дня была вывешена на обычном месте — возле входа в сенат. Гортензий остановился, чтобы прочитать ее, а затем отвернулся. На лице его появилось озадаченное выражение. Видимо, он дошел до слов: «…Судебное преследование людей в их отсутствие по обвинению в преступлениях, карающихся смертной казнью, подлежит запрету во всех провинциях».

Геллий Публикола в окружении своих помощников находился на положенном месте — сидел у входа в курию на резном стуле из слоновой кости, дожидаясь, пока авгуры[8] не закончат толковать ауспиции. Только после этого он мог торжественно пригласить сенаторов в курию. Гортензий приблизился к нему и, протянув руки ладонями вверх, задал какой-то вопрос. Геллий пожал плечами и раздраженно ткнул пальцем в сторону Цицерона. Резко развернувшись, Гортензий увидел, что его честолюбивый соперник стоит в окружении нескольких сенаторов и все они перешептываются о чем-то с заговорщицким видом. Нахмурившись, он направился к своим друзьям из числа аристократов. Это были братья Метеллы — Квинт, Луций и Марк, — а также два бывших консула, на деле правившие государством, уже немолодые: Квинт Катул (Гортензий был женат на его сестре) и Публий Сервилий Ватия Исаврик. Сейчас, столько лет спустя, я всего лишь пишу на бумаге их имена, и все равно по моей спине бегут мурашки: то были суровые, несгибаемые, приверженные старым республиканским порядкам люди, каких больше нет.

Гортензий, видимо, поведал им о законе, вынесенном на рассмотрение сената, поскольку все пятеро повернули головы в сторону Цицерона. Сразу после этого протяжный звук трубы оповестил о начале заседания, и сенаторы потянулись в курию.

Старое здание сената — курия — внутри было холодным, мрачным, похожим на пещеру. Помещение разделялось на две равные части проходом, выложенным черными и белыми плитками. Вдоль него по обе стороны тянулись ряды нешироких деревянных скамей, на которых полагалось сидеть сенаторам. В дальнем конце стоял помост со стульями, предназначенными для консулов.

Столбы ноябрьского света, тусклого и голубоватого, падали сквозь узкие незастекленные окна, проделанные прямо под кровлей, покоившейся на массивных стропилах. Голуби гордо вышагивали по подоконникам и летали под крышей, так что на сенаторов падали перышки и — время от времени — испражнения. Некоторые полагали, что быть обгаженным во время выступления сулит удачу, другие считали это дурным предзнаменованием, а кое-кто был уверен, что все зависит от цвета птичьего помета. Уж поверь мне, читатель, суеверий в те времена было множество, и каждый толковал их по-своему!

Цицерон не обращал на голубей внимания; точно так же его не волновало, что происходит с внутренностями принесенного в жертву барана, откуда раздался удар грома, справа или слева, в какую сторону направляется стайка птиц. Все это, по его глубокому убеждению, было никчемными глупостями. Тем не менее впоследствии он вознамерился войти в коллегию авгуров и участвовал в выборах.

Согласно древнему обычаю, который в те времена блюли неукоснительно, двери курии оставались открытыми, чтобы граждане могли все слышать. Толпа, в которой были я и Стений, хлынула через весь форум по направлению к курии, где нас остановила… обычная веревка, натянутая поперек. Геллий уже держал речь, зачитывая сенаторам донесения военачальников с полей сражений. Известия поступали вполне утешительные. Самым обнадеживающим был доклад Марка Красса — толстосума, который в свое время утверждал, что человек не может считаться богатым, если он не в состоянии содержать легион из пяти тысяч воинов. Так вот, Красс говорил, что его войско наносит сокрушительные и жестокие поражения взбунтовавшимся рабам во главе со Спартаком. Помпей Великий, воевавший в Испании уже шесть лет, по его словам, добивал остатки мятежных шаек. Луций Лукулл триумфально сообщал о многочисленных победах над войском царя Митридата в Малой Азии.

У каждого из трех военачальников в сенате имелись свои сторонники. После того как все сообщения были зачитаны, они стали один за другим подниматься с мест, чтобы воздать хвалу своему покровителю и исподволь очернить его соперников. Все эти уловки были знакомы мне со слов Цицерона, и я шепотом рассказывал о них Стению:

— Красс ненавидит Помпея и мечтает раздавить Спартака раньше, чем Помпей со своими легионами вернется из Испании, чтобы пожинать лавры. Помпей, в свою очередь, ненавидит Красса, он лелеет мечту первым одержать победу над Спартаком и стяжать тем самым лавры. И Красс, и Помпей ненавидят Лукулла, потому что он имеет в своем распоряжении лучшие силы.

— А кого ненавидит Лукулл?

— Разумеется, Помпея и Красса, которые строят козни против него.

Я был счастлив, как ребенок, без ошибок сделавший домашнее задание. Все происходящее представлялось мне всего лишь игрой. Откуда мне было знать, куда эта «игра» заведет нас с хозяином!

Обсуждение донесений вылилось в беспорядочные выкрики. Затем сенаторы разделились на кучки и стали переговариваться между собой. Геллий, мужчина шестидесяти с лишним лет, вытащил из пачки документов тот, который был подан от имени Цицерона, поднес ее к близоруким глазам, а затем стал искать глазами в толпе беснующихся сенаторов самого Цицерона. Будучи младшим сенатором, тот сидел на самой дальней лавке, возле двери. Цицерон встал, чтобы его было видно, Геллий сел, а я приготовил свои восковые таблички. В зале повисла тишина; Цицерон ждал, пока она не сгустится. Старый трюк: напряжение в зале должно достичь высшей точки. Когда тишина стала совсем уж гнетущей и многим начало казаться, что тут не все ладно, Цицерон заговорил — поначалу тихо и неуверенно, так что присутствующие напрягали слух и вытягивали шеи, бессознательно попадаясь на эту нехитрую ораторскую уловку.

— Достопочтенные сенаторы! Боюсь, по сравнению с волнующими донесениями наших овеянных славой полководцев то, о чем собираюсь сказать я, покажется мелким и незначительным. Но, — он возвысил голос, — если это высокое собрание становится глухим к мольбам о помощи, исходящим от ни в чем не повинного человека, все славные подвиги, о которых только что говорилось, оказываются бессмысленными, и выходит, что наши воины проливают кровь понапрасну. — (Со стороны скамей, стоявших за Цицероном, донесся одобрительный гул.) — Сегодня утром в мой дом пришел именно такой — ни в чем не повинный — человек. Кое-кто из нас поступил с ним настолько чудовищно, бесстыдно и жестоко, что даже боги прослезятся, услышав об этом. Я говорю об уважаемом Стении из Ферм, который еще недавно жил в Сицилии — провинции, ввергнутой в нищету и беззаконие власть имущими.

При упоминании Сицилии Гортензий, развалившийся на скамье, что стояла в непосредственной близости от консулов, резко дернулся и сел прямо. Не сводя глаз с Цицерона, он слегка повернул голову и принялся что-то шептать Квинту, старшему из братьев Метеллов. Тот повернулся назад и обратился к Марку, младшему из этой родственной троицы. Марк присел на корточки, чтобы лучше слышать указания, а затем, отвесив почтительный поклон председательствовавшему на заседании консулу, торопливо пошел в мою сторону. В первую минуту я подумал, что меня сейчас будут бить, — они были скоры на расправу, эти братья Метеллы, — однако Марк, даже не взглянув на меня, поднял веревку, скользнул под нее и, протолкавшись сквозь сенаторов, растворился в толпе.

Цицерон тем временем расходился не на шутку. После нашего возвращения от Молона, который вбил в голову своего ученика мысль о том, что для оратора важны только три вещи — исполнение, исполнение и еще раз исполнение, — Цицерон провел много часов в театре, изучая актерские приемы. Он научился искусно управлять своей мимикой и вести себя по-разному, смотря по обстоятельствам. С помощью едва уловимой перемены в интонациях, еле заметного жеста он отождествлял себя с теми, к кому обращается, вызывая у них доверие. В тот день он устроил настоящее представление, противопоставляя чванливую самоуверенность Верреса спокойному достоинству Стения, рассказывая о том, как многострадальный сицилиец пострадал от подлостей Секстия, главного палача провинции. Стений не верил своим ушам. Он находился в городе меньше одного дня, а его скромная особа уже успела стать предметом обсуждения в римском сенате!

Гортензий тем временем бросал взгляды в сторону дверей. Когда же Цицерон перешел к заключительной части своего выступления, заявив: «Стений просит у нас защиты не просто от вора, а от человека, который по долгу службы должен сам защищать сограждан от воров!» — он наконец вскочил на ноги. Согласно правилам сената, действующий претор во всех случаях имел неоспоримое преимущество перед обычным педарием, поэтому Цицерону оставалось лишь умолкнуть и опуститься на свое место.

— Сенаторы! — загремел Гортензий. — Мы выслушивали все это достаточно долго и стали свидетелями самого вопиющего приспособленчества, когда-либо виденного в этих стенах! Нам предлагают обсудить невнятное, расплывчатое постановление, к тому же направленное на защиту одного-единственного человека! Нам не потрудились объяснить, что мы должны обсуждать, у нас нет доказательств того, что все услышанное нами является правдой! Гая Верреса, уважаемого и заслуженного представителя нашего общества, в чем только не обвиняют, а он даже не может защитить себя! Требую немедленно закрыть заседание.

Гортензий сел под аплодисменты аристократов. Цицерон вновь поднялся со своего места. Лицо его было непроницаемым.

— Сенатор, по всей видимости, не удосужился должным образом ознакомиться с моим предложением, — заговорил он, изображая притворное удивление. — Разве я хоть словом обмолвился о Гае Верресе? Коллеги, я вовсе не призываю сенат голосовать за или против Гая Верреса. Действительно, было бы несправедливо судить Гая Верреса в его отсутствие. Гая Верреса здесь нет, и он не может защитить себя. А теперь, когда мы пришли к согласию относительно этого, не изволит ли Гортензий распространить его также и на моего клиента, согласившись с тем, что мы не должны также судить этого человека в его отсутствие? Или для аристократов у нас один закон, а для остальных — другой?

Напряженность в зале стала еще ощутимее, педарии уже сгрудились вокруг Цицерона. Толпа за дверями сената радостно рычала и волновалась. Кто-то грубо ткнул меня сзади, и тут же между мной и Стением протолкался Марк Метелл. Проложив себе плечами путь к дверям, он поспешил по проходу к тому месту, где сидел Гортензий. Цицерон сначала следил за ним с удивлением, но затем его лицо просветлело: он словно что-то понял. Тогда мой хозяин воздел руку вверх, призывая сенаторов к молчанию.

— Очень хорошо! — вскричал он. — Поскольку Гортензий выказал недовольство расплывчатостью моего проекта, давайте сформулируем его иначе, чтобы он уже ни у кого не вызывал сомнений. Я предлагаю следующую поправку: «Принимая во внимание то обстоятельство, что Стений подвергся преследованию в его отсутствие, мы соглашаемся с тем, что с этих пор его не должны судить заочно, а если подобные разбирательства уже состоялись, следует признать их недействительными». А я призываю вас: давайте проголосуем за этот документ и, в соответствии со славными обыкновениями римского сената, спасем невинного человека от ужасной смерти на кресте!

Под смешанные звуки аплодисментов и улюлюканья Цицерон сел, а Геллий поднялся с места.

— Предложение внесено! — объявил он. — Желает ли выступить кто-то еще из сенаторов?

Гортензий и братья Метеллы, а также несколько других членов их партии, среди которых были Скрибоний Курион, Сергий Катилина и Эмилий Альба, повскакали со своих мест и сгрудились возле передних скамеек. В течение нескольких секунд казалось, что зал разделится на две части. Это полностью соответствовало замыслу Цицерона, но вскоре аристократы угомонились, остался стоять лишь сухопарый Катул.

— По-видимому, мне нужно выступить, — проговорил он. — Да, у меня определенно есть что сказать.

Катул, жесткий и бессердечный, как камень, был прапрапрапрапраправнуком (надеюсь, я не ошибся с количеством «пра») тех самых Катулов, которые разгромили Гамилькара в первой Пунической войне. Казалось, что в его скрипучем старческом голосе звучит сама двухвековая история.

— Да, я буду говорить, — повторил он, — и первым делом я скажу, что вот этот молодой человек, — он указал на Цицерона, — не имеет ни малейшего представления о «славных обыкновениях римского сената», иначе он знал бы, что один сенатор никогда не нападает на другого заочно — только лицом к лицу. В этом незнании я усматриваю недостаток породы. Я смотрю на него, такого умного, неуемного, и знаете, о чем я думаю? О мудрости старой поговорки: «Унция хорошей наследственности стоит фунта любых других достоинств».

По рядам аристократов пробежали раскаты смеха. Катилина, о котором мне еще многое предстоит рассказать, указал на Цицерона, а потом провел пальцем по своей шее. Цицерон вспыхнул, но не утратил самообладания. Он даже ухитрился изобразить некое подобие улыбки. Катул, улыбаясь, повернулся к сидевшим сзади. В профиль его горбоносое лицо напоминало те, что чеканят на монетах. Затем он вновь повернулся к залу:

— Когда я в первые вошел под эти своды в консульство Клавдия Пульхра и Марка Перперны…

Он продолжал говорить, и теперь его голос напоминал деловитое, уверенное жужжание.

Мы с Цицероном встретились глазами, и он, беззвучно произнеся что-то одними губами, посмотрел на окна, а затем мотнул головой в сторону дверей. Сразу поняв, чего он хочет, и стал пробираться через толпу к открытому пространству форума. Я сообразил и еще кое-что: совсем недавно Марк Метелл выходил из зала, получив точно такое же поручение.

В те времена, о которых я веду рассказ, рабочий день заканчивался с закатом, после того как солнце оказывалось к западу от Менийской колонны. Именно это должно было вот-вот произойти, и я не сомневался, что писец, следивший за временем, уже торопился в курию, чтобы сообщить о скором заходе светила. Стало очевидно, что Гортензий и его дружки вознамерились говорить до конца рабочего дня, чтобы не дать проголосовать за закон, представленный Цицероном.

Взглянув, где находится солнце, я бегом пересек форум в обратном направлении, снова протолкался к дверям курии и оказался у порога как раз в тот миг, когда Геллий встал и объявил:

— Остался один час!

Цицерон тут же вскочил с места, желая поставить на голосование свое предложение, однако Геллий снова не дал ему слова, поскольку Катул все еще продолжал выступать. Он говорил и говорил, рассказывая бесконечную историю управления провинциями, начав чуть ли не с того дня, как волчица взялась выкармливать Ромула. Когда-то отец Катула, тоже консул, покончил с собой: уединился в закрытом помещении, развел костер и задохнулся от дыма. Цицерон не раз повторял с желчью, что Катул-старший, вероятно, сделал это, чтобы не выслушивать очередную речь своего сына.

После того как Катул кое-как добрался до конца своего выступления, он тут же передал слово Квинту Метеллу. Цицерон снова встал и снова оказался бессилен перед правом старшинства. Метелл был претором и если бы сам не захотел уступить слово Цицерону, тот не смог бы ничего поделать. А уступать право слова Квинт явно не собирался. Несмотря на протестующий гул, Цицерон все же поднялся на ноги, но люди, находившиеся по обе стороны от него, в том числе Сервий, его друг и коллега, не хотели, чтобы он выглядел глупо, и принялись предостерегающе дергать его за тогу. Наконец Цицерон сдался и сел на скамью.

Зажигать лампы и факелы в помещении сената категорически возбранялось. Сумерки сгущались, и вскоре сенаторы в белых тогах, неподвижно сидевшие в ноябрьской мгле, стали напоминать собрание призраков.

Метелл бубнил, казалось, целую вечность, но потом все же сел, уступив слово Гортензию — человеку, который мог часами говорить ни о чем. Все поняли, что спорам пришел конец, и действительно, через некоторое время Геллий объявил заседание закрытым. Предвкушая ужин, старик проковылял к выходу, предшествуемый четырьмя ликторами, которые торжественно несли его резной стул из слоновой кости. Как только он вышел из дверей, за ним потянулись сенаторы, и мы со Стением отошли назад, чтобы дождаться Цицерона на форуме. Толпа вокруг нас заметно поредела. Сицилиец по-прежнему приставал ко мне с расспросами о том, что происходит, но я счел за благо не отвечать. Я представил себе, как Цицерон в одиночестве сидит на одной из задних скамей, дожидаясь, пока не опустеет зал. Он потерпел поражение, думал я, и наверняка не хочет ни с кем говорить. Однако в следующий миг я с удивлением увидел его выходящим из дверей. Он оживленно беседовал с Гортензием и еще с одним сенатором, постарше, которого я не узнал в лицо. Остановившись на ступенях курии, они поболтали еще пару минут, обменялись рукопожатиями и разошлись.

— Знаете, кто это? — спросил Цицерон, приблизившись к нам. Он совсем не выглядел расстроенным, даже напротив — казался оживленным, чуть ли не радостным. — Это отец Верреса. Он обещал написать сыну и потребовать больше не преследовать Стения, если мы пообещаем не поднимать снова этот вопрос на заседаниях сената.

Бедный Стений испытал такое облегчение, что мне показалось, будто он сейчас же умрет от радости и благодарности. Упав на колени, он принялся целовать руки сенатора. Цицерон кисло улыбнулся и помог ему подняться на ноги.

— Милый Стений, прибереги свою благодарность до того времени, когда мне удастся добиться чего-то более существенного. Он всего лишь обещал написать сыну, и не более того. Это еще не залог успеха.

— Но вы приняли это предложение? — дрожащим голосом спросил Стений.

— А что еще мне оставалось? — пожал плечами Цицерон. — Даже если я еще раз внесу свое предложение, они вновь заболтают его.

Не удержавшись, я полюбопытствовал, почему же Гортензий предложил эту сделку.

— А вот это хороший вопрос, — кивнул Цицерон. От Тибра поднимался туман, в лавках, выстроившихся вдоль улицы Аргилет, мерцал желтый свет ламп. Цицерон втянул носом сырой воздух. — Думаю, Гортензий просто растерялся, хотя такое с ним случается редко. Даже он, при всей своей самоуверенности, не хочет, чтобы его принародно связывали со столь мерзким преступником, как Веррес. Вот он и пытается уладить дело по-тихому. Сколько ему платит Веррес? Должно быть, целое состояние!

— Гортензий был не единственным, кто встал на защиту Верреса, — напомнил я хозяину.

— Ты прав, — согласился Цицерон и оглянулся на здание сената. Я понял, что в голову ему пришла важная мысль. — Они все в этом замешаны. Братья Метеллы — подлинные аристократы, они и пальцем не пошевелят, чтобы помочь кому-нибудь, кроме себя, конечно. Если только тут не замешаны большие деньги. Что касается Катула, он вообще помешан на золоте. За последние десять лет он развернул такое строительство на Капитолии, что средств ему понадобилось, наверное, не меньше, чем на возведение храма Юпитера. Полагаю, Тирон, эти люди получили взяток не меньше чем на полмиллиона сестерциев. Нескольких дельфийских статуэток, как бы хороши они ни были — ты уж прости меня, Стений, — не хватит, чтобы купить такую непробиваемую защиту. Чем же на самом деле занимается Веррес там, на Сицилии? — Цицерон сдернул кольцо со своей личной печатью и протянул его мне. — Возьми это кольцо, Тирон, отправляйся в государственный архив, покажи его и потребуй от моего имени предоставить все отчеты, переданные в сенат Гаем Верресом.

На моем лице, по-видимому, отразился страх.

— Но государственным архивом заправляют люди Катула! Ему сразу же станет известно об этом!

— Что ж, ничего не поделаешь. Значит, так тому и быть.

— И что я должен искать?

— Все, что может быть любопытно для нас. Когда наткнешься на это, сразу поймешь. Отправляйся сейчас же, пока еще не совсем стемнело. — Он приобнял сицилийца. — А ты, Стений, надеюсь, разделишь со мной ужин? Кроме нас, будут лишь мои домочадцы, но я уверен, что жена обрадуется встрече с тобой.

Лично я в глубине души сомневался в этом, но разве мог я высказывать свое мнение о подобных вещах!

Государственный архив, или табулярий, который существовал всего шесть лет, нависал над форумом еще более угрожающе, нежели сегодня, — тогда почти ни одно здание не могло соперничать с ним. Я преодолел огромный лестничный пролет, и к тому времени, когда нашел библиотекаря, сердце мое уже выскакивало из груди. Предъявив ему перстень, я потребовал от имени сенатора Цицерона предоставить мне для ознакомления отчеты Верреса. Сначала служитель начал врать, что никогда не слышал о сенаторе Цицероне, потом принялся отнекиваться, ссылаясь на то, что архив уже закрывается. Тогда я указал в сторону Карцера и твердым голосом сказал, что если он не хочет провести месяц в тюремных цепях за то, что чинит препятствия государственным делам, то должен немедленно предоставить мне документы. Хорошо, что Цицерон научил меня не давать волю чувствам, а то я задал бы жару этой крысе. Постонав еще немного, библиотекарь попросил меня следовать за ним.

Архив был вотчиной Катула, храмом, который он воздвиг в честь себя и своего рода. Под сводом красовалась придуманная им надпись: «Лутаций Катул, сын Квинта, внук Квинта, согласно указу сената повелел соорудить Государственный архив и по окончании счел его удовлетворительным», а под надписью красовалась статуя самого Катула в полный рост. Этот Катул выглядел куда более молодым и героическим, чем живой, появлявшийся днем в сенате. Большинство служителей архива были его рабами либо вольноотпущенниками, и на одежде каждого из них был вышит значок Катула — маленькая собачка.

Я должен рассказать тебе, читатель, что за человек был этот Катул. Вину за самоубийство отца он возлагал на претора Гратидиана, дальнего родственника Цицерона, и, после того как в гражданской войне между Марием и Суллой победили аристократы, ухватился за возможность отомстить. Его молодой протеже Сергий Катилина по приказанию Катула повелел схватить Гратидиана и прогнать его хлыстом по улицам до семейного склепа Катулов. Там ему переломали руки и ноги, отрезали уши и нос, вырвали язык и выкололи глаза. Затем несчастному отрубили голову, и Катилина торжественно принес этот ужасный трофей Катулу, который ожидал на форуме. Понимаешь ли ты теперь, читатель, почему я с таким трепетом ожидал, когда передо мной откроется архив?

Для всего, что касалось сената, отвели хранилища, вырубленные в скальной породе Капитолийского холма. Сюда не могла попасть молния, и опасности пожара почти не существовало. Рабы распахнули передо мной большую бронзовую дверь, и моему взору предстали тысячи свитков папируса, укрывшихся в темных недрах священного холма. В этом сравнительно небольшом помещении были заключены пятьсот лет истории — половина тысячелетия: указы и распоряжения магистратов, проконсулов, правителей, законодательство различных земель — от Лузитании до Македонии, от Африки до Галлии. Под большей частью документов стояли имена представителей немногих семей, всегда одних и тех же: Эмилиев, Клавдиев, Корнелиев, Лутациев, Метеллов, Сервилиев. Именно это, по мнению Катула и ему подобных, давало им право смотреть свысока на рядовых всадников, подобных Цицерону.

Я ждал у двери, пока служители искали отчеты Верреса. Наконец один из них вышел и вручил мне единственный ящик с какой-нибудь дюжиной свитков. Просмотрев прикрепленные к ним ярлыки, я увидел, что почти все они относятся к тому времени, когда Веррес являлся городским претором. Исключением был хрупкий лист папируса, который даже не стали сворачивать. Рукопись составили двенадцать лет назад, во время войны между Суллой и Марием: Веррес тогда был одним из низших магистратов. На папирусе были начертаны всего три предложения: «Я получил 2 235 417 сестерциев. 1 635 417 сестерциев я потратил на заработную плату, хлеб, выплаты легатам, проквесторам, преторианской когорте. 600 000 я оставил в Арминии».

Вспомнив, сколько документов пересылал в Рим Цицерон в свою бытность низшим магистратом в Сицилии (причем все были написаны мной под его диктовку), я едва удержался, чтобы не расхохотаться.

— И это все? — осведомился я.

Служитель подтвердил, что так и есть.

— Но где же его отчеты из Сицилии?

— Еще не поступили.

— Не поступили? Но его назначили наместником провинции два года назад!

Библиотекарь посмотрел на меня пустым взглядом, и я понял, что зря трачу время. Переписав три предложения, содержавшиеся на папирусе, я вышел на вечернюю прохладу.

За то время, что я провел в Государственном архиве, на Рим опустилась тьма. Семейство Цицерона уже приступило к ужину, однако хозяин предупредил раба Эроса, чтобы меня провели в триклиний[9] сразу же после того, как я вернусь.

Цицерон возлежал на ложе рядом с Теренцией. Был здесь и его брат Квинт вместе со своей супругой Помпонией. Третье ложе занимали двоюродный брат Цицерона Луций и незадачливый Стений, по-прежнему одетый в грязные траурные одежды, поеживавшийся от смущения. Войдя в трапезную, я сразу же ощутил напряжение, но сам Цицерон был в прекрасном настроении. Он всегда любил застолья, причем ценил в них не столько яства, сколько возможность побыть в хорошем обществе и насладиться беседой. Среди собеседников он в особенности ценил Квинта, Луция и, конечно, Аттика.

— Ну? — обратился он ко мне.

Я рассказал ему о том, что произошло, и показал три предложения из отчета Верреса. Пробежав их глазами, Цицерон заворчал и бросил восковую табличку на стол.

— Ты только взгляни на это, — обратился он к Квинту, — этот негодяй настолько ленив, что даже соврать не может. Шестьсот тысяч! Кругленькая сумма! Ни больше ни меньше! И где он их оставляет? В городе, который потом — до чего ладно все складывается! — занимает противник. Дескать, с него и спрашивайте за пропажу денег. И еще: в архив не поступило ни одного отчета за последние два года. Стений, я несказанно благодарен тебе за то, что ты обратил мое внимание на этого мерзавца.

— Да, мы благодарны тебе от всей души, — проговорила Теренция с ледяной вежливостью, не предвещавшей ничего хорошего. — Благодарны за то, что втянул нас в войну против половины самых влиятельных семей Рима. Но зато теперь, я полагаю, мы сможем общаться с сицилийцами, так что расстраиваться нет причин. Откуда ты родом, говоришь?

— Из Ферм, досточтимая.

— Ах, из Ферм! Никогда не слышала об этом месте, но не сомневаюсь, что оно восхитительно. Ты сможешь произносить свои пылкие речи перед тамошним городским советом, Цицерон. Может, тебя даже выберут туда, ведь Рим отныне для тебя закрыт. Но зато ты станешь консулом Ферм, а я буду первой дамой.

— Уверен, что ты справишься, с твоим-то умом и обаянием, дорогая, — ответил Цицерон, похлопав жену по руке.

Так они могли препираться часами, и я подозреваю, что временами им это нравилось.

— И все же я пока не понимаю, что ты будешь делать со всем этим, — проговорил Квинт. Совсем недавно вернувшийся с военной службы, он был на четыре года моложе своего родственника, но обладал едва ли половиной его ума. — Если ты предложишь сенаторам поговорить о Верресе, они все заболтают, если ты вытащишь его в суд, они сделают так, что он непременно будет оправдан. Советую держаться от всего этого подальше.

— А что скажешь ты, Луций?

— Я скажу, что человек чести, будучи римским сенатором, не может оставаться в стороне, равнодушно наблюдая за возмутительным и неприкрытым мздоимством.

— Браво! — воскликнула Теренция. — Вот слова подлинного философа, который за всю свою жизнь не занимал ни одной должности!

Помпония громко зевнула.

— Нельзя ли поговорить о чем-нибудь другом? — спросила она. — Государственные дела — это так скучно!

Она и сама была на редкость скучной женщиной. Помимо выдающегося бюста, у нее имелось только одно достоинство: она приходилась сестрой Аттику. Я заметил, что Цицерон встретился глазами с братом и почти незаметно качнул головой, словно говоря: «Не обращай внимания. С ней бесполезно спорить».

— Хорошо, — подытожил он, — не будем больше о государственных делах. Но я хочу выпить, — он поднял кубок, и все последовали его примеру, — за нашего старого друга Стения. Оставив в стороне все остальное, пожелаем, чтобы этот день стал началом восстановления его благоденствия.

Глаза сицилийца увлажнились от избытка чувств.

— За тебя, Стений!

— И за Фермы, — едко добавила Теренция, переведя взгляд маленьких темных глаз с кубка на лицо сицилийца. — Не будем забывать о Фермах.

Я поел один в кухне и потащился спать, прихватив с собой лампу и несколько свитков с философскими трудами — мне разрешалось брать из небольшой хозяйской библиотеки что угодно. Однако я изнемогал от усталости и поэтому не смог читать. Позже за гостями закрылась входная дверь, громко лязгнули железные засовы. Я слышал, как Цицерон и Теренция поднимаются наверх, а затем расходятся по разным комнатам. Не желая, чтобы муж будил ее чуть свет, она давно уже облюбовала себе отдельную спальню в глубине дома. Над моей головой слышались тяжелые шаги хозяина, который расхаживал по комнате. Это было последнее, что донеслось до моего слуха: вслед за этим я задул лампу и провалился в сон.

Лишь через шесть недель до нас дошли первые новости из Сицилии. Веррес пропустил отцовские просьбы мимо ушей. В первый день декабря он, как и собирался, провел в Сиракузах суд над Стением, заочно осудил его за помощь повстанцам, приговорил к распятию на кресте и отрядил своих головорезов в Рим. Те должны были схватить несчастного и привезти в Сицилию, чтобы предать там мучительной смерти.

III

Вызывающее, пренебрежительное поведение наместника в Сицилии оказалось для Цицерона полной неожиданностью. Он был уверен, что заключил честное соглашение, которое поможет спасти жизнь его клиенту.

— Выходит, — горько жаловался он, — среди них нет честных людей!

Он бушевал и метался по дому, чего раньше никогда не случалось. Его провели, обманули, выставили дураком! Он кричал, что немедленно отправится в сенат и публично разоблачит этот гнусный обман. Однако я знал, что Цицерон очень скоро успокоится. Он прекрасно знал, что его положение в сенате не позволяет даже настаивать на созыве заседания и если он попытается сделать это, то лишь подвергнется новому унижению.

Но все равно Цицерон был просто обязан защитить своего клиента. Наутро после того, как Стений с ужасом узнал об ожидавшей его судьбе, мой хозяин собрал совет, чтобы определиться со следующими шагами. В первый раз на моей памяти он отменил ежедневный утренний прием посетителей, и мы вшестером набились в его маленькую комнату для занятий: сам Цицерон, Квинт, Луций, Стений, я со своими табличками для записей и Сервий Сульпиций — молодой, но уже известный законник, которому прочили блестящее будущее. Цицерон первым делом предложил Сульпицию изложить суть дела с точки зрения закона.

— Вообще-то, — начал тот, — наш друг имеет право оспорить приговор сиракузского суда, но подать прошение он может только на имя наместника, то есть самого Верреса. Значит, этот путь для нас закрыт. Выдвинуть обвинение против Верреса тоже невозможно. Во-первых, как действующий наместник, он пользуется неприкосновенностью. Во-вторых, полномочия Гортензия как судебного претора истекают только в январе. Наконец, в-третьих, суд будет состоять из сенаторов, которые не пойдут против одного из своих. Цицерон может внести в сенат еще один проект, но он уже предпринял такую попытку, и мы знаем, чем она закончилась. Вторую непременно постигнет такая же участь. Открыто жить в Риме Стений не может. Любой приговоренный к смерти согласно закону должен быть немедленно изгнан из города. Между прочим, и ты, Цицерон, можешь подвергнуться преследованию, если попытаешься укрывать его в своем доме.

— И что же ты посоветуешь?

— Самоубийство, — ответил Сервий. Стений издал мучительный стон. — Я говорю совершенно серьезно. Боюсь, тебе придется подумать об этом, прежде чем они доберутся до тебя. Или ты предпочитаешь бичевание, раскаленные гвозди, забиваемые в ладони, многочасовые муки на кресте…

— Благодарю тебя, Сервий, — прервал его Цицерон, пока законник окончательно не запугал сицилийца, и так полумертвого от страха. — Тирон, нужно найти место, где Стений мог бы скрываться какое-то время. Под этой крышей ему оставаться больше нельзя, здесь его будут искать в первую очередь. Сервий, я восхищен твоей речью, ты изложил все безукоризненно. Веррес — животное, но животное хитрое, и поэтому он почувствовал себя в силах довести дело до обвинения. Ну а я ночью все обдумал и решил, что по крайней мере один выход есть.

— Какой? — хором спросили собеседники.

— Обратиться к трибунам.

В комнате повисло напряженное молчание. Трибуны к тому времени полностью утратили доверие. Изначально они были противовесом сенату, отстаивая права и интересы рядовых граждан, но за десять лет до описываемых событий, после того как Сулла разгромил войска Мария, аристократы лишили их прежних полномочий. Трибуны более не имели права созывать народные собрания, вносить законопредложения или смещать таких, как Веррес, за преступления и злоупотребления. Последним унижением стало правило, согласно которому любой сенатор, становившийся трибуном, лишался права занимать высшие должности — консула или претора. Иными словами, институт трибунов превратился в своеобразный отстойник. Трибунами делали пустословов или оголтелых злопыхателей, бездарных и не имеющих будущего — отходы деятельности государства. С трибунами не станет иметь дела ни один сенатор, независимо от его происхождения и честолюбия.

Цицерон помахал в воздухе рукой, призывая собеседников к молчанию.

— Я предвижу ваши возражения, — сказал он, — но у трибунов еще осталась толика власти, пусть и крошечная. Не так ли, Сервий?

— Это верно, — согласился законник. — Они все еще сохранили potestas auxilii ferendi. — Созерцание наших ничего не понимающих лиц доставило ему истинное наслаждение, и Сервий с улыбкой пояснил: — Право предоставлять защиту людям, подвергшимся несправедливым преследованиям со стороны магистратов. Но я обязан предупредить тебя, Цицерон, что твои друзья, в числе которых имею честь быть и я, станут коситься на тебя, если ты ввяжешься в дела простонародья. Самоубийство! — повторил он. — Что тут, в конце концов, такого? Все мы смертны, и уход из жизни для каждого из нас — это всего лишь вопрос времени. Покончив с собой, Стений, ты умрешь с честью.

— Я согласен с Сервием. Мы можем подвергнуться опасности, связавшись с трибунами, — проговорил Квинт. Он всегда говорил «мы», имея в виду старшего брата. — Нравится нам или нет, но власть в Риме сегодня принадлежит сенату и аристократам. Именно поэтому мы так осмотрительно создавали тебе имя, чтобы ты прославился как судебный защитник. Если другие решат, что ты всего лишь очередной нарушитель спокойствия, пытающийся взбудоражить чернь, это может нанести нам непоправимый урон. И кроме того… Даже не знаю, как и сказать, Марк… Задумывался ли ты о том, как поведет себя Теренция, если ты пойдешь этим путем?

Сервий захохотал:

— Действительно, Цицерон, как ты собираешься покорять Рим, если не можешь справиться с собственной женой?

— Поверь мне, друг мой Сервий, покорение Рима — это детская игра по сравнению с покорением моей жены!

Спор продолжился. Луций склонялся к тому, чтобы немедленно, независимо от возможных последствий, обратиться к трибунам, а Стений был слишком перепуган и несчастен, чтобы иметь собственное мнение о чем-нибудь. Под конец Цицерон захотел выслушать меня. В ином обществе это показалось бы нелепостью, ибо взгляды раба в Риме никем и никогда не принимались в расчет, но люди, собравшиеся в этой комнате, уже привыкли к тому, что Цицерон иногда обращался ко мне за советом. Я осторожно ответил, что, как мне кажется, поведение Верреса не понравится Гортензию и во избежание публичного скандала он может усилить нажим на своего клиента, рассчитывая сделать его более сговорчивым. Что касается обращения к трибунам, сказал я, оно таит в себе определенный риск, но все же это лучшее, что можно сделать. Мой ответ явно понравился Цицерону.

Подводя итоги обсуждения, он произнес слова, ставшие впоследствии афоризмом. Я никогда не забуду их:

— Иногда, увязнув в государственных делах, следует ввязаться в драку, даже если не знаешь, как в ней победить. Только во время драки, когда все приходит в движение, можно увидеть выход. Благодарю вас, друзья мои.

На этом совещание закончилось.

Терять время было нельзя: если новости из Сиракуз успели достичь Рима, следовало думать, что люди Верреса уже недалеко. Во время совещания я непрерывно размышлял о том, где можно спрятать Стения, а потом отправился на поиски Филотима, раба Теренции. Молодой, прожорливый и сладострастный, он обычно ошивался на кухне, где уговаривал кухарок снизойти до какого-нибудь из его пороков, а лучше до обоих.

Найдя Филотима, я спросил, не найдется ли в принадлежащих его хозяйке доходных домах свободной комнаты. Узнав, что комната есть, я уговорил его дать мне ключ. Затем, выглянув за дверь и убедившись, что возле дома не слоняются подозрительные личности, я уговорил Стения последовать за мной.

Сицилиец был подавлен: его мечты вернуться домой пошли прахом, а теперь бедняга мог еще и потерять свободу. Когда Стений увидел убогое строение в Субуре и услышал от меня, что ему предстоит здесь жить, он, видимо, решил, что даже мы бросили его.

В эту мрачную нору вели рассохшиеся, шаткие ступени, на стенах виднелась копоть — напоминание о недавнем пожаре. Комната на втором этаже мало чем отличалась от тюремной камеры. На голом полу валялся соломенный тюфяк, из крохотного оконца было видно точно такое же здание, стоявшее настолько близко, что с его жильцами можно было обмениваться рукопожатиями. Нужду справляли в ведро.

Что и говорить, удобств маловато, но здесь Стений хотя бы мог чувствовать себя в безопасности. В этих зловонных, перенаселенных трущобах он никому не был известен, и отыскать его было почти невозможно.

Стений плаксивым голосом попросил меня побыть с ним хотя бы немного. Однако мне нужно было подобрать все документы по этому делу, чтобы Цицерон предоставил их трибунам.

— Время поджимает, — сказал ему я и тут же ушел.

Трибуны заседали по соседству с сенатом, в старой Порциевой базилике. Хотя трибунат превратился в пустую раковину, из которой власти выковыряли всю плоть, люди продолжали виться вокруг этого здания. Озлобленные, ограбленные, голодные, воинственные — такими были обычные посетители Порциевой базилики. Пересекая форум, мы с Цицероном увидели на ее ступенях изрядную толпу. Каждый тянул шею, пытался разглядеть, что происходит внутри. Хотя в руках у меня была коробка с документами, я как мог расчищал сенатору путь, получая многочисленные толчки и пинки. Собравшиеся здесь не питали особой любви к обладателям тог с пурпурной полосой.

Десять трибунов, ежегодно избираемых народом, изо дня в день сидели на длинной деревянной лавке под фреской, изображавшей разгрома карфагенян. В здании, не очень большом, постоянно шумел народ и было тепло, несмотря на стоявший за дверями холод.

Когда мы вошли, к собравшимся обращался с речью какой-то — почему-то босоногий — юнец, уродливый, с костлявым лицом и отвратительным скрипучим голосом. В Порциевой базилике всегда хватало сумасбродов, и поначалу я принял оратора за одного из них — тем более что он, похоже, рассуждал лишь о том, почему ни одну из колонн нельзя передвинуть или убрать, чтобы трибунам было просторнее. И тем не менее люди отчего-то слушали его. Цицерон также стал внимать словам уродца и скоро, услышав в десятый раз «мой предок», понял: это праправнук знаменитого Марка Порция Катона, построившего базилику и давшего ей свое имя.

Я упомянул об этом случае потому, что юному Катону — тогда ему было двадцать три — впоследствии предстояло сыграть немалую роль в судьбе Цицерона и гибели республики. Однако в то время о таком никто и помыслить не мог. Выглядел он как обитатель сумасшедшего дома. Закончив свою речь, Катон двинулся вперед — с безумными, ничего не видящими глазами — и наткнулся на меня. Мне запомнились звериный запах, исходивший от него, мокрые, спутанные волосы и пятна пота под мышками — каждое величиной с тарелку. Однако он добился своей цели, и колонна, которую он пылко защищал, стояла на своем месте еще много лет — столько же, сколько само здание.

Однако вернусь к своей истории. Как я уже говорил, в целом трибуны являли собой жалкое зрелище, но один из них был даровитым и деятельным. Звали его Лоллий Паликан. Гордый человек, он, однако, был низкого происхождения, родившись, как и Помпей Великий, на северо-востоке Италии. Все были убеждены, что по возвращении из Испании Помпей использует свое влияние для того, чтобы сделать земляка претором, и несказанно удивились, когда Паликан решил избираться в трибуны. Однако в то утро он выглядел вполне довольным, сидя рядом с другими новоиспеченными трибунами. Выборы состоялись в десятый день декабря, и они еще не совсем освоились с новой должностью.

— Цицерон! — радостно воскликнул Лоллий, завидев нас. — А я все жду, когда ты появишься!

Паликан сообщил, что до него уже дошла весть о случившемся в Сиракузах и он сам хотел поговорить о Верресе. Однако ему хотелось бы побеседовать с Цицероном наедине, поскольку на карту, таинственно сообщил он, поставлено гораздо больше, нежели судьба одного несчастного. Лоллий предложил встретиться через час в его доме на Авентинском холме. Цицерон согласился, и трибун тут же велел одному из своих подчиненных проводить нас туда. Сам он собирался идти один.

Дом Лоллия, расположенный у Лавернских ворот, прямо за городской стеной, оказался суровым и непритязательным. Больше всего мне запомнился огромный бюст Помпея, облаченного в шлем и доспехи Александра Македонского. Он стоял в атриуме и подавлял своими размерами.

— Да, — проговорил Цицерон, как следует осмотрев бюст, — неплохо, если захочешь отдохнуть от «Трех граций».

То была одна из его едких шуточек, которые разлетались по городу и безошибочно находили свою жертву. К счастью, на сей раз его не услышал никто, кроме меня. Воспользовавшись удобным случаем, я сказал хозяину, как письмоводитель консула отнесся к байке о Геллии, пытавшемся помирить философов. Цицерон сделал вид, что до смерти напуган, и пообещал впредь быть осторожнее. «Люди, — заявил он, — любят, когда публичные деятели скучны до зевоты. Я стану таким же». Не знаю, говорил ли он всерьез, но даже если так, Цицерону никогда не удавалось быть скучным.

— Ты произнес великолепную речь на прошлой неделе, — с порога заявил Паликан. — У тебя в сердце горит настоящий огонь, поверь мне! Но эти ублюдки-аристократы втоптали тебя в грязь. Что ты намерен делать дальше?

Вот так он говорил: грубые слова, грубый выговор. Неудивительно, что аристократам приходилось туго, когда они вступали с ним в спор.

Я открыл коробку, вручил Цицерону документы, и он вкратце рассказал Лоллию, что случилось со Стением. Закончив, он спросил, есть ли надежда заручиться поддержкой трибунов.

— Это от многого зависит, — улыбнулся Лоллий, облизнув губы. — Давай присядем и подумаем, что можно предпринять.

Он провел нас в другую комнату, поменьше. Одну из стен украшала фреска с изображением Помпея, увенчанного лавровым венком. Здесь он был одет как Юпитер, а в руках держал разящие молнии.

— Нравится? — спросил Паликан.

— Очень впечатляюще, — ответил Цицерон.

— Да, ты прав, — с нескрываемой гордостью согласился хозяин дома. — Вот это — настоящее искусство.

Я уселся в уголке, прямо под изображением пиценского божества, а Цицерон, с которым я старался не встречаться глазами, чтобы мы оба не расхохотались, устроился на ложе в противоположном конце комнаты, рядом с хозяином.

— То, что я собираюсь сказать тебе, Цицерон, не должно выходить за стены этого дома. Помпей Великий, — Лоллий мотнул головой в сторону фрески на случай, если мы вдруг не поняли, о ком он говорит, — скоро возвращается в Рим. Впервые за последние шесть лет. Он прибывает со своим войском, так что наши благородные друзья не смогут играть с ним в свои грязные игры. Он идет за должностью консула. И он получит ее. И никто не сможет помешать ему.

Паликан резко подался вперед, ожидая увидеть на лице собеседника потрясение или хотя бы удивление, однако Цицерон выслушал это поразительное сообщение так же бесстрастно, как если бы ему сообщили о погоде за окном.

— Если я правильно понял тебя, ты хочешь, чтобы я поддержал вас с Помпеем в обмен на помощь в деле Стения? — спросил Цицерон.

— Ну и хитрец же ты, Цицерон! Сразу все понял! И каким будет твой ответ?

Цицерон оперся подбородком о руку и поглядел на Паликана:

— Для начала могу сказать тебе, что Квинта Метелла эта новость не обрадует. Его предназначали в консулы с самого рождения. Очередь Квинта Метелла подходит следующим летом.

— Вот как? Тогда пусть поцелует мой зад! Сколько у него легионов?

— Легионы найдутся и у Красса, и у Лукулла, — заметил Цицерон.

— Лукулл слишком далеко, кроме того, у него и так есть все, что ему нужно. Что касается Красса… Да, Красс и вправду ненавидит Помпея до дрожи, но он — не настоящий солдат. Он скорее торгаш, а такая публика предпочитает заключать сделки.

— Но есть еще одна вещь, которая делает вашу затею совершенно противозаконной. Стать консулом можно не раньше сорока трех лет. А сколько Помпею?

— Только тридцать четыре.

— Вот видишь! Он почти на год младше меня. Кроме того, прежде чем стать консулом, сначала следует избраться в сенат и послужить претором, а за плечами Помпея нет ни того ни другого. Он в жизни не произнес ни одной речи, касающейся государственных дел. Короче говоря, Паликан, трудно представить кого-нибудь менее подходящего на место консула, чем Помпей.

Паликан развел руками:

— Все это, возможно, верно, но давай поглядим правде в глаза. Помпей много лет правил целыми странами. Он уже консул, только что не по имени. Смотри на вещи трезво, Цицерон! Ты ведь не думаешь, что такой человек, как Помпей, приедет в Рим и начнет пробиваться наверх с самого низа, точно прислужник при государственном деятеле! Что станет тогда с его именем?

— Я уважаю его чувства, но ты просил меня высказаться, и вот мое мнение. Скажу еще одно: аристократы этого не потерпят. Да, если Помпей приведет к стенам города десятитысячное войско, я допускаю, что ему позволят сделаться консулом, но рано или поздно его солдаты вернутся домой, и как он тогда… Ха! — Цицерон неожиданно откинул голову и громко засмеялся. — А ведь это очень умно!

— Ну что, дошло? — усмехнувшись, спросил Паликан.

— Дошло! — с горячностью кивнул Цицерон. — На самом деле умно!

— Вот я и предлагаю тебе принять в этом участие. А Помпей Великий никогда не забывает друзей.

В то время я понятия не имел, о чем они толкуют. Цицерон разъяснил мне это лишь по пути домой. Помпей намеревался стать консулом, предложив полностью восстановить власть трибунов. Этим и объяснялось непонятное на первый взгляд решение Паликана стать трибуном. В основе этого замысла лежало вовсе не бескорыстное намерение предоставить римлянам больше свободы, хотя я допускаю, что время от времени, нежась в испанских купальнях, Помпей с удовольствием представлял себя борцом за права простых людей. Нет, конечно же, это был чистый расчет. Будучи прекрасным военачальником, Помпей понял, что, бросив такой клич, он сумеет взять аристократов в клещи: с одной стороны — его солдаты, вставшие лагерем у стен города, с другой — простой народ внутри этих стен. У Гортензия, Катула, Метелла и остальных просто не останется выбора. Придется дать Помпею консульство и вернуть трибунам отобранные у них полномочия, а иначе им конец. А после этого Помпей сможет отослать войско домой и править, минуя сенат и обращаясь прямо к народу. Он станет неуязвимым и недосягаемым. По словам Цицерона, замысел был блестящим: он внезапно осознал это во время беседы с Паликаном.

— Что же получу я? — спросил Цицерон.

— Отмену смертного приговора для твоего клиента.

— И это все?

— Это будет зависеть от того, какую пользу ты принесешь. Я не могу обещать ничего определенного. Придется тебе подождать, пока сюда не приедет сам Помпей.

— Не слишком привлекательное предложение, друг мой Паликан, замечу я.

— Позволь и мне заметить, что ты сейчас находишься в не слишком привлекательном положении, мой дорогой Цицерон.

Цицерон поднялся. Я понял, что у него сейчас лопнет терпение.

— Я в любое время могу отойти в сторону.

— И оставить своего клиента умирать на кресте Верреса? — Паликан тоже встал. — Сомневаюсь, что ты столь жестокосерден, Цицерон. — Он провел нас мимо Помпея в образе Юпитера, потом мимо Помпея в образе Александра Великого. Обменявшись на пороге рукопожатием с Цицероном, он сказал: — Завтра утром приходи со своим клиентом в базилику. После этого ты окажешься нашим должником, и мы будем внимательно наблюдать за происходящим.

Дверь закрылась с громким, уверенным стуком.

— Если он ведет себя так на людях, каков же он в отхожем месте? И не напоминай мне, Тирон, чтобы я осторожнее выбирал слова. Мне наплевать, слышит их кто-нибудь или нет.

Он двинулся к городским воротам, сцепив руки за спиной и задумчиво опустив голову. Бесспорно, Паликан был прав, и у Цицерона не было выбора. Он не мог бросить своего клиента на произвол судьбы. Однако я уверен, что он взвешивал все за и против, пытаясь решить, стоит ли менять замысел и вместо простого обращения к трибунам ввязываться в чреватую кровопролитием борьбу за восстановление их прав и привилегий. Пойдя на этот шаг, он может лишиться поддержки умеренных — таких, как Сервий.

— Ладно, — сказал он с кривой полуулыбкой, когда мы дошли до дома, — я хотел ввязаться в драку, и, похоже, мне это удалось.

Он спросил Эроса, где находится Теренция, и, кажется, испытал облегчение, услышав, что она все еще у себя. Значит, в его распоряжении есть несколько часов и неприятный разговор, во время которого он должен будет рассказать ей последние новости, состоится не сейчас. Мы прошли в его маленькую комнату для занятий, и Цицерон сразу же принялся диктовать мне речь, с которой намеревался обратиться к трибунам:

— Друзья мои! Для меня великая честь впервые предстать перед вами…

Тут послышались крики и глухие удары в дверь. Цицерон, который любил диктовать, расхаживая по комнате, выскочил, желая выяснить, что происходит. Я поспешил за ним. В прихожей мы обнаружили шестерых мужчин с грубыми и злыми лицами. Все они были вооружены палками. Эрос катался по полу, держась за живот и подвывая, из разбитой губы текла кровь. Помимо этих шестерых, был еще один, вместо палки державший в руках официальный документ. Шагнув к Цицерону, он объявил, что ему дано право обыскать дом.

— Дано кем?

Цицерон был спокоен. Мне на его месте, наверное, не удалось бы сохранять такое ледяное бесстрастие.

— Вот предписание, выданное Гаем Верресом, пропретором Сицилии, в первый день декабря. — Незнакомец оскорбительно помахал папирусом перед носом Цицерона. — Я разыскиваю изменника Стения.

— Здесь его нет.

— Это мне судить, есть он здесь или нет.

— А кто ты такой?

— Тимархид, вольноотпущенник Верреса, и я не позволю заговаривать мне зубы, пока преступник покидает дом. Вы, — повернулся он к двоим, стоявшим ближе к нему, — стерегите главный вход. Вы двое идите к черному ходу, остальные — за мной. Начнем с твоей комнаты для занятий, сенатор, если ты не возражаешь.

Через секунду дом наполнился топотом ног по мраморным плитам и деревянным полам, возгласами рабынь, грубыми мужскими голосами, выкрикивавшими приказы, звоном бьющейся посуды и другой утвари. Тимархид прошел в комнату для занятий и стал заглядывать в коробки с папирусами.

— Вряд ли ты найдешь его в одной из этих коробок, — заметил Цицерон, стоявший у двери.

Ничего не обнаружив, они поднялись в покои сенатора, выдержанные в спартанском стиле. Цицерон по-прежнему сохранял спокойствие, но было видно, что это дается ему с большим трудом. Глядя, как незваные гости перевернули кровать, он все же не сдержался и проговорил:

— Будь уверен, Тимархид, ты и твой хозяин стократно заплатите за все это.

Не обратив внимания на угрозу, Тимархид спросил:

— Твоя жена. Где она спит?

— На твоем месте я не стал бы делать этого, — тихо проговорил Цицерон.

Но остановить Тимархида было уже невозможно. Он проделал долгий путь, ничего не нашел, а нарочитое спокойствие Цицерона окончательно вывело его из себя. В сопровождении трех своих людей он побежал по коридору с криком: «Стений! Мы знаем, что ты здесь!» — и с разбега вломился в спальню Теренции.

Женский вопль и сочный звук пощечины, которой хозяйка дома наградила незваного гостя, были слышны во всех уголках дома. А затем последовал поток виртуозных проклятий, изрыгаемых так громко и повелительно, что предок Теренции, возглавлявший римские силы в битве против Ганнибала при Каннах полтора века назад, должно быть, открыл глаза и сел в своей могиле.

— Она кинулась на мерзкого вольноотпущенника, как тигрица бросается с дерева, — рассказывал впоследствии Цицерон. — Признаться, мне даже стало жаль беднягу.

Тимархид, видимо, понял, что проиграл: через минуту он вместе с тремя своими головорезами уже отступал вниз по лестнице под натиском разъяренной Теренции и маленькой Туллии, которая пряталась за юбкой матери, но в подражание ей воинственно размахивала кулачками. Мы слышали, как Тимархид созывает своих людей и все они выбегают на улицу. Хлопнула дверь, и в старом доме вновь воцарилась тишина, нарушаемая лишь приглушенными всхлипываниями одной из служанок.

— Ну что, доволен? — уперев руки в боки, накинулась на Цицерона Теренция, все еще кипевшая от гнева. Ее щеки пылали, узкая грудь часто вздымалась и опускалась. — И все это из-за того, что ты заступился в сенате за этого зануду Стения!

— Боюсь, ты права, милая, — грустно ответил Цицерон. — Они решили меня запугать.

— Ты не должен позволить им сделать это, Цицерон, — проговорила женщина, взяв его голову в свои руки — не столько нежно, сколько страстно. Глядя на него горящими глазами, она добавила: — Ты должен сокрушить их!

В итоге, когда следующим утром мы отправились в Порциеву базилику, по одну сторону от Цицерона шел Квинт, по другую Луций, а позади него, облаченная в роскошное платье римской матроны, в нанятых по такому случаю носилках восседала Теренция. Впервые за всю их совместную жизнь она покинула дом, чтобы выслушать публичную речь мужа, и, готов поклясться, от ее присутствия мой хозяин волновался больше, чем от предстоящего выступления перед трибунами.

Этим утром, как всегда, Цицерона сопровождала внушительная свита клиентов, еще увеличившаяся после того, как примерно на полпути мы остановились, чтобы забрать Стения из его жалкого убежища на улице Аргилет. В общей сложности наша процессия насчитывала около сотни человек. Не таясь, мы прошли через форум и направились в базилику, где заседали трибуны. Тимархид вместе со своей шайкой следовал за нами на некотором отдалении, не осмеливаясь напасть: численный перевес был на нашей стороне. Кроме того, было понятно, что если он попытается сделать это в базилике, то его просто разорвут на части.

Десять трибунов восседали на скамье. Зал был полон. Паликан поднялся со своего места и зачитал проект решения трибуната:

— Волею данного государственного органа изгнание Стения из Рима отменяется!

Затем вперед выступил Цицерон с бледным от волнения лицом. Нередко перед особенно важными выступлениями его начинало тошнить. То же самое произошло и теперь. За минуту до этого он остановился у сточной канавы, и его вырвало.

Поначалу Цицерон говорил почти то же, что недавно в сенате, правда теперь он мог пригласить своего клиента выйти вперед и время от времени делать жесты в его сторону, чтобы судьи смилостивились над несчастным. Пожалуй, никогда еще перед римским судом не представала столь жалкая в своем отчаянии фигура, как Стений в тот день. Выступление Цицерона совершенно не походило на его обычные судебные речи: на этот раз он отчетливо высказался о состоянии дел в Риме. Когда Цицерон дошел до самой важной части, он уже не волновался, голос его звенел.

— Напомню старую пословицу: «Рыба гниет с головы». И если сегодня в Риме что-нибудь гниет — кто усомнится в этом? — я уверяю вас, что все также началось с головы. С самого верха! С сената! — (Слушатели одобрительно закричали и затопали ногами в знак согласия.) — И если вы спросите, что можно сделать с этой гниющей, вонючей, разлагающейся головой, я отвечу без малейших колебаний: отрезать! — (Одобрительные возгласы зазвучали еще явственнее.) — Но простого ножа недостаточно, поскольку голову составляет знать, и все мы знаем, что это означает! — (В зале послышался смех.) — Эта голова налилась ядом мздоимства, раздулась от спеси и высокомерия. Тот, кто возьмет нож, должен иметь твердую руку и душевную крепость, ведь у всех этих знатных особ — у всех, говорю я вам! — шеи сделаны из меди. — (Снова смех.) — Но такой человек придет. Он уже близко. Вы будете восстановлены в своих правах, обещаю вам, какой бы ожесточенной ни была борьба. — Самые сообразительные принялись выкрикивать имя Помпея. Цицерон поднял руку с тремя растопыренными пальцами. — Сейчас вам предстоит пройти великое испытание и узнать, по плечу ли вам великая битва. Проявите мужество! Начните прямо сегодня! Нанесите удар тирании! Освободите моего клиента! А потом освободите Рим!

Позже Цицерон был до такой степени встревожен тем, как возбудила толпу его речь, что попросил меня уничтожить табличку с ее записью. Табличка эта была единственной, поэтому сейчас, признаюсь, я пишу по памяти. Однако я помню все в мельчайших подробностях: силу, звучавшую в каждом слове, страсть, звеневшую в его голосе, нарастающее возбуждение слушателей, которых он подстегивал, словно хлыстом. Я помню, как Цицерон и Паликан подмигнули друг другу, когда мы уходили из базилики, как неподвижно сидела Теренция, глядя перед собой, в то время как остальные буквально бесновались вокруг нее. Помню я и Тимархида, который на протяжении всей речи стоял в глубине зала и поспешно улизнул до того, как отзвучали приветственные крики. Не сомневаюсь, что он тут же поспешил к своему хозяину — рассказать о том, что произошло. Стоит ли говорить, что трибуны единогласно высказались в пользу Стения! С этой минуты ему ничто не угрожало в пределах Рима.

IV

Еще одна максима Цицерона гласила: «Даже если ты собираешься сделать что-нибудь непопулярное, делай это со всем пылом, поскольку робостью в государственных делах ничего не добьешься». А потому он, раньше не высказывавшийся относительно Помпея и трибунов, стал их ярым приверженцем. Стоит ли говорить, что сторонники Помпея были чрезвычайно довольны обретением столь блестящего сторонника.

Та зима была долгой и холодной. Как я подозреваю, неуютнее всего чувствовала себя Теренция. Для нее было делом чести поддерживать мужа в противостоянии с врагами, чьи наймиты ворвались в их дом. Однако теперь ей приходилось сидеть среди дурно пахнущих бедняков и слушать, как Цицерон поносит тот общественный слой, к которому принадлежала она сама. В ее гостиной и столовой постоянно толпились новые единомышленники мужа: неотесанные мужланы из диких северных провинций с ужасающим выговором, которые клали ноги на ее мебель и строили козни до глубокой ночи.

Их предводителем был Паликан, и в январе, посетив нас вторично, он привел с собой одного из новых преторов, Луция Афрания, сенатора, происходившего, как и Помпей, из Пицена. Цицерон был сама любезность. Несколько лет назад Теренция также сочла бы за честь принимать под своим кровом претора, но Афраний не принадлежал к знатному роду и не блистал изысканными манерами. Хуже того, он осведомился у хозяйки дома, любит ли она танцевать, и, когда Теренция в ужасе отшатнулась, легкомысленно сообщил, что сам он обожает это занятие. Затем, что было совсем уж чудовищно, он задрал тогу и спросил Теренцию, приходилось ли ей видеть настолько красивые ноги.

Вот такими были люди Помпея в Риме — грубые до неприличия, с казарменными замашками и солдафонскими шутками. Но если учесть, что́ они замышляли, эти качества, видимо, были им необходимы. Время от времени к мужчинам присоединялась дочь Паликана Лоллия — толстая, краснощекая девица, очень не понравившаяся Теренции. Она была женой Авла Габиния, одного из подручных Помпея, также родом из Пицена: в то время он служил под началом Помпея в Испании. Этот Габиний поддерживал связь с легатами, возглавлявшими легионы, которые, в свою очередь, регулярно сообщали о настроениях среди центурионов. Афраний придавал этому большое значение. Какой смысл, рассуждал он, приводить войско под стены города с намерением восстановить власть трибунов, если аристократ с легкостью перекупят эти легионы?

В конце января Габиний прислал весть о том, что пали последние оплоты мятежников, Уксама и Калагуррис, и что Помпей готов вести свои легионы в Рим. Цицерон неделями работал с педариями: пока сенаторы ждали начала заседания, он отводил в сторону то одного, то другого, убеждая их в том, что восстание рабов на севере угрожает их торговым и другим предприятиям. Когда же дошло до голосования, то, несмотря на отчаянное сопротивление аристократов и приверженцев Красса, сенаторы — пусть и незначительным большинством голосов — разрешили Помпею сохранить свое испанское войско и привести ее на родину, чтобы сокрушить сообщников Спартака на севере. С этих пор консульство у Помпея было, можно сказать, в кармане; когда закон приняли, Цицерон впервые за несколько недель вернулся домой с улыбкой на устах.

Да, аристократы ненавидели Цицерона теперь больше, чем кого-либо еще в Риме, и громогласно проклинали его. Председательствовавший на заседании консул, надменный Публий Корнелий Лентул Сура, даже сделал вид, что не узнает Цицерона, когда тот поднялся с места. Пусть! Разве это имело значение? Теперь он принадлежал к узкому кругу приближенных Помпея Великого, а ведь даже дураку известно, что вернейший способ достичь высших должностей — быть рядом с человеком, находящимся на вершине власти.

Стыдно признаться, но за эти хлопотные месяцы мы начисто забыли о Стении из Ферм. Нередко он заявлялся утром и потом целый день таскался за сенатором в надежде поговорить с Цицероном. Он жил все там же, в одном из домов, принадлежавших Теренции. У него почти не было денег. Он не мог покинуть город: неприкосновенность, предоставленная ему трибунами, действовала только в пределах Рима. Стений не брил бороду, не стриг волосы и, судя по источаемому им запаху, не менял одежду с октября. Он бесцельно бродил по улицам и был похож если не на безумца, то по меньшей мере на одержимого.

Цицерон придумывал всевозможные оправдания, чтобы не встречаться с ним. Без сомнения, он считал, что выполнил все свои обязательства перед клиентом, но это было не единственной причиной. Любой государственный деятель чем-то похож на городского сумасшедшего: он не может заниматься одновременно двумя делами, а бедный Стений уже канул в прошлое. Всех занимало одно — приближавшееся столкновение между Помпеем и Крассом, — а нытье сицилийца только раздражало.

Поздней весной Красс, разбив главные силы Спартака в «каблуке» италийского «сапога» и пленив шесть тысяч мятежников, двинулся к Риму. Вскоре после этого Помпей перешел через Альпы и подавил восстание рабов на севере. Он направил консулам письмо, которое было зачитано в сенате. Об успехах Красса в нем упоминалось вскользь, зато говорилось, что именно благодаря Помпею восстание рабов подавлено «окончательно и бесповоротно». Помпей подавал своим сторонникам ясный сигнал: в этом году триумф ожидает лишь одного полководца, и им точно будет не Марк Красс. В конце письма — для самых непонятливых — сообщалось, что он, Помпей, тоже движется к Риму. Стоит ли удивляться тому, что на фоне этих великих, поистине исторических событий Стений был начисто забыт.

В самом конце мая или в начале июня — уже не помню точно — в дом Цицерона прибыл гонец с письмом. Он с неохотой отдал его мне, но уходить отказался, сославшись на то, что ему приказано дождаться ответа. Хотя гонец носил обычную одежду, в нем безошибочно угадывался военный.

Я отнес письмо в комнату для занятий, вручил его Цицерону и смотрел, как его лицо мрачнеет по мере чтения. Затем он передал его мне. Прочитав первую же строку: «Марк Лициний Красс, император, приветствует Марка Туллия Цицерона!» — я сразу же понял причину его озабоченности. Нет, в самом письме не содержалось ничего угрожающего. Это было вежливое приглашение встретиться с победоносным военачальником следующим утром, близ города Ланувий, на римской дороге, у восемнадцатого мильного столба.

— Могу ли я отказаться? — спросил Цицерон и сам же ответил: — Нет, не могу. Это будет воспринято как смертельное оскорбление.

— Возможно, он хочет заручиться твоей поддержкой, — предположил я.

— Вот как? — язвительно переспросил Цицерон. — Что заставляет тебя так думать?

— Разве ты не можешь хоть немного обнадежить его? Конечно, так, чтобы это не противоречило вашим с Помпеем начинаниям.

— В том-то и дело, что не могу. Помпей требует полнейшей преданности и не оставил никаких сомнений на этот счет. Красс спросит: «Ты за меня или против меня?» — и вот он, главный ужас любого государственного мужа, — необходимость дать прямой и недвусмысленный ответ. — Он тяжело вздохнул. — Но ехать все равно придется.

На следующее утро, как только рассвело, мы пустились в путь на открытой двухколесной коляске, которой правил один из рабов Цицерона. Был лучший день лучшего из времен года. Стало уже достаточно тепло, чтобы люди плескались в открытых общественных купальнях за Капенскими воротами, но еще не жарко, и утренний воздух приятно холодил наши лица. Дорога не успела покрыться толстым слоем летней пыли. Листья на ветвях оливковых деревьев радовали глаз свежей изумрудной зеленью. Даже гробницы, тянувшиеся вдоль Аппиевой дороги, выглядели в свете утреннего солнца вполне жизнеутверждающе. В этих местах Цицерон обычно рассказывал о том или ином погребении: вот статуя Сципиона Африканского, а это — могила Горации, убитой собственным братом за то, что слишком откровенно оплакивала смерть своего возлюбленного. Но в то утро хорошее расположение духа покинуло его. Он был слишком озабочен предстоящей встречей с Крассом.

— Ему принадлежит добрая половина Рима, может, и эти могилы тоже — я не удивлюсь. Погляди на них! Каждый склеп способен вместить целую семью. А почему бы и нет? Ты слышал, как действует Красс? Допустим, он узнает, что где-то бушует пожар. Он посылает туда своих людей, и те предлагают жителям соседних кварталов продать свои жилища за бесценок. Иначе они попросту сгорят. Бедняги соглашаются скрепя сердце. После этого Красс отправляет туда же рабов с пожарными повозками, и те тушат пожар. Это лишь одно из его ухищрений. Знаешь, как называет его Сициний? Тот самый Сициний, который не боится никого и ничего? Так вот, он говорит, что Красс — «самый опасный бык в стаде».

Цицерон уткнул подбородок в грудь и больше не проронил ни слова до тех пор, пока мы не миновали восьмой мильный столб, углубившись в сельскую местность и оказавшись неподалеку от Бовилл. Только тогда он обратил мое внимание на кое-что необычное — отряды солдат, охранявшие, как казалось, небольшие столярные мастерские. Мы уже миновали четыре или пять таких сооружений, стоявших примерно через полмили, и чем дальше мы ехали, тем жарче кипела в них работа: визг пил, стук молотков, летящая в разные стороны земля. Через некоторое время Цицерон взглянул на меня и, заметив в моих глазах немой вопрос, пояснил:

— Легионеры сооружают кресты.

Еще чуть погодя нам попалась колонна пехотинцев Красса, шагавших в сторону Рима. Пришлось съехать на обочину, чтобы пропустить их. Позади солдат длинной вереницей брели пленные рабы. Сотни и сотни изнуренных, то и дело спотыкавшихся людей с руками, связанными за спиной, шли навстречу неведомой им судьбе: жуткое войско серых призраков. Возница пробормотал заклятие от злых духов, хлестнул лошадей, и наша повозка рванулась вперед. А затем, через милю или чуть больше, мы увидели смерть. И не один раз, а много. По обе стороны Аппиевой дороги легионеры распинали пленников. Я до сих пор, спустя много десятков лет, пытаюсь забыть об этом, но страшные воспоминания все время посещают меня, заставляя просыпаться в холодном поту: деревянные кресты, на которых корчатся люди, прибитые гвоздями, бледные от боли и страха. Легионеры, натужно кряхтя и изрыгая проклятия, тянули за веревки, поднимая кресты и опуская их в заранее вырытые ямы.

Затем мы перевалили через холм, и нашим взорам предстали два длинных ряда уже поставленных крестов с распятыми людьми, тянувшиеся на много миль. Воздух, казалось, дрожал от стонов умирающих, гудения мух и голодного карканья круживших в небе воронов.

— Вот для чего он вытащил меня из Рима! — злобно пробормотал Цицерон. — Чтобы запугать, показав этих несчастных!

Он был очень бледен, поскольку любое напоминание о боли и тем более смерти — даже если это касалось животных — вызывало у него слабость, отвращение и тошноту. По этой причине он никогда не посещал цирк и, как я подозреваю, испытывал стойкое отвращение ко всему, связанному с войной. В юности он недолго служил под началом Суллы, но затем обратился к тихой и созерцательной жизни. Цицерон не владел мечом и не умел метать дротик, поэтому ему всегда приходилось выслушивать насмешки и оскорбления от товарищей, более искушенных в этих делах.

Миновав восемнадцатый мильный столб, мы обнаружили лагерь Красса, обнесенный рвом и защитным валом, и ощутили характерный запах пота и кожи. Над въездом реяли штандарты. Нас поджидал сын Красса, Публий, который в те времена был еще молодым и проворным центурионом. Ему было приказано проводить Цицерона в палатку начальствующего. Навстречу нам попалось несколько сенаторов, а следом за ними из палатки вышел Красс, не узнать которого было невозможно. Старая Лысина — так называли его солдаты. Несмотря на жару, на его плечи был накинут красный плащ — отличительный знак военачальника. Красс был само радушие. Провожая предыдущих посетителей, он махал рукой и желал им доброго пути. Нас он приветствовал столь же сердечно. Он пожал руку даже мне, точно я был сенатором, а не рабом, которого при иных обстоятельствах могли бы распять на одном из его крестов. Сейчас, вспоминая тот далекий день, пытаясь понять, что насторожило меня в этом человеке, я думаю, что дело было в этом неразборчивом дружелюбии, которое он проявил бы, даже если бы собирался убить нас. Цицерон сказал мне, что его состояние оценивается более чем в двадцать миллионов сестерциев, но при этом Красс вел себя просто и умел быть на равных с любым, даже с селянином, а палатка полководца была столь же непритязательной, как его дом в Риме.

Он пригласил нас войти — и меня тоже, — извиняясь за ужасные картины, свидетелями которых нам пришлось стать, проезжая по Аппиевой дороге: это, по его словам, было продиктовано жестокой необходимостью. Казалось, он гордится своим открытием, позволившим распять шесть тысяч пленников на протяжении трехсот пятидесяти миль «царицы дорог», как называли тогда Аппиеву дорогу. Именно такое расстояние отделяло поле победоносной битвы от ворот Рима. Причем, как он выразился, ему удалось «не допустить сцен насилия». На одну милю приходилось семнадцать распятых, кресты стояли в ста семидесяти шагов друг от друга (у него был поистине математический склад ума), а хитрость заключалась в том, чтобы не посеять смятение среди пленников и не подвигнуть их на бунт, иначе могло начаться настоящее побоище. Для этого через каждую милю или две сколько-то пленников останавливались на обочине дороги, а остальные продолжали двигаться. После того как основная колонна скрывалась из виду, начинались казни. Так шла эта кровавая работа: ничтожный риск для палачей, громадное устрашающее воздействие на проезжих. Замечу, что Аппиева дорога была самой оживленной в Италии.

— Когда рабы услышат об этом, вряд ли у них возникнет желание еще раз взбунтоваться против Рима, — с улыбкой заявил Красс. — Вот ты, например, — обратился он ко мне, — захочешь бунтовать?

Я с жаром заверил его в том, что никогда не пошел бы на такое. Красс потрепал меня по щеке и взъерошил мои волосы. От его прикосновений по моему телу побежали мурашки.

— Продашь его? — спросил он Цицерона. — Он мне нравится, и я дал бы за него хорошую цену. Допустим…

Он назвал сумму, раз в десять или больше превышавшую мою истинную стоимость, и я испугался, что Цицерон не устоит перед щедрым предложением. Если бы он согласился продать меня, мое сердце не выдержало бы.

— Он не продается ни за какие деньги, — ответил Цицерон, подавленный тем, что увидел: голос его прозвучал хрипло. — И для того чтобы избежать всякого недопонимания, император, хочу сразу сообщить, что я присягнул на верность Помпею Великому.

— Помпею — какому? — насмешливо переспросил Красс. — Великому? Чем же он велик?

— Я не хотел бы пускаться в рассуждения об этом, — ответил Цицерон. — Сравнения могут оказаться обидными.

Это замечание пробило броню показного дружелюбия Красса, и его голова невольно дернулась.

Нередко один государственный муж испытывает такую сильную неприязнь к другому, что не может находиться с ним рядом, даже ради взаимной выгоды. Мне стало ясно, что это в полной мере относится к Цицерону и Крассу. Вот чего не понимали стоики, утверждая, что в человеческих отношениях главенствует рассудок, а не чувства. Лично я уверен в обратном. Так было, есть и будет — даже в государственных делах, где, казалось бы, тщательно просчитывается каждый шаг, каждое слово. И если государственные деятели не подчиняются рассудку, что же говорить о других людях?

Красс вызвал Цицерона в надежде заручиться его дружбой, Цицерон приехал к Крассу, надеясь не утратить его доброго расположения, и тем не менее эти двое мужчин не могли скрыть взаимного недоброжелательства. Встреча обернулась полным провалом.

— Давай перейдем к делу, — проговорил Красс, предложив Цицерону сесть. Сняв плащ, он передал его сыну и опустился на походное ложе. — Я хотел попросить тебя о двух вещах, Цицерон. Во-первых, чтобы ты поддержал меня на выборах консула. Мне сорок четыре года, я подхожу по возрасту, кроме того, это — мой год. Во-вторых, я хочу получить триумф. За то и другое я готов заплатить любую цену. Обычно я настаиваю на том, чтобы человек служил только мне, но раз ты уже принял какие-то обязательства, полагаю, что я готов купить половину тебя. Половина Цицерона, — добавил он, вежливо кивнув, — стоит больше, чем любой другой человек целиком.

— Лестное предложение, император, — ответил Цицерон, пытаясь не выказывать негодования, вызванного намеком Красса. — Благодарю тебя! Значит, ты считаешь, что моего раба купить нельзя, а меня — можно. Разреши обдумать это.

— О чем тут думать? На выборах консула каждый гражданин имеет два голоса. Отдай один мне, а второй — кому захочешь. Сделай только так, чтобы все твои друзья последовали твоему примеру. Скажи им, что Красс никогда не забывает тех, кто ему помог. И, кстати, тех, кто ему помешал, он тоже не забывает.

— И все же мне нужно подумать, — упорствовал Цицерон.

По дружелюбному лицу Красса, словно рябь по гладкой воде, пробежала тень.

— А как насчет моего триумфа?

— Лично я полностью уверен в том, что ты заслужил высшие почести. Но, как тебе известно, триумф присуждается полководцу лишь в том случае, если он сумел раздвинуть границы государства. Недостаточно просто вернуть ранее утраченные земли. Принимая решения, сенат всегда рассматривает прошлые случаи. К примеру, когда Фульвий отбил Капую после ее захвата Ганнибалом, он не получил триумфа.

Цицерон объяснял так, будто был искренне огорчен.

— На все это можно закрыть глаза. Если Помпей претендует на консульство, не соответствуя ни одному из условий, почему я не могу получить хотя бы триумф? Я знаю, тебе неизвестно, как трудно начальствовать над войском, более того, — ядовито добавил Красс, — ты вообще не был на военной службе, но ты должен согласиться с тем, что во всем остальном я подхожу. Я убил пять тысяч врагов в сражениях, мне сопутствовали добрые предзнаменования, легионы провозгласили меня императором, я умиротворил много провинций. Если ты используешь свое влияние в сенате в мою пользу, и ты, и другие сенаторы узнаете, что я умею быть очень щедрым.

Последовало долгое молчание. Я не представлял, как Цицерону удастся выкрутиться.

— Вот твой триумф, император, — неожиданно произнес Цицерон, указывая в сторону Аппиевой дороги. — Вот памятник, достойный такого человека, как ты. До тех пор пока у римлян будут языки, чтобы разговаривать, они будут вспоминать Красса, человека, который распял шесть тысяч рабов, расставив кресты на протяжении трехсот пятидесяти миль, через каждые сто семьдесят шагов. Такого не делал ни один из наших прославленных полководцев — ни Сципион Африканский, ни Помпей, ни Лукулл. — Цицерон взмахнул рукой, словно с пренебрежением отодвигал их в сторону. — Ни одному из них это и в голову не пришло бы.

Цицерон откинулся и улыбнулся Крассу. Тот послал ответную улыбку. Время шло. Я сидел затаив дыхание. Это был своеобразный поединок: чья улыбка угаснет первой. Через некоторое время Красс поднялся и протянул руку Цицерону.

— Спасибо, что приехал, мой молодой друг, — сказал он.

Через несколько дней сенат собрался, чтобы определить триумфатора. Большинство сенаторов, включая Цицерона, отклонили притязания Красса на титул. Победитель Спартака удостоился всего лишь овации — менее почетной, второстепенной разновидности триумфа. Вместо того чтобы въехать в город на колеснице, запряженной четырьмя конями, он вошел в Рим пешком; вместо положенного триумфатору грома фанфар раздавалось пение флейт; вместо лаврового венка он был увенчан миртовым.

— Если бы он имел хоть какие-нибудь понятия о чести, то отказался бы от всего этого, — заметил Цицерон.

Разгорелся спор о том, какие почести оказать Помпею, и Афраний поступил хитро. Как претор, он взял слово одним из первых и сообщил, что Помпей готов принять от сената любые почести: завтра утром он прибывает с десятитысячным войском и надеется лично поблагодарить сенаторов.

Десять тысяч воинов? Услышав это, даже аристократы решили не унижать покорителя Испании. Сенаторы единодушно поручили консулам устроить Помпею полноценный триумф.

На следующее утро, одевшись тщательнее обычного, Цицерон стал советоваться с Квинтом и Луцием относительно того, как вести себя на переговорах с Помпеем. Все сошлись на том, что действовать следует напористо и даже самоуверенно. В следующем году Цицерону должно было исполниться тридцать шесть — вполне подходящий возраст, чтобы метить на должность эдила, одного из четырех, которых ежегодно избирали в Риме. У эдила было много возможностей заручиться поддержкой народа и влиятельных людей: он должен был поддерживать общественные здания в надлежащем виде, следить за порядком, устраивать празднества, выдавать разрешения на торговлю. Вот чего попросит Цицерон у Помпея — поддержки на выборах эдила.

— Я уверен, что заслужил это, — сказал Цицерон.

Решение было принято, и мы присоединились к толпе, направлявшейся к Марсову полю, где, по слухам, Помпей собирался выстроить свои легионы. (Между прочим, в те времена лицо, облеченное военным империем, не имело права входить со своим войском в пределы померия — священной городской черты Рима. Если Помпей и Красс хотели и дальше начальствовать над своими легионами, они должны были строить свои козни друг против друга, оставаясь за городскими стенами.) Всем хотелось собственными глазами увидеть великого человека, ведь Римский Александр, как называли Помпея его почитатели, отсутствовал почти семь лет, проводя время в нескончаемых сражениях. Одни хотели узнать, насколько он изменился, другие, как я, вообще ни разу не видели его. Цицерон слышал от Паликана, что Помпей хочет разместить свою штаб-квартиру в Общественном доме, правительственном здании для почетных гостей, расположенном рядом с загонами для голосования[10]. Туда мы и направлялись — Цицерон, Квинт, Луций и я.

Вокруг Общественного дома стояло двойное заграждение из солдат. Пробившись сквозь плотную толпу и добравшись до стены, мы узнали, что внутрь пускают только по приглашениям. Цицерон был глубоко оскорблен тем, что никто из охранников даже не слышал его имени. К счастью, мимо ворот как раз проходил Паликан — он попросил своего зятя Габиния, начальствовавшего над легионом, поручиться за нас. Очутившись внутри, мы с удивлением увидели, что здесь уже собралась чуть ли не половина государственных мужей Рима: они прохаживались в тени колоннад, негромко переговариваясь между собой.

— Ни дать ни взять осы, налетевшие на мед, — заметил Цицерон.

— Помпей Великий прибыл ночью, — сообщил Паликан. — Сейчас он ведет переговоры с консулами.

После этого он пообещал осведомлять нас о происходящем и удалился с чрезвычайно важным видом, отпихнув караульных.

Прошло несколько часов, но от Паликана не было ни слуху ни духу. Мы лишь видели гонцов, вбегавших в дом и выбегавших оттуда, сладострастно обоняли просачивавшиеся наружу запахи еды. Потом консулы ушли, но на смену им прибыли Катул и старый Публий Сервилий Исаврик. Зная, что Цицерон — ярый сторонник Помпея и входит в его ближний круг, сенаторы подходили к моему хозяину, пытаясь выяснить, что здесь делается.

— Все в свое время, — отвечал им Цицерон, — все в свое время.

Сейчас я понимаю, что у него не было ответа на этот вопрос. Поэтому он попросил принести ему стул, а когда я вернулся, пододвинул стул к колонне, сел на него и закрыл глаза.

В середине дня, проложив себе с помощью солдат путь сквозь толпу зевак, прибыл Гортензий и был незамедлительно принят. Когда вскоре после этого в дом вошли три брата Метелла, стало ясно: Цицерона намеренно унижают.

Цицерон отправил своего двоюродного брата Квинта послушать, что говорят на площади, а сам, поднявшись со стула и беспокойно расхаживая между колоннами, в двадцатый раз потребовал, чтобы я постарался отыскать Паликана, Афрания или Габиния — любого, кто помог бы ему попасть на встречу, проходившую в доме.

Я вертелся в гуще толпы, собравшейся возле входа, поднимаясь на цыпочки, вытягивая шею. Двери открылись, выпуская очередного гонца. Я успел разглядеть людей в белых тогах вокруг тяжелого мраморного стола, заваленного какими-то папирусами. Затем меня отвлек шум, донесшийся с улицы. Толпа загудела, послышались выкрики: «Привет императору!» — а затем ворота открылись, и в них, окруженный телохранителями, торжественно вступил Красс. Сняв шлем с перьями, он передал его одному из своих ликторов, вытер лоб и огляделся. Заметив Цицерона, Красс приветствовал его легким кивком головы и одарил вежливой улыбкой. Должен признаться, это был один из тех редких случаев, когда мой хозяин в буквальном смысле лишился дара речи. Красс запахнул свой красный плащ поистине величественным движением и проследовал внутрь, а Цицерон тяжело опустился на стул.

Я нередко был свидетелем удивительных случаев, когда люди, облеченные властью, с обширными связями, бессильны узнать о том, что творится у них под носом. К примеру, мне часто случалось видеть, как сенатор, обязанный присутствовать в курии, отправляет своих рабов на овощной рынок, чтобы узнать о происходящем в городе и соответствующим образом построить свое выступление. Еще я слышал, что некоторые полководцы, имея многочисленных легатов и гонцов, были вынуждены останавливать проходивших мимо пастухов, чтобы получить известия с поля битвы. В тот день точно в таком же положении оказался Цицерон. Сидя в двадцати шагах от места, где другие делили Рим, словно жареного цыпленка, он был вынужден выслушивать новости о принятых решениях от Квинта. Тот, в свою очередь, узнавал их от магистрата, случайно встреченного на форуме, а магистрат — от сенатского писца.

— Плохо дело, — сказал Цицерон, хотя это было понятно и без слов. — Помпей в шаге от консульства, права трибунов восстановлены, сопротивление знати сломлено. В обмен на это — ты только вслушайся, — в обмен на это Гортензий и Квинт Метелл при поддержке Помпея станут консулами в следующем году, а Луция Метелла сделают наместником Сицилии вместо Верреса. И, наконец, Красс. Красс! Он будет править совместно с Помпеем, как второй консул, и в день, когда они вступят в должность, войско каждого будет распущено. Но я должен быть там! — горячо проговорил Цицерон, с испугом глядя на дом. — Я просто обязан быть там!

— Марк, — заговорил Квинт, положив руку на плечо Цицерона, — все равно ни один из них не стоит тебя.

Цицерон был потрясен творившейся несправедливостью: его враги вознаграждены и возвеличены, а он, так много сделавший для Помпея, остался ни с чем! Сердито стряхнув руку брата со своего плеча, он встал и направился к дверям дом. В эту минуту меч одного из телохранителей Помпея мог положить конец его успехам: находясь в отчаянии, он явно решил силой проложить себе путь во внутренние покои, прорваться к столу переговоров и потребовать своей законной доли. Но было слишком поздно. Облеченные властью мужи, договорившись обо всем, уже выходили наружу. Впереди шли их помощники и телохранители.

Первым появился Красс, следом за ним — Помпей. Его невозможно было не узнать, и не только из-за ореола власти, от которого, казалось, потрескивал самый воздух вокруг него. Все в нем было красноречивым: грубо вытесанное, широкоскулое лицо, излучавшее силу, густая курчавая шевелюра с челкой, широкие плечи, крепкая грудь, торс опытного борца. Увидев Помпея вблизи, я понял, почему в юности он получил за свою жестокость прозвище «Молодой Мясник».

И вот теперь Старая Лысина и Молодой Мясник вышли из дверей Общественного дома, не разговаривая, не глядя друг на друга, и торжественно направились к воротам, которые услужливо распахнулись при их приближении. Следом суетливо заспешили сенаторы, все вокруг пришло в движение. Жаркая и шумная людская волна подхватила нас и потащила прочь от дома. Двадцать тысяч человек, собравшихся в тот день на Марсовом поле, ревели, орали, бушевали и рычали, выражая свою поддержку новоявленным кумирам. Солдаты расчистили узкую улицу и, взявшись за руки, выстроились в две цепи по обе ее стороны, упираясь и скользя подошвами сандалий под напором беснующейся толпы.

Помпей и Красс шествовали рядом, но, поскольку мы находились в хвосте процессии, я не видел их лиц и не мог определить, говорят ли они друг с другом. Оба медленно шли к зданию трибунала. Помпей, в очередной раз встреченный рукоплесканиями, поднялся на его ступени первым, озираясь по сторонам с довольным видом кота, греющегося в теплых лучах солнца. Затем он протянул руку, как бы желая помочь Крассу подняться по ступеням. При виде такого единства между бывшими соперниками толпа издала еще один восторженный вопль, который перешел в настоящий припадок, после того как Помпей и Красс взялись за руки и подняли их над головами.

— Какое омерзительное зрелище! — прокричал Цицерон. Из-за царившего вокруг шума он был вынужден вопить мне в ухо. — Пост консула истребован и получен с помощью меча, и мы с тобой наблюдаем конец республики. Это так, Тирон, запомни мои слова!

Выслушивая эти горькие сетования, я, однако, не мог не думать о том, что, если бы моему хозяину удалось принять участие в разделе власти, он бы назвал это чрезвычайно искусным ходом.

Помпей воздел руку, призывая толпу к молчанию, и, когда воцарилась тишина, заговорил грохочущим голосом опытного полководца:

— Народ Рима! Верховные сенаторы любезно предложили мне триумф, и я с благодарностью принял его. Кроме того, они сообщили, что я могу рассчитывать на консульство, и я с радостью принимаю это предложение. Но есть лишь одно, что радует меня еще больше, — известие о том, что мне предстоит работать рука об руку со старым другом, Марком Лицинием Крассом!

В заключение Помпей пообещал, что на следующий год устроит грандиозный праздник с играми, посвященный Геркулесу и его, Помпея, победам в Испании.

Говорил он красиво, спору нет, но больно уж быстро, забывая останавливаться после каждого предложения. А значит, те, кто слышал Помпея, не успевали запомнить его слова, чтобы потом передать их другим. Думаю, лишь несколько сотен человек разобрали, что́ он говорил, но безумствовали все. Восторг стал еще неистовее, когда на трибуну взошел Красс.

— Клянусь, — заговорил он так же звучно, — что во время игр в честь Помпея я пожертвую десятую часть своего состояния — всего состояния! — на бесплатную еду для жителей Рима! Для каждого из вас! Целых три месяца, — гремел он, — все вы сможете пить и гулять на улицах Рима! За мой счет! Столы будут расставлены по всем улицам! Это будет праздник, достойный Геркулеса!

Услышав это, толпа пришла в исступление.

— Сволочь! — выругался Цицерон. — Десятая часть его состояния — это взятка в два миллиона! Для него это гроши. Видишь, как он превращает поражение в победу? Уверен, ты не ожидал ничего подобного! — прокричал он Паликану, который пробирался к нам через толпу со стороны трибунала. — Он выставил себя равным Помпею. Ты не должен был ему помогать!

— Пойдем, я провожу тебя к императору, — сказал Паликан. — Он хочет поблагодарить тебя лично.

Я видел, что Цицерон колеблется, но Паликан настойчиво тащил его за рукав, и наконец Цицерон двинулся следом за ним. По всей видимости, он решил, что попытается вытребовать хоть что-нибудь.

— Он собирается произносить речь? — спросил Цицерон, пока мы шли за Паликаном по направлению к трибуналу.

— Он не произносит речей, — бросил тот через плечо. — По крайней мере, до сих пор не произносил.

— Это ошибка. Народ ожидает от него речи.

— Значит, народ будет разочарован.

— Какая жалость! — пробормотал Цицерон, обращаясь ко мне. — Я отдал бы полжизни, чтобы выступить здесь и сейчас! Только подумать: столько избирателей в одном месте!

Но у Помпея не было опыта публичных выступлений, и, кроме того, он привык повелевать людьми, а не лебезить перед ними. Махнув рукой собравшимся, он вошел внутрь, Красс последовал за ним. Рукоплескания постепенно стихли. Люди остались стоять на форуме, не зная, что делать дальше.

— Какая жалость! — повторил Цицерон. — Если бы я мог, то устроил бы им незабываемое представление!

Позади здания трибунала находилось небольшое огороженное пространство, где магистраты после выборов ждали, когда смогут приступить к исполнению своих обязанностей. Именно туда, миновав охрану, провел нас Паликан. Через мгновение-другое появился Помпей. Молодой чернокожий раб протянул ему полотенце, и он вытер пот со лба и шеи. Около дюжины сенаторов выстроились цепочкой, чтобы поприветствовать его, и Паликан заставил Цицерона втиснуться в середину. Сам он отошел назад — туда, где уже стояли Квинт, Луций и я, наблюдая за происходящим.

Помпей шел вдоль строя сенаторов и пожимал каждому из них руку. Позади него двигался Афраний и шептал ему на ухо, кто есть кто.

— Рад встрече, — повторял Помпей. — Рад встрече. Рад встрече.

Когда он подошел ближе, я смог более пристально рассмотреть его. Несомненно, у Помпея был благородный вид, однако на мясистом лице отражалось неприятное тщеславие, а величественная отстраненность еще больше подчеркивала откровенную скуку, которую на него навевали все эти невоенные люди. Вскоре Помпей дошел до Цицерона.

— Это Марк Цицерон, император, — подсказал ему Афраний.

— Рад встрече.

Он уже хотел двинуться дальше, но Афраний взял его за локоть и зашептал:

— Цицерон считается одним из самых выдающихся защитников города и много помог нам в сенате.

— Вот как? Гм, что ж, продолжайте и впредь трудиться так же.

— Непременно, — торопливо заговорил Цицерон, — тем более что я надеюсь в следующем году стать эдилом.

— Эдилом? — Похоже, это заявление позабавило Помпея. — Нет-нет, едва ли. У меня на этот счет другие соображения. Но хороший защитник всегда может понадобиться.

И с этими словами он двинулся дальше.

— Рад встрече. Рад встрече…

Цицерон невидящим взглядом смотрел перед собой и с усилием сглатывал слюну.

V

В ту ночь — в первый и в последний раз за все годы, которые я прослужил у Цицерона, — он вдребезги напился. Я слышал, как за ужином он поссорился с Теренцией. Это был не обычный обмен колкостями, остроумный и холодный, а настоящая перебранка: крики разносились по всему дому. Теренция упрекала мужа в глупости, вопрошала, как мог он довериться этой шайке, печально известной своей бесчестностью. Ведь они даже не настоящие римляне, а пиценцы![11]

— Впрочем, что с тебя взять! Ты и сам не настоящий римлянин!

Теренция намекала на то, что Цицерон — выходец из провинции. К сожалению, я не разобрал его ответа, но говорил он тихо и грозно. По-видимому, ответ был уничтожающим: Теренция, нечасто выходившая из равновесия, выскочила из-за стола в слезах и убежала наверх.

Я счел за благо оставить хозяина одного, но часом позже услышал громкий звон и, войдя в триклиний, увидел Цицерона: слегка покачиваясь, он смотрел на осколки разбитой тарелки, туника на груди была залита вином.

— Что-то я не очень хорошо чувствую себя, — проговорил он заплетающимся языком.

Я обнял хозяина за талию, положил его руку на свое плечо и повел по ступеням в спальню. Это оказалось нелегко — Цицерон был намного тяжелее меня. Затем я уложил его в постель и развязал сандалии.

— Развод, — пробормотал он в подушку, — вот выход, Тирон. Развод. И если я покину сенат из-за того, что выйдут деньги, что с того? Никто не будет скучать по мне. Еще один новый человек, у которого ничего не вышло. О, Тирон…

Я подставил ночной горшок, и его вырвало. Затем, обращаясь к собственной блевотине, Цицерон продолжил свой монолог:

— Нам надо уехать в Афины, мой дорогой друг, жить с Аттиком и изучать философию. Здесь мы никому не нужны…

Его речь перешла в невнятное бормотание, я не мог разобрать ни одного слова. Поставив горшок рядом с кроватью, я задул лампу и направился к двери. Не успел я сделать и пяти шагов, как Цицерон захрапел. Признаюсь, в тот вечер я лег спать с тяжелым сердцем.

Однако на следующее утро, в обычный предрассветный час, меня разбудили звуки, доносившиеся сверху. Не отступая от своих привычек, Цицерон делал утренние упражнения, хотя и медленнее, чем обычно. Значит, он спал всего несколько часов. Таким был этот человек. Злоключения становились дровами для костра его честолюбия. Каждый раз, когда он терпел неудачу — и в суде, и после нашего возвращения из Сицилии, и теперь, униженный Помпеем, — огонь в его душе притухал лишь ненадолго, чтобы тут же разгореться с новой силой. Он любил повторять: «Упорство, а не гений возносит человека на вершину. В Риме полным-полно непризнанных гениев, но лишь упорство позволяет двигаться вперед». И теперь, услышав, как он готовится встретить новый день, чтобы продолжить борьбу на форуме, я опять проникся надеждой.

Я оделся. Я зажег лампы. Я велел привратнику открыть входную дверь. Я пересчитал и составил список клиентов, а затем прошел в комнату для занятий и отдал его Цицерону. Ни в тот день, ни впоследствии мы ни разу не упомянули о том, что произошло накануне вечером, и это, я думаю, сблизило нас еще больше.

Цвет его лица был нездоровым, он делал усилия, чтобы сосредоточиться, читая список клиентов, но в остальном выглядел как всегда.

— Опять Стений! — прорычал он, узнав, кто дожидается его в таблинуме[12]. — Неужели боги никогда не пошлют нам прощение!

— Он не один, — предупредил я. — С ним еще два сицилийца.

— Ты хочешь сказать, что он размножается? — Цицерон откашлялся, прочищая горло. — Ладно, примем его первым и избавимся от него раз и навсегда.

Словно в странном сне, который повторяется из ночи в ночь, я снова вел Стения из Ферм на встречу с Цицероном. Он представил своих спутников: Гераклия из Сиракуз и Эпикрата из Бидиса. Оба, уже пожилые, носили, как и Стений, темные траурные одеяния и давно не стригли волос на голове и бороды.

— А теперь послушай меня, Стений, — жестко проговорил Цицерон, пожав руку каждому из этой мрачной троицы. — Пора положить этому конец.

Однако Стений находился в странных, далеких чертогах собственных дум, куда редко проникают посторонние звуки.

— Я безмерно благодарен тебе, сенатор. Теперь, когда мне удалось получить из Сиракуз судебные записи, — он вытащил из своей кожаной сумки свиток и вручил его Цицерону, — ты можешь сам увидеть, что́ сделало это чудовище. Вот то, что написано до вердикта трибунов. А вот, — он протянул Цицерону второй свиток, — то, что написано после него.

С тяжелым вздохом Цицерон поднес оба папируса к глазам и стал читать.

— Ну и что тут занятного? Это официальная запись твоего судебного разбирательства. Вижу, в ней указано, что ты присутствовал на слушаниях. Но мы-то знаем, что это чушь. А здесь… — Цицерон не договорил и стал вчитываться внимательнее. — Здесь написано, что тебя на суде не было. — Он поднял глаза, и его затуманенный взгляд стал проясняться. — Значит, Веррес подделывает запись собственного суда, а затем подделывает и эту подделку!

— Именно! — вскричал Стений. — Когда он узнал, что ты привел меня к трибунам и, следовательно, всему Риму стало понятно, что я вряд ли мог присутствовать на суде в первый день декабря, ему пришлось уничтожить свидетельство собственной лжи. Но, к счастью, первую запись уже послали мне.

— Ну и ну! — хмыкнул Цицерон, продолжая изучать документы. — Возможно, он встревожился сильнее, чем мы полагали. И еще тут говорится, что в суде у тебя был защитник, некто Гай Клавдий, сын Гая Клавдия из Палатинской трибы. Ты счастливчик — сумел обзавестись собственным защитником из Рима. Кто он такой?

— Управляющий у Верреса.

Цицерон несколько секунд молча смотрел на Стения, а потом спросил:

— Ну что там еще, в этой твоей сумке?

И тут началось. Стений принялся вытаскивать из сумки бесконечные свитки, и вскоре они уже устилали пол комнаты. Здесь были письма, копии судебных записей, пересказы слухов и домыслов — итог кропотливой работы трех отчаявшихся людей на протяжении семи месяцев. Выяснилось, что Эпикрат и Гераклий также были изгнаны Верресом из своих домов, один из которых стоил шестьдесят тысяч, а второй — тридцать. Веррес приказал своим подчиненным выдвинуть против каждого из них лживые обвинения, по которым вынесли неправедные приговоры. Того и другого обобрали примерно в то же время, что и Стения. Оба являлись видными гражданами своих общин. Обоим пришлось бежать с острова без гроша в кармане и искать убежища в Риме. Услышав о том, что Стений предстал перед трибунами, они отыскали его и предложили действовать сообща.

«По отдельности каждый из них был бы слаб, — говорил Цицерон много лет спустя, — но, объединившись, они стали силой. У каждого были связи, и возникла целая сеть, накрывшая весь остров: Фермы — на севере, Бидис — на юге, Сиракузы — на востоке. Все трое — дальновидные и проницательные, хорошо образованные, с большим опытом. Поэтому земляки с готовностью рассказывали им о своих страданиях, делились тем, что никогда не открыли бы заезжему сенатору из Рима».

Рассвело, и я задул лампы. Цицерон продолжал изучать свитки. Он выглядел спокойным, но я ощущал, как в нем нарастает возбуждение. Здесь были данные под присягой показания Диона из Гелесы: Веррес сначала потребовал взятку в десять тысяч сестерциев, чтобы признать его невиновным, а потом отобрал всех его лошадей, ковры, золотую и серебряную посуду. Были письменные свидетельства жрецов, чьи храмы разграбили. Из храма Эскулапа в Агригенте украли бронзовую статую Аполлона, подаренную полтораста лет назад Публием Сципионом, на бедре которой мелкими серебряными буквами было написано имя Мирона. Из святилищ в городах Катина и Энна похитили статуи Цереры. Древний храм Юноны на острове Мелита также подвергся разграблению. Были показания жителей Агирия и Гербиты, которых грозили запороть до смерти, если они откажутся платить отступные подручным Верреса. Была исповедь несчастного Сопатра из Тиндариды, которого ликторы Верреса схватили зимой и, раздев донага, на глазах всех жителей города привязали с разведенными руками и ногами к статуе Меркурия, стоявшей в местном гимнасии. Это прекратилось лишь тогда, когда горожане пообещали отдать изваяние Верресу. Таких историй были десятки.

— Нет, — бормотал Цицерон, читая все это, — Веррес правит не провинцией. Он правит настоящим преступным государством.

С согласия трех сицилийцев я спрятал свитки в окованный железом сундук и запер его на замок.

— Очень важно, друзья мои, — сказал им Цицерон, — чтобы до поры до времени наружу не просочилось ни слова. Продолжайте собирать свидетельства и показания, но делайте это скрытно. Веррес многократно прибегал к устрашению, не брезговал и насилием, и можете быть уверены: чтобы защитить себя, он использует все это снова. Мы должны застать мерзавца врасплох.

— Значит ли это, что ты поможешь нам? — дрожащим от волнения голосом осведомился Стений.

Цицерон посмотрел на него, но ничего не ответил.

В тот же день, но несколько позже, вернувшись домой с очередного судебного заседания, сенатор уладил ссору с женой. Он отправил юного Сосифея на цветочный рынок, приказав ему купить роскошный букет, а затем вручил его маленькой Туллии, торжественно велев ей отнести цветы матери и сказать, что это дар от «неотесанного провинциального поклонника». «Запомнила? — переспросил он дочку. — От неотесанного провинциального поклонника!»

Девочка с важным видом скрылась в комнате Теренции. Думаю, прием Цицерона сработал: вечером по настоянию хозяина дома кушетки перенесли на крышу и вся семья ужинала под звездным небом, а в середине стола, на почетном месте, стояла ваза с теми самыми цветами.

Я знаю об этом, поскольку под конец трапезы Цицерон неожиданно послал за мной. Ночь была настолько безветренной, что пламя свечей не колебалось. Со стола доносился сладкий запах цветов, а снизу, из долины — звуки ночного Рима: едва уловимая музыка, обрывки голосов, крики ночного сторожа с Аргилета, далекий лай собак, спущенных с цепи возле Капитолийского храма. Луций и Квинт смеялись какой-то шутке Цицерона, и даже Теренция, не удержавшись от смеха, кинула в мужа салфетку и велела ему прекратить это. Помпонии за столом, к счастью, не было: она отправилась в Афины навестить брата.

— А, — проговорил Цицерон, увидев меня, — вот и Тирон, самый одаренный государственный муж из всех нас. Теперь я могу сделать свое заявление. Я посчитал, что Тирон тоже должен услышать его. Итак, слушайте все! Я принял решение избираться в эдилы.

— О, замечательно! — воскликнул Квинт, решив, что это новая шутка Цицерона. Потом он посерьезнел и заявил: — Но это не смешно.

— Будет смешно, если я выиграю.

— Но ты не можешь выиграть. Ты слышал, что сказал Помпей. Он не хочет, чтобы ты участвовал в выборах.

— Не Помпею решать, кому участвовать в них, а кому — нет. Мы свободные граждане и вольны самостоятельно принимать решения. Я решил бороться за должность эдила.

— Но зачем бороться, Марк, если заранее известно, что ты проиграешь? Это бессмысленная отвага, в которую верит только Луций.

— Давайте выпьем за бессмысленную отвагу! — предложил Луций, поднимая кубок.

— Но мы не сможем выиграть, если Помпей и его сторонники будут против нас! — не унимался Квинт. — И зачем бесцельно злить Помпея?

В ответ на это Теренция едко заметила:

— После вчерашнего правильнее было бы спросить: «Зачем бесцельно искать его дружбы?»

— Теренция права, — кивнул Цицерон. — Вчера он преподал мне хороший урок. Предположим, я буду ждать год или два, ловя каждое слово Помпея и выполняя его поручения в надежде на будущие милости. Мы все видели таких людей в сенате. Они стареют, ожидая, когда будут сдержаны данные им обещания. От них остается одна оболочка, и они сами не замечают, как остаются ни с чем. Я скорее отойду от государственных дел прямо сейчас, чем позволю такому случиться со мной. Если ты хочешь ухватить власть за хвост, это нужно делать в подходящее время. Мой час настал.

— Но как это сделать?

— Выступить обвинителем против Верреса и преследовать его в суде за вымогательство и злоупотребления.

Вот оно! Я с самого утра знал, что это произойдет, и Цицерон тоже, но он не хотел спешить и сообщил о своем решении не сразу. Никогда прежде я не видел его настроенным столь решительно. Он выглядел как человек, который ощущает в себе силы, чтобы вершить историю. Никто не произносил ни слова.

— Что это за вытянутые лица? — с улыбкой осведомился Цицерон. — Ведь я еще не проиграл. И, уверен, не проиграю. Сегодня утром меня посетили сицилийцы, которые собрали убийственные свидетельства относительно злодеяний Верреса. Не так ли, Тирон? Мы поместили их под замок в моей комнате для занятий. И после того как мы выиграем — только подумайте, я в суде, публично, одерживаю верх над Гортензием! — народ раз и навсегда прекратит нести чушь о «втором из двух лучших защитников в Риме». Если мне удастся осудить такого высокопоставленного человека, я, по существующему обычаю, на следующий день стану претором — и тогда конец прыганью на задней лавке сената в надежде получить слово. Это настолько укрепит мое положение и возвысит меня в глазах римлян, что эдильство будет мне обеспечено. Но главное, это сделаю я сам, Цицерон, не прося о помощи никого, тем более — Помпея Великого.

— Ну а если мы проиграем? — спросил Квинт, к которому только сейчас вернулся дар речи. — Ведь мы же защитники. Мы никогда не на стороне обвинения. Ты же сам говорил: защитник обретает друзей, обвинитель — только врагов. Если ты не сумеешь раздавить Верреса, вполне вероятно, что со временем он станет консулом и не успокоится, пока не раздавит нас.

— Это верно, — согласился Цицерон. — Если хочешь убить опасного зверя, это нужно сделать с первого удара. Но разве ты не понимаешь? Победив Верреса, я получу все: высокое положение, славу, должность, титул, власть, независимость, множество клиентов в Риме и на Сицилии. Отсюда недалеко до того, чтобы стать консулом.

Впервые на моей памяти Цицерон столь откровенно признался в своих непомерных притязаниях и произнес заветное слово: консул. Для любого человека, посвятившего себя государственным делам, это было пределом мечтаний. Год обозначался по именам консулов, которые стояли во всех официальных записях и на всех краеугольных камнях. Консульство, можно сказать, дарило бессмертие. Сколько дней и ночей, с тех времен как он был нескладным юношей, Цицерон грезил этим, холя и лелея свою мечту, как самое драгоценное сокровище? Иногда открывать свои намерения другим раньше времени бывает глупо. Недоверие и насмешки окружающих могут убить надежду в зародыше. Но часто случается наоборот: если рассказать о своей мечте в подходящую минуту, это помогает увериться в ее осуществимости. Так и произошло той ночью. Произнеся слово «консул», Цицерон словно посадил на наших глазах семя, и теперь нам предстояло с восхищением наблюдать, как оно произрастает. В тот миг мы взглянули на блестящую будущность Цицерона его глазами и осознали его правоту: если он победит Верреса, то получит возможность — при удаче — добраться до самого верха.

В течение следующих месяцев нам предстояло сделать много всего, и, как обычно, львиная доля работы досталась мне. Перво-наперво я занялся избирателями. В выборах эдила тогда участвовали все граждане Рима, поделенные на тридцать пять триб. Цицерон принадлежал к Корнелийской, Сервий — к Лимонийской, Помпей — к Кластаминской, Веррес — к Ромилийской, и так далее. Каждый голосовал на Марсовом поле от имени своей трибы, после чего магистрат сообщал, кому отдала предпочтение та или иная триба. Победителями провозглашались четверо кандидатов, за которых проголосовало наибольшее число триб.

Такой порядок давал Цицерону определенные преимущества. Во-первых, по сравнению с выборами консулов и преторов право голоса имели все граждане, независимо от их благосостояния, а Цицерон мог твердо рассчитывать на поддержку купцов и многочисленной бедноты. Тут аристократам было сложно прижать его. Во-вторых, было значительно проще вербовать сторонников. Каждая триба имела в Риме собственное место для собраний — отдельное здание, достаточно большое, чтобы устраивать многолюдные встречи и пиры.

Я обратился к нашим записям и составил большой список всех, кого защищал и кому помогал Цицерон за последние шесть лет. Затем мы встретились с этими людьми и попросили устроить так, чтобы сенатор непременно выступил на ближайшем собрании трибы. Просто поразительно, скольким людям за шесть лет смог помочь Цицерон, давая советы либо защищая их в суде! Вскоре предвыборное расписание Цицерона заполнилось многочисленными встречами и договоренностями. Его рабочий день стал длиннее обычного. После судебных разбирательств и заседаний сената он спешил домой, чтобы принять ванну, переодеться и тут же отправиться в какое-нибудь другое место, где ему предстояло выступить с очередной зажигательной речью. «Правосудие и преобразования!» — таким был его девиз.

Квинт взял на себя подготовку к выборам, а Луций занялся делом Верреса. Наместник должен был вернуться с Сицилии в конце года. Вступив в пределы Рима, он тут же утрачивал свой империй, а вместе с ним — защиту от судебного преследования. Цицерон был полон решимости нанести удар при первой же возможности и сделать все, чтобы Веррес не смог замести следы или запугать свидетелей. Поэтому, чтобы не вызвать подозрений у наших противников, сицилийцы перестали приходить к нам, а Луций стал кем-то вроде связного между Цицероном и его клиентами с Сицилии, встречаясь с ними в разных укромных местах.

Это позволило мне ближе узнать Луция, и чем чаще я с ним общался, тем больше он мне нравился. Он во многом напоминал Цицерона — умный и занятный, прирожденный философ. Оба были почти одного возраста, вместе росли в Арпине, учились в римской школе и путешествовали по Востоку. Но была между ними и огромная разница: в отличие от Цицерона, Луций был начисто лишен честолюбия. Он жил один в маленьком домике, забитом книгами, и днями напролет был занят только чтением и размышлениями — самыми опасными для человека занятиями, ведущими, по моему глубокому убеждению, к расстройству пищеварения и меланхолии. Но как ни странно, несмотря на уединенный образ жизни, он вскоре привык ежедневно покидать свой дом. Луций был до того возмущен злодеяниями Верреса, что сильнее самого Цицерона желал посадить наместника на скамью подсудимых.

— Мы сделаем из тебя законника, братец! — восхищенно воскликнул Цицерон, когда Луций раздобыл для него еще одну солидную порцию свидетельств о злодеяниях Верреса.

В конце декабря произошел случай, резко спутавший нити, из которых теперь была соткана жизнь Цицерона. В темный предутренний час я, как обычно, открыл входную дверь, чтобы переписать посетителей, и увидел во главе длинной очереди человека, которого мы не так давно видели в Порциевой базилике. Он тогда витийствовал, выступая в защиту колонны, сооруженной его прапрадедом Марком Порцием Катоном. Катон-младший был один, без сопровождающего раба, и выглядел так, будто всю ночь спал на улице. Я вполне допускаю, что так оно и было, но наверняка сказать не могу, поскольку Катон всегда выглядел растрепанным и был похож то ли на блаженного, то ли на мистика.

Разумеется, Цицерон захотел узнать, что привело столь знатного человека к порогу его дома. Дело в том, что Катон при всем своем сумасбродстве принадлежал к высшему кругу старинной республиканской аристократии, связанной брачными и родственными узами с родами Сервилиев, Лепидов и Эмилиев. Цицерон, польщенный тем, что к нему пожаловал такой высокородный посетитель, лично вышел в таблинум и провел гостя в комнату для занятий. Он давно мечтал залучить в свои сети такого клиента.

Я устроился в уголке, готовый записывать беседу, а молодой Катон, не теряя времени, сразу перешел к делу. Он сообщил, что нуждается в хорошем защитнике и ему понравилось, как Цицерон выступал перед трибунами, — ведь это чудовищно, когда человек вроде Верреса ставит себя выше древних законов. Короче говоря, Катон собирался жениться на своей двоюродной сестре, очаровательной восемнадцатилетней Эмилии Лепиде, чья короткая жизнь уже была омрачена целой чередой несчастий. Будучи тринадцатилетней, Эмилия пережила тяжелое оскорбление, ее предательски бросил жених, надменный юный аристократ по имени Сципион Назика. Когда девочке было четырнадцать, умерла ее мать. В пятнадцать она потеряла отца, в шестнадцать — брата и осталась совершенно одна.

— Бедная девочка! — покачал головой Цицерон. — Если она приходится тебе двоюродной сестрой, следовательно, ее отец — консул Эмилий Лепид Ливиан? А он, насколько мне известно, был братом твоей матери, Ливии?

Подобно многим из тех, кто, как считалось, исповедовал крайние взгляды, Цицерон был прекрасно осведомлен о связях между знатными семействами.

— Да, так и есть.

— В таком случае я поздравляю тебя, Катон, с блестящим выбором. В жилах девушки течет кровь трех знатнейших родов, а ее ближайшие родственники умерли. Должно быть, это самая богатая наследница в Риме.

— Верно, — с горечью подтвердил Катон, — и именно в этом загвоздка. Сципион Назика, ее бывший жених, недавно вернулся из Испании, где сражался под началом Помпея — Великого, как его называют. Узнав о том, что Эмилия сказочно богата, а ее отец и брат ушли из жизни, он объявил, что она принадлежит ему.

— Но это уж решать самой девушке!

— Вот она и решила. Выбрала его.

— Ага, — проговорил Цицерон, откинувшись на спинку кресла и потирая лоб. — В таком случае тебе действительно не позавидуешь. Но если она осиротела в возрасте пятнадцати лет, ей должны были назначить опекуна. Ты можешь встретиться с ним и попросить не давать разрешения на этот брак. Кстати, кто он?

— Я.

— Ты?! Ты — опекун девушки, на которой собираешься жениться?

— Да, поскольку я ее ближайший родственник-мужчина.

Цицерон оперся подбородком о руку и стал изучать взглядом возможного клиента: всклокоченные волосы, грязные босые ноги, туника, которую он не менял уже много недель.

— И чего же ты хочешь от меня?

— Я хочу, чтобы ты подал в суд на Сципиона, а если нужно, то и на Лепиду, и положил бы конец всему этому.

— В каком же качестве на суде будешь выступать ты — отвергнутого ухажера или официального опекуна девушки?

— В качестве того и другого, — передернул плечами Катон.

Цицерон почесал ухо, а затем заговорил, тщательно подбирая слова:

— Мои познания в молодых девушках столь же ограниченны, сколь и моя вера в безоговорочное торжество закона. Но даже я, Катон — даже я! — сомневаюсь в том, что лучший способ завоевать сердце девушки — подать на нее в суд.

— Сердце девушки? — переспросил Катон. — При чем тут сердце девушки? Это дело моих убеждений!

«И денег», — мог бы добавить на его месте другой человек. Но у Катона было преимущество, доступное только очень богатым людям, — презрение к деньгам. Он унаследовал большое состояние и раздал его, даже не заметив этого. Нет, Катон и вправду действовал из убеждения — из желания не поступаться своими убеждениями.

— Мы обратимся в суд по имущественным преступлениям, — предложил Цицерон, — и выдвинем обвинение в посягательстве на чужую собственность. Придется доказать, что между тобой и Эмилией Лепидой существовала договоренность и что, нарушив ее, она превратилась в мошенницу и лгунью. Доказать, что Сципион — двуличный тип, плут и хочет прибрать к рукам чужие деньги. Мне придется вызвать обоих на допрос и разорвать в клочья.

— Вот и сделай это, — ответил Катон, чьи глаза заблестели.

— И в итоге мы проиграем, ведь судьи никому не сочувствуют так, как воссоединившимся любовникам и сиротам, а она — и то и другое. Ты же превратишься в посмешище для всего Рима.

— Думаешь, меня волнует, что будут говорить обо мне люди? — насмешливо проговорил Катон.

— Но даже если мы выиграем, только представь, во что это выльется. Ты за волосы потащишь рыдающую и брыкающуюся Лепиду из суда, а затем по городским улицам — в ее новый супружеский дом. Это будет позор года.

— Вот до чего мы докатились! — с горечью воскликнул Катон. — Честный человек должен отступиться, чтобы мерзавец восторжествовал? И это римское правосудие? — Он поднялся на ноги. — Мне нужен законник из стали, и если я не найду такого, то, клянусь, сам выступлю обвинителем.

— Сядь, Катон, — мягко сказал Цицерон. Тот даже не пошевелился, и Цицерон повторил: — Сядь, Катон, и я расскажу тебе кое-что о правосудии.

Поколебавшись, Катон опустился на краешек стула, готовясь вскочить при первом же намеке на то, что его убеждения подвергаются унижению.

— Выслушай совет человека, который старше тебя на десять лет. Ты не должен действовать так прямолинейно. Очень часто самые выигрышные и важные дела даже не доходят до суда. Твое дело, как мне кажется, из их числа. Дай мне время подумать о том, что я мог бы сделать.

— А если у тебя ничего не получится?

— Тогда ты будешь действовать по собственному усмотрению.

После того как юноша ушел, Цицерон сказал мне:

— Этот молодой человек ищет возможности проверить свои убеждения на прочность так же рьяно, как пьяный в кабачке нарывается на драку.

Как бы то ни было, Катон разрешил Цицерону вести переговоры со Сципионом от его имени, и мой хозяин радовался как ребенок, получив возможность как следует изучить аристократическое сословие. Ни у кого в Риме не было такой родословной, как у Квинта Цецилия Метелла Пия Корнелия Сципиона Назики.

«Назика» означает «острый нос», и этот парень действительно умел держать нос по ветру, поскольку был не только родным сыном Сципиона, но и приемным сыном Метелла Пия, великого понтифика и главы рода Метеллов. Отец и его приемный сын лишь недавно вернулись из Испании и пребывали в огромном поместье Пия возле Тибура. Они намеревались появиться в городе в двадцать девятый день декабря, сопровождая Помпея на триумфальной церемонии. Цицерон решил встретиться с Назикой на следующий день после этого.

Наконец двадцать девятое декабря настало, и что это был за день! Рим не видывал таких торжеств со времен Суллы. Стоя возле Триумфальных ворот, я наблюдал за происходящим: казалось, что вдоль Священной дороги выстроился весь город.

Первыми через Триумфальную арку с Марсова поля вошли сенаторы, все до единого, включая Цицерона. Во главе их шли консулы и другие магистраты. Затем показались трубачи, бившие в фанфары, а следом за ними — носилки и повозки, на которых лежали захваченные в Испании трофеи: золото и серебро в монетах и слитках, оружие, статуи, картины, вазы, мебель, самоцветы, шпалеры, а еще — деревянные макеты городов, которые покорил и разграбил Помпей. Над каждым из них был плакат с названием города и именами его известных жителей, убитых Помпеем. После этого медленно прошли огромные белые жертвенные быки с позолоченными рогами, украшенные лентами и гирляндами из цветов. Их вели жрецы и юноши. Следом за быками тяжело прошествовали слоны — это животное было символом рода Метеллов. За ними проехали запряженные буйволами повозки с клетками, в которых рычали и бросались на железные прутья дикие звери с гор Испании. Затем настала очередь оружия и знамен разбитых повстанцев, и наконец, закованные в цепи, появились и они сами — поверженные сторонники Сертория и Перперны. Послы, представляющие союзников Рима, пронесли регалии и богатые подношения, а после них через Триумфальную арку прошли двенадцать ликторов императора. Их фасции[13] были увиты лаврами.

И вот под крики толпы под сводами арки появилась бочкообразная, отделанная драгоценными каменьями и запряженная четверкой белоснежных коней императорская колесница, в которой стоял сам Помпей. На нем были украшенная цветами туника и тога с золотой вышивкой. В правой руке он держал лавровую ветвь, а в левой — скипетр из слоновой кости с изображением орла. Чело триумфатора покрывал венок из дельфийского лавра, а его мужественное лицо было выкрашено красной краской. В этот день он воистину являлся воплощением Юпитера. Рядом с Помпеем стоял его восьмилетний сын, златовласый Гней, а позади — раб, который через равные промежутки времени шептал ему на ухо: «Помни, ты всего лишь человек!»

Позади колесницы императора на черном боевом коне ехал старый Метелл Пий с повязкой на ноге — память о ране, полученной в битве. Рядом с ним был Сципион, красивый молодой человек двадцати четырех лет. «Неудивительно, что Лепида предпочла его Катону!» — подумал я. Следом за этими двумя ехали начальники легионов, включая Авла Габиния, а потом — всадники и конники, доспехи которых матово поблескивали под тусклым декабрьским солнцем. И наконец наступил черед пехоты — легионов Помпея, маршировавших в полном боевом облачении. От поступи тысяч опаленных солнцем ветеранов, казалось, дрожала земля. Они во всю глотку орали: «Io Triumphe!» — возглас, которым приветствуют триумфатора, — распевали гимны богам и малопристойные песни, в которых грубо высмеивался их главноначальствующий. В такой день все это разрешалось, чтобы умерить гордость триумфатора и не раздражать богов.

Грандиозное шествие продолжалось несколько часов. От Марсова поля процессия прошла через Триумфальную арку, Фламиниев цирк и Большой цирк, вокруг Палатина и по Священной улице — на Капитолий, к храму Юпитера Сильнейшего и Величайшего. Поднявшись по его ступеням, Помпей заколол жертвенных животных. Самых знатных пленников тем временем отвели в Карцер и задушили. Для этого дня нельзя было придумать ничего лучше: закончился военный империй победителя, а вместе с ним — жизни побежденных.

Я слышал рев толпы со стороны храма Юпитера, но не пошел туда и остался у Триумфальных ворот, желая посмотреть, как Красс пожалует за полагающимися ему овациями. Он постарался извлечь из своей части торжества все возможное, величаво шествуя рядом со своим сыном. Но, несмотря на все усилия его доверенных лиц, которые отчаянно пытались подогреть толпу, это было довольно жалкое зрелище по сравнению с пышной процессией Помпея. В душе Красс наверняка негодовал, пробираясь между кучами лошадиного и слоновьего дерьма, которые остались после шествия его коллеги-консула. У него и пленников-то было совсем мало — большую их часть он, поторопившись, неосмотрительно распял на Аппиевой дороге.

На следующий день мы отправились в дом Сципиона. Цицерон велел мне захватить коробку для документов. Это был его излюбленный прием, с помощью которого нередко удавалось запугать противника. Никаких улик, свидетельств и документов против Сципиона у нас не было, поэтому я без разбора накидал в коробку старые, никчемные свитки.

Дом Сципиона находился на Священной дороге, где располагалось также множество лавок. Однако это не были обычные лавки: здесь продавались редчайшие драгоценности, разложенные на прилавках под толстыми решетками. Нашего прихода ожидали — Цицерон загодя отправил Сципиону уведомление, — и слуга незамедлительно провел нас в атриум. Дом называли одним из чудес Рима, и он действительно был им — даже в те времена. Сципион мог проследить своих предков до одиннадцатого колена, причем девять поколений его рода произвели на свет консулов. На стенах рядами висели восковые маски[14] Сципионов, причем некоторым, потемневшим от дыма и сажи, было по несколько сотен лет, и от них исходил слабый, сухой аромат пыли и благовоний — запах самой древности. Впоследствии, когда Пий усыновил Сципиона, в атриуме появилось еще шесть консульских масок.

Цицерон ходил вдоль стен, читая надписи под каждой из них. Самой старой исполнилось триста двадцать пять лет. Естественно, это была маска победителя Ганнибала, Сципиона Африканского, перед которым Цицерон благоговел, поэтому он долго рассматривал ее. То было благородное, чуткое лицо — гладкое, без морщин, какое-то неземное. Маска выглядела образом души, а не существа из плоти и крови.

— И этого человека, конечно же, погубил прапрадед нашего нынешнего клиента, — сказал Цицерон. — В жилах Катона течет не кровь, а упрямство, причем упрямство, растянувшееся на века.

Вернулся слуга, и мы проследовали за ним в таблинум. Молодой Сципион возлежал на ложе в окружении десятков ценнейших предметов: статуй, бюстов, свернутых ковров и других вещей. Помещение напоминало погребальную камеру восточного монарха. Когда вошел Цицерон, он не потрудился встать, одним этим нанеся оскорбление сенатору, и даже не предложил гостю сесть. Тягучим голосом, не меняя позы, юный Сципион осведомился о цели его посещения.

Цицерон не замедлил удовлетворить его любопытство, вежливо, но твердо сообщив, что дело Катона кажется ему беспроигрышным, ведь тот не только обручен с юной дамой, но и является ее опекуном. Он указал на коробку для свитков, которую я, словно мальчик на побегушках, держал перед собой, и стал перечислять похожие случаи из прошлого. В заключение он сказал, что Катон намерен вынести это дело на рассмотрение суда по имущественным преступлениям, а заодно потребовать, чтобы юной даме запретили поддерживать любые отношения с лицами, имеющими хоть какое-то отношение ко всему этому. По словам Цицерона, Сципион мог избежать всенародного позора, только отказавшись от своих притязаний на девицу.

— Он, видно, тронутый? — апатично спросил Сципион и откинулся на своем ложе, заложив руки под голову и улыбаясь расписному потолку.

— Это твой единственный ответ?

— Нет, — ответил Сципион. — Вот мой единственный ответ. Лепида!

Из-за переносной ширмы появилась застенчивая девушка — видимо, она была там все это время, — легко прошла через комнату, остановилась у ложа Сципиона и взяла его за руку.

— Это моя жена. Мы поженились вчера вечером. Ты видишь здесь свадебные подарки от наших друзей. Помпей Великий пришел на нашу свадьбу после жертвоприношений и стал свидетелем.

— Даже если бы свидетелем на вашей свадьбе был сам Юпитер, — едко возразил Цицерон, — это не сделало бы церемонию законной. — Плечи его слегка опустились, и стало ясно, что боевой дух покидает его. Как говорят законники, богатство — это девять десятых успеха в любом судебном деле. У Сципиона было не только богатство, но и, по-видимому, горячая поддержка со стороны молодой супруги. — Что ж, — проговорил Цицерон, рассматривая свадебные подарки, — в таком случае позвольте мне поздравить вас обоих. Если не от имени моего клиента, то хотя бы от своего. Постараюсь тоже сделать вам подарок — убедить Катона примириться с действительностью.

— Это стало бы самым дорогим подарком из всех, которые я когда-либо получал, — ответил Сципион.

— Мой двоюродный брат, в сущности, очень добрый человек, — сказала Лепида. — Передайте ему от меня самые лучшие пожелания. Я уверена, что однажды мы с ним помиримся.

— Непременно, — пообещал Цицерон с вежливым поклоном, повернулся и уже собрался было уходить, как вдруг резко остановился, словно наткнувшись на невидимую преграду. — Дивная вещь! — воскликнул он. — Настоящее чудо!

Взгляд его был устремлен на бронзовую статую обнаженного Аполлона размером примерно в половину человеческого роста. Греческий бог играл на лире, воплощая в себе утонченность и красоту. Казалось, он только что танцевал и вдруг застыл, не успев закончить какое-то изящное движение. Создатель статуи работал с изумительной, поистине ювелирной точностью; можно было рассмотреть каждый волосок на его голове. На бедре маленькими серебряными буквами было выложено имя ваятеля: Мирон.

— Ах это? — безразличным тоном откликнулся Сципион. — Эта статуя была подарена какому-то храму одним из моих прославленных предков, Сципионом Африканским. А что, она тебе известна?

— Если я не ошибаюсь, это статуя из храма Эскулапа в Агригенте.

— Точно, теперь я вспомнил, — подтвердил Сципион. — Это в Сицилии. Веррес отобрал ее у жрецов и подарил мне вчера вечером.

Так Цицерон узнал о том, что Веррес вернулся в Рим и уже раскидывает по городу свои щупальца, подкупая всех подряд.

— Тварь! — сжимая и разжимая кулаки, восклицал Цицерон, когда мы вышли на улицу. — Тварь! Тварь! Тварь!

У него были все основания беспокоиться. Если Веррес подарил юному Сципиону статую работы Мирона, можно было только догадываться, какие взятки он всучил Гортензию, братьям Метеллам и другим своим влиятельным союзникам в сенате. А ведь как раз им предстояло заседать в суде, если бы суд вообще состоялся.

Вторым ударом для Цицерона стало известие о том, что помимо Верреса и виднейших представителей знати на свадьбе Сципиона присутствовал сам Помпей. Он всегда был тесно связан с Сицилией. Еще будучи молодым полководцем, он наводил на острове порядок и даже провел одну ночь в доме Стения. Не то чтобы Цицерон надеялся на поддержку императора — нет, он уже получил наглядный урок, — но он рассчитывал на его благожелательное невмешательство. Теперь же вырисовывалась пугающая картина: если Цицерон не оставит своего намерения привлечь Верреса к суду, он столкнется с сопротивлением почти всех влиятельных сообществ Рима.

Однако у нас не было времени взвешивать все это. Катон настаивал на том, чтобы Цицерон немедленно сообщил ему об итогах переговоров. Он ожидал нас в доме своей двоюродной сестры Сервилии, который стоял там же, на Священной дороге, недалеко от жилища Сципиона.

Когда мы вошли, навстречу нам из атриума выбежали три девочки, самой старшей из которых было не больше пяти лет, а следом за ними вышла их мать. Полагаю, в тот день Цицерон впервые встретился с Сервилией, которой впоследствии предстояло стать самой влиятельной из римских матрон. Пятью годами старше Катона, почти тридцатилетняя, она была весьма привлекательной, хотя и не красавицей. От первого мужа, Марка Брута, она родила сына еще в пятнадцатилетнем возрасте, а от второго, слабого и ничтожного Юния Силана, произвела на свет этих трех девочек, одну за другой.

Цицерон приветствовал их, ничем не выдав своих тяжелых забот, и под пристальным взглядом матери заговорил с девочками как с равными. Сервилия требовала от дочерей встречать каждого гостя, чтобы с юных лет перенимать привычки взрослых и учиться у них. Она возлагала на них большие надежды и хотела, чтобы девочки росли умными и раскрепощенными.

Вскоре появилась нянька и увела малышек, а Сервилия пригласила нас в таблинум. Там мы нашли Катона в обществе Антипатра Тирского, известного стоика, который чуть ли не постоянно находился при нем. При известии о замужестве Лепиды Катон повел себя именно так, как мы ожидали: принялся метаться и изрыгать проклятия. Я вспомнил еще одно едкое замечание Цицерона: Катон — образцовый стоик, пока все в порядке.

— Угомонись, Катон, — попыталась вразумить брата Сервилия, переждав первую волну брани. — Здесь все кончено, надо смириться. Ты не любил ее, ты вообще не знаешь, что такое любовь. Ее деньги тебе не нужны — у тебя хватает своих. Она просто чувствительная дурочка. Ты найдешь себе сотню таких.

— Она просила передать тебе наилучшие пожелания, — проговорил Цицерон, вызвав новый поток ругани.

— Я этого так не оставлю! — вопил Катон.

— Еще как оставишь! — отрезала Сервилия и повернулась к Антипатру, который явно перетрусил. — Объясни ему, философ. Мой брат считает, что великие убеждения, которых он придерживается, измыслены его разумом. На самом же деле это не более чем движения чувств, порожденных разглагольствованиями лжефилософов. — Затем она вновь обратилась к Цицерону: — Видите ли, сенатор, если бы он знал, как обходиться с женщинами, то понял бы, как глупо выглядит. Но ты ведь еще не возлежал ни с одной, не так ли, Катон?

Цицерон выглядел смущенным. Благопристойные всадники обычно не обсуждали то, что связано с плотскими отношениями, и они не привыкли к развязности аристократов.

— Я считаю, что это ослабляет мужскую сущность и мыслительные способности, — надувшись, пробормотал Катон, чем вызвал у сестры взрыв неудержимого хохота. Лицо Катона покраснело еще сильнее, чем у Помпея в день триумфа. Он выскочил из комнаты, таща за собой стоика.

— Приношу извинения, — сказала Сервилия, поворачиваясь к Цицерону. — Иногда мне начинает казаться, что он — умственно отсталый. Зато если он что-нибудь решил, то будет стоять на своем. Согласитесь, это достойно уважения. Он высоко оценил вашу речь о Верресе, произнесенную перед трибунами. По его мнению, вы можете быть очень опасным человеком. Нам нужно будет встретиться снова. — На прощание Сервилия протянула Цицерону руку, которую тот взял и, на мой взгляд, не выпускал дольше, чем того требовали приличия. — Вы примете совет от женщины?

— От вас? — спросил Цицерон, отпуская ее руку. — С радостью.

— Мой брат Ципион — родной брат — помолвлен с дочерью Гортензия. По его словам, Гортензий на днях говорил о вас. Он думает, что вы намерены выдвинуть обвинения против Верреса, и знает, как сорвать ваши замыслы. Больше мне ничего не известно.

— А если предположить, что это правда и я действительно вынашиваю такие замыслы, — с улыбкой спросил Цицерон, — что вы посоветуете?

— Очень просто, — более чем серьезно ответила Сервилия. — Откажитесь от них.

VI

После посещения Сципиона и разговора с Сервилией Цицерон не опустил руки: он понял, что нужно действовать быстрее. В первый день января 684 года с основания Рима Помпей и Красс вступили в должности консулов. Я проводил Цицерона на Капитолий, где проходила церемония. Сам я, вместе с остальными зрителями, стоял в дальней части портика. Перестройка храма Юпитера, проводимая под надзором Катула, уже близилась к завершению. В свете холодного январского солнца тускло отсвечивали новые мраморные колонны, привезенные с горы Олимп, и кровля, покрытая позолоченными медными листами. Как водится, на жертвенных кострах жгли шафран. Желтые языки и треск пламени, в котором горела благовонная трава, ее запах, благословенная прозрачность зимнего воздуха, золотые алтари, белые, с пурпурной полосой, тоги сенаторов — все это произвело на меня незабываемое впечатление. Там был и Веррес, хотя я не разглядел его в толпе. Позже Цицерон сказал, что негодяй стоял рядом с Гортензием: оба поглядывали на него и над чем-то смеялись.

После этого мы несколько дней не могли ничего предпринять. Сенаторы выслушали неуклюжую речь Помпея, нога которого никогда прежде не переступала порог курии. Рассказывают, что он выглядел довольно нелепо, поскольку, не зная правил, постоянно сверялся со шпаргалкой, написанной для него знаменитым ученым Варроном, который служил под его началом в Испании.

Первым, как водится, слово получил Катул, и его речь сразу же стали называть исторической. Хитрый лис признал что, хотя лично он — против, следует возвратить власть трибунам, и если аристократами недовольны, в этом виноваты они сами. «Видел бы ты, как вытянулись рожи Гортензия и Верреса при этих словах!» — рассказывал мне впоследствии Цицерон.

Затем, по древнему обычаю, новоиспеченные консулы поднялись на Альбанскую гору, чтобы председательствовать на латинском празднестве, которое продолжалось четыре дня. Еще два дня шли разные обряды, и суды были закрыты. Лишь через две недели Цицерон сумел наконец предпринять атаку на противника.

В то утро, когда Цицерон собирался принародно сделать свое главное заявление, три сицилийца — Стений, Гераклий и Эпикрат — впервые за последние полгода пришли в наш дом открыто. Все трое, а также Квинт и Луций, стали вместе с Цицероном спускаться по склону холма, направляясь к форуму. В свите Цицерона были и представители триб, в основном Корнельской и Эсквилинской, которые оказывали ему особенно горячую поддержку. Многие зеваки окликали Цицерона, когда мы проходили мимо, спрашивая, куда он идет с тремя друзьями странного вида, и Цицерон весело предлагал им отправиться с нами и выяснить все это самим, обещая, что они не пожалеют. Мой хозяин всегда любил большие скопления народа и на сей раз сделал все, чтобы прийти в сопровождении целой толпы.

В те дни суд по имущественным преступлениям располагался перед храмом Кастора и Поллукса, на стороне форума, противоположной той, где стояло здание сената. Его новым претором был Ацилий Глабрион, о котором знали только то, что, как ни странно, он был чрезвычайно близок к Помпею. Я неспроста говорю «как ни странно». Еще в молодости он по настоянию Суллы развелся с женой, хотя та была на сносях, и дал согласие на ее брак с Помпеем. Вскоре несчастная Эмилия, уже перебравшись к Помпею, подарила жизнь мальчику, но сама умерла при родах. После этого Помпей вернул малыша его родному отцу. Сейчас сыну Глабриона было двенадцать, он стал главной отрадой в жизни отца. Этот странный случай, к удивлению многих, сделал двух мужчин не врагами, а друзьями. Цицерон долго размышлял, пойдет ли это обстоятельство на пользу нашему делу, но так ничего и не решил.

Курульное кресло Глабриона уже ожидало его — знак того, что суд готов приступить к работе. День выдался очень холодным: я хорошо помню, что на руках Глабриона были рукавицы, а возле него стояла жаровня с пылающими угольями. Он сидел на деревянном возвышении — трибунале, установленном перед храмом, примерно на середине широкой лестницы. Вокруг располагались скамьи для судей, обвинителей, защитников, заступников и обвиняемого. Ликторы Глабриона с фасциями на плече переминались с ноги на ногу позади претора, пытаясь согреться. Это было очень людное место, — помимо суда, храм приютил также пробирную палату, где торговцы проверяли точность своих весов и гирь.

Глабрион удивился при виде Цицерона, окруженного толпой. Многие прохожие также останавливались и присоединялись к этому сборищу, желая выяснить, что будет дальше. Претор махнул ликторам, веля пропустить сенатора к возвышению, на котором располагался суд. Открыв коробку с документами и протянув своему хозяину postulatio, как называлась тогда подаваемая в суд жалоба, я увидел в его глазах тревогу, смешанную с облегчением оттого, что долгому ожиданию подошел конец. Цицерон поднялся по ступеням и обратился к собравшимся.

— Граждане! — заговорил он. — Сегодня я пришел сюда, чтобы послужить римскому народу! Я хочу заявить, что намерен искать должности римского эдила. Принять это решение меня побудило не стремление к личной славе, а правила нашей республики, которые требуют от честных людей вставать на защиту справедливости. Вы все знаете меня. Вам известны мои убеждения. Вы знаете, что я долгое время присматривался кое к кому из аристократов, заседающих в сенате. — (По толпе пробежал одобрительный гул.) — Именно поэтому я подаю в суд жалобу — postulatio, как называем ее мы, законники. Я намерен привлечь к суду Гая Верреса за злодеяния и злоупотребления, совершенные им в то время, когда он выполнял обязанности наместника в Сицилии. — Цицерон помахал папирусом над головой, чем заслужил одобрительные выкрики. — Если этого человека признают виновным, он возвращает украденное, утрачивает все гражданские права и оказывается перед выбором между смертью и изгнанием. Я знаю, что он будет сражаться. Я знаю, что схватка будет долгой и тяжелой и что, вступая в нее, я рискую всем — должностью, которую рассчитываю занять, надеждами на будущее, добрым именем, которое приобрел еще в молодости и охранял как зеницу ока. Но я готов пойти на это, поскольку уверен, что правое дело должно восторжествовать.

Закончив говорить, Цицерон развернулся, поднялся еще на несколько ступеней, отделявших его от ошеломленного Глабриона, и вручил претору жалобу. Тот пробежал бумагу глазами, передал ее одному из своих письмоводителей. Затем он пожал Цицерону руку, и на этом все закончилось. Толпа начала расходиться, и нам оставалось лишь вернуться домой.

Если Цицерон думал, что его речь произведет ошеломляющее впечатление, то он просчитался. В то время в Риме ежегодно избиралось около пяти десятков магистратов, и все время кто-нибудь публично объявлял о своем намерении занять ту или иную должность. Сообщение Цицерона почти никого не впечатлило. Что касается его жалобы, то прошел почти год с того дня, когда, выступая в сенате, он впервые обрушился на Верреса, а у народа, как часто говорил сам Цицерон, короткая память, и все уже успели позабыть о мерзавце, правившем Сицилией. По дороге домой я видел, что Цицерон испытывает сильнейшее разочарование, и даже Луций, всегда умевший развеселить моего хозяина, в тот день не смог развеять его мрачное настроение.

Когда мы пришли домой, Квинт и Луций попытались отвлечь его от тяжелых мыслей, со смехом рассказывая, как поведут себя Веррес и Гортензий, узнав об обвинениях Цицерона. Вот с форума, запыхавшись, возвращается раб и сообщает хозяину о случившемся. Веррес становится бледным как полотно, и они срочно собираются на совещание. Однако Цицерон не принимал участия в разговоре, оставаясь мрачным и задумчивым. Видимо, он размышлял о совете Сервилии и вспоминал, как пересмеивались, глядя на него, Гортензий и Веррес в день вступления в должность.

— Они знали о том, что готовится, — мрачно обронил он, — и у них есть какой-то замысел. Вот только какой? В чем дело? Может, они полагают, что имеющиеся у нас улики недостаточно сильны? Или Глабрион уже за них? Что у них на уме?

Ответом на все эти вопросы стало предписание суда, доставленного Цицерону наутро одним из ликторов Глабриона. Цицерон сломал печать, развернул свиток и, пробежав его глазами, тихо ахнул.

— Что там? — полюбопытствовал Луций.

— В суд поступила вторая жалоба на Верреса.

— Это невозможно! — воскликнул Квинт. — Кому еще такое придет в голову?

— Сенатору, — ответил Цицерон, вчитываясь в текст. — Цецилию Нигеру.

— Я знаю его, — проговорил Стений. — Он был квестором Верреса за год до того, как мне пришлось бежать с острова. Поговаривали, что они с наместником не поделили деньги.

— Гортензий сообщил суду, что Веррес не возражает против иска со стороны Цецилия, ибо тот требует «справедливого возмещения убытков», в то время как я стремлюсь к «славе дурного рода».

Мы уныло переглянулись. Похоже, месяцы кропотливой работы пошли насмарку.

— Умно, — с мрачным выражением проговорил Цицерон. — Наверняка это придумал Гортензий. Хитрец! Думаю, он постарается развалить дело, чтобы оно не дошло до суда. Я и предположить не мог, что он попытается ответить на одно обвинение другим.

— Но это невозможно! — взорвался Квинт. — Римское правосудие — самое честное в мире!

— Мой дорогой Квинт, — заговорил Цицерон с таким убийственным сарказмом, что я невольно моргнул, — где ты наслушался подобных глупостей? Неужели ты думаешь, что Гортензий сумел бы стать первым римским защитником, если бы в последние двадцать лет был честен? Взгляни на эту повестку. Меня вызывают завтра утром в суд, где мне придется убедительно объяснить, почему обвинения против Верреса должен выдвигать именно я, а не Цецилий. Я буду доказывать Глабриону и другим членам суда законность и обоснованность своего иска. А в суде, напомню, заседают тридцать два сенатора, многие из которых — уж будь уверен! — совсем недавно получили от Верреса ценные подарки из бронзы или мрамора.

— Но ведь жертвы — мы, сицилийцы! — возмутился Стений. — Значит, нам и решать, кого выбрать защитником!

— Совсем не обязательно. Обвинителя назначает суд. Ваше мнение ценно для него, но не является решающим.

— Значит, мы проиграли? — с отчаянием в голосе спросил Квинт.

— Нет, мы еще не проиграли, — твердо ответил Цицерон, и я увидел в его взгляде прежнюю решимость: ничто так не поднимало в нем боевой дух так, как мысль о том, что он может проиграть Гортензию. — И даже если нам суждено проиграть, мы не сдадимся без боя. Я сейчас же начну готовить речь, а ты, Квинт, собирай народ, побольше народа. Посети всех, кому мы хотя бы однажды помогли. Повторяй, что римское правосудие — самое честное в мире. Может, кто-нибудь в это поверит, и ты убедишь пару сенаторов сопровождать меня завтра на форум. Когда я завтра выступлю в суде, у Глабриона должно возникнуть ощущение, что на него смотрит весь Рим.

Никто не вправе заявить, что сведущ в государственных делах, если не работал целую ночь над речью, с которой должен выступать на следующий день. Весь мир уже спит, а оратор меряет шагами освещенную единственной лампой комнату, придумывает и тут же — один за другим — отбрасывает доводы. На полу валяются папирусы с черновиками вступления, основной части и заключения. Наконец измученный ум отказывается работать, голова превращается в жестяное ведро, наполненное бессвязными нелепицами. Обычно это случается через час или два после полуночи, и тогда хочется лишь одного: плюнуть на все, задуть лампу, забраться под одеяло и не выходить из дома. Немного позже при мысли об унижении, которым чревато подобное малодушие, мозг вновь принимается за работу, разрозненные части чудесным образом соединяются друг с другом, и речь готова. Второразрядный оратор сразу же ложится спать, Цицерон бодрствует и заучивает речь наизусть.

Подкрепившись фруктами, сыром и толикой разбавленного вина, Цицерон отпустил меня, но сам — я уверен — не прилег ни на минуту. На рассвете он ополоснулся ледяной водой, чтобы привести себя в чувство, и оделся с большим тщанием. Когда за несколько минут до выхода из дома я поднялся к нему, он напомнил мне атлета, который перед поединком за главную награду разминается, поводя плечами и перекатываясь с пяток на носки.

Квинт выполнил поручение Цицерона на славу, и, когда мы вышли, нас приветствовала шумная, заполнившая всю улицу толпа людей, пришедших поддержать его. Помимо рядовых римлян, пришли даже три или четыре сенатора, имевшие на Сицилии свои интересы. Помнится, среди них были неразговорчивый Гней Марцеллин, добродетельный Кальпурний Пизон Фруги, который был претором в тот же год, что и Веррес, и считал его презренным негодяем, а также по крайней мере один из представителей рода Марцеллов, исконных патронов острова.

Цицерон помахал собравшимся с порога, поднял на руки Туллию, запечатлел на ее щеке звучный поцелуй, показал девочку своим приверженцам и отдал ее матери. Что касается жены, то он предпочитал не выказывать свои чувства к ней на людях. Затем Квинт, Луций и я проложили для него проход, и он торжественно отправился в путь, окруженный десятками людей.

Я хотел пожелать ему удачи, но Цицерон, как всегда случалось перед важной речью, был недоступен. Он смотрел на людей и не видел их. Он был сосредоточен на предстоящем выступлении и весь ушел в свои переживания, примеривая на себя роль одинокого борца за справедливость, готового встать на борьбу с беззаконием и мздоимством с помощью своего единственного оружия — слова.

Шествие получилось пышным, толпа неудержимо разрасталась, и, когда мы подошли к храму Кастора и Поллукса, «свита» Цицерона уже составляла две, а то и три сотни человек. Глабрион уже восседал на своем месте, между огромными колоннами храма, там же были и другие члены суда, среди которых я зловеще маячил сам Катул. Гортензий, сидя на скамье для почетных гостей, с беспечным видом разглядывал свои идеально ухоженные ногти и был безмятежен, как летнее утро. Рядом с ним, чувствуя себя так же непринужденно, расположился мужчина сорока с небольшим лет, с рыжими щетинистыми волосами и веснушчатым лицом. Гай Веррес. Я с любопытством рассматривал чудовище, занимавшее наши мысли в течение столь долгого времени. Он выглядел совершенно обычным человеком и напоминал скорее лиса, нежели борова.

Для двух обвинителей-соперников были приготовлены стулья, и Цецилий уже сидел на одном из них. Когда подошел Цицерон, он опустил голову и стал беспокойно рыться в записях, лежавших у него на коленях. Суд призвал присутствующих к молчанию, и Глабрион объявил, что, поскольку Цицерон первым подал жалобу, выступать он тоже будет первым. Для нас это было невыгодно, но возражать не приходилось. Равнодушно пожав плечами, Цицерон встал, дождался, пока не настанет полная тишина, и заговорил — медленно, как всегда.

Люди, сказал он, вероятно, будут удивлены, увидев его в столь непривычной роли: он еще никогда не выступал как обвинитель. Ему и самому претит это занятие, и в частных беседах он советовал сицилийцам передать дело Цецилию. (Услышав это, я едва не поперхнулся.) Но если говорить откровенно, продолжал Цицерон, он взялся за это не только из-за сицилийцев.

— То, что я делаю, я делаю лишь во имя блага своей страны.

Затем он неспешно подошел к тому месту, где сидел Веррес, и, торжественно подняв руку, указал на него:

— Вот сидит чудовище в человеческом обличье, воплощение жадности, бесстыдства и злобы. Если я привлеку его к суду, кто обвинит меня? Скажите мне, во имя всего святого, могу ли я оказать своей стране лучшую услугу?

Веррес не только не испугался, а, наоборот, поглядел на Цицерона, вызывающе ухмыльнулся и покачал головой. Цицерон осуждающе смотрел на него в течение нескольких секунд, а затем повернулся лицом к суду:

— Я обвиняю Гая Верреса в том, что за три года он опустошил провинцию Сицилия: обворовал дома ее жителей, разграбил ее храмы. Если бы Сицилия могла говорить единым голосом, она сказала бы: «Ты, Гай Веррес, украл все золото, серебро, все прекрасные творения, которые находились в моих городах, домах и храмах, и поэтому я предъявляю тебе иск на миллион сестерциев!» Вот какие слова произнесла бы Сицилия. Но она не умеет говорить и выбрала меня, чтобы я отстоял справедливость от ее имени. Как дерзко ты поступил, — он наконец повернулся к Цецилию, — решив, будто можешь взять это дело, хотя они, — Цицерон широким жестом указал на трех сицилийцев, — ясно дали понять, что хотят видеть обвинителем именно меня!

Цицерон подошел к Цецилию, встал позади него и издал вздох, исполненный глубокой печали.

— Я обращаюсь к тебе по-дружески. — Он похлопал Цецилия по плечу, отчего тот дернулся и обернулся, чтобы видеть своего противника. Вышло так неуклюже, что из толпы зрителей послышался громкий смех. — Я искренне советую тебе прислушаться к самому себе. Соберись. Задумайся о том, кто ты такой и на что ты способен. Этот суд обещает стать очень суровым и болезненным испытанием. Готов ли ты пройти его? Достанет ли тебе ума и сил, чтобы вынести это бремя? Даже если бы ты был одарен от рождения и получил достойное образование, мог бы ты надеяться на то, что выдержишь такое нечеловеческое напряжение? Мы выясним это нынче утром. Если ты сможешь дать ответ на эти мои слова, если ты отыщешь хотя бы одно выражение, которого нет в сборнике отрывков из чужих речей, полученном тобой от школьного учителя, ты можешь надеяться на успех.

Цицерон вышел на середину и теперь обращался не только к судьям, но и ко всем собравшимся на форуме:

— Вы имеете право спросить меня: «А сам-то ты обладаешь качествами, которые только что перечислил?» — и будете правы. Чтобы приобрести их, я трудился не покладая рук с самого детства. Каждый знает, что вся моя жизнь связана с форумом и здешними судами, что почти никто в моем возрасте, а может и никто, не участвовал в стольких судах, что, когда я не защищал своих друзей, я приобретал знания, совершенствуясь в своем ремесле. Но даже я в ожидании дня, когда обвиняемый предстанет перед судом и мне предстоит произнести речь, испытываю не просто волнение, а трепет, который охватывает меня с головы до пят. Ты, Цецилий, не испытываешь подобного страха и волнения. Ты полагаешь, что стоит зазубрить пару избитых выражений вроде: «Молю всемогущих и всемилостивейших богов…» или «Прошу вас, многоуважаемые судьи, если вы сочтете это возможным…», и успех обеспечен.

Помолчав, Цицерон продолжил:

— Цецилий, ты — ничто, и тебе не на что рассчитывать! Гортензий уничтожит тебя! Но он, при всем своем уме, бессилен против меня. Ему никогда не удастся сбить меня с толку, запутать и ослабить мои позиции, на какие бы уловки он ни пустился.

Цицерон посмотрел на Гортензия и отвесил ему шутовской поклон. Тот встал и ответил таким же поклоном. Снова послышался смех.

— Мне хорошо известны все ухищрения и ораторские приемы этого досточтимого мужа, — продолжал Цицерон. — При всей его изворотливости, когда он вступит в поединок со мной, суд превратится в проверку его способностей. И я хочу заранее предупредить его: если вы решите передать это дело мне, ему придется пересмотреть все свои взгляды на защиту. Если обвинителем выберут меня, он не сможет думать, что суд можно подкупить без вреда для множества людей.

При упоминании о подкупе толпа тревожно загудела, а Гортензий вскочил со своего места. Цицерон махнул на него рукой, веля сесть, и продолжал говорить. Его обвинения обрушивались на головы противников, подобно ударам кузнечного молота. Не стану приводить здесь его речь, которая длилась около часа: каждый, кто любопытствует, сможет прочесть ее в моей записи.

Цицерон обрушился на Верреса, обвиняя его в мздоимстве и подкупе, на Цецилия — за его прежние связи с Верресом, на Гортензия, который трусливо предпочитает иметь дело со слабым соперником. Закончил он обращением к сенаторам, подойдя к ним и заглянув каждому в глаза:

— Друзья мои, вам решать, кто из нас заслуживает большего доверия, обладает большим трудолюбием, здравым умом и силой воли, чтобы вынести это поистине примечательное дело на рассмотрение достойнейших судей. Если вы отдадите предпочтение Квинту Цецилию, это не заставит меня думать, что я уступил более достойному противнику. Зато Рим может решить, что вас лично и остальных сенаторов не устроил честный, строгий и деятельный обвинитель, то есть я. — Цицерон помолчал и перевел взгляд на Катула, который не мигая смотрел на него. — Этого не должно произойти.

Раздались громкие аплодисменты. Настала очередь Цецилия.

То был человек низкого происхождения, даже более низкого, чем Цицерон, но вовсе не бесталанный. У многих могло создаться впечатление, что он имеет больше прав стать обвинителем в этом деле — особенно после того, как он поведал, что является сыном сицилийского вольноотпущенника, родился на этом острове и любит его больше жизни. Однако он принялся сыпать цифрами, рассказывая об упадке земледелия и о введенном Верресом способе составления денежной отчетности. Речь его была не пылкой, как у Цицерона, а брюзгливой. Хуже того, Цецилий зачитывал ее скучным голосом, и когда примерно через час он дошел до заключительной части, Цицерон склонил голову на плечо и притворился спящим. Цецилий в этот миг смотрел на судей, не видел, что происходит позади него, и не понял, над чем так громко потешается толпа. Это основательно сбило его с толку. Запинаясь, он кое-как дочитал речь до конца и сел на свое место, красный от стыда и злости.

Согласно всем канонам риторики, Цицерон одержал блистательную победу, но, когда сенаторам раздали таблички для голосования и судейский чиновник встал, держа в руках урну, в которую их следовало опускать, Цицерон, как он позже рассказывал мне, решил, что проиграл. Из тридцати двух сенаторов по крайней мере двенадцать были непримиримыми врагами Цицерона, и лишь с полдюжины поддерживали его. Решение, как обычно, зависело от колеблющихся, и многие из них, вытянув шею, смотрели на Катула, ожидая от него сигнала. Катул сделал на своей табличке пометку, показал ее тем, кто сидел по обе стороны от него, и опустил в урну. Когда голосование завершилось, чиновник поставил урну на пустую скамью, вытряхнул из нее таблички — на виду у всех — и принялся подсчитывать голоса. Гортензий и Веррес, сбросив маску равнодушия, вскочили с мест и стали наблюдать. Цицерон сидел неподвижно как статуя. Зрители, часто посещавшие судебные заседания и знавшие все правила не хуже самих судей, перешептывались: мол, сейчас идет повторный подсчет голосов и итоги голосования вот-вот объявят.

И действительно, вскоре чиновник передал табличку со своими записями Глабриону. Тот встал и потребовал тишины.

— Голоса, — сообщил он, — распределились так. Четырнадцать — за Цицерона… — (Сердце мое упало.) — И тринадцать — за Цецилия. Пятеро воздержались. Итак, Марк Туллий Цицерон назначается главным обвинителем по делу Гая Верреса.

Публика принялась рукоплескать, а Гортензий и Веррес сели с подавленным видом. Глабрион попросил Цицерона встать и поднять правую руку, а затем взял с него обычную клятву: вести обвинение честно и добросовестно.

Когда с этим было покончено, Цицерон выдвинул ходатайство об отсрочке суда. Гортензий резво вскочил со скамьи и стал протестующе вопрошать, для чего нужна отсрочка. Чтобы побывать на Сицилии и собрать дополнительные свидетельства и улики, пояснил Цицерон. Гортензий заявил, что это возмутительно: добиться избрания обвинителем и тут же заявить, что имеющихся улик недостаточно. Возражение было веским, и, думаю, Цицерон почувствовал себя неуютно, тем более что довод Гортензия, похоже, подействовал на Глабриона. Однако Цицерону удалось достойно выйти из этого положения. Он заявил, что пострадавшие не дали всех возможных показаний, опасаясь мести со стороны Верреса, и только теперь, когда наместник покинул Сицилию, они чувствуют себя в безопасности и готовы говорить откровенно. Это прозвучало вполне убедительно, и претор, сверившись с календарем, неохотно объявил, что суд откладывается на сто десять дней.

— Но позаботьтесь о том, чтобы по истечении этого срока вы были полностью готовы к началу слушаний, — предупредил он Цицерона.

На этом заседание суда закрылось.

К своему удивлению, Цицерон скоро выяснил, что обязан своей победой Катулу. Старый сенатор, жесткий и высокомерный, был тем не менее всецело предан отечеству, поэтому остальные высоко ценили его мнение. Он был другом Верреса, но решил, что, согласно древним законам, народ имеет право провести самое строгое и беспристрастное расследование в отношении наместника. Родственные узы (Гортензий приходился ему зятем) не позволили Катулу отдать свой голос Цицерону, но он, по крайней мере, воздержался, и следом за ним воздержались еще четверо колебавшихся.

Счастливый оттого, что «охота на борова», как он называл все это, продолжается, радостный после победы над Гортензием, Цицерон с головой окунулся в приготовления к отъезду на Сицилию. Все официальные документы, имевшие отношение к Верресу, по решению суда были изъяты и опечатаны. Цицерон направил в сенат запрос о предоставлении Верресом отчетов (которые тот не посылал в Рим) за последние три года. Во все крупные города Сицилии были разосланы письма с требованием предоставить свидетельства злоупотреблений Верреса. Я порылся в старых свитках и выписал имена всех видных граждан острова, гостеприимством которых Цицерон пользовался, будучи квестором, в надежде на то, что они снова предоставят ему кров.

Цицерон, кроме того, отправил вежливое послание тогдашнему наместнику Сицилии, Луцию Метеллу, в котором уведомил его о своем скором прибытии и попросил оказать содействие. Не то чтобы Цицерон ожидал натолкнуться на сопротивление со стороны властей острова, но он счел разумным подкрепить свою просьбу в письменном виде.

С собой он решил взять двоюродного брата — Луций работал над делом Верреса уже полгода и знал все его тонкости. Квинт оставался в Риме, чтобы заниматься подготовкой к выборам. Я должен был ехать с хозяином, как и мои молодые помощники Сосифей и Лаврея: предстояло изрядно потрудиться, делая записи и снимая копии. Бывший претор Сицилии Кальпурний Пизон Фруги предложил отдать в помощь Цицерону своего восемнадцатилетнего сына Гая — юношу редкостного ума и обаяния, которого все мы вскоре искренне полюбили.

По настоянию Квинта мы должны были взять с собой четверых сильных и надежных рабов, чтобы использовать их как носильщиков, возниц, а заодно и телохранителей. В те времена на юге страны царило беззаконие. В холмах прятались уцелевшие после разгрома Спартака мятежники из его войска, бесчинствовали пираты, и, кроме того, никто не знал, какие пакости может сделать Веррес.

Все это требовало немалых средств; и хотя Цицерон снова стал получать доход как защитник (не в виде прямых выплат, конечно: это было запрещено, а в виде ценных подарков от клиентов), он не располагал средствами, чтобы должным образом провести расследование и суд над Верресом. Многие честолюбивые молодые законники на его месте отправились бы прямиком к Крассу, который предоставлял подававшим надежды государственным деятелям ссуды на самых выгодных условиях. Однако Красс любил показывать не только то, как щедро он благодарит за поддержку, но и то, как он карает своих противников. С того дня, как Цицерон отказался стать его сторонником, Красс постоянно обнаруживал свою враждебность: публично отпускал в его адрес едкие замечания, злословил за его спиной. Возможно, если бы Цицерон повел себя как многие подхалимы, Красс сменил бы гнев на милость. Но, как я уже говорил, эти двое испытывали такую взаимную неприязнь, что не могли находиться ближе чем в пяти шагах друг от друга.

Оставалось одно: обратиться за деньгами к Теренции. Последовала тягостная сцена. Я оказался замешан в это потому, что Цицерон поначалу проявил трусость и послал меня к Филотиму, управляющему Теренции, велев выяснить, насколько трудно вытянуть из нее сто тысяч сестерциев. Подлый Филотим немедленно известил хозяйку. Теренция, подобно буре, ворвалась в комнату для занятий, где сидел я, и обрушилась на меня с гневными упреками: как я смею совать нос в ее дела? Во время этого разноса вошел Цицерон и объяснил жене, для чего нужны деньги.

— И как же ты собираешься возместить их? — спросила мужа Теренция.

— Очень просто. Из штрафа, который выплатит Веррес после того, как его признают виновным.

— А ты уверен, что его признают виновным?

— Разумеется.

— Почему? Что заставляет тебя так думать? Я хочу послушать.

Теренция села и решительно скрестила руки на груди. Цицерон некоторое время колебался, но потом, зная, что она не уступит, велел мне открыть сундук с документами и достать свидетельства, полученные от сицилийцев. Он стал показывать их жене, одно за другим. Когда он закончил, Теренция смотрела на мужа с неподдельным испугом.

— Но этого недостаточно, Цицерон! Ты поставил все на это? Неужели ты веришь, что сенаторы осудят одного из своих лишь за то, что он забрал несколько ценных статуй из деревенской глуши и привез в Рим, где им и положено находиться?

— Возможно, ты права, дорогая, — мягко ответил Цицерон, — но именно поэтому я отправляюсь на Сицилию.

Теренция вперилась в мужа, выдающегося оратора и умнейшего из сенаторов Рима, как матрона — в ребенка, сделавшего кучу на мраморном полу. Видимо, она хотела что-то сказать, но затем вспомнила о моем присутствии, передумала, поднялась и молча вышла.

На следующий день меня разыскал Филотим и вручил ларец, где лежали десять тысяч сестерциев и письменное разрешение истратить еще сорок тысяч в случае необходимости.

— Ровно половина того, что я просил, — грустно сказал Цицерон, когда я передал ему ларец. — Вот так деловая женщина оценивает вероятность моего успеха. И разве можно ее за это упрекнуть?

VII

Мы выехали из Рима на январские иды[15], в последний день праздника нимф. Цицерон отправился в путь в крытой повозке, чтобы работать в пути, хотя я не считал возможным писать и даже читать в скрипучей, раскачивающейся, подпрыгивающей на каждом ухабе колымаге. Путешествие оказалось поистине ужасным. Было невыносимо холодно, пронизывающий ветер швырял нам в лицо пригоршни снега и гнал поземку по застывшим холмам. К этому времени крестов с распятыми мятежными рабами на Аппиевой дороге почти не осталось, но кое-где они еще встречались — зловещие черные очертания на фоне заснеженной местности, с останками истлевших тел. Когда я смотрел на них, издалека ко мне будто потянулась невидимая рука Красса и вновь потрепала меня по щеке.

Поскольку мы выехали в спешке, заблаговременно договориться о всех ночевках не удалось, и несколько раз нам пришлось располагаться под открытым небом, прямо на обочине дороги. Я вместе с другими рабами устраивался у костра, а Цицерон, Луций и юный Фруги спали в повозке. Однажды нам пришлось заночевать в горах, и, проснувшись на рассвете, я обнаружил, что моя одежда покрыта толстым слоем инея. В Велии Цицерон решил, что мы доберемся быстрее, если возьмем лодку и поплывем вдоль побережья. И это — несмотря на зимние штормы, бесчинства пиратов и нелюбовь к морским путешествиям (сивилла предсказала, что его смерть будет каким-то образом связана с водой).

Велия славилась как здравница, здесь находился широко известный храм Аполлона, считавшегося богом-целителем. Но по случаю зимы все было закрыто, и, когда мы двигались к гавани, где серые волны разбивались о причал, Цицерон заметил, что еще никогда не видел менее привлекательного места для отдыха.

Помимо обычного скопления рыбачьих лодок, в гавани стояло огромное судно — грузовой корабль размером с трирему. Пока мы договаривались с местными моряками, Цицерон спросил, кому принадлежит корабль. Выяснилось, что это подарок благодарных жителей сицилийского портового города Мессанье бывшему наместнику Гаю Верресу и он стоит здесь уже около месяца.

Было что-то зловещее в этом гигантском судне, низко сидевшем в воде, с полным экипажем, готовом в любой миг сняться с якоря. Наше появление на пустынном берегу было, конечно же, замечено и вызвало нечто вроде смятения. Когда Цицерон осторожно повел нас к берегу, на корабле затрубили — коротко, три раза. Весла тут же опустились в воду, и корабль, ставший похожим на огромного водяного жука, отвалил от пристани. Отплыв на изрядное расстояние, он остановился и бросил якорь. На носу и корме судна маленькими желтыми светлячками плясали фонари, и, когда ветер развернул его боком к берегу, вдоль танцевавшей на волнах палубы выстроились матросы. Цицерон разговаривал с Луцием и юным Фруги: надо было понять, что делать дальше. Он имел право подняться на борт любого судна, которое, по его мнению, могло иметь отношение к делу Верреса, и провести обыск, но понимал, что корабль не будет дожидаться и при его приближении немедленно уйдет в открытое море. Следовательно, преступления Верреса превосходили все, что мог вообразить Цицерон. Нужно было торопиться.

Велию и Вибон, находившийся на носке италийского «сапога», разделяло около ста двадцати миль, но благодаря попутному ветру и сильным гребцам мы преодолели это расстояние всего за два дня. Мы постоянно держали берег в поле зрения и одну ночь провели на песке. Нарубив миртовых кустов, мы разожгли костер и соорудили шалаш: шестами послужили весла, навесом — парус.

Из Вибона мы добрались до Регия по прибрежной дороге, а там снова погрузились на лодку, чтобы пересечь узкий пролив, отделяющий Сицилию от материка. Когда мы отчалили, занималось пасмурное, туманное утро. Со свинцового неба сыпалась противная морось. Далекий остров вырастал на горизонте уродливым черным горбом. К сожалению, в это время, посередине зимы, мы могли направляться только в одно место, и местом этим был город Мессана — оплот Верреса. Негодяй купил преданность его жителей, освободив их от налогов на все три года, в течение которых он являлся наместником, и поэтому Мессана стала единственным городом, чьи обитатели отказались помочь Цицерону в сборе свидетельств против Верреса.

Мы плыли в сторону маяка. Впереди виднелось что-то вроде мачты корабля, стоявшего в гавани. Однако, когда мы подплыли ближе, оказалось, что это крест. Повернутый к морю, он возвышался на берегу, словно зловещий скелет.

— Что-то новенькое! — пробормотал Цицерон, хмурясь и протирая глаза, чтобы лучше видеть. — Раньше здесь никогда не казнили.

Наша лодка проплыла мимо креста с человеческими останками. И без того приунывшие от дождя, мы совсем упали духом.

Несмотря на враждебность жителей Мессаны к Цицерону, в городе все же нашлись два человека, которые мужественно согласились предоставить ему кров, — Базилиск и Перценний. Теперь они стояли на причале, встречая нас.

Как только мы сошли на берег, Цицерон сразу же спросил их, кто и за что распят на кресте. Однако сицилийцы наотрез отказывались отвечать на этот вопрос, пока мы не покинули гавань и не оказались в доме Базилиска. Только тогда, ощутив себя в безопасности, они поведали страшную историю. В последние дни своего наместничества Веррес неотлучно находился в Мессане, следя за погрузкой награбленного добра на корабль, который построили для него горожане. Примерно с месяц назад в его честь устроили праздник, во время которого — это подавалось как развлечение — казнили римлянина. Его вытащили из застенков, куда бросили по приказу Верреса, раздели донага на форуме, принародно выпороли, пытали, а затем распяли на кресте.

— Римлянина? — не веря собственным ушам, переспросил Цицерон и подал мне знак, веля записывать каждое слово. — Но ведь это противозаконно — казнить римского гражданина без приговора суда! Ты уверен, что так все и было?

— Несчастный кричал, что он — римский гражданин, торговал в Испании, служил в войске. С каждым ударом хлыста он выкрикивал: «Я — римский гражданин![16] Я — римский гражданин!»

— «Я — римский гражданин!» — повторил Цицерон, смакуя каждое слово. — «Я — римский гражданин!» В чем же его обвинили?

— В том, что он соглядатай, посланный в Сицилию предводителем шайки беглых рабов, — ответил хозяин дома. — Этот человек, чье имя — Гавий, совершил роковую ошибку: рассказывал каждому встречному о том, что чудом спасся из сиракузских каменоломен и теперь отправляется прямиком в Рим, собираясь разоблачить преступления Верреса. Власти Мессаны схватили его и держали в заточении до приезда Верреса, который приказал сечь несчастного, пытать раскаленным железом и после всего этого распять на берегу пролива, чтобы бедняга, корчась в предсмертных муках, смотрел в сторону материка, куда так стремился. Это было сделано в назидание всем, кто станет распускать язык.

— Есть свидетели казни?

— Конечно! Сотни!

— В том числе римские граждане?

— Да.

— Можешь назвать их имена?

Базилиск заколебался, но затем все же сказал:

— Гай Нумиторий, римский всадник из Путеол. Братья Марк и Публий Коттии из Тавромения. Квинт Лукцей из Регия. Должно быть, есть и другие.

Я тщательно записал каждое имя. Потом, когда Цицерон принимал ванну, мы стали рассуждать о том, как быть дальше.

— Может, Гавий и впрямь был лазутчиком? — предположил Луций.

— Возможно, я и поверил бы в это, — ответил Цицерон, — если бы Веррес не обвинил в том же самом Стения. А Стений — такой же лазутчик, как ты или я. Нет, это особый прием мерзавца: он выдвигает против неугодного ложные обвинения, а потом, пользуясь своим высоким положением, устраивает судилище, исход которого предопределен. Вопрос в другом: почему для расправы он выбрал именно Гавия?

Ответа у нас не было, не было и времени на то, чтобы задержаться в Мессане и найти Гавия. На следующий день, рано утром мы отправились на север, в прибрежный город Тиндариду. Именно там мы одержали первую победу над Верресом, за которой последовали другие. Встречать Цицерона вышел весь городской совет, и его с почестями проводили на городскую площадь. Ему показали статую Верреса, которая в свое время была воздвигнута за счет горожан, а теперь свергнута с постамента и вдребезги разбита. Цицерон произнес краткую речь о римском правосудии, сел в принесенное для него кресло, выслушал жалобы местных жителей и выбрал несколько случаев, самых вопиющих или легко доказываемых. Самым ужасающим был рассказ о том, как по повелению Верреса уважаемого жителя города Сопатра раздели донага и привязали к бронзовой статуе Меркурия. Отпустили его лишь тогда, когда горожане, исполнившись сострадания, согласились отдать эту статую Верресу. Я и мои помощники должны были подробно записать эти истории, а свидетели — поставить свои подписи.

Из Тиндариды мы отправились в Фермы, родной город Стения. Цицерон встретился с женой страдальца в его разоренном доме. Несчастная женщина рыдала, читая письмо своего мужа-изгнанника. До конца недели мы оставались в прибрежной крепости Лилибее, расположенной в самой западной точке острова. Это место было хорошо знакомо Цицерону — он не раз посещал его в свою бытность младшим магистратом. Мы остановились в доме его старого друга Памфилия, как делали много раз в прошлом.

В первый же вечер за ужином Цицерон обратил внимание на отсутствие кое-каких предметов, обычно украшавших стол, — изумительной красоты кувшина и кубков, переходивших по наследству, из поколения в поколение. В ответ на его вопрос Памфилий пояснил, что их забрал Веррес, и тут же оказалось, что похожее случилось с каждым из сидевших за столом. У молодого Гая Какурия отняли всю мебель и утварь, у Квинта Лутация — огромный великолепный стол цитрового дерева, за которым не раз трапезничал сам Цицерон, у Лисона — бесценную статую Аполлона, у Диодора — прекрасные вещи чеканной работы, и в их числе — так называемые ферикловы кубки работы Ментора.

Список казался бесконечным, но кому, как не мне, было знать об этом: именно я составлял скорбный перечень утрат. Записав показания всех присутствовавших, а затем и их друзей, я начал думать, что у Цицерона помутился разум. Неужто он вознамерился включить в опись похищенного Верресом на острове каждую ложку и молочник? Однако он был куда умнее меня, и очень скоро я в этом убедился.

Через несколько дней мы вновь отправились в путь — по разбитой дороге, что вела из Лилибея в храмовый город Агригент и дальше, в каменистое сердце острова. Зима была непривычно суровой, земля и небо сделались тускло-серыми. Цицерон подхватил простуду и, закутавшись в плащ, сидел в задней части повозки. В Катине — городе, построенном на уступах скал и окруженном лесами и озерами, — нас встретили приветственными возгласами местные жрецы, в причудливых одеяниях, со священными посохами в руках. Они повели нас в святилище Цереры, из которого по приказу Верреса вынесли статую богини, и тут — впервые за все путешествие — нам пришлось лицом к лицу столкнуться с ликторами Луция Метелла, нового наместника Сицилии. Вооруженные фасциями, эти громилы стояли на базарной площади и выкрикивали угрозы в адрес всякого, кто осмелится свидетельствовать против Верреса. Тем не менее Цицерону удалось уговорить трех видных горожан — Феодора, Нумения и Никасиона — приехать в Рим и дать показания в суде.

Наконец мы повернули на юго-восток и снова двинулись к морю, в сторону плодородных долин, раскинувшихся у подножия Этны. Эти земли принадлежали государству и по доверенности от римской казны управлялись компанией откупщиков, которая собирала подати и, в свою очередь, предоставляла займы земледельцам. Когда Цицерон впервые оказался на острове, окрестности города Леонтин считались плодороднейшей местностью Сицилии и были житницей Рима, теперь же здесь царило запустение. Мы проезжали мимо заброшенных наделов и серых, необработанных полей, над которыми поднимались струйки дыма. Бывшие арендаторы земель, лишившись домов, жили под открытым небом. Веррес и его холуи — сборщики податей — прошлись по этим землям, подобно войску варваров, скупая урожай и домашний скот за десятую часть их настоящей стоимости и задирая арендную плату выше любых разумных пределов. Один земледелец, Нимфодор из Центурип, осмелился пожаловаться, и сразу же после этого Квинт Апроний, один из сборщиков на службе у Верреса, схватил его и повесил на оливковом дереве, росшем посреди рыночной площади.

Подобные истории доводили Цицерона до белого каления, и он принимался за дело с еще большим рвением. Из моей памяти никогда не изгладится картина: этот всецело городской человек, задрав тогу выше коленей, держа в одной руке красные сандалии из дорогой кожи, а в другой — предписание произвести допрос, бредет под проливным дождем по пашне, погружаясь по щиколотки в мокрую землю, чтобы взять показания у очередного земледельца. Исколесив всю провинцию и потратив на это более месяца, мы наконец оказались в Сиракузах. К этому времени у нас имелись показания почти двух сотен свидетелей.

Сиракузы — самый большой и красивый город Сицилии. В сущности, это четыре города, слившиеся воедино и ставшие составными частями Сиракуз. Три из них — Ахрадина, Тиха и Неаполь — раскинулись вдоль залива, а в середине этой огромной естественной гавани располагается четвертый, отделенный от них узким проливом и известный под названием Остров. Этот город в городе, куда ведет мост, окружен высокими стенами и в ночное время закрыт для местных жителей. Здесь стоит дворец, в котором живет римский наместник, а неподалеку от него — два знаменитых храма, посвященные Диане и Минерве.

Мы опасались встретить враждебный прием: считалось, что Сиракузы почти так же, как Мессана, хранят верность Верресу, а в здешнем сенате недавно звучали хвалебные речи в его адрес. Однако все обернулось иначе. Известие о том, что Цицерон неподкупен и честен, пришло раньше нас, и у Агригентских ворот собралась толпа восторженных горожан. Назову еще одну причину благорасположения сиракузцев к Цицерону. Еще в те времена, когда мой хозяин был младшим магистратом, он нашел на местном кладбище потерянную сто тридцать лет назад могилу математика Архимеда — величайшего человека в истории Сиракуз. Цицерон где-то вычитал, что на камне высечены шар и цилиндр, и, обнаружив надгробие, заплатил из собственных средств за то, чтобы его привели в приличный вид. Впоследствии он проводил возле этой могилы долгие часы, размышляя о скоротечности земной славы. Подобная щедрость и уважительное отношение к прошлому города снискали ему любовь местных жителей.

Однако вернемся к событиям, о которых я веду рассказ. Нас поселили в доме римского всадника Луция Флавия, старинного друга Цицерона, знавшего множество историй о жестокости и продажности Верреса. Так, он поведал нам о предводителе морских разбойников Гераклеоне, который преспокойно вошел в гавань Сиракуз с четырьмя небольшими кораблями, разграбил портовые склады и уплыл восвояси. Правда, через несколько недель Гераклеон и его люди были схвачены у побережья Мегары, но разбойников не провели по городским улицам, как всегда делали с пленниками. Поговаривали, что Веррес отпустил их за большой выкуп. А ужасная судьба Луция Геренния, римлянина из Испании, крупного ростовщика и менялы, которого однажды утром притащили на сиракузский форум, объявили лазутчиком и обезглавили по приказу Верреса! И это — вопреки мольбам его родственников и друзей, которые, услышав о происходящем, немедленно бросились на форум. Ровно то же, что случилось с Гавием в Мессане! Оба — римляне, оба были в Испании, оба — торговцы, оба объявлены лазутчиками, оба казнены без суда и следствия!

В ту ночь, после ужина, Цицерон получил весточку из Рима. Он немедленно прочитал письмо, а затем, извинившись перед хозяином, отозвал в сторону Луция, молодого Фруги и меня. Оказалось, что это письмо от Квинта и оно содержит весьма неприятные новости. Похоже, Гортензий взялся за старое. Суд по имущественным делам неожиданно разрешил привлечь к ответственности бывшего наместника провинции Ахайя, причем обвинитель, некто Дазиан, союзник Верреса, съездил в Грецию и собрал свидетельские показания, так что разбирательство должно было начаться за два дня до суда на Верресом. Так сделали для того, чтобы суд, такой важный для Цицерона, отложили на неопределенное время. Квинт призывал брата как можно скорее вернуться в Рим и исправить положение.

— Это западня! — немедленно заявил Луций. — Они хотят, чтобы ты, испугавшись, поспешил в Рим и не сумел собрать все нужные улики.

— Может, и так, — согласился Цицерон, — но я все же рискну. Если эта жалоба будет рассматриваться судом раньше нашей и Гортензий затянет разбирательство, как он любит делать, дело Верреса окажется в суде только после выборов. К тому времени Гортензий и Квинт Метелл станут консулами, Метелл-младший наверняка будет избран претором, а средний по-прежнему останется наместником Сицилии. Вот и прикиньте, какой тогда окажется вероятность нашей победы.

— И что же нам делать?

— Мы потратили слишком много времени на ловлю мелкой рыбешки, — заговорил Цицерон. — Теперь мы должны атаковать врага в его логове и развязать языки тем, кто знает, что произошло на самом деле, — самим римлянам.

— Согласен, но как?

Цицерон огляделся и, перед тем как отвечать, понизил голос.

— Мы должны совершить набег, — сказал он. — Набег на дом, где помещается компания откупщиков.

Луций буквально позеленел. Он был бы ошеломлен меньше, если бы Цицерон предложил отправиться во дворец наместника и взять его под стражу. Откупщики — сборщики податей — представляли собой сплоченное сообщество, закрытое для посторонних. Приравненные к всадникам, они пользовались покровительством государства и наиболее состоятельных сенаторов. Сам Цицерон, участвуя в судах по различным сделкам, приобрел многочисленных сторонников среди именно этой публики. Предприятие выглядело крайне рискованным, но отговорить Цицерона не было никакой возможности: он твердо решил докопаться до правды. В ту же ночь Цицерон отправил в Рим гонца с письмом для Квинта, сообщая, что должен закончить кое-какие дела и отправится в обратный путь через несколько дней.

Теперь Цицерону предстояло действовать предельно быстро и скрытно. Согласно его замыслу, набег должен был произойти через два дня, причем в час, когда никто не ожидал ничего подобного: на рассвете, в день большого праздника — терминалиев. Он был посвящен Термину, богу границ и добрососедства, и это, по мнению Цицерона, придавало нашей вылазке глубинный смысл. Приютивший нас Флавий вызвался показать, где находится контора откупщиков.

Когда у меня выдалось свободное время, я спустился в гавань и отыскал верного корабельщика, услугами которого мы пользовались во время необдуманного возвращения Цицерона из Сицилии. Я нанял его вместе с кораблем и матросами и велел ему быть готовым к отплытию до конца недели. Все записи показаний и свидетельств, которые мы успели собрать, были уложены в сундуки и погружены на борт корабля, возле которого выставили охрану.

В ночь накануне набега мы почти не спали. В предрассветной темноте улица, где стоял дом откупщиков, была перегорожена повозками, запряженными волами, и по знаку Цицерона мы выскочили из них с горящими факелами. Сенатор забарабанил в дверь и, не дожидаясь ответа, встал сбоку, а двое самых сильных рабов принялись крушить ее топорами. Как только дверь слетела с петель, мы ринулись внутрь, сшибли с ног старого ночного сторожа и захватили все документы. Образовав живую цепь, в которой стоял и сам Цицерон, мы передавали от одного к другому коробки с восковыми табличками и папирусными свитками.

В тот день я усвоил очень важный урок: если ты хочешь завоевать популярность, лучший способ добиться этого — устроить налет на дом сборщиков податей. После того как взошло солнце и известие о нашей вылазке разлетелось по окрестностям, вокруг нас образовалось кольцо добровольных охранников из числа горожан — достаточно плотное, так что Луций Карпинаций, глава откупщиков, прибывший к дому в сопровождении ликторов, которых ему одолжил Луций Метелл, не решился на враждебные действия. Они с Цицероном вступили в ожесточенный спор прямо посередине дороги. Карпинаций с пеной у рта доказывал, что записи откупщиков по закону не подлежат изъятию. В ответ на это Цицерон, размахивая своим предписанием, орал, что полномочия, предоставленные судом по имущественным делам, перевешивают все остальное. На самом деле, как признался позже Цицерон, прав был именно Карпинаций. «Но, — добавил он, — на чьей стороне люди, тот и прав». А в тот день люди были на стороне Цицерона.

В итоге нам пришлось перевезти в дом Флавия четыре воза коробок с записями. Мы заперли ворота, выставили стражу и принялись разбирать захваченные свитки и таблички. Даже сейчас, спустя много лет, я вспоминаю, как меня прошиб холодный пот. Записи, которые велись на протяжении многих лет, содержали все: данные о всех землевладениях на Сицилии, о количестве и статях домашнего скота у каждого из крестьян, о размере собранного урожая и выплаченных податях. Скоро стало ясно, что в этом успели покопаться чьи-то руки, уничтожившие все упоминания о Верресе.

Из дворца наместника доставили грозное послание: Цицерону предписывалось явиться к Метеллу наутро, когда откроются суды. Тем временем перед домом стала собираться новая толпа. Люди громко выкрикивали имя Цицерона, приветствуя его. Мне вспомнилось предсказание Теренции: ее мужа рано или поздно выгонят из Рима и он закончит свои дни консулом в Фермах, а сама она станет первой дамой в этом захолустье. Сейчас это пророчество, казалось, было как никогда близко к исполнению. Сохранять хладнокровие удавалось только Цицерону. Ему часто приходилось представлять в суде нечистых на руку сборщиков податей, и он прекрасно знал все их сомнительные уловки. Когда стало очевидно, что все свитки и таблички, связанные с Верресом, изъяты, он стал внимательно изучать список управляющих и листал его до тех пор, пока не наткнулся на имя человека, занимавшегося расчетами компании откупщиков при Верресе.

— Вот что я тебе скажу, Тирон, — заявил он мне, — мне еще никогда не приходилось видеть главного учетчика, который не снял бы для себя копию записей после того, как передал дела своему преемнику. Так, на всякий случай.

Тем же утром мы предприняли второй набег.

Нам был нужен некий Вибий, который вместе с соседями праздновал терминалии. Когда мы приехали к его дому, то увидели, что в саду установлен жертвенник, на котором лежат кукуруза и пчелиные соты с янтарным медом. Вибий только что заколол жертвенного поросенка.

— Эти продажные счетоводы всегда так набожны! — пробормотал Цицерон.

Когда хозяин дома обернулся и увидел нависшего над ним сенатора, он сам стал похож на поросенка, а увидев предписание с преторской печатью Глабриона, предоставлявшее Цицерону самые широкие полномочия, понял, что у него нет выхода, кроме как сотрудничать с нами. Извинившись перед изумленными гостями, он провел нас в таблинум и отпер обитый железом сундук. Среди счетных книг, долговых расписок и даже драгоценностей в нем хранилась перевязанная пачка писем с пометкой «Веррес», и, когда Цицерон принялся просматривать их, на лице Вибия отразился неподдельный ужас. Полагаю, ему приказали уничтожить письма, но он либо позабыл, либо приберег их, чтобы использовать для собственного обогащения.

На первый взгляд, в них не было ничего особенного — просто письма от Луция Канулея, который взимал таможенные сборы за все товары, проходившие через гавань Сиракуз. В них упоминалось об отправке — за два года до этого — судна с грузом, за который Веррес не уплатил никакой пошлины. Оно везло четыреста бочонков с медом, пятьдесят обеденных лежанок, двести дорогих потолочных светильников и девяносто кип мальтийских тканей. Возможно, другой не усмотрел бы в этом ничего особенного, но не таков был Цицерон.

— Взгляни на это, — сказал он, протягивая мне письмо. — Товары явно не были отобраны у частных лиц. Четыреста бочонков меда! Девяносто кип заморской ткани! — Он обратил яростный взгляд на перепуганного Вибия. — Это ведь груз для отправки за границу! Получается, твой наместник Веррес украл этот корабль?

Бедный Вибий не выдержал такого напора и, боязливо оглядываясь на гостей, которые с открытыми ртами смотрели на нас, признался: да, это груз для отправки за границу, и Канулею было строго-настрого приказано никогда больше не требовать уплаты пошлин с того, что вывозит наместник.

— Сколько еще таких кораблей отправил Веррес? — спросил Цицерон.

— Точно не знаю.

— Хотя бы приблизительно.

— Десять, — с тревогой ответил Вибий, — а может, двадцать.

— И пошлина ни разу не платилась? Сохранились какие-нибудь записи?

— Нет.

— Откуда Веррес брал эти товары? — продолжил допрос Цицерон.

Вибий позеленел от страха:

— Сенатор, умоляю…

— Мне надо бы задержать тебя, привезти в Рим в цепях и поставить на свидетельское место посреди форума, перед тысячами глаз, а потом скормить то, что от тебя останется, собакам у Капитолийского храма.

— С других кораблей, сенатор, — еле слышно пропищал Вибий. — Он брал грузы с кораблей.

— С каких кораблей? Откуда они прибывали?

— Из разных мест, сенатор. Из Азии, Сирии, Тира, Александрии.

— Что же происходило с этими кораблями? Веррес изъял их?

— Да, сенатор.

— На каком основании?

— Сказал, что на них плыли лазутчики.

— Ах, ну да, конечно! Никто на свете не изловил столько лазутчиков, сколько наш бдительный наместник, — добавил Цицерон, обращаясь ко мне. — А скажи мне, — снова повернулся он к Вибию, — какая участь постигла матросов?

— Брошены в каменоломни, сенатор.

— А что произошло с ними там?

Ответа не последовало.

Каменоломнями называлась самая ужасная тюрьма в Сицилии, а может, и во всем свете. По крайней мере, лично я не слышал о более страшном месте. Это подземелье длиной в шестьсот и шириной в двести шагов, вырытое глубоко в склоне горного плато под названием Эпиполы, которое возвышается над Сиракузами с севера. Здесь, в этой адской норе, откуда не доносился ни один крик, задыхаясь от жары летом и замерзая зимой, измученные жестокостью своих тюремщиков, унижаемые другими заключенными, страдали и умирали жертвы Верреса.

За стойкое отвращение ко всему, что связано с военным делом, враги Цицерона нередко упрекали его в трусости, и временами он действительно выказывал брезгливость и малодушие. Но в тот день, я готов в этом поклясться, он проявил мужество и бесстрашие.

Вернувшись в дом, где мы остановились, Цицерон взял с собой Луция, а молодому Фруги велел продолжать разбираться в свитках, захваченных нами у откупщиков. Затем, вооруженные лишь тростями и предписанием Глабриона, в окружении уже привычной толпы сторонников Цицерона, мы стали подниматься по крутой тропе, ведущей на Эпиполы. Как обычно, весть о приходе Цицерона и о данном ему поручении опередила его: начальник стражи преградил нам путь. Цицерон произнес гневную речь, пригрозил главному стражнику самыми ужасными карами, если он будет чинить нам препятствия, и тот пропустил нас за внешнюю стену. Оказавшись внутри и не обращая внимания на предупреждения о том, что это слишком опасно, Цицерон настоял на том, чтобы самолично осмотреть каменоломни.

Огромной темнице, выдолбленной в скале по приказу сиракузского тирана Дионисия Старшего, уже перевалило за триста лет. Отперли старую железную дверь, и стражники с горящими факелами в руках ввели нас в длинный темный проход. Блестящие от слизи, изъеденные грибком и заросшие мхом стены, крысиная возня в темных углах, запах смерти и разложения, крики и стоны отчаявшихся душ — все это производило жуткое впечатление. Мне казалось, что мы спускаемся в Аид.

Вскоре мы подошли к еще одной массивной двери. После того как замок был отперт, а тяжелый засов отодвинут, мы оказались в тюрьме как таковой. Что за зрелище предстало нашим взорам! Будто некий великан наполнил мешок сотнями закованных в кандалы людей, а потом ссыпал их в свое мрачное логово. Здесь почти не было света, и казалось, что мы очутились глубоко под водой. Одни узники стояли, переминаясь с ноги на ногу, другие сбились в кучки, но большинство их лежали на полу, в стороне от остальных, похожие на пожелтевший мешок с костями. Тела умерших в этот день еще не успели убрать, но отличить мертвых от живых было почти невозможно.

Мы медленно шли между тел — между покойниками и теми, кто ожидал своего конца, хотя, как я сказал, большой разницы между ними не было. Внезапно Цицерон остановился и спросил у одного из узников его имя. Чтобы расслышать ответ, ему пришлось наклониться. Римлян мы не обнаружили, только сицилийцев.

— Есть здесь римские граждане? — громко спросил Цицерон. — Есть кто-нибудь с торговых судов? — задал он еще один вопрос. Ответом ему было молчание. Цицерон обернулся и, подозвав начальника охраны, потребовал показать тюремные записи. Стражник, как и Вибий, испытывал страх перед Верресом, с одной стороны, и почтение к официальному обвинителю — с другой. В конечном итоге он уступил натиску римского сенатора.

В каменных стенах каменоломен были выдолблены отдельные камеры. В одних умерщвляли приговоренных к смерти (в те времена, как я уже упоминал, излюбленным способом казни было удушение), в других спали и принимали пищу стражники. Здесь же располагалось начальство. Из глубоких ниш в стене для нас вытащили коробки с отсыревшими свитками. Это были длинные списки с указанием имени заключенного, дня его взятия под стражу и освобождения. Однако напротив большинства имен стояло сицилийское слово «edikaiothesan» означавшее, что смертный приговор приведен в исполнение.

— Мне нужны копии всех записей, сделанных за три года правления Верреса, — сказал мне Цицерон. — А ты, — обратился он к начальнику стражи, — письменно заверишь их подлинность и точность.

Я и двое моих помощников принялись за работу, а Цицерон и Луций продолжили изучать записи в поисках римских граждан. Узники, томившиеся в каменоломнях в годы правления Верреса, по преимуществу были сицилийцами, но попадались имена обитателей почти всех стран Средиземноморья — испанцев, египтян, киликийцев, жителей Крита и Далмации. На вопрос о том, в чем состояла вина этих людей, начальник стражников ответил, что все они были пиратами — пиратами и лазутчиками. И разумеется, всех казнили. Согласно тюремным записям, среди них был и предводитель морских разбойников Гераклеон. Что же касается граждан Рима, то все они, если верить записям, включая двух человек из Испании, Публия Гавия и Луция Геренния, были «освобождены».

— Все эти записи — полная чушь! — негромко сказал Цицерон. — В них нет ни слова правды. Никто не видел казни Гераклеона, хотя пират, умирающий на кресте, без сомнения, привлек бы толпы восторженных зрителей. Зато многие видели, как казнили двух римлян. Думается, Веррес сделал обратное тому, что требовал от него долг: убил ни в чем не повинных судовладельцев вместе с моряками, а пиратов, наоборот, освободил, получив за это жирный куш — то ли выкуп, то ли взятку. Возможно, Гавий и Геренний узнали о его предательстве, и он решил их убить.

Мне показалось, что бедного Луция сейчас стошнит. Он проделал большой путь — от чтения философских трудов в солнечном Риме до изучения списков казненных в омерзительном подземелье, при неверном свете свечей. Мы постарались завершить работу как можно скорее, и никогда еще я не испытывал такого наслаждения, как в тот миг, когда мы выбрались из гнусной утробы каменоломен и снова стали частью человечества. С моря дул легкий ветерок, и даже сейчас, более полувека спустя, я помню, как мы, не сговариваясь, подставили ему лица и стали пить сладкий воздух свободы.

— Пообещай мне, — сказал Луций чуть позже, — что, когда ты получишь империй, к которому так стремишься, ты не станешь править с помощью беззакония и жестокости, свидетелями которых мы стали только что.

— Клянусь, — торжественно ответил Цицерон. — А ты, мой дорогой Луций, поразмысли над тем, почему хорошие люди оставляют занятия философией, стремясь обрести власть в настоящем мире, и пообещай мне, в свою очередь, всегда помнить об увиденном сегодня в каменоломнях.

Была уже середина дня, и в Сиракузах благодаря усилиям Цицерона царила суматоха. Толпа, которая провожала нас к тюремной стене, все еще оставалась там, только увеличилась в размерах, и мы заметили среди знатных горожан главного жреца храма Юпитера, одетого в священные одеяния. Это служение, по обычаю, было делом самых выдающихся сиракузцев. В те дни главным жрецом был не кто иной, как Гераклий, клиент Цицерона, — он вернулся из Рима, рискуя многим, чтобы оказать нам посильную помощь. Гераклий пригласил нас посетить сиракузский сенат, старейшины которого хотели устроить Цицерону торжественный прием. Цицерон колебался. У него оставалось мало времени на то, чтобы довести до конца незавершенные дела. Кроме того, выступление перед местными сенаторами без разрешения наместника явилось бы нарушением правил. Наконец он ответил согласием, и мы стали спускаться с холма в сопровождении множества сиракузцев, исполненных почтения.

В сенате негде было яблоку упасть. Под золоченой статуей Верреса собрались старейшие сенаторы Сиракуз. Почтенный Диодор приветствовал Цицерона на греческом и извинился за то, что они до сих пор не оказали ему посильной помощи. По его словам, только события этого дня убедили жителей в честности и порядочности сенатора.

Цицерон также говорил на греческом. Ярко описав сцены, свидетелями которых мы стали в каменоломнях, он произнес без всякой подготовки одну из своих самых блистательных речей, поклявшись посвятить жизнь борьбе с несправедливостью, от которой страдают сицилийцы. В заключение сиракузские сенаторы единогласно отозвали панегирик Верресу, принятый, как они сообщили, под давлением Метелла. Под громкие крики одобрения несколько молодых сенаторов забросили веревки на шею статуи Верреса и свалили ее с постамента, в то время как другие — что было гораздо важнее — извлекли из тайного архива сената новые свидетельства преступлений, совершенных Верресом. Оказалось, он похитил двадцать семь бесценных предметов из храма Минервы. Из святилища утащили даже резные деревянные двери! Имелась и запись о том, как Веррес, будучи судьей, вымогал у подсудимых взятки за оправдательный приговор.

Весть о торжественном приеме, устроенном сенаторами Цицерону, и низвержении статуи Верреса успела достичь дворца наместника, и когда мы попытались выйти на улицу, то увидели, что сенат окружен римскими солдатами. Собрание по приказу Метелла распустили, Гераклия задержали, а Цицерону велели незамедлительно явиться во дворец. После всего этого едва не начался кровавый мятеж, но Цицерон, вскарабкавшись на повозку, призвал сицилийцев к спокойствию, сказав, что Метелл вряд ли решится причинить вред римскому сенатору, действующему согласно предписанию преторского суда. Однако, добавил Цицерон, если он не выйдет из дворца до заката, следует полюбопытствовать насчет его местонахождения. Затем он спустился с повозки, и жители города препроводили нас через мост, ведущий на Остров.

В то время Метеллы приближались к зениту своей власти. Той ветви рода, которая произвела на свет троих братьев (все они уже перешагнули сорокалетний рубеж), предстояло править Римом на протяжении ближайших лет. Это было, по выражению Цицерона, трехглавое чудище, и средняя голова в лице Луция Метелла была во многих отношениях гораздо страшнее двух других. Он принял нас в роскошном зале, где имелись все атрибуты его империя. Метелл — внушавший трепет могучий мужчина — восседал в похожем на трон кресле, в окружении ликторов, под немигающими взглядами дюжины своих мраморных предшественников. Позади него стояли подчиненные, включая младшего магистрата и других чиновников, а по обе стороны дверей застыли стражники.

— Подстрекательство к мятежу — очень серьезное обвинение и граничит с государственной изменой, — негромким голосом начал наместник без всяких предисловий.

— А чинить препоны официальному лицу, действующему от имени народа и сената Рима, — это очень серьезное оскорбление, — едко откликнулся Цицерон.

— Вот как? И что же это за представитель римского народа, который обращается к греческим сенаторам на их родном языке? В каком бы уголке провинции ты ни появился, повсюду начинаются неприятности. Я этого не потерплю! Сил нашего гарнизона едва хватает на то, чтобы держать в узде местных жителей, а ты еще больше смущаешь их мятежными речами.

— Уверяю тебя, наместник, возмущение сицилийцев направлено не против Рима, а против Верреса.

— Верреса! — Метелл ударил кулаком по ручке кресла. — С каких пор тебя стал заботить Веррес? С того дня, когда ты углядел в этом удобный способ подняться по лестнице власти? Ты, жалкий, дрянной, непокорный защитник!

— Тирон, запиши эти слова, — проговорил Цицерон, не сводя с Метелла тяжелого взгляда. — Я хочу, чтобы каждое слово осталось на табличке. Судьям стоит узнать об этом запугивании.

Однако я сам был так напуган, что даже не мог пошевелиться. Теперь кричали все, кто был в комнате. Метелл вскочил на ноги и проорал:

— Я приказываю тебе вернуть записи, которые ты украл сегодня утром!

— А я со всем уважением напоминаю наместнику, что он не на поле для воинских упражнений и разговаривает со свободным римским гражданином. Что касается меня, я доведу порученное мне дело до конца.

Метелл упер руки в бедра и подался вперед, выпятив квадратный подбородок:

— Либо ты вернешь свитки сейчас по-хорошему, либо завтра по решению суда, на глазах у всех сиракузцев!

— Как всегда, я испытаю удачу в суде, — многозначительно проговорил Цицерон, кивнув головой. — Тем более, что теперь я знаю: справедливый и честный судья, которого я получу в твоем лице, является достойным наследником Верреса!

Я передаю этот разговор совершенно точно; сразу после его окончания мы Цицероном вышли из кабинета и решили тут же припомнить и записать все сказанное — на тот случай, если придется предъявлять это суду.

— По-моему, все прошло отлично, — пошутил Цицерон, но его голос и руки слегка дрожали. Нам обоим стало очевидно, что его начинание и сама жизнь подвергаются смертельной опасности. — Но если ты стремишься к власти и начинаешь долгий путь к ней, необходимо пройти и через это, — добавил Цицерон, обращаясь, казалось, к самому себе. — Просто так ее никто не отдаст.

Мы вернулись в дом Флавия и работали всю ночь при колеблющемся свете дымных сицилийских свечей и коптящих масляных ламп, готовясь к суду, который должен был состояться следующим утром. Откровенно говоря, я не знал, на что надеется Цицерон. Он мог ждать только новых унижений. Во-первых, Метелл ни за что не вынес бы решение в его пользу, а во-вторых, как признался мне сам Цицерон, закон все же находился на стороне откупщиков. Однако удача, как писал благородный Теренций[17], благоволит отважным, а в ту ночь она определенно благоволила Цицерону. Прорыв мы совершили благодаря юному Фруги.

Я нечасто упоминаю о нем, но лишь из-за того, что он вел себя со спокойным достоинством, которое делает человека практически незаметным: ты вспоминаешь о нем, лишь когда его нет рядом. Весь тот вечер он корпел над записями из компании откупщиков, но, даже закончив эту работу с наступлением ночи, отказался ложиться, несмотря на понукания Цицерона, и принялся разбирать свидетельства, предоставленные сиракузскими сенаторами.

Уже давно перевалило за полночь, когда Фруги возбужденно вскрикнул и поманил нас к своему столу, заваленному восковыми табличками с денежными записями компании. Взятые по отдельности, эти списки имен, дат и сумм ни о чем не говорили, но Фруги сравнил их со списком горожан, у которых Веррес вымогал взятки, и сделал удивительное открытие: чтобы заплатить требуемые суммы, этим людям приходилось брать взаймы, причем под большие проценты. Еще больше нас поразила приходная книга откупщиков. Именно в те дни, когда компания предоставляла заем какому-нибудь горожанину, точно такая же сумма возвращалась ей в виде вклада со стороны некоего Гая Верруция. Подлог был настолько очевидным, что мы не удержались от смеха. Было совершенно очевидно, что сначала там стояло имя «Веррес», но потом кто-то грубо соскреб последние две буквы и вписал вместо них четыре новые — «уций».

— Выходит, Веррес действительно вымогал взятки, — воодушевившись, подвел итог Цицерон, — и теперь это можно считать доказанным. Он требовал, чтобы жертва взяла у Карпинация ссуду под грабительский процент, потом получал эти деньги в виде взятки и с помощью своих друзей-откупщиков снова вкладывал их в компанию. Таким образом мерзавец не только обеспечивал сохранность капиталов, но и получал немалую прибыль. Блестящая задумка!

Цицерон прошелся по комнате в победном танце, а потом обнял и крепко расцеловал в обе щеки смутившегося Фруги.

Не побоюсь сказать, что из всех судебных побед Цицерона та, которую он одержал следующим утром, была одной из самых сладких. Тем более что внешне это была вовсе не победа, а, наоборот, поражение. Он выбрал записи, которые решил забрать в Рим. Луций, Фруги, Лаврея, Сосифей и я взяли по коробке и понесли их на сиракузский форум, где на возвышении восседал Метелл. Там уже успела собраться огромная толпа. Первым слово взял Карпинаций. Изображая из себя завзятого законника, он ссылался на различные уложения и прошлые случаи, доказывая, что записи, связанные со сбором податей, нельзя вывозить из провинции. Прикидываясь агнцем, он пытался создать впечатление, что стал невинной жертвой заезжего римского сенатора.

Цицерон повесил голову на грудь и изобразил такое отчаяние, что я едва не прыснул со смеху. Когда настала его очередь, он поднялся с места, извинился за свои действия, признался, что нарушил закон, и выразил готовность незамедлительно вернуть Карпинацию все записи. Но сначала, сказал Цицерон, ему хотелось бы прояснить одну маленькую подробность, которую он не понял. Подняв над головой одну из восковых табличек, он громко спросил:

— Кто такой Гай Верруций?

Карпинаций, на лице которого только что цвела счастливая улыбка, пошатнулся, словно получил в грудь стрелу, выпущенную с близкого расстояния. А Цицерон с невинным выражением, продолжая разыгрывать полнейшее непонимание, обратил внимание слушателей на совпадение: имена, даты и суммы в записях откупщиков были теми же, что и в записях сиракузских сенаторов, относившихся к даче взяток.

— И вот еще что, — продолжил Цицерон все тем же медоточивым голосом, обращаясь к Карпинацию, — этот человек, с которым ты заключил столько сделок, не значится в твоих записях до того времени, пока на Сицилии не появился другой — почти полный его тезка. Гай Веррес. И ты не заключил с ним ни одной сделки после того, как Веррес покинул остров. Но в те три года, когда Веррес наместничал здесь, этот загадочный человек был твоим самым крупным клиентом. — Цицерон снова поднял таблички над головой и показал их собравшимся на площади. — Вот ведь досада: всякий раз, когда писарь выводил фамилию вкладчика, он делал одну и ту же ошибку. Впрочем, такое бывает. Уверен, тут нет ничего подозрительного. Может, ты просто сообщишь суду, кто такой Верруций и где его можно найти?

Карпинаций беспомощно посмотрел на Метелла, но тут кто-то прокричал:

— Такого человека нет! На Сицилии никогда не было человека по имени Верруций! Это Веррес!

После чего все собравшиеся на форуме принялись повторять нараспев:

— Это Веррес! Это Веррес!

Цицерон воздел руки над головой, призывая к тишине.

— Карпинаций утверждает, что вывозить записи из провинции запрещено, и с точки зрения буквы закона он прав. Но нигде не говорится о том, что я не имею права вывезти копии этих записей, если они точны и должным образом заверены. Мне нужна ваша помощь. Кто из собравшихся поможет снять копии, чтобы я мог забрать их в Рим и привлечь эту свинью Верреса к ответственности за преступления, совершенные им против народа Сицилии?

В воздух взметнулся лес рук. Метелл попытался восстановить тишину, но его слова потонули в хоре голосов, принадлежавших приверженцам Цицерона. Флавий, желая помочь нам, отобрал самых видных граждан города — сицилийцев и римлян, — предложил им выходить вперед и брать столько записей, сколько каждый сможет скопировать. Я раздавал добровольцам восковые таблички и стилусы.

Краем глаза я видел, как Карпинаций отчаянно пытается пробраться сквозь людское море к Метеллу, а сам наместник бешеным взглядом смотрит со своего возвышения на хаос внизу. Наконец он встал, развернулся и поднялся по ступеням в храм.

Так закончилась поездка Цицерона на Сицилию. Не сомневаюсь, что Метелл с удовольствием бросил бы его в застенок или по крайней мере не позволил бы вывезти с острова улики против своего дружка Верреса. Но Цицерон очень быстро успел заручиться поддержкой местных жителей — как римлян, так и сицилийцев. Схватить его значило бы вызвать крупные беспорядки, а у Метелла, как он сам признавался, было слишком мало войск, чтобы поддерживать спокойствие на всем острове.

К середине того дня все нужные копии были готовы. Их заверили, упаковали, опечатали и отправили на охраняемый корабль, который дожидался нас в гавани. Цицерон провел на острове последнюю ночь, составляя список свидетелей, которых он намеревался вызвать в Рим для дачи показаний в суде. Луций и Фруги согласились задержаться в Сиракузах, чтобы помочь свидетелям добраться до Рима.

На следующее утро они спустились к гавани, чтобы проводить Цицерона. На берегу собралось огромное число его сторонников, и он обратился к ним с короткой прощальной речью:

— Я вполне сознаю, что увожу на этом хрупком корабле надежды и чаяния всей вашей провинции. И сделаю все, что в моих силах, дабы оправдать их.

После этого я помог ему подняться на палубу, где он застыл, глядя в сторону берега блестящими от слез глазами. Цицерон был одаренным актером и мог изобразить любые чувства, но сейчас, возвращаясь мыслями на много десятилетий назад, я думаю, что в тот день он был искренен и предчувствовал, что ему больше не суждено оказаться на этом острове. Цицерон навсегда расставался с Сицилией.

Весла взмыли вверх и ударились о воду. По мере того как корабль отходил от берега, очертания людей, стоявших на пристани, становились все более размытыми, а потом и вовсе исчезли из виду. Пройдя сквозь устье залива, наше судно вышло в открытое море.

VIII

Поездка из Регия в Рим оказалась проще, чем путешествие на юг, поскольку наступила ранняя весна и, казалось, сама природа вливала в нас недостающие силы. Впрочем, нам было некогда наслаждаться пением птиц и красотой распускавшихся цветов. Забившись вглубь крытой повозки, Цицерон всю дорогу работал, прикидывая, как будет обвинять Верреса на суде. Я по мере надобности доставал из грузовых повозок нужные свитки и таблички, а также делал записи под его диктовку, что требовало проворства и внимания.

Насколько мне удалось понять, замысел Цицерона состоял в том, чтобы разделить обвинение на четыре части: продажное судейство, вымогательство взяток через откупщиков, разграбление городской и частной собственности и, наконец, незаконные казни. В соответствии с этим были распределены свидетельские показания и улики, и по мере того, как мы приближались к Риму, Цицерон даже начал набрасывать куски вступительной речи.

Принудив тело выносить бремя собственного честолюбия, Цицерон также научился усилием воли избавляться от тошноты, неизбежной, казалось бы, при долгом путешествии в тряской повозке, и во время поездок по Италии предавался привычным занятиям. Вот и теперь, с головой погрузившись в работу, он даже не сознавал, где мы едем. Дорога заняла менее двух недель, и на мартовские иды — ровно через два месяца после отъезда из Рима — мы вернулись в город.

Гортензий тоже не терял времени даром, и затеянное им разбирательство шло полным ходом. Как и полагал Цицерон, он намеревался среди прочего как можно скорее выманить моего хозяина с Сицилии. Выяснилось, что Дазиан не ездил в Грецию для сбора улик и, более того, вообще не покидал Рима. Однако это не помешало ему выдвинуть в суде по вымогательствам обвинения против бывшего наместника Ахайи, а поскольку Цицерон еще не вернулся, претор Глабрион не мог воспрепятствовать всему этому. И вот день за днем Дазиан, давно забытое ничтожество, что-то бубнил, стоя перед откровенно скучающими судьями, а Гортензий сидел в стороне. Когда многоречивый Дазиан умолкал, поднимался Плясун, со своим обычным изяществом, и начинал производить танцевальные движения, сопровождая их высокомудрыми замечаниями.

Собранный и ответственный Квинт за время нашего отсутствия подготовил для нас расписание буквально на каждый день и представил его на одобрение Цицерона. Тот ознакомился с ним, как только вошел в дом, и замысел Гортензия открылся ему во всех подробностях. Красным цветом были помечены праздничные дни, когда суд не работает. Оставалось всего двадцать полноценных рабочих дней, после чего сенат должен был уйти на каникулы продолжительностью тоже в двадцать дней. Затем следовал пятидневный праздник в честь Флоры, богини цветов весны. За ним — день Аполлона, Терентинские игры, праздник Марса и так далее.

— Проще говоря, — заметил Квинт, — если все пойдет, как задумал Гортензий, думаю, он без труда затянет разбирательство до консульских выборов, которые состоятся в конце июля. А в начале августа ты сам избираешься в эдилы. Значит, раньше пятого числа представить дело в суд мы не сможем. Но в середине августа начинаются игры Помпея — целых пятнадцать дней! Не стоит также забывать о Римских и Плебейских играх.

— Да смилуются над нами боги! — воскликнул Цицерон, грустно глядя на расписание. — Неужели в этом несчастном городе больше нечем заняться, только смотреть, как люди и звери убивают друг друга?

Воодушевление, которое Цицерон испытывал на протяжении всего пути от Сиракуз, явно уменьшилось: он напоминал мне пузырь, из которого выпустили воздух. Цицерон вернулся домой, готовый к схватке, но Гортензий был слишком хитер и дальновиден, чтобы встретиться с ним в суде. Тянуть время и изводить противника томительным ожиданием — таким был его прием, надо сказать весьма действенный. Все знали, что Цицерон стеснен в средствах: чем дольше его дело не попадет в суд, тем больше ему придется тратиться. Через день или два с Сицилии в Рим начнут прибывать наши первые свидетели. Они, без сомнения, потребуют, чтобы им возместили расходы на дорогу, жилье, а также потери в заработке, понесенные из-за вынужденной отлучки. Но и это еще не все. Ведь если Цицерон желает стать эдилом, ему необходимы деньги на выборы! А если он победит, то в течение целого года должен будет нести траты, связанные с отправлением должности: из собственных средств ремонтировать общественные здания и дважды устраивать государственные игры. Значит, впереди была еще одна мучительная беседа с Теренцией.

Вечером того дня, когда мы вернулись из Сиракуз, они ужинали вдвоем. Позже Цицерон вызвал меня и велел принести черновик его вступительной речи. Эта речь, еще не завершенная, уже была достаточно велика, и, чтобы произнести ее, понадобилось бы не менее двух дней. Когда я вошел, Теренция с напряженным видом возлежала у стола и раздраженно ковыряла вилкой в тарелке. Цицерон, как я заметил, даже не притронулся к еде. Я передал ему свитки и поспешно удалился. Позже я слышал, как он расхаживает по триклинию, зачитывая отрывки из речи, и понял, что Теренция заставила мужа произнести ее, прежде чем решить, давать деньги или нет. Судя по всему, услышанное удовлетворило ее: на следующее утро Филотим сообщил, что нам ссудили еще пятьдесят тысяч. Однако мне кажется, что Цицерон испытал унижение, и, по-моему, именно с этого времени деньги стали значить для него все больше и больше, хотя раньше он почти всегда проявлял к ним равнодушие.

Я чувствую, что не в меру затянул свое повествование и надо ускориться, иначе случится одно из двух: либо я умру, не доведя работу до конца, либо ты, читатель, отбросишь эту книгу в сторону. Итак, позволь мне кратко изложить события следующих четырех месяцев.

Цицерону приходилось работать еще усерднее, нежели обычно. По утрам он первым делом принимал клиентов. Это занимало немало времени — за время нашего отсутствия накопилось много судебных дел, которые требовали участия Цицерона. Вслед за этим он отправлялся либо в суд, либо в сенат, в зависимости от того, где было заседание. В сенате Цицерон старался быть возможно менее заметным, чтобы не привлечь к себе внимание Помпея Великого. Он боялся, что Помпей попросит его прекратить преследование Верреса, или не идти в эдилы, или — того хуже — предложит свою помощь. В последнем случае Цицерон оказался бы обязанным самому могущественному человеку в Риме, а этого он стремился избежать всеми силами.

Только когда суды и сенат закрывались на праздники или каникулы, у Цицерона появлялась возможность с головой уйти в дело Верреса, распределяя улики, оттачивая доводы и натаскивая свидетелей со стороны обвинения, то есть с нашей, их набралось около ста. В большинстве своем они впервые оказались в Риме, и за ними был нужен глаз да глаз. Само собой, это поручили мне. Я превратился в провожатого, а кроме того, бегал за ними по всему городу, следя, чтобы они по простоте душевной не доверялись лазутчикам Верреса, не напивались и не ввязывались в драки. И доложу вам, что опекать тоскующих по дому сицилийцев — это тяжкий труд. Я испытал огромное облегчение, когда в Рим вернулся юный Фруги и пришел мне на помощь. Луций, двоюродный брат Цицерона, оставался на Сицилии и продолжал отправлять в Рим свидетелей и новые улики, но наконец приехал и он. В один из вечеров Цицерон вместе с Луцием и Квинтом вновь посетил представителей триб, пытаясь заручиться их поддержкой на предстоявших выборах.

Гортензий тоже развил бурную деятельность. Суд по вымогательствам завяз в бесконечных речах послушного ему Дазиана. Проделкам Гортензия не было конца. Так, он вдруг стал проявлять невиданное дружелюбие по отношению к Цицерону, сердечно приветствуя его, если оба оказывались рядом в сенакуле, дожидаясь кворума. Поначалу это сбивало Цицерона с толку, но затем выяснилось: Гортензий и его сторонники распустили слух, что Цицерон согласился «похоронить» дело Верреса за огромную взятку. Увы, многие в это поверили. Нелепые слухи дошли до наших свидетелей, для которых мы сняли помещения по всему городу, и те пришли в неописуемый ужас, переполошившись, как цыплята в курятнике при виде лисы. Нам с Цицероном пришлось навестить и успокоить каждого из них. Когда в следующий раз Гортензий подошел к Цицерону, тот повернулся к нему спиной. Гортензий улыбнулся, пожал плечами и отошел. Ему-то что! С его точки зрения, все шло своим чередом.

Пожалуй, нужно рассказать немного подробнее об этом необычайном человеке — Короле Судов, как называли его сторонники, чье соперничество с Цицероном озаряло римскую Фемиду на протяжении тридцати лет.

Залогом успехов Гортензия стала его память. Он никогда не использовал записи и легко мог выучить наизусть четырехчасовую речь, не зубря ее ночь напролет. Он обладал удивительной способностью с лету запоминать все, что говорили другие — во время выступлений и перекрестных допросов, и безжалостно хлестал противников их собственными словами. Появляясь в суде, он напоминал гладиатора, который орудует одновременно мечом, трезубцем, сетью и щитом.

В то лето ему исполнилось сорок четыре года. Вместе с женой, а также сыном и дочерью он жил в изысканном доме на Палатинском холме, по соседству со своим зятем Катулом. Пожалуй, слово «изысканный» точно определяет все, что было связано с Гортензием. Изысканные манеры, изысканная одежда, прически, благовония, неодолимая тяга к изысканным вещам. Он никогда никому не сказал грубого слова, но обладал одним пороком — всепоглощающей жадностью, которая со временем разрослась до невероятных размеров. Дворец на берегу Неаполитанского залива, частный зверинец, винный погреб с десятью тысячами бочонков лучшего фалернского, плавающие в пруду угри, украшенные драгоценностями деревья, которые поливали вином. Гортензий стал первым, кто подал на стол зажаренных павлинов. Расточительный образ жизни заставил Гортензия вступить в союз с Верресом, который осыпал его дождем подарков из числа награбленного (самым дорогим был сфинкс, вырезанный из цельного куска слоновой кости) и оплатил его расходы на консульские выборы.

Выборы должны были состояться в двадцать седьмой день июля, а в двадцать третий день того же месяца суд по вымогательствам снял с бывшего наместника Ахайи все обвинения. Цицерон оставил работу над речью и поспешил на форум, чтобы выслушать решение суда. Объявив его, Глабрион заявил, что слушания по делу Верреса начнутся в третий день августа.

— Надеюсь, выступления будут менее многословными, чем во время предыдущего разбирательства, — добавил претор, обращаясь к Гортензию. Тот лишь улыбнулся.

Осталось определить состав суда, что и было сделано на следующий день. По закону он должен был состоять из тридцати двух сенаторов, избранных с помощью жребия, причем защита и обвинение имели право отвести по шесть кандидатур. Воспользовавшись этим правом, Цицерон отвел шестерых самых рьяных своих противников, и все равно ему предстояло иметь дело с крайне враждебной к нему коллегией. Там были — куда же без него! — Катул, взятый им под крыло Катилина и один из старейшин сената, Сервилий Ватия Исаврик. В числе судей оказался даже Марк Метелл. Помимо этих непримиримых аристократов, надо было вычеркнуть из списка таких прожженных циников, как Эмилий Альба, Марк Лукреций и Антоний Гибрида: они неизбежно продались бы тому, кто больше заплатит, а Веррес мог дать сколько угодно.

Я впервые понял как следует, почему человека иногда уподобляют кошке, съевшей чужую сметану, когда увидел лицо Гортензия в день приведения судей к присяге. Сходство было полным. Соперник Цицерона уверился в своей победе на консульских выборах и в оправдании Верреса.

Последовавшие за этим дни выдались для Цицерона самыми тревожными. В день выборов он пребывал в таком глубоком унынии, что насилу заставил себя отправиться на Марсово поле и проголосовать. Что делать — приходилось показывать, что он вовсю участвует в государственных делах.

В исходе голосования никто не сомневался. За спинами Гортензия и Квинта Метелла стоял Веррес со своим золотом, их поддерживали аристократы, а также сторонники Помпея и Красса. Но, несмотря на все это, город был насыщен духом состязания. Провозглашая начало выборов, прозвучали трубы, на холме Яникул взвился красный флаг, и люди устремились к урнам для голосования под ярким утренним солнцем. Кандидаты шествовали во главе своих сторонников. Торговцы выставили вдоль дорог лотки, где лежали колбаски и кувшины с вином, игральные кости и зонтики от солнца — все необходимое, чтобы весело провести день.

Помпей, старший консул, по древнему обычаю, стоял у входа в палатку ответственного за проведение выборов, рядом с ним расположился авгур. После того как кандидаты на должности консулов и преторов — примерно два десятка сенаторов в белых тогах — выстроились в линию, он поднялся на возвышение и произнес обращение к богам. Вскоре началось голосование. Теперь горожанам не оставалось ничего иного, как обмениваться сплетнями, дожидаясь своей очереди.

Так было заведено в старой республике: все мужчины голосовали по центуриям — как в древние времена, когда солдаты избирали центурионов. Сегодня этот ритуал утратил всякий смысл, и сложно передать, насколько трогательно это выглядело в те времена — даже для такого бесправного раба, каким был я. В нем таилось нечто прекрасное: порыв духа, родившийся полтысячелетия назад в сердцах людей из упрямого, неукротимого племени, поселившегося среди скал и болот Семихолмия. Порыв, вызванный стремлением вырваться из темноты угнетения к свету достоинства и свободы, — то, что мы утратили сегодня. Конечно же, это не была чистая демократия по Аристотелю. Старшинство центурий (а их тогда насчитывалось сто девяносто три) определялось имущественным положением входивших в них граждан, и богатые всегда голосовали первыми. Это было первым и очень весомым преимуществом, поскольку остальные центурии обычно следовали примеру первых. Вторым преимуществом была малочисленность этих центурий, бедняцкие же были переполнены людьми — в точности как трущобы Субуры. Поэтому голос богача имел больше веса. Но все же это была свобода, и никто из присутствовавших в тот день на Марсовом поле даже помыслить не мог, что однажды всего этого не станет.

Центурия Цицерона принадлежала к числу двенадцати, куда входили исключительно всадники. Их пригласили голосовать поздним утром, когда уже становилось жарко. Цицерон вместе с товарищами по центурии двинулся по направлению к огороженному канатами участку для голосования, прокладывая путь через толпу. Он вел себя как обычно: перемолвился с одним и другим, похлопал по плечу третьего. Затем все выстроились в линию и прошли вдоль стола, за которым сидели писцы, заносившие на табличку имя каждого избирателя и вручавшие ему жетон для голосования.

Именно в этом месте избиратели обычно подвергались нажиму: здесь собирались сторонники различных кандидатов и шепотом угрожали проходившим мимо избирателям либо пытались подкупить их. Но в тот день все было спокойно. Я видел, как Цицерон прошел по узким деревянным мосткам и скрылся за деревянными щитами, ограждавшими место для голосования. Появившись с другой стороны, он прошел вдоль ряда кандидатов и их друзей, которые выстроились вдоль навеса, задержался на минуту, чтобы перекинуться парой слов с Паликаном — тем самым грубияном, который раньше был трибуном, а теперь притязал на должность претора, — и вышел, не удостоив Гортензия и Метелла даже взглядом.

Центурия Цицерона, как всегда, поддерживала кандидатов, выдвинутых властями: Гортензия и Квинта Метелла — на консульских выборах, Марка Метелла и Паликана — на преторских. Поэтому их победа была лишь вопросом времени, оставалось дождаться, когда будет собрано необходимое большинство голосов. Беднота знала, что не сможет повлиять на исход голосования, но таковы были преимущества, предоставленные знати. Неимущие стояли полдня на солнцепеке, ожидая, когда они смогут подойти к урнам.

Мы с Цицероном ходили взад-вперед вдоль рядов обездоленных, чтобы он смог заручиться дополнительной поддержкой на выборах эдилов. Я поразился тому, как много он знает о простых людях: имена самих избирателей и их жен, число детей, род занятий. Надо заметить, что он не пользовался моими подсказками.

В одиннадцатом часу, когда солнце медленно двигалось в сторону Яникула, подсчет голосов завершился, и Помпей объявил победителей. Гортензий становился первым консулом, Квинт Метелл — вторым, Марк Метелл — претором. Вокруг победителей сгрудились их ликующие приверженцы, и в первом ряду сверкнула рыжая голова Гая Верреса.

— Кукловод пришел, чтобы принять благодарность от своих марионеток, — пробормотал Цицерон. И действительно, аристократы жали ему руку и похлопывали его по спине так почтительно, будто это он, Веррес, победил на выборах. Один из них, бывший консул Гай Скрибоний Курион, дружески обнял Верреса и громко, чтобы все вокруг услышали, сказал:

— Хочу заверить тебя, что после сегодняшнего голосования ты будешь оправдан!

В государственных делах всегда так: люди сбиваются в стадо, подобно овцам, и спешат в стан победителя, готовые во всем потворствовать ему. Вот и в тот день со всех сторон слышалось: с Цицероном покончено, Цицерон окончательно сокрушен, аристократы снова в силе, и никакой суд не вынесет обвинительный приговор Гаю Верресу. Известный остряк Эмилий Альба, входивший в число тех, кто должен был судить Верреса, заявлял всем и каждому, что мздоимцам теперь будут предлагать мало и он не сможет продаться больше чем за три тысячи.

Отныне всех заботили только выборы эдилов. Цицерон очень скоро обнаружил, что Гортензий поработал и тут. Некто Ранункул, зарабатывавший на жизнь тем, что выступал в качестве доверенного лица на многих выборах, и весьма расположенный к Цицерону (впоследствии тот нанял его), как-то предупредил сенатора о том, что Веррес созвал срочное ночное совещание, вызвав главных мастеров подкупа, и пообещал заплатить по тысяче каждому, кто убедит свою трибу не голосовать за Цицерона.

Это известие не на шутку встревожило Квинта и Цицерона, однако худшее было впереди. Через несколько дней, накануне очередных выборов, Красса пригласили на заседание сената: ему предстояло наблюдать за тем, как вновь избранные преторы тянут жребий, определяя, кто в каком суде будет председательствовать с января, после вступления в должность. Меня там не было, но Цицерон отправился туда. Вернулся он бледный как мел, едва волоча ноги. Случилось невероятное: оказалось, что Марк Метелл, один из судей по делу Верреса, еще и возглавит суд по вымогательствам!

Такой поворот событий не мог привидеться Цицерону даже в самом страшном сне. Он был настолько потрясен, что у него пропал голос.

— Слышал бы ты, какой гвалт стоял в сенате, — шептал он Квинту. — Красс наверняка подтасовал итоги жеребьевки. В этом уверены чуть ли не все, но никто не знает, как именно он это сделал. Этот человек не успокоится до тех пор, пока я не буду сломлен, не потеряю состояние и не отправлюсь в изгнание.

После этого Цицерон шаркающей походкой прошел в комнату для занятий и обессиленно рухнул на стул. Тот третий день августа выдался жарким. В комнате негде было повернуться от материалов по делу Верреса — на жаре пылились записи откупщиков, свидетельские показания и тому подобное. Это была лишь малая часть собранного нами: остальное мы сложили в коробки, лежавшие в погребе. Речь Цицерона все увеличивалась, разбухая, подобно опухоли, весь его стол был завален черновиками. Я уже давно перестал следить за ее составлением, и лишь один Цицерон, наверное, знал, как она будет выглядеть. Все содержалось в его голове, которую он сейчас растирал кончиками пальцев.

Каркающим голосом Цицерон попросил меня принести стакан воды. Я повернулся, собираясь отправиться на кухню, но в следующий миг услышал позади себя натужный вздох и затем громкий стук. Обернувшись, я увидел, что хозяин потерял сознание и ударился головой о стол. Мы с Квинтом кинулись к нему, взяли его за обе руки и посадили прямо. Лицо Цицерона стало серым, из носа стекала ярко-алая струйка крови, рот наполовину открылся.

Квинт пришел в смятение.

— Приведи Теренцию! — крикнул он мне. — Скорее!

Я кинулся наверх и сообщил ей, что хозяину плохо. Теренция отправилась со мной и сразу же принялась распоряжаться, хладнокровно и властно. Цицерон уже пришел в сознание и сидел, свесив голову к коленям. Теренция присела рядом с ним, велела принести воды, а затем вынула из рукава веер и стала энергично махать им перед лицом мужа. Квинт, по-прежнему ломавший руки, в срочном порядке отправил двух младших письмоводителей на поиски любых лекарей, которых удастся отыскать по соседству. Вскоре оба вернулись, каждый — с греческим эскулапом. Греки немедленно затеяли перебранку, споря о том, что предпочтительнее — очистить больному желудок или отворить кровь. Теренция незамедлительно отправила врачей восвояси. Она также отказалась укладывать супруга в постель, предупредив Квинта: если весть о болезни Цицерона просочится за пределы этого дома, она немедленно разнесется по городу, и тогда у римлян отпадут последние сомнения в том, что «с Цицероном покончено».

Ухватив мужа под руку, Теренция помогла ему подняться на ноги и повела в атриум, где воздух был свежее. Мы с Квинтом последовали за ними.

— Ты еще не проиграл! — сурово выговаривала она мужу. — Раз заполучил дело, доведи его до конца!

Услышав это, Квинт взорвался:

— Все это замечательно, Теренция, но ты не понимаешь, что произошло!

После этого он поведал ей о назначении Метелла главой суда по вымогательствам и объяснил, какими последствиями это чревато. Когда в январе Метелл вступит в должность, надежд на обвинительный приговор не останется, значит слушания должны завершиться до конца декабря. Но это невозможно, ведь Гортензий способен затянуть любое разбирательство. До начала Помпеевых игр останется всего десять дней, когда могут проходить заседания суда, и большая часть этого времени уйдет на речь Цицерона. Как только Цицерон обозначит суть дела, суд уйдет на двухнедельные каникулы, после чего все забудут о великолепных доводах оратора.

— Но хуже другое: все они уже на довольствии у Верреса, — мрачно заключил Квинт.

— Квинт прав, Теренция, — промямлил Цицерон. Он беспомощно хлопал глазами, словно только что проснулся и не мог понять, где находится. — Я не должен участвовать в выборах эдила. Потерпеть поражение — унизительно, но еще унизительнее победить и оказаться не в состоянии выполнять свои обязанности.

— Жалкие слова! — воскликнула Теренция и сердито вырвала свою руку из руки мужа. — Ты воистину не заслуживаешь избрания, если робеешь перед первым же препятствием, даже не попробовав дать бой!

— Дорогая, — умоляющим тоном заговорил Цицерон, прижав ладонь ко лбу, — я с готовностью вступлю в схватку, если ты надоумишь меня относительно того, как можно победить само время! Но как быть, если у меня остается всего десять дней, а затем суд уйдет на каникулы?

Теренция вплотную придвинула голову к лицу мужа и прошипела:

— Тогда укороти свою речь!

После того как Теренция ушла на свою половину, Цицерон, все еще не пришедший в себя, вернулся в комнату для занятий и долго сидел, уставившись в стену невидящим взглядом. Мы оставили его одного. Перед заходом солнца пришел Стений с новостями: Квинт Метелл вызвал к себе всех свидетелей-сицилийцев по делу Верреса и некоторые по глупости откликнулись на приглашение. Один из них рассказал Стению о том, что там происходило. «Я избран консулом, — грохотал он. — Один мой брат правит Сицилией, второй стал претором суда по вымогательствам. Мы уже сделали многое для того, чтобы Верреса не обвинили. И никогда не простим тех, кто пойдет против нас!»

Дословно записав этот рассказ, я пошел к Цицерону, который уже несколько часов сидел неподвижно. Я зачитал ему сообщение Метелла, но он даже не пошевелился.

Я серьезно обеспокоился состоянием рассудка хозяина и собирался позвать его жену или брата, если он в ближайшее время не очнется, вернувшись из своих заоблачных сфер. Вдруг он сказал, глядя в стену перед собой:

— Отправляйся к Помпею и договорись с ним о встрече сегодня вечером. — Я колебался, полагая, что это еще один признак сразившей его болезни, но Цицерон перевел взгляд на меня и повелительно произнес: — Иди!

Дом Помпея стоял недалеко от нашего, в том же части Эсквилинского холма. Солнце только что закатилось, но было еще светло и жарко, а с востока веял слабый ветерок. Самое омерзительное сочетание для летнего дня, поскольку ветер разносил по окрестностям чудовищное зловоние от останков, захороненных за городской стеной. За шестьдесят лет до описываемых событий прямо за Эсквилинскими воротами стали погребать всех, кому не полагались достойные похороны: нищих, собак, кошек, лошадей, ослов, рабов, мертворожденных младенцев. Сюда же выливали помои и сбрасывали домашний мусор. Все это перемешивалось и гнило, наполняя близлежащую местность нестерпимым смрадом, который привлекал стаи голодных чаек. Насколько мне помнится, в тот вечер вонь была особенно сильной. Казалось, она проникает во все поры тела, пропитывает одежду.

Дом Помпея был намного обширнее жилища Цицерона. У дверей стояли двое ликторов, а перед входом толпились зеваки. Вдоль стены, лежа в носилках, отдыхали другие ликторы, числом с дюжину, здесь же расположились носильщики, которые резались в кости. Все говорило о том, что в доме устроили пиршество.

Я передал просьбу Цицерона привратнику. Тот сразу же отправился в дом и через некоторое время вернулся вместе с Паликаном, новоизбранным претором, который вытирал салфеткой жир с подбородка. Он узнал меня, спросил, что мне нужно, и я повторил просьбу Цицерона.

— Пусть Цицерон не дергается, — в обычной для него грубоватой манере проговорил Паликан. — Иди к нему и скажи, что консул примет его немедленно.

Цицерон, должно быть, не сомневался в том, что его просьба будет удовлетворена, — когда я вернулся, он уже успел переодеться и был готов к выходу из дома. В течение всего пути Цицерон хранил молчание и шел, прижимая к носу платок: так он защищался от вони, доносившейся со стороны Эсквилинских ворот. Он ненавидел все, что было связано со смертью и разложением, а этот смрад мог довести его до сумасшествия.

— Жди меня здесь, — велел он, когда мы дошли до дома Помпея, и я увидел его снова лишь через несколько часов.

День окончательно угас. Густо-лиловый закат сменился темнотой, на черный бархат ночного неба высыпали алмазы звезд. Время от времени двери дома открывались, до меня доносились голоса и острые запахи вареного мяса и рыбы. При иных обстоятельствах они, без сомнения, показались бы мне соблазнительными, но в ту ночь любой запах почему-то напоминал мне о смерти. Как Цицерон заставил себя есть? Ведь теперь мне было ясно, что Помпей уговорил его принять участие в пирушке.

Я ходил перед домом, время от времени опираясь о стену, чтобы отдохнуть, и от нечего делать пытался придумать новые знаки для моей скорописи. Наконец гости Помпея начали расходиться. Многие были так пьяны, что едва держались на ногах. Как и следовало ожидать, в основном это были его земляки-пиценцы: любитель танцев и бывший претор Афраний, Паликан — куда же без него? — и его зять Габиний, известный своим пристрастием к пению и женщинам. Встреча старых друзей, бывших солдат, многие из которых были связаны еще и родственными узами. Цицерон наверняка чувствовал себя не в своей тарелке. Приятным для него собеседником мог быть только аскетичный и образованный Варрон, — по меткому выражению Цицерона, он «показал Помпею, как выглядит зал заседаний сената». Кстати, только он покидал дом трезвым.

Цицерон вышел последним и, не оглядываясь по сторонам, стал подниматься по улице. Я поспешил за ним. Луна светила ярко, и я хорошо видел хозяина. Он все так же зажимал нос платком — ночью жара ничуть не спала, и зловоние не уменьшилось. Отойдя на изрядное расстояние от дома Помпея, Цицерон остановился на обочине, согнулся пополам, и его вырвало.

Подойдя к нему, я участливым тоном спросил, не нужна ли ему помощь, в ответ на что он помотал головой и проговорил:

— Дело сделано.

Те же слова он повторил Квинту, с нетерпением ожидавшему нашего возвращения.

— Дело сделано, — сказал он ему и ушел к себе.

На рассвете следующего дня нам предстояло снова проделать путь длиной в две мили от нашего дома до Марсова поля, чтобы участвовать во втором туре выборов. Хотя и не столь важные, как консульские и преторские, прошедшие накануне, они были не лишены увлекательности. Гражданам Рима предстояло избрать тридцать четыре должностных лица: двадцать сенаторов, десять трибунов и четырех эдилов. Кандидатов и их сторонников оказалось столько, что управлять ходом выборов было крайне затруднительно. Когда голоса аристократов значили не больше, чем голоса простых людей, могло случиться все что угодно.

В этом дополнительном туре выборов на правах второго консула председательствовал Красс.

— Но я полагаю, что даже ему не удастся подделать итоги этих выборов, — мрачным тоном заметил Цицерон, натягивая свои красные кожаные сандалии.

С самого раннего утра он выглядел озабоченным и раздражительным. Не знаю, о чем они договорились с Помпеем накануне вечером, но это явно не давало ему покоя, и он сорвал злость на одном из рабов — якобы тот плохо вычистил его одежду. Цицерон надел белоснежную тогу, ту же, что и в день первого для него заседания сената, и подпоясался так крепко, словно собирался поднимать тяжести.

Когда привратник распахнул дверь, мы убедились в том, что Квинт и на сей раз поработал на славу: весь путь до урн для голосования мы проделали в сопровождении изрядной толпы. Придя на Марсово поле, мы увидели, что оно забито народом сверх всякого предела — вплоть до берега реки. Десятки тысяч человек пришли в город, чтобы отметиться и принять участие в выборах.

Кандидатов на тридцать четыре должности было, наверное, не менее сотни; они величественно прохаживались по широкой площади в сопровождении друзей и единомышленников и пытались завоевать как можно больше сторонников в эти последние минуты. Там и сям мелькала рыжая шевелюра Верреса. Рядом с негодяем были его отец, сын и вольноотпущенник Тимархид — тот самый зверь, который когда-то ворвался в наш дом. Они вступали в разговор с самыми разными людьми, суля им щедрую плату, если те проголосуют против Цицерона. При виде всего этого плохое настроение Цицерона как рукой сняло, и он ринулся в предвыборную битву.

Авгур провозгласил, что ауспиции благоприятны, из священного шатра появился Красс, и кандидаты собрались у подножия его трибуны. Следует упомянуть, что среди них был и Юлий Цезарь, впервые попытавшийся избраться в сенат. Он оказался рядом с Цицероном, и между ними завязалась непринужденная беседа. Оба познакомились уже давно; именно по совету Цицерона молодой человек отправился на Родос, чтобы постигать искусство риторики под руководством Аполлония Молона. Сегодня есть множество трудов, посвященных молодости Цезаря, и, прочитав иные из них, можно подумать — он с колыбели считался необычайным человеком. Это не так, и любой, кто увидел бы Цезаря в то утро — в белой тоге, с беспокойством приглаживающего жидкие волосы, — не выделил бы его из толпы породистых молодых кандидатов. Цезаря отличала разве что его бедность. Чтобы принять участие в выборах, ему пришлось влезть в долги. Он занимал очень скромное жилище в Субуре, где обитал вместе с матерью, женой и маленькой дочкой. В то время, полагаю, он был вовсе не блистательным героем, стоящим на пороге покорения Рима, а обычным тридцатичетырехлетним человеком, который ворочается по ночам от гвалта соседей-бедняков и предается грустным размышлениям о том, что он, отпрыск старейшего в Риме рода, вынужден прозябать в столь жалких условиях. Именно по этой причине его неприязнь к аристократам была куда опаснее цицероновской. Мой хозяин, достигший всего собственными силами, всего лишь негодовал на них и завидовал им. А Цезарь, считавший себя прямым потомком Венеры, презирал аристократов и считал их препятствием на своем пути.

Впрочем, я опережаю события и впадаю в тот же грех, что и прочие жизнеописатели, пытаясь разогнать тени прошлого с помощью света будущего. Поэтому скажу лишь одно: в описываемый мной день эти два выдающихся человека, одинаково умные и со схожими взглядами на мир, несмотря на шестилетнюю разницу в возрасте, вели приятную беседу, наслаждаясь теплом утреннего солнца. Тем временем Красс поднялся на трибуну и по обыкновению обратился к богам:

— Да будет исход выборов благополучным для меня, для моих начинаний, для моей должности и для всех граждан Рима!

После этого начались выборы.

Первыми, в соответствии с древним обычаем, к урнам подошли члены Субурской трибы. Цицерон на протяжении нескольких лет старался завоевать их поддержку, но они не проголосовала за него. Это был чувствительный удар для Цицерона, и мы решили, что подручные Верреса на славу поработали с этой трибой, залив ее деньгами. Цицерон, правда, напустил на себя беззаботный вид и пожал плечами. Он знал, что многие влиятельные люди, которым еще предстоит голосовать, будут внимательно следить за его поведением, поэтому было очень важно не выказывать неуверенности.

Потом, одна за другой, проголосовали три остальные городские трибы: Эсквилинская, Коллинская и Палатинская. Первые две поддержали Цицерона, третья — нет, что, впрочем, никого не удивило, поскольку в нее входило большинство римских аристократов. Два на два: не самое обнадеживающее начало. А затем пришел черед тридцати одной сельской трибы: Эмилийская, Камилийская, Фабианская, Галерийская… Все названия были знакомы мне, поскольку упоминались в записях Цицерона. Три из четырех перечисленных выше отдали голос за моего хозяина. Об этом Цицерону сообщил на ухо Квинт, и тот впервые за все утро немного расслабился. Стало ясно, что деньгами Верреса соблазнились в основном представители городских триб.

Горацийская, Лемонийская, Папирийская, Мененийская… Люди шли и шли к урнам, невзирая на жару и пыль. Сиена сидел на стуле, но неизменно вставал, когда избиратели, опустив в урны свои таблички, проходили мимо него. Его ум лихорадочно работал, извлекая из памяти имена этих людей. Он благодарил каждого за исполнение гражданского долга и передавал благопожелания их родным.

Сергийская, Вольтинская, Пупинская, Ромилийская… Последняя триба подвела Цицерона, и неудивительно — к ней принадлежал сам Веррес. К середине дня Цицерон заручился поддержкой шестнадцати триб, а для победы требовались голоса еще двух. И все же Веррес не сдавался, вместе с сыном и Тимархидом он продолжал метаться между разрозненными кучками людей. В течение часа, который показался нам вечностью, сохранялось шаткое равновесие, стрелки весов могли склониться в любую сторону. Сабатинская и Публийская трибы отказались отдать свои голоса Цицерону, однако затем настал черед Скаптийской, и она поддержала его. И вот он стал победителем — благодаря Фалернской трибе из Северной Кампании.

Оставались еще пять триб, но их голоса уже ничего не могли изменить. Цицерон победил, а Веррес — еще до окончания выборов — втихомолку убрался восвояси: зализывать раны и подсчитывать убытки.

Цезарь, который также одолел своих соперников и стал сенатором, первым поздравил Цицерона и пожал ему руку. В толпе раздавались торжествующие выкрики. Это бесновались приверженцы победителей, те, кто посещает любые выборы с такой же одержимостью, как другие — гонки колесниц. Сам Цицерон, казалось, был немного ошеломлен собственной победой, но ее не мог отрицать никто, даже Красс, которому вскоре предстояло огласить итоги. Вопреки всем препонам и сомнениям, Марк Цицерон стал эдилом Рима.

Огромная толпа (после победы толпа заметно разрастается, против обычного) провожала Цицерона от Марсова поля до его дома, где у порога уже собрались его собственные рабы, рукоплескавшие хозяину. Изменив своим привычкам, показался даже слепой стоик Диодот. Все мы испытывали гордость оттого, что входим в окружение такого выдающегося деятеля. Отсвет его славы падал на каждого, кто обитал под этим кровом. Из атриума, радостно крича, выбежала маленькая Туллия и обхватила руками ноги отца, и даже Теренция вышла из дома и, улыбаясь, обняла мужа. В моей памяти навсегда запечатлелась эта картина: все трое стоят, прижавшись друг к другу, торжествующий оратор положил левую руку на голову дочери, а правой обнимает за плечи счастливую супругу. Природа часто наделяет людей, которые редко улыбаются, удивительным даром: когда на их лицах появляется улыбка, они неузнаваемо меняются. В тот миг я видел, что Теренция, как бы она ни попрекала мужа, по-настоящему рада его победе.

Наконец Цицерон неохотно опустил руки.

— Благодарю всех! — объявил он, обводя взглядом восторженную публику. — Однако сейчас не время для празднеств. Подлинная победа придет тогда, когда Веррес будет повержен. Завтра я наконец открою против него разбирательство, и давайте вместе молиться богам, чтобы нас в недалеком будущем ждал новый, куда более важный успех. А теперь… Чего же вы ждете? — Он улыбнулся и хлопнул в ладоши. — За работу!

Цицерон отправился в комнату для занятий, позвав с собой Квинта и меня. Там он с огромным облегчением опустился в кресло и сбросил сандалии. Впервые за неделю на его лице не отражалась тревога. Я полагал, что Цицерон приступит к самому неотложному делу — сведению воедино разрозненных частей своей знаменитой речи, — однако выяснилось, что я нужен ему для другого. Нам с Сосифеем и Лавреей предстояло вернуться в город, обойти всех свидетелей-сицилийцев, рассказать об одержанной Цицероном победе, удостовериться в том, что они не пали духом, и предупредить их о том, что завтра утром всем следует явиться в суд.

— Все? — изумленно переспросил я. — Все сто человек?

— Вот именно, — кивнул Цицерон. В его голосе вновь звучала прежняя решимость. — И еще кое-что. Вели Эросу нанять дюжину носильщиков — только надежных людей, — чтобы завтра, когда я отправлюсь в суд, они перенесли туда коробки с показаниями и уликами.

— Всех свидетелей, — записывал я, чтобы ничего не забыть, — дюжину носильщиков, все коробки с записями — в суд. Но только учти, хозяин, в таком случае раньше полуночи я не освобожусь, — предупредил я, пытаясь не выказать замешательства.

— Бедный Тирон! Но не беспокойся, у нас будет достаточно времени, чтобы выспаться всласть. После смерти.

— Я беспокоюсь не о своем сне, сенатор, — твердо проговорил я. — Я просто боюсь, что у меня не останется времени, чтобы помочь тебе с речью.

— Мне не понадобится твоя помощь, — с легкой улыбкой сказал Цицерон и поднес указательный палец к губам: «Ни слова».

Я не понял смысл его последнего замечания — вряд ли я бы выдал кому-нибудь его замыслы. После этого я покинул хозяина, пребывая в недоумении.

IX

И вот в пятый день августа, в консульство Гнея Помпея Великого и Марка Лициния Красса, ровно через год и девять месяцев с того дня, когда в дом Цицерона впервые пришел Стений, началось разбирательство по делу Гая Верреса.

Примите во внимание летнюю жару. Попытайтесь представить, скольким жертвам Верреса хотелось видеть, как их обидчик предстанет перед законом. Учтите, что Рим буквально заполонили граждане, съехавшиеся в город, чтобы принять участие в выборах и присутствовать на играх Помпея. Не забудьте и о том, что на слушаниях ожидалась схватка двух величайших ораторов современности («поединок века» — так назвал это впоследствии Цицерон). Сложите все это воедино, и, возможно, вам удастся получить хотя бы приблизительное представление о том, какие настроения царили тем утром в суде по вымогательствам. Ночью на форум стекались сотни людей, стремившихся расположиться как можно удобнее, и к рассвету на площади не осталось ни одного места, где можно было бы укрыться от жары. А еще через два часа не было вообще ни одного свободного места. В портиках и на ступенях храма Кастора, на самом форуме и в окружающих его колоннадах, на крышах и балконах домов, на склонах холмов — везде стояли, сидели, висели люди, не обращая внимания на жуткую давку, в которой было поломано немало ребер и отдавлено еще больше ног.

Мы с Фруги метались посреди этой сумятицы, подобно двум пастушьим псам, помогая свидетелям добраться до суда. То было красочное скопление людей в парадных одеяниях, жертв преступлений, совершенных Верресом на всех ступенях его восхождения к вершинам власти. Жрецы Юноны и Цереры, мистагоги сиракузского святилища Минервы и священные девственницы Дианы, греческие аристократы, ведшие свое происхождение от Кекропса[18] и Эврисфея[19], отпрыски великих ионийских и тиринфских родов, финикийцы, предки которых были жрецами… Сборище обедневших наследников и их охранников, разорившихся земледельцев, торговцев кукурузой, судовладельцев, отцов, оплакивающих своих проданных в рабство детей, детей, оплакивающих родителей, что сгинули в застенках наместника, людей, посланных их согражданами с предгорий Тавра, с берегов Черного моря, из многих материковых греческих городов, с островов Эгейского моря и, конечно же, из всех городов Сицилии.

Я с головой ушел в хлопоты о том, чтобы каждый свидетель и каждая коробка оказались в нужном месте и под надежной охраной, и не сразу осознал, какое потрясающее представление устроил Цицерон. Взять, к примеру, коробки с уликами и показаниями пострадавших от рук Верреса, собранными старейшинами едва ли не всех сицилийских городов. Только теперь, когда члены суда, прокладывая себе путь сквозь толпу зрителей, стали подниматься на помост и рассаживаться на скамьях, я сообразил, почему Цицерон (до чего же великий ум!) настоял на том, чтобы все коробки и свидетели были доставлены в суд разом. Гора ящиков с уликами против Верреса и стена из людей, готовых свидетельствовать против него, произвели на судей неизгладимое впечатление. Удивленно кряхтели и чесали в затылках даже видавшие виды Катул и Исаврик. Что касается Глабриона, вышедшего из храма в сопровождении своих ликторов и остановившегося на верхней ступеньке, то он даже отшатнулся, увидев эту картину.

Цицерон до последнего стоял в сторонке, затем протолкался через толпу и поднялся по ступеням к обвинительскому месту. На площади тут же воцарилась тишина. Все затаили дыхание и ждали продолжения. Не обращая внимания на ободряющие крики своих сторонников, Цицерон огляделся и, прикрывая глаза ладонью от яркого солнца, посмотрел на море голов справа и слева от себя. Так, в моем представлении, военачальник осматривает расположение войска и поле битвы, перед тем как отдать приказ о наступлении. Затем он сел, а я расположился позади него, чтобы передавать ему по ходу дела нужные записи.

Судейские уже вынесли курульное кресло Глабриона — знак того, что можно начинать, и действительно, все было готово, вот только отсутствовали Веррес и Гортензий. Цицерон, сохранявший удивительное хладнокровие, подался назад и прошептал мне:

— Может, после всего случившегося он не придет?

Стоило ли говорить, что это была призрачная надежда? Конечно же, Веррес должен был появиться, тем более что Глабрион уже отправил за ним своих ликторов. Просто Гортензий давал понять тем самым, что намерен изо всех сил тянуть время.

Примерно через час под насмешливые рукоплескания в толпе появился новоиспеченный консул, Квинт Метелл, в снежно-белой тоге. Впереди шествовал его младший помощник Сципион Назика, отбивший невесту у Катона, а позади них шел сам Веррес. От жары его лицо покраснело еще больше. Человек, обладающий хоть крупицей совести, не смог бы смотреть на десятки людей, которых он обобрал и оставил без крова, однако эти чудовища лишь наградили свидетелей легкими кивками, словно приветствуя старых знакомых.

Глабрион призвал присутствующих соблюдать порядок. Прежде чем Цицерон успел подняться и начать выступление. Гортензий вскочил со своего места, чтобы сделать заявление. Согласно Корнелиеву закону о вымогательстве, сказал он, обвинитель имеет право выставлять не более сорока восьми свидетелей, однако Цицерон притащил вдвое больше народу, явно для того, чтобы запугать ответчика. После этого Гортензий произнес длинную и витиеватую речь, в которой рассказал об истоках и целях суда о вымогательствах. Это заняло целый час. В конце концов Глабрион оборвал его, заметив, что закон ограничивает лишь число свидетелей, выступающих в суде, но в нем ничего не говорится об общем числе свидетелей, показания которых могут быть использованы. Он еще раз предложил Цицерону открыть слушания, но и на этот раз вперед вылез Гортензий с очередным заявлением. Из толпы послышались глумливые выкрики, но Гортензий не отступал и повторял свою уловку всякий раз, когда Цицерон вставал и делал попытку заговорить. Таким образом, первые несколько часов оказались потерянными.

Только когда в середине дня Цицерон — в девятый или десятый раз — устало поднялся со своего места, Гортензий остался сидеть. Цицерон посмотрел на него, выждал несколько секунд, а затем, шуточно изображая удивление, медленно развел руками. В толпе раздался смех. Гортензий изящно помахал ему рукой, словно хотел сказать: «Не стесняйся!» Цицерон ответил сопернику любезным поклоном, вышел вперед и откашлялся.

Трудно было выбрать более неподходящее время для начала великого предприятия. Жара была невыносимой, зрители уже успели устать и беспокоились, Гортензий самодовольно ухмылялся. Оставалось, наверное, не более двух часов до той минуты, когда в работе суда объявят перерыв до вечера. И тем не менее это была, пожалуй, самая судьбоносная минута в истории римского права, а может быть, и всего правоведения.

— Судьи! — проговорил Цицерон, а я склонился над восковой табличкой и начал записывать, ожидая продолжения.

Впервые, готовясь записывать важную речь хозяина, я не имел ни малейшего понятия, что он собирается говорить. Я беспокойно поднял голову — сердце выпрыгивало из груди — и увидел, что он покинул свое место и идет вперед. Я думал, что Цицерон остановится перед Верресом, чтобы бросить слова обвинения ему в лицо, однако он прошел мимо обвиняемого и остановился перед сенаторами.

— Судьи! — повторил он. — Чего всего более надо было желать, что всего более должно было смягчить ненависть к вашему сословию и развеять дурную славу, тяготеющую над судами, то не по решению людей, а, можно сказать, по воле богов даровано и вручено вам в столь ответственное для государства время. Ибо уже установилось гибельное для государства, а для вас опасное мнение, которое не только в Риме, но и среди чужеземных народов передается из уст в уста, — будто при нынешних судах не может быть осужден — как бы виновен он ни был — ни один человек, располагающий деньгами[20].

На слове «деньги» он сделал отчетливое ударение.

— Ты совершенно прав! — послышался чей-то выкрик.

— Но я привлек к суду такого человека, — продолжил Цицерон, — что вынесенным ему приговором вы сможете восстановить утраченное уважение к судам, вернуть себе расположение римского народа, удовлетворить требования чужеземцев. Гай Веррес расхищал казну, действовал как настоящий разбойник, он стал бичом и губителем Сицилии. Если вы вынесете ему строгий и беспристрастный приговор, то авторитет, которым вы должны обладать, будет упрочен. Однако, если его огромные богатства возьмут верх над добросовестностью и честностью судей, я все-таки кое-чего достигну: люди все равно не поверят в то, что Веррес прав, а я — нет, но при этом все увидят истинное лицо суда, состоящего из римских сенаторов.

Это был отличный упреждающий удар! Огромная толпа одобрительно заворчала, словно порыв ветра пронесся по лесу, и все вдруг стало выглядеть иначе. Потеющие на жаре судьи неуютно заерзали на своих лавках, будто в одночасье превратившись в обвиняемых, а десятки свидетелей, вызванных из разных уголков Средиземноморья, казалось, сделались судьями. До того дня Цицерон еще никогда не обращался с речью к такому огромному скоплению людей, но искусство Молона, которое он постигал на пустынном родосском берегу, сослужило ему хорошую службу; и когда он вновь заговорил, голос его звучал чисто и искренне:

— Позвольте мне рассказать вам о том, какие бесстыдные и безумные замыслы вынашивает сейчас Веррес. Для него очевидно, что я прекрасно подготовился к разбирательству и смогу пригвоздить его к позорному столбу как вора и преступника не только перед этим судом, но и перед всем миром. Он понимает все это, однако так плохо думает обо всех честных людях и считает сенаторские суды настолько испорченными и продажными, что во всеуслышание объявляет: он купил подходящее для себя время суда, купил судей и, чтобы окончательно обезопасить себя, купил даже консульские выборы в пользу двух своих знатных друзей, которые уже пытались запугать моих свидетелей.

Эти слова произвели на толпу ошеломляющее воздействие, и одобрительный гул превратился в рев. Метелл в бешенстве вскочил на ноги, и его примеру последовал даже Гортензий, который при любом неожиданном повороте в судебных слушаниях обычно лишь приподнимал брови. Оба принялись ожесточенно размахивать руками и что-то выкрикивать, обращаясь к Цицерону.

— А что, — повернулся он к ним, — вы полагали, что я стану молчать о таком важном обстоятельстве? Что в минуту такой огромной опасности, грозящей и государству, и моему имени, я стану думать о чем-либо ином, кроме своего долга и достоинства? Скажи на милость, Метелл, что же это такое, как не издевательство над значением суда? Свидетелей, особенно и в первую очередь сицилийцев, робких и угнетенных людей, запугивать не только своим личным влиянием, но и своей консульской должностью и властью двоих преторов! Можно себе представить, что сделал бы ты для невиновного человека или для родича, раз ты ради величайшего негодяя и человека, совершенно чужого тебе, изменяешь своему долгу и достоинству и допускаешь, чтобы тем, кто тебя не знает, утверждения Верреса казались правдой! Ведь он заявлял, что ты избран в консулы не по воле рока, как другие члены вашего рода, а лишь благодаря его стараниям и что вскоре у него на побегушках будут оба консула и председатель суда. «Таким образом, — говорил Веррес, — после январских календ, когда сменится претор и весь совет судей, мы вволю и всласть посмеемся и над страшными угрозами обвинителя, и над нетерпеливым ожиданием народа».

Здесь мне пришлось перестать записывать, поскольку из-за рева толпы я уже не мог разобрать ни слова из того, что говорил Цицерон. Метелл и Гортензий, прижав руки рупором к губам, что-то вопили, обращаясь к Цицерону, а Веррес злобно махал руками Глабриону, очевидно требуя положить конец происходящему. Судьи-сенаторы сидели неподвижно, причем мне казалось, что большинство из них мечтали волшебным образом перенестись куда-нибудь подальше от этого места. Публика рвалась к месту заседания суда, и ликторам стоило больших трудов сдерживать ее. Глабриону не сразу удалось восстановить порядок, и только после этого Цицерон — уже более спокойным голосом — продолжил:

— Вот что они измыслили. Сегодня суд сумел начать работу лишь в полдень, и они полагают, что этот день уже не идет в счет. Остается десять дней до игр, которые, согласно своему обету, намерен устроить Помпей Великий. На эти игры уйдет пятнадцать дней, а сразу же за ними последуют Римские игры. Таким образом, наши противники рассчитывают отвечать на то, что будет сказано мной, только дней через сорок. Затем им разными отговорками и уловками будет легко добиться отсрочки суда до игр Победы; за ними тут же следуют Плебейские игры, после которых либо совсем не останется дней для суда, либо если и останется, то очень мало. И после того как обвинение потеряет свою силу и свежесть, дело поступит к претору Марку Метеллу еще неразобранным.

Цицерон сделал короткую паузу, чтобы набрать воздух в легкие, и продолжал далее:

— Что же мне следует делать? Если для произнесения речи я воспользуюсь временем, предоставленным мне по закону, может возникнуть опасность, что обвиняемый выскользнет из моих рук. «Сделай свою речь короче» — вот самый разумный совет, который мне довелось услышать на днях. Однако, судьи, я пойду еще дальше. Я вообще не буду произносить речь.

Не в силах справиться с изумлением, я поднял голову. Цицерон и Гортензий смотрели друг на друга, причем лицо последнего превратилось в застывшую маску. Он напоминал человека, который беззаботно и весело шел через лес — и вдруг с тревогой застыл на месте, услышав, как за его спиной хрустнула ветка.

— Да, Гортензий, — сказал Цицерон, — я не собираюсь играть по твоим правилам и тратить следующие десять дней на обычное долгое выступление. Я не позволю затянуть рассмотрение дела до январских календ, когда ты и Метелл станете консулами, отправите ликторов за моими свидетелями и под страхом расправы заставите их молчать. Я не предоставлю вам, судьи, сорока дней, чтобы вы забыли мои обвинения и окончательно запутались в тенетах Гортензиева красноречия. Я не соглашусь, чтобы приговор выносили тогда, когда множество людей, собравшихся со всей Италии по случаю выборов и игр, покинут Рим. Приступая сразу к допросу свидетелей, я не ввожу никакого новшества. Нововведение с моей стороны будет состоять лишь в том, что я стану допрашивать свидетелей по каждой статье обвинения, с тем чтобы мои противники имели такую же возможность допрашивать свидетелей, приводить свои доводы и выступать с речами.

Я на всю жизнь запомнил — и буду помнить до конца жизни, хотя мне осталось уже немного, — то, как повели себя Гортензий, Веррес, Метелл и Сципион Назика. Разумеется, Гортензий, лишь только пришел в себя, сразу же вскочил на ноги и стал с пеной у рта доказывать, что делать так совершенно незаконно. Глабрион был готов к этому и сразу же оборвал его, заявив, что Цицерон имеет право представлять дело так, как он пожелает, что лично его, Глабриона, уже тошнит от нескончаемой болтовни. Эти замечания претора, без сомнения, являлись домашней заготовкой, и Гортензий, вновь поднявшись с места, обвинил председателя суда в сговоре с обвинением. Глабрион, который всегда отличался вспыльчивым нравом, грубовато посоветовал законнику попридержать язык и пообещал, что в противном случае прикажет ликторам выдворить Гортензия из суда, хотя того и избрали консулом. Взбешенный Гортензий сел на свое место и опустил глаза, меж тем как Цицерон закончил вступительное слово, вновь обратившись к судьям:

— Сегодня на нас устремлены взгляды всего мира. Все хотят знать, в какой мере каждый из нас будет руководствоваться верностью совести и закону. От того, какой приговор вы вынесете подсудимому, зависит приговор, который вынесет вам народ Рима. Дело Верреса окончательно прояснит, способны ли вообще сенаторы вынести обвинительный приговор чрезвычайно богатому и чрезвычайно отягощенному виной человеку. Ведь всем известно, что Веррес известен лишь своими злодеяниями и своим богатством. Поэтому, если он будет оправдан, объяснить это можно будет только одной, причем самой позорной причиной. Советую вам, судьи, во имя вашего собственного блага не допустить, чтобы это произошло. А теперь, — провозгласил Цицерон повернувшись к судьям спиной, — я вызываю своего первого свидетеля — Стения из Ферм!

Я сомневаюсь в том, что к аристократам, входившим в состав суда, — Катулу, Исаврику, Метеллу, Катилине, Лукрецию, Эмилию и другим — кто-нибудь до этого обращался столь вызывающе и непочтительно, особенно выскочка, у которого на стене атриума не висело ни одной посмертной маски его предка. Какую ненависть они, должно быть, испытывали к Цицерону, сидя там и выслушивая все это! Особенно с учетом бешеного возбуждения, охватившего необозримую толпу на форуме, после того как Цицерон сел на свое место. Что до Гортензия, то я чуть ли не сочувствовал ему. Он сделал себе имя благодаря поразительной способности запоминать огромные речи и затем публично произносить их с неподражаемым актерским мастерством. А теперь его словно мул лягнул. Ему предстояло произнести за десять дней пять десятков коротких выступлений в ответ на показания каждого свидетеля. Гортензий был не готов к такому повороту, и это стало очевидно со всей безжалостностью, как только свидетельское место занял Стений.

Цицерон вызвал его первым — своеобразный знак уважения, ведь именно Стений невольно положил начало разбирательству. Сицилиец не подвел его. Он долго ждал этого дня и теперь использовал все предоставленные ему возможности. Стений красочно и подробно рассказал о том, как Веррес злоупотребил его гостеприимством, ограбил его дом, выдвинул против него ложные обвинения, наложил на него штраф, приговорил в его отсутствие сначала к публичной порке, а затем и вовсе к смерти и, наконец, подделал записи в суде Сиракуз. Цицерон тут же предоставил эти записи суду для ознакомления.

Но когда Глабрион предложил Гортензию провести перекрестный допрос свидетеля, Плясун согласился с огромной неохотой — и неудивительно. Золотое правило перекрестного допроса гласит: никогда не задавай вопрос, если тебе заранее не известен ответ, а Гортензий понятия не имел, что может сказать Стений. Он долго копался в документах, потом стал шептаться с Верресом и в конце концов медленно подошел к свидетельскому месту. Что еще ему оставалось? Задав раздраженным тоном несколько вопросов с намеком на то, что сицилийцы испокон веку испытывали ненависть к римскому правлению, он спросил, почему Стений решил обратиться напрямик к Цицерону, ведь тот известный подстрекатель простолюдинов. Таким образом Гортензий намекнул на то, что целью Стения было поднять смуту, а не добиться справедливости.

— Но сначала я обратился вовсе не к Цицерону, — как всегда, бесхитростно ответил Стений. — Первым защитником, к которому я пришел, был ты.

Этот ответ заставил рассмеяться даже некоторых членов суда.

Гортензий сглотнул комок и сделал вид, что присоединился к общему веселью.

— Вот как? — с непринужденной улыбкой спросил он. — Что-то я тебя не помню.

— Неудивительно, сенатор, ведь ты очень занятой человек. Зато я помню тебя очень хорошо. Ты сказал мне, что представляешь интересы Верреса и что тебя не волнует, сколько добра он у меня украл, поскольку ни один суд не поверит обвинениям сицилийца в адрес римлянина.

Гортензию пришлось ждать, пока утихнет волна презрительного улюлюканья, прокатившаяся по толпе. После этого он мрачно сказал:

— У меня больше нет вопросов к этому свидетелю, — и вернулся на свое место.

Был объявлен перерыв до следующего дня.

Первоначально я собирался описать суд над Гаем Верресом вплоть до мельчайших подробностей, но потом отказался от своего намерения, поскольку не вижу в этом смысла. Цицерон так ловко повернул дело в первый день, что Веррес и его защитники оказались в положении защитников осажденной крепости: окруженные со всех сторон, изо дня в день осыпаемые градом метательных снарядов, в то время как осаждающие уже прорыли под стенами ходы, готовясь ворваться внутрь.

У Верреса со товарищи не было возможности дать нам отпор. Им оставалось лишь надеяться, что они смогут противостоять натиску Цицерона еще девять дней — до начала игр Помпея, — а затем, воспользовавшись передышкой, прийти в себя и придумать что-нибудь новое. Цель же Цицерона была очевидной: сокрушить защиту Верреса, чтобы после представления всех свидетельств и улик даже самые продажные сенаторы-судьи Рима не осмелились бы проголосовать в пользу обвиняемого.

Чтобы достичь этой цели, Цицерон работал, как обычно, упорно и размеренно. Все, кто занимался обвинением, собирались еще до рассвета, и, пока он выполнял телесные упражнения, брился и одевался, я зачитывал показания свидетелей, которых предстояло допросить в этот день, а также оглашал списки улик. После этого Цицерон диктовал мне в общих чертах то, что намеревался сказать, и в течение часа или двух оттачивал свою речь. Тем временем Квинт, Фруги и я принимали меры к тому, чтобы нужные свидетели и документы оказались в суде. После этого мы спускались по склону холма к форуму, куда стекались огромные потоки людей. Ничего удивительного: город не помнил настолько захватывающего зрелища, и главным его героем, безусловно, являлся Цицерон.

Толпа зрителей не уменьшилась ни на второй, ни на третий день, а выступления порой бывали душераздирающими, особенно когда свидетели начинали рыдать, вспоминая обиды и притеснения. Мне запомнились Дион из Гелеса, которого Веррес обобрал на десять тысяч сестерциев, и двое братьев из Агирия, которых лишили четырехтысячного наследства. Таких случаев было значительно больше, но Луций Метелл запретил дюжине свидетелей покинуть остров. Среди них был и Гераклий из Сиракуз. Подобное беззаконие Цицерон, разумеется, не мог оставить без внимания и использовал его себе во благо.

— Так называемые «права» наших союзников, — гремел он, — даже не предусматривают возможность пожаловаться на свои страдания!

Любопытно, что все это время Гортензий сидел так, словно набрал в рот воды. После того как Цицерон заканчивал допрос очередного свидетеля, Глабрион предлагал Королю Судов провести перекрестный допрос, однако «его величество» либо царственно качал головой, либо отделывался словами: «Вопросов к свидетелю нет». На четвертый день Веррес, сказавшись больным, через своего представителя попросил у претора дозволения не являться на суд, но Глабрион не разрешил, заявив, что, если надо, подсудимого принесут вместе с кроватью.

На следующий день с Сицилии вернулся двоюродный брат Цицерона Луций, которые успешно выполнил данное ему поручение. Вернувшись домой после суда и застав там родственника, Цицерон обрадовался сверх всякой меры и со слезами на глазах обнял его. Без помощи Луция, обеспечившего доставку в Рим свидетелей и документов, Цицерон не обладал бы и половиной той силы, которая располагал теперь. Но семь месяцев, проведенных на острове, явно измучили Луция, который и без того не отличался завидным здоровьем. Он сильно исхудал, его донимал мучительный кашель. Но его решимость сделать так, чтобы Веррес получил по заслугам, нисколько не поколебалась. Из-за этого Луций не успел к началу разбирательства: сделав на обратном пути небольшой крюк, он задержался в Путеолах. Там Луций запасся показаниями еще двух важных свидетелей — римского всадника Гая Нумитория, который присутствовал при распятии Гавия в Мессане, и его друга, торговца по имени Марк Анний, находившегося в Сиракузах, когда там по неправедному приговору суда умертвили Геренния.

— И где же эти люди? — нетерпеливо полюбопытствовал Цицерон.

— Здесь, — ответил Луций, — в таблинуме. Но должен сразу предупредить: они не хотят давать показания.

Цицерон поспешил в таблинум и обнаружил там двух внушительного вида мужчин средних лет. «Прекрасные, на мой взгляд, свидетели, — описывал он их позже. — Уважаемые, преуспевающие, здравомыслящие и, главное, не сицилийцы».

Однако, как и предупреждал Луций, эти двое не намеревались выступать с показаниями. Будучи дельцами, они не желали наживать могущественных врагов. Но при всем том они не были дураками и, умея подсчитывать плюсы и минусы, понимали, что выгоднее стать на сторону победителей.

— Знаете ли вы, что сказал Помпей Сулле, когда старик пытался не дать ему триумф по случаю его двадцатишестилетия? — спросил Цицерон. — Помпей недавно поведал мне это на пирушке. Так вот, он сказал: «Большинство людей связывает надежды с восходящим, а не заходящим солнцем».

Все получилось очень ловко: обронив имя Помпея Великого, Цицерон дал понять, что они на короткой ноге, и одновременно он воззвал к гражданскому чувству своих гостей, намекнув, что те не останутся внакладе. К тому времени, когда все, включая семью Цицерона, отправились ужинать, он сумел заручиться их поддержкой.

— Я знал, что если они пробудут с тобой хотя бы несколько минут, то согласятся на что угодно, — прошептал ему на ухо Луций.

Я был уверен, что Цицерон вызовет их в суд на следующий же день, но он опять оказался умнее меня.

— Представление, — сказал он, — всегда должно заканчиваться в точке высочайшего накала.

Цицерон неуклонно наращивал этот накал, используя каждую новую улику, каждый документ, каждого свидетеля. Он вытаскивал на свет и убедительно доказывал все преступления Верреса — от подкупа, вымогательства и неприкрытого разбоя до жестоких и необычных наказаний.

На восьмой день Цицерон вызвал двух сицилийских моряков — Фалакра из Центурип и Онаса из Сегесты. По их словам, они сумели избежать бичевания и казни лишь благодаря тому, что подкупили Тимархида, вольноотпущенника Верреса. Признаюсь, мне было приятно присутствовать при публичном унижении этого негодяя, с которым я имел несчастье познакомиться раньше. Более того, родственникам несчастных, не сумевших собрать денег для взятки, заявили, что им все равно придется заплатить палачу, иначе тот намеренно сделает смерть их близких долгой и мучительной.

— О, какое страшное и невыносимое горе! — гремел Цицерон. — Родителей заставляли выкупать за деньги не жизнь их детей, а быстроту их смерти![21]

Я видел, как сенаторы перешептываются и горестно качают головами. Глабрион предложил устроить перекрестный допрос, и Гортензий опять ответил: «Вопросов к свидетелю не имею». В ту ночь до нас впервые дошел слух, что Веррес уже собрал свои пожитки и собирается отправиться в добровольную ссылку.

Так обстояли дела на девятый день, когда мы привели в суд Анния и Нумитория.

На форуме собралось еще больше народу, чем обычно, поскольку до обещанных Помпеем игр оставалось всего два дня. Веррес опоздал, и было видно, что он сильно пьян. Поднимаясь по ступеням храма к месту, где заседал суд, он споткнулся и упал бы, если бы Гортензий не поддержал его. Толпа ответила взрывом хохота. Проходя мимо Цицерона, Веррес метнул в его сторону злой и одновременно опасливый взгляд налитых кровью глаз — взгляд загнанного в угол хищника.

Цицерон сразу перешел к делу, вызвав очередного свидетеля, Анния. Тот поведал, как однажды утром он проверял грузы в гавани и туда прибежал его друг. Оказалось, что Геренний, с которым они сообща вели дела, теперь закован в цепи на форуме и молит сохранить ему жизнь.

— Что же ты предпринял?

— Разумеется, сразу же кинулся на форум.

— И что ты там увидел?

— Там было около сотни людей, кричавших, что Геренний — римский гражданин и не может быть казнен без надлежащего разбирательства.

— Откуда всем вам было известно, что Геренний — римлянин? Разве он не был менялой из Испании?

— Многие из нас знали его лично. Хотя Геренний действительно держал меняльную лавку в Испании, родился он в семье римлян в Сиракузах, где и вырос.

— Что же ответил Веррес в ответ на ваши мольбы?

— Он приказал немедленно обезглавить Геренния.

По толпе слушателей прокатился мучительный стон.

— Кто совершил казнь?

— Палач Секстий.

— Это было сделано чисто и ловко?

— Нет, боюсь, совсем наоборот.

— Очевидно, — проговорил Цицерон, поворачиваясь к судьям, — Геренний не сумел дать Верресу и его головорезам достаточно большую взятку.

Веррес, который обычно сидел на своем месте молча, ссутулившись, вдруг вскочил — возможно, под воздействием выпитого — и начал кричать, что он никогда не брал такой взятки. Гортензий силой усадил его. Сделав вид, что он ничего не заметил, Цицерон ровным голосом продолжил задавать вопросы свидетелю.

— Довольно странно, не правда ли? — спросил он. — Не менее ста человек утверждают, что Геренний — римский гражданин, а Веррес не соглашается подождать хотя бы час, чтобы выяснить, так ли это. Как ты объясняешь?

— Очень просто, сенатор. Геренний плыл из Испании на корабле, груз которого забрали люди Верреса. Геренния и всех остальных, кто был на корабле, бросили в каменоломни, а затем вытащили оттуда и предали публичной казни, выдав их за пиратов. Веррес не знал, что на самом деле Геренний был вовсе не пришельцем, не чужеземцем, что он был хорошо известен сиракузским римлянам и те, без сомнения, узнают его. А когда Веррес обнаружил свой промах, он уже не мог отпустить Геренния, поскольку тот был хорошо осведомлен о деяниях наместника.

— Прости, но я по-прежнему кое-чего не понимаю, — заговорил Цицерон с притворным простодушием. — Зачем Верресу понадобилось казнить ни в чем не повинного человека, плывшего на торговом корабле, выдавая его за пирата?

— Ему нужно было совершить определенное число публичных казней.

— Для чего?

— Он брал взятки за то, что отпускал на волю настоящих пиратов.

Веррес снова вскочил и принялся кричать, что все сказанное — ложь. Однако теперь Цицерон не оставил его выкрики без внимания и, сделав несколько шагов по направлению к нему, заговорил, обращаясь прямо к Верресу:

— Ты называешь это ложью, чудовище? Ложью?! Тогда почему же в записях твоей тюрьмы говорится, что Геренния освободили? И почему в них же указывается, что пират Гераклеон был казнен, хотя никто на острове не видел, как это случилось? Я отвечу тебе. Потому что ты, римский наместник, отвечающий за безопасность морей, брал взятки от самих пиратов!

— Цицерон! Великий законник, который считает, что он знает все на свете! — с горечью заговорил Веррес слегка заплетающимся языком. — Но на самом деле ты знаешь далеко не все, и я могу доказать это! Гераклеон сейчас здесь, в Риме, в частной тюрьме моего дома, и он сможет подтвердить, что все твои измышления лживы!

Трудно поверить в то, что человек способен творить подобные глупости, но так все и было, мои записи совершенно точны. В суде воцарился кромешный ад, и посреди этой вакханалии Цицерон, обращаясь к Глабриону, потребовал, чтобы ликторы — «ради общественной безопасности» — сей же час отправились в дом Верреса, забрали оттуда знаменитого пирата и заключили под стражу.

Когда это было сделано, Цицерон вызвал второго за день свидетеля, Гая Нумитория. Откровенно говоря, мне тогда показалось, что Цицерон слишком торопится и он мог бы извлечь больше пользы из того обстоятельства, что главарь пиратов нашел убежище в доме Верреса. Однако великий законник почувствовал, что настало время добить жертву, и впервые с тех пор, как мы высадились на берег Сицилии, он заполучил подходящий для этого момент.

Нумиторий поклялся говорить только правду и занял свидетельское место, после чего Цицерон быстро заставил его рассказать все самое необходимое о Публии Гавии: о том, что этот торговец плыл из Испании на корабле, который подвергся разграблению, что он вместе со своими спутниками был брошен в каменоломни и сумел бежать, что после этого он добрался до Мессаны и собирался сесть на корабль, отправлявшийся на материк, но был схвачен и передан Верресу, когда тот приехал в город. На площади стояла звенящая тишина.

— Расскажи суду о том, что случилось потом.

— Веррес устроил судилище на форуме Мессаны, — продолжил свой рассказ Нумиторий, — а затем приказал привести Гавия. Он объявил во всеуслышание, что этот человек — соглядатай и что для него есть только один справедливый приговор. Веррес приказал водрузить крест на берегу, обращенном к Италии, чтобы несчастный, умирая, мог смотреть на нее. Потом Гавия раздели донага, подвергли порке на глазах у всех нас, пытали раскаленным железом, а под конец распяли.

— Говорил ли что-нибудь Гавий?

— Только с самого начала, когда пытался доказать, что на него возводят напраслину, что он не соглядатай. Гавий говорил, что он — римский гражданин из муниципия Консы, что он служил под началом Луция Реция, известнейшего римского всадника, который ведет дела в Панорме и может подтвердить это.

— Что ответил на это Веррес?

— Заявил, что все это ложь, и приказал приступить к экзекуции.

— Можешь ли ты описать, как встретил Гавий свою ужасную смерть?

— Мужественно, сенатор.

— Как настоящий римлянин?

— Как настоящий римлянин.

— Он кричал? — спросил Цицерон, и я сразу понял, куда он клонит.

— Только когда его хлестали розгами, а он смотрел на железо, которое раскалялось в огне.

— И какими были его слова?

— Каждый раз после того, как на его спину опускались розги, он выкрикивал: «Я — римский гражданин!»

— Не мог бы ты повторить это громче, во всеуслышание?

— Он кричал: «Я — римский гражданин!»

— Я хочу убедиться в том, что правильно понял тебя, — проговорил Цицерон. — Это происходило вот так? Получив очередной удар, — Цицерон сжал кулаки, поднял их над головой и дернулся вперед, словно его хлестнули по спине, — он произносит, крепко сжав зубы: «Я — римский гражданин!» Еще один удар, — Цицерон снова дернулся, не меняя положения тела, — и снова: «Я — римский гражданин!» Удар. «Я — римский гражданин…»

Невозможно передать словами, как подействовала эта сцена, разыгранная Цицероном, на тех, кто ее видел. Слова, неоднократно повторенные им, теперь повторяли тысячи людей, собравшиеся на площади. Все словно воочию увидели, как вершилась эта чудовищная несправедливость, это издевательство над законом. Некоторые мужчины и женщины (думаю, это были друзья и родственники Гавия) заплакали, и я ощутил, как от собравшихся на форуме поднимается волна ненависти.

Веррес сбросил с плеча руку Гортензия, который пытался удержать его, встал с места и проревел:

— Он был гнусным соглядатаем! Соглядатаем! И говорил все это лишь для того, чтобы отсрочить справедливое наказание!

— Но он говорил это! — отчеканил Цицерон, делая ударение на каждом слове и наступая на Верреса. — Ты признаешь, что он это говорил! Я обвиняю тебя на основании твоих собственных слов: этот человек восклицал, что он — римский гражданин, а ты ничего не сделал! Услышав это, ты ничуть не поколебался в своем намерении распять его и не отложил хотя бы ненадолго эту жесточайшую и позорнейшую казнь. Если бы тебя, Веррес, схватили в Персии или в далекой Индии и повели на казнь, что стал бы ты кричать, как не то, что ты — римский гражданин? Простые, незаметные люди незнатного происхождения, путешествуя по морям и оказываясь даже в самых диких местностях, всегда могли быть уверены в том, что слова «Я — римский гражданин» станут для них защитой и оберегут от любой опасности. А что же Гавий, которого ты торопился лишить жизни? Почему это не помогло отсрочить его смерть хотя бы на день или час, время, за которое можно было бы проверить истинность его слов? Да потому, что на судейском месте сидел ты! Дело не в одном Гавии — несчастном, которого ты безвинно обрек на мучительную смерть. Ты распял на кресте непреложное правило: римский гражданин свободен!

Рев, последовавший после окончания этой тирады Цицерона, был поистине громоподобным. Нарастая в течение нескольких секунд, он вскоре перешел в дикую какофонию стонов, проклятий и воя. Боковым зрением я уловил, что кто-то направляется в нашу сторону. Многие навесы, служившие укрытием от солнца, стали крениться и заваливаться под звук рвущейся ткани. С балкона прямо на голову стоявших внизу людей свалился какой-то мужчина. Послышались крики боли. К ступеням храма стали рваться люди с явным намерением устроить самосуд. Веррес и Гортензий вскочили на ноги с такой поспешностью, что опрокинули скамью, на которой сидели. Было слышно, как кричит Глабрион, объявляя перерыв, а затем он и его ликторы быстро поднялись по ступеням и скрылись в неприкосновенном чреве святилища. Обвиняемый вместе со своим досточтимым защитником опрометью кинулся следом за ними. Их примеру последовали и некоторые сенаторы, среди которых, правда, не было Катула. Я отчетливо помню, как этот человек, незыблемый, точно скала, стоял на ступенях храма, немигающим взглядом рассматривая бурлившее вокруг него людское море. Тяжелые бронзовые двери с шумом захлопнулись.

Порядок пришлось восстанавливать Цицерону. Он взобрался на скамью, возле которой стоял, и стал размахивать руками, призывая народ к спокойствию, однако четверо или пятеро мужчин грубого вида прорвались к нему, схватили за ноги и подняли в воздух. Меня обуял ужас, я испугался за хозяина больше, чем за самого себя, однако Цицерон лишь распростер руки, будто хотел обнять целый мир. Передавая Цицерона с рук на руки, они поставили его на возвышение, лицом к форуму, а затем небо над Римом едва не раскололось от бешеных рукоплесканий, и вся площадь, как один человек, принялась выкликать нараспев:

— Ци-це-рон! Ци-це-рон! Ци-це-рон!

Таким был конец Гая Верреса. Мы так и не узнали, что происходило за дверями храма после того, как Глабрион прервал заседание суда, Как предположил Цицерон, Гортензий и Метелл дали понять своему клиенту, что дальнейшая защита не имеет смысла. Под угрозой оказалось их собственное будущее. Им оставалось только отмежеваться от Верреса, пока репутация сената не пострадала еще больше. Уже не имело значения, насколько щедрыми были его взятки членам суда; после сцен, свидетелями которых они стали, никто не осмелился бы вступиться за него.

Как бы то ни было, Веррес осмелился покинуть храм только после того, как опустились сумерки и разошелся народ, а ночью он бежал из города — позорно и, по утверждению некоторых, в женском платье. Он направлялся в порт Массилия, где изгнанники, угощаясь жареной кефалью, рассказывали друг другу о своих злоключениях, представляя, что они находятся на берегу Неаполитанского залива.

Теперь нам осталось лишь одно — определить размер штрафа, который должен уплатить Веррес. Для этого Цицерон, вернувшись домой, созвал совет. Никто не знал в точности, сколько добра награбил Веррес за годы, проведенные на Сицилии. Я слышал разговоры о сорока миллионах сестерциев, однако склонный к крайностям Луций настаивал на том, что у мерзавца нужно отобрать все до последней плошки. Квинт полагал, что довольно будет десяти миллионов, а Цицерон хранил загадочное молчание. Это было странно для человека, одержавшего победу огромной важности, но он сидел в комнате для занятий, задумчиво вертя в пальцах металлический стилус.

В середине дня гонец доставил письмо Гортензия: тот от имени Верреса предлагал возмещение в один миллион сестерциев. Луций вышел из себя и назвал предложение оскорбительным, а Цицерон без колебаний прогнал гонца. Часом позже тот вернулся с «последним словом» Гортензия: полтора миллиона. На этот раз ответ Цицерона был более пространным. Приказав мне записывать, он принялся диктовать:

«Марк Туллий Цицерон приветствует Квинта Гортензия Гортала! Учитывая смехотворно малую сумму, предлагаемую твоим клиентом в качестве возмещения за совершенные им злодеяния, я намерен просить Глабриона разрешить мне завтра воспользоваться своим правом выступления в суде по этому и другим вопросам».

— Поглядим, захотят ли Гортензий и его друзья-аристократы, чтобы их снова ткнули носами в их собственные испражнения! — воскликнул Цицерон, обращаясь ко мне.

Я запечатал письмо и отнес его гонцу, а когда вернулся, Цицерон начал диктовать речь, которую собирался произнести на следующий день. В ней он собирался бичевать аристократов, бесстыдно торгующих громкими именами, своими и своих предков, ради защиты негодяев вроде Верреса.

— Нам известно, с какой ненавистью и неприязнью смотрит кое-кто из «благородных» на «выскочек», деятельных и даровитых. Стоит нам закрыть глаза хоть на мгновение, как мы окажемся в какой-нибудь хитроумной ловушке. Стоит нам дать хоть малейший повод для подозрений или обвинений нас в недостойном поведении, как мы столкнемся с ними. Поэтому мы ни на мгновение не должны ослаблять бдительность, для нас нет ни отдыха, ни праздников. У нас есть враги — так встретим их лицом к лицу! У нас есть задачи — так решим их с достоинством, не забывая о том, что враг, объявивший себя таковым и действующий открыто, не столь опасен, как недоброжелатель, который молчит и скрывается!

— Считай, что ты заполучил еще тысячу голосов, — пробормотал Квинт.

День тянулся долго, ответа от Гортензия все не было, как вдруг перед закатом с улицы послышался какой-то шум. Вскоре в комнату для занятий ворвался едва дышащий Эрос и сообщил, что в прихожей нашего дома стоит сам Помпей Великий. Вот это новость! Цицерон и его брат ошалело переглянулись, и тут же снизу послышался знакомый властный голос.

— Ну и где он? — пролаял Помпей. — Где величайший оратор современности?

Цицерон еле слышно выругался, а затем поспешил в таблинум. Квинт, Луций и я последовали за ним — как раз вовремя, чтобы видеть, как из атриума появляется первый консул. Из-за скромных размеров он выглядел еще величественнее, чем обычно.

— Ага, вот и он! — прогрохотал Помпей. — Вот он, человек, встретиться с которым теперь каждый почитает за честь!

Он шагнул к Цицерону и заключил его в свои медвежьи объятия. Мы стояли позади Цицерона, и я видел, как хитрые серые глаза консула ощупывают каждого из нас. Наконец Помпей отпустил слегка придушенного хозяина дома и пожелал, чтобы ему представили каждого из нас, включая меня. И теперь я, обычный семейный раб из Арпина, могу с гордостью сказать: когда я был тридцатичетырехлетним, мне пожимали руку оба правящих консула Рима.

Помпей оставил своих телохранителей на улице в знак особого доверия и почета. Цицерон, всегда державший себя безупречно, послал Эроса к Теренции с вестью о том, что к нам пожаловал Помпей Великий, а мне велел налить всем вина.

— Ну, если только глоточек, — проговорил Помпей, беря кубок своей огромной ручищей. — Мы отправляемся на пирушку и заглянули буквально на минуту. Не могли же мы пройти мимо нашего знаменитого соседа и не засвидетельствовать ему свое почтение! В эти дни мы следили за твоими успехами, Цицерон. О них нам докладывал наш добрый друг Глабрион. Просто великолепно! Пьем за твое здоровье! — Помпей поднес кубок ко рту, но я заметил, что он даже не пригубил вина. — А теперь, когда это великое предприятие увенчалось успехом, мы надеемся, что сможем видеть тебя чаще, чем прежде. Тем более что вскоре я стану рядовым гражданином.

— Для меня это будет большой честью, — с легким поклоном ответил Цицерон.

— Чем, к примеру, ты собираешься заняться послезавтра?

— Послезавтра открываются твои игры, и ты наверняка будешь занят. Может, в другой день…

— Чепуха! Я приглашаю тебя увидеть открытие с моей личной скамьи. Тебе не повредит лишний раз показаться в моем обществе. Пусть все видят нашу дружбу! — великодушно добавил Помпей. — Ты ведь любишь игры?

Цицерон несколько секунд колебался, выбирая между правдой и ложью. Однако выбора у него, по сути, не было.

— Я обожаю игры, — солгал он. — Для меня нет более приятного времяпрепровождения.

— Великолепно! — просиял Помпей.

Вернулся Эрос, сообщивший о том, что Теренции нездоровится, поэтому она не может спуститься и передает гостю свои извинения.

— Жаль, — сказал Помпей с немного обиженным видом, — но, надеюсь, нам еще представится случай познакомиться. — Он вернул мне кубок с нетронутым вином. — Нам пора. У тебя наверняка много дел. Кстати, — сказал Помпей уже от самого порога, — ты установил штраф для Верреса?

— Еще нет, — ответил Цицерон.

— А сколько предлагают они?

— Полтора миллиона.

— Соглашайся, — проговорил Помпей. — Они уже облиты дерьмом, не заставляй их еще и жрать его. Если разбирательство продолжится, это расшатает государство. Ты понял меня?

Он дружески кивнул Цицерону и вышел. Мы услышали, как открылась входная дверь и начальник телохранителей рявкнул на своих подчиненных, приказывая им взять мечи на изготовку. Дверь захлопнулась, и воцарилась тишина. Все молчали.

— Страшный человек! — сказал наконец Цицерон и, обращаясь ко мне, велел: — Принеси еще вина.

Вернувшись с новым кувшином, я увидел, что Луций хмурится.

— По какому праву он так разговаривает с тобой? Он же сказал, что пришел как частное лицо!

— Как частное лицо? — Цицерон расхохотался. — Как сборщик податей!

— Каких еще податей? Разве ты ему что-то должен? О-о-о… — выдохнул Луций, оборвав себя на полуслове.

Возможно, Луций и был философом, но дураком он точно не был, поэтому в его взгляде сразу же появилось понимание, а на лице — гримаса отвращения.

— Не будь так строг ко мне, Луций, — проговорил Цицерон, хватая его за руку. — У меня не было выбора. Марк Метелл получил по жребию председательство в суде по вымогательствам, судьи были подкуплены, слушания обернулись бы провалом для меня. А я оказался вот на столько, — Цицерон показал кончик мизинца, — от того, чтобы вообще бросить разбирательство. А потом Теренция сказала мне: «Укороти свою речь», — и я увидел выход: обнародовать в суде все документы, предоставить всех свидетелей, причем сделать это за десять дней, чтобы опозорить их! Ты улавливаешь мою мысль, Луций? Опозорить их на глазах у всего Рима, чтобы у них не было иного выхода, кроме как признать Верреса виновным!

Цицерон говорил, призвав на помощь все свое красноречие, словно стоял перед судом в лице Луция и непременно должен был убедить его в своей правоте. Он заглядывал в лицо двоюродного брата, пытаясь понять, как он отнесся к сказанному, найти нужные доводы.

— Пойти на поклон к Помпею! — горько проговорил Луций. — И это после того, как он с тобой поступил?

— Послушай, Луций, мне была нужна всего одна вещь, одна крохотная услуга, получив которую я мог бы без колебаний продолжить преследование Верреса. Речь шла не о взятках, не о каких-либо неправедных действиях. Следовало заручиться благорасположением Глабриона до начала разбирательства. Но, назначенный обвинителем, я не мог обратиться за этим к претору и стал размышлять: кому это по силам?

— В Риме есть только один такой человек, Луций, — подсказал Квинт.

— Именно! — воскликнул Цицерон. — Есть только один человек, к мнению которого Глабрион обязан был прислушаться. Человек, вернувший ему сына после смерти его бывшей жены. Помпей!

— Но это нельзя назвать «крохотной услугой», — возразил Луций, — это серьезное вмешательство в работу суда. И теперь за него придется заплатить серьезную цену. Причем платить будешь не ты, а народ Сицилии.

— Народ Сицилии? — переспросил Цицерон, начиная терять терпение. — У народа Сицилии никогда не было более верного друга, чем я! Если бы не я, не было бы вообще никакого разбирательства. Если бы не я, народу Сицилии никто не предложил бы возмещения в полтора миллиона. Если бы не я, Гай Веррес через два года стал бы консулом! Не надо упрекать меня в том, что я бросил народ Сицилии на произвол судьбы.

— Тогда откажись возвращать Помпею долг, — стал уговаривать Цицерона Луций, схватив его за руку. — Завтра в суде выставь им возможно больший счет за ущерб, и пусть Помпей катится в Аид! На твоей стороне — весь Рим, судьи не осмелятся пойти против тебя. Кого волнует мнение Помпея? Он сам говорит, что через пять месяцев перестанет быть консулом. Обещай мне, что сделаешь это!

Цицерон пылко сжал ладонь Луция двумя руками и заглянул ему в глаза. Сколько раз я видел, как он делает так в этой самой комнате!

— Обещаю тебе, — сказал он, — что подумаю над этим.

Если Цицерон и думал над этим, то не более секунды. Ему никогда не хотелось оказаться во главе мятежников в разрываемой на части стране, а между тем только так он мог выжить, если бы настроил против себя, кроме знати, еще и Помпея.

После ухода двоюродного брата он вытянул ноги перед собой и заявил:

— Беда Луция в том, что он считает государственную деятельность борьбой за справедливость. А это всего лишь ремесло.

— Как по-твоему, не мог ли Веррес подкупить Помпея, чтобы уменьшить сумму возмещения? — спросил Квинт, озвучив мысль, которая пришла в голову и мне.

— Вполне возможно, но, вероятнее всего, он просто не хочет оказаться вовлеченным в гражданскую войну между народом и сенатом. Что до меня, я с радостью обобрал бы Верреса до нитки и отправил бы его пастись вместе с овцами на пастбища Галлии. Но, — со вздохом добавил он, — этому не бывать. Так что давайте подумаем о том, как наилучшим образом распределить эти полтора миллиона между теми, кто пострадал.

Остаток вечера мы провели, составляя список пострадавших, чьи убытки требовалось возместить в первую очередь. После того как Цицерон вычел из предложенной Гортензием суммы собственные убытки — около ста тысяч, — выяснилось, что мы сможем частично покрыть ущерб, понесенный людьми вроде Стения и теми свидетелями, которые потратились на дорогу до Рима. Но что сказать жрецам? Как определить стоимость статуй из ценных металлов, которые кузнецы Верреса давным-давно переплавили, предварительно выковыряв самоцветы? И разве деньги способны заглушить боль друзей и родственников Гавия, Геренния и других несчастных, которых он замучил?

Занимаясь этим, Цицерон впервые почувствовал, что значит обладать властью — которая всегда требует выбирать между одинаково неприемлемыми решениями, — и ее вкус показался ему горьким.

На следующее утро мы, как обычно, отправились в суд, где нас ожидала все та же толпа. Разница состояла лишь в том, что теперь здесь не было Верреса, зато появились тридцать или сорок воинов из преторской стражи, оцепивших место разбирательства. Глабрион ненадолго взял слово, объявив заседание открытым и предупредив собравшихся, что не потерпит беспорядков, подобных вчерашним. Затем он сказал, что Гортензий намерен сделать заявление.

— Ввиду слабого здоровья… — начал было тот, но тут же умолк: со всех сторон послышался издевательский смех. Гортензию пришлось на время замолкнуть, и наконец он продолжил: — Ввиду слабого здоровья, подорванного за время слушаний, и желания уберечь республику от дальнейшего раскола мой клиент Гай Веррес не намерен защищаться от предъявленных ему обвинений.

Гортензий сел. Известие об этой уступке вызвало шквал аплодисментов среди сицилийцев, но из толпы послышались лишь разрозненные жидкие хлопки. Большинство слушателей с нетерпением ждали выступления Цицерона. Он встал, поблагодарил Гортензия за его сообщение — «значительно более короткое, нежели те, которые он привык делать на этом форуме», — и потребовал для Верреса максимально строгого наказания, предусмотренного Корнелиевым законом: пожизненного лишения всех гражданских прав. «Чтобы, — как выразился Цицерон, — зловещая тень Гая Верреса никогда больше не нависала над его жертвами и не угрожала справедливому ведению дел в Римской республике». Зрители впервые за утро разразились приветственными выкриками.

— Я всей душой хотел бы устранить последствия преступлений Верреса, — продолжал Цицерон, — и вернуть людям и богам все, что он украл у них. Я хотел бы вернуть Юноне подношения, похищенные из ее святилища на островах Мелита и Самос. Мне хотелось бы, чтобы Минерва смогла снова увидеть украшения из ее храма в Сиракузах, чтобы статуя Дианы вернулась в город Сегесту, а жители Тиндариды вновь обрели бесценное изваяние Меркурия. Я хотел бы загладить двойное оскорбление, нанесенное Церере, статуи которой были унесены из храмов Катины и Энны. Но злодей бежал, оставив после себя голые полы и стены в обоих своих домах — римском и загородном. Эти дома — единственное, что может быть отобрано у него и продано. Защитник Верреса оценивает вышеупомянутое имущество в полтора миллиона сестерциев, и именно эту сумму, как я считаю, следует взыскать с него за совершенные им преступления.

Толпа заволновалась, и кто-то крикнул:

— Этого мало!

— Согласен, мало. Но я могу предложить лишь одно: пусть те, кто помогал Верресу, когда его звезда поднималась, и обещал ему поддержку в этом суде, как следует покопаются в своей совести, а лучше — в своих сундуках с сокровищами!

Тут Гортензий вскочил с места и заявил, что обвинитель не должен «изъясняться загадками».

— Что ж, — ответил Цицерон, — поскольку почтенный Гортензий, недавно избранный консулом, получил от Верреса сфинкса из слоновой кости, он теперь должен с легкостью разгадывать загадки.

Вряд ли это было заранее придуманной шуткой, ведь Цицерон не знал, что́ может ответить ему Гортензий, но сейчас, занося на папирус эти строки, я размышляю: может, думая так, я был слишком простодушен? Может, это была одна из домашних заготовок Цицерона, который то и дело записывал удачные мысли в расчете на то, что они рано или поздно пригодятся ему?

Как бы то ни было, происшествие еще раз показало важность остроумия для оратора, поскольку позже, припоминая тот день, большинство людей могли вспомнить лишь одно — упоминание о сфинксе из слоновой кости. Лично мне шутка не показалась особенно смешной, но она сделала свое дело: превратила речь, которая могла поставить под угрозу доброе имя Цицерона, в его очередной триумф. «И сразу же садись…» — вспомнил Цицерон наставление Молона и воспользовался им. Я протянул ему полотенце, и под нестихаюшие рукоплескания он утер вспотевшее лицо и руки. На этом суд над Гаем Верресом закончился.

В тот же день сенат собрался на последнее заседание перед пятнадцатидневными каникулами — на время игр Помпея. К тому времени, когда Цицерон закончил договариваться с сицилийцами, оно уже началось, и нам обоим пришлось бежать от храма Поллукса к курии через весь форум. Красс, председательствовавший в том месяце консул, уже призвал сенаторов к порядку и зачитывал последние донесения Лукулла о ходе войны на Востоке. Не желая прерывать его, Цицерон не стал сразу входить в здание, а остановился у порога и стал слушать. В своем донесении Лукулл, этот военачальник-аристократ, сообщал о своих многочисленных победах: о вступлении в пределы царства Тиграна Великого, о победе в бою над самим царем, об уничтожении десятков тысяч врагов, о продвижении вглубь вражеской державы, покорении города Нисибиса и захвате царского брата, ставшего заложником.

— Красс, наверное, ногти грызет от зависти, — радостно прошептал Цицерон, склонившись к моему уху. — Его может утешить только сознание того, что Помпей завидует еще сильнее.

И действительно, у Помпея, сидевшего рядом с Крассом, был такой мрачный вид, что становилось не по себе.

Когда Красс умолк, Цицерон переступил через порог. День выдался жарким, и в солнечных лучах, падавших из расположенных под потолком окон, суетилась мошкара. Цицерон двигался по главному проходу торжественной поступью, высоко подняв голову, и все взгляды были устремлены на него. Вот он миновал место, которое занимал раньше — в темноте, рядом с дверью, — и проследовал дальше, по направлению к консульскому помосту. Преторская скамья, казалось, была заполнена до отказа, но Цицерон остановился возле нее и стал терпеливо ждать, чтобы занять полагавшееся ему по праву место. Согласно старинному обычаю, обвинителю, одержавшему победу над высокопоставленным магистратом, доставались почести, причитавшиеся поверженному им противнику. Не помню, сколько длилось ожидание, мне тогда показалось, что целую вечность. В зале царила полная тишина, нарушаемая лишь воркованием и возней голубей на подоконниках. Наконец Афраний, сидевший посередине, грубо толкнул своего соседа справа бедром, освободив для Цицерона пространство. Переступив через дюжину вытянутых ног, тот добрался до своего места, сел и высокомерно оглядел своих недругов — но ни один из них не был готов бросить ему вызов.

Через некоторое время кто-то встал и стал возносить хвалу Лукуллу и его победоносным легионам. Я не видел говорившего, но, судя по грубому голосу, это мог быть сам Помпей. Вскоре послышался обычный гул голосов: сенаторы вновь принялись негромко переговариваться между собой.

Закрыв глаза, я вижу, словно наяву, их лица, позолоченные солнцем позднего лета: Цицерон, Красс, Помпей, Гортензий, Катул, Катилина, братья Метелл, — и мне трудно поверить в то, что и они сами, и их честолюбивые устремления, и само здание, где они сидели, давно превратились в прах.

Часть вторая

Претор

68–64 гг. до н. э

Nam eloquentiam quae admirationem non habet nullam iudico.

Красноречие, которое не потрясает, я не считаю красноречием.

Из письма Цицерона Марку Юнию Бруту. 48 г. до н. э.

X

Я возобновляю свой рассказ, оставляя двухлетний пробел после описанных мною событий, — и, боюсь, этот пропуск многое говорит о человеческой природе. Читатель может спросить: «Тирон, почему ты обошел молчанием немалую часть жизни Цицерона?» Я бы ответил так: «Потому, мой друг, что это были счастливые годы, а ничто не навевает такой скуки, как рассказ о чьем-нибудь счастье».

Эдильство сенатора оказалось весьма успешным. Главной его заботой было снабжать город дешевым зерном, и тут ему сослужило хорошую службу то, что он был обвинителем во время суда над Верресом. В благодарность за защиту сицилийские земледельцы и торговцы кукурузой отпускали ему товар по низким ценам, а однажды даже прислали зерно бесплатно. Дальновидный Цицерон позаботился о том, чтобы из этого извлек пользу не он один. Зерно свезли в храм Цереры, где заседал эдил, и по распоряжению Цицерона стали раздавать наиболее уважаемым жителям Рима, на деле правившим городом; в знак благодарности многие из них стали его клиентами. Именно с их помощью в последующие месяцы он обзавелся действенным орудием для подготовки к выборам, равного которому не было в Риме (Квинт хвастался, что в случае необходимости он в течение часа может собрать толпу из двухсот сторонников Цицерона), и с тех пор в городе не происходило ничего, что не стало бы известно Цицерону.

Если человек, строивший дом или державший лавку, нуждался в каком-нибудь разрешении, либо просил подвести воду, либо выражал обеспокоенность состоянием местного храма, рано или поздно он попадал в поле зрения двух братьев — Цицерона и Квинта. Именно пристальное внимание к повседневным людским нуждам вкупе с блистательным ораторским даром сделали Цицерона выдающимся государственным деятелем. Он даже сумел устроить (правда, это была по преимуществу заслуга Квинта) очень неплохие игры, и под занавес праздника Цереры на арену Большого цирка выпустили лисиц с горящими факелами, привязанными к спинам. Это произвело на публику такое ошеломляющее впечатление, что все двести тысяч зрителей поднялись и восторженно приветствовали Цицерона, сидевшего на месте для магистратов. «Если столько людей способны получать удовольствие от столь отвратительного зрелища, — говорил он мне позже, — поневоле усомнишься в самих основах демократии». И все же ему льстило то, что народ теперь уважал его еще и за отлично проведенные игры.

У Цицерона-защитника все тоже шло хорошо. После ничем не омраченного и ничем не примечательного консульства Гортензий почти все время проводил на берегу Неаполитанского залива, среди позолоченных угрей и поливаемых вином деревьев, так что Цицерон не знал соперников в суде. Дары и подношения стекались к нам в таком изобилии, что Цицерону удалось собрать миллион и обеспечить брата местом в сенате. Дело в том, что Квинт, будучи скверным оратором, увлекся тем не менее государственными делами, хотя, по мнению Цицерона, ему надо было искать славы на поле боя.

Известность и благосостояние Цицерона неизмеримо возросли, но он по-прежнему отказывался переезжать из старого отцовского дома, опасаясь, что переезд на Палатин плохо скажется на его образе «народного заступника». Зато, не посоветовавшись с Теренцией, он одолжил значительную сумму в счет будущих вознаграждений и купил большую загородную виллу в тринадцати милях от Рима, вдали от любопытных глаз городских избирателей — в Альбанских горах, неподалеку от Тускула.

Когда он впервые привез туда Теренцию, та, по своему обыкновению, поворчала, заявив, что от горного воздуха у нее будет ломить кости, но я видел, что в глубине души ей было приятно стать хозяйкой роскошного поместья, расположенного всего в полудне пути от Рима. Соседнее поместье принадлежало Катулу, неподалеку стояла и вилла Гортензия, но взаимная неприязнь между Цицероном и аристократами была настолько сильной, что ни один из них ни разу не пригласил его на ужин. Это не только не расстраивало, но, наоборот, забавляло Цицерона, который долгими летними днями писал или читал на лужайке в тени раскидистых тополей. Его веселила и мысль о том, что раньше этот дом принадлежал самому выдающемуся герою «благородных» — Сулле, и Цицерон знал, как бесятся знатные особы при мысли о том, что памятное место попало в руки «выскочке» из Арпина.

Виллу не подновляли уже десять с лишним лет. Главной ее достопримечательностью была стена с фреской, которая изображала диктатора, принимающего очередную награду от своих войск. Цицерон позаботился о том, чтобы все соседи узнали: приступая к починке дома, он первым делом приказал побелить эту стену.

Итак, Цицерон был счастлив тогда, в тридцать девятую осень своей жизни. Преуспевающий, пользующийся любовью народа, хорошо отдохнувший за лето, проведенное за городом, он был полностью готов к выборам, которые должны были состояться в июле следующего года. Он достиг бы возраста, когда можно бороться за должность претора — последнюю ступень перед сияющей вершиной консульства.

И вот в это судьбоносное время, когда удача должна была изменить Цицерону, а его жизнь — вновь сделаться бурной, начинается вторая часть моего повествования.

В сентябре был день рождения Помпея, и уже третий раз за последние три года Цицерон получил приглашение на пиршество в честь полководца. Прочитав его, он издал мучительный стон, поскольку уже усвоил: нет на свете ничего более тягостного, чем дружба с великим человеком. Поначалу Цицерону льстило, что он допущен в близкий круг Помпея, но вскоре ему надоело выслушивать одни и те же солдатские истории, одновременно с которыми на обеденном столе воспроизводили передвижение войск — с помощью тарелок и прочей утвари. Приходилось выслушивать десятки раз, как молодой полководец перехитрил три легиона Мария при Ауксиме, или перебил семнадцать тысяч нумидийцев в возрасте двадцати четырех лет, или, наконец, сокрушил испанских мятежников возле Валенции.

Помпей отдавал приказы с тех пор, как ему исполнилось семнадцать, и, возможно, по этой причине не обладал тонкостью ума, присущей Цицерону. Последний безмерно ценил легкую, остроумную беседу, сдобренную вдумчивыми наблюдениями, едва уловимыми намеками и глубокими рассуждениями относительно человеческой сущности. Помпею все это было чуждо. Военачальник любил разглагольствовать в одиночку, чтобы все присутствующие при этом молчали и почтительно внимали избитым выражениям, а потом опускался на ложе и выслушивал льстивые трели гостей. Цицерон говорил, что скорее позволит пьяному цирюльнику с Коровьего рынка вырвать себе все зубы, чем согласится снова выслушивать эти застольные речи. Но разве у него был выбор?

Главная неприятность состояла в том, что Помпею было скучно. После того как истекли его консульские полномочия, он, как и обещал, вернулся к частной жизни в кругу своей семьи — жены, маленького сына и совсем еще крохотной дочки. И что дальше? Не обладая ораторским дарованием, он не мог занять себя участием в судебных разбирательствах. Сочинительство также не привлекало его, и ему оставалось только с завистью следить за успехами Лукулла, продолжавшего наносить сокрушительные поражения Митридату. Помпею еще не исполнилось и сорока, а его будущее, как говорит пословица, уже осталось в прошлом. Иногда, выбравшись из своего дома на холме, он в сопровождении пышной свиты друзей и клиентов шел в курию, но не выступал там, а лишь слушал перебранку сенаторов. Цицерон, который время от времени сопровождал его в этих бессмысленных вылазках, говорил потом, что Помпей в сенате напоминает ему слона, который пытается устроиться на жилье в муравейнике.

Но, несмотря ни на что, Помпей оставался величайшим из римлян и вел за собой множество избирателей (тем летом, например, он провел своего родственника Габиния в трибуны). По одной этой причине с ним нельзя было ссориться, тем более что до очередных выборов оставалось меньше года.

Поэтому тринадцатого сентября Цицерон, как обычно, отправился на празднование дня рождения Помпея и вечером рассказал Квинту, Луцию и мне о том, как все прошло. Помпей радовался подаркам, словно ребенок, и Цицерон преподнес ему чрезвычайно ценную рукопись двухсотлетней давности — письмо, собственноручно написанное Зеноном, основоположником стоицизма. Цицерон получил его в подарок от Аттика, когда учился у греческого философа в Афинах, и всей душой желал бы оставить эту реликвию в своей библиотеке в Тускуле, но понадеялся, что, подарив ее военачальнику, сумеет пробудить в его душе страсть к философии. Однако, вопреки надеждам Цицерона, Помпей, едва взглянув на свиток, отбросил его в сторону и с замиранием сердца стал разглядывать подарок Габиния — отделанный серебром рог носорога, в котором хранились египетские возбуждающие снадобья, приготовленные из испражнений бабуина.

— О, как я хотел бы вернуть это письмо! — простонал Цицерон, навзничь упав на лежанку и прикрыв глаза тыльной стороной ладони. — Сейчас, скорее всего, какая-нибудь кухарка разжигает им огонь в плите!

— Кто еще был там? — с неподдельным любопытством спросил Квинт, ставший квестором в Умбрии. Он вернулся в Рим всего несколько дней назад, и ему не терпелось узнать последние новости.

— Да все те же, кто обычно крутится вокруг него. Разумеется, наш замечательный новоизбранный трибун Габиний и его тесть Паликан, лучший плясун Рима Афраний, Бальб, испанский ставленник Помпея, и Варрон, его ученый попугай. Ах да, и еще Марк Фонтей, — добавил Цицерон будто бы безразлично. Но что-то в его голосе заставило Квинта насторожиться.

— О чем ты говорил с Фонтеем? — спросил он, тщетно стараясь, чтобы голос его звучал так же невыразительно.

— О том о сем…

— О выдвинутом против него обвинении?

— Конечно, и об этом тоже.

— Кстати, кто будет защищать этого мошенника?

Цицерон помолчал, а потом тихо ответил:

— Я.

Следует дать пояснения для тех, кто не очень хорошо знаком с этим делом. Примерно за пять лет до описываемых мной событий Фонтей был наместником Рима в Дальней Галлии и в одну из зим, когда войска Помпея, ожесточенно сражаясь с испанскими мятежниками, оказались в окружении, отправил военачальнику съестные припасы и новых солдат, чтобы тот смог продержаться до весны. Между ними завязалась дружба. Действуя так же, как Веррес, обкладывая местное население незаконными поборами, Фонтей невиданно обогатился. Галлы поначалу мирились с этим, убеждая себя в том, что подобный грабеж — неизбежный спутник цивилизации, однако после триумфальной победы Цицерона над наместником Сицилии вождь галлов Индуциомар приехал в Рим и обратился к нему с просьбой представлять галлов в суде по вымогательствам.

Луций всеми силами подталкивал Цицерона взяться за это дело. Вообще-то, это именно он привел в наш дом галльского предводителя — существо дикого вида, облаченное в варварский наряд из штанов и куртки. Когда однажды утром я открыл дверь и увидел его на пороге, меня охватил ужас. Цицерон, однако, ответил вежливым отказом. С тех пор прошел год, и галлы нашли себе надежного защитника в лице избранного претором, но еще не вступившего в должность Плетория, чьим помощником был Марк Фабий. Вскоре должны были начаться судебные слушания.

— Но это ужасно! — с возмущением воскликнул Луций. — Ты не должен защищать его! Этот человек виновен не меньше Верреса!

— Чепуха! — отмахнулся Цицерон. — Он, по крайней мере, никого не убивал и не бросал в темницу без суда и следствия. Разве что слегка прижал виноторговцев в Нарбоне и заставил тамошних жителей платить больше податей, чтобы появились деньги на ремонт дорог. Кроме того, — быстро добавил Цицерон, пока Луций не успел возразить против этой, более чем великодушной оценки действий Фонтея, — кто мы такие, чтобы решать, насколько он виновен? Это дело суда. Или ты желаешь уподобиться тирану и отказать ему в праве на защиту?

— Я желаю отказать ему в праве на твою защиту! — возразил Луций. — Ты собственными ушами слышал рассказ Индуциомара о его проделках. Неужели на все это можно закрыть глаза лишь потому, что Фонтей — друг Помпея?

— Помпей тут ни при чем.

— А что при чем?

— Государственные соображения, — ответил Цицерон, а потом резко поднялся и сел на лежанке, спустив ноги на пол. Устремив взгляд на Луция, он заговорил очень серьезным тоном: — Самая роковая ошибка для любого государственного деятеля — дать своим соотечественникам повод думать, что он ставит интересы чужеземцев выше интересов собственного народа. Именно такую ложь распространяли про меня недруги, когда я представлял сицилийцев в деле Верреса, и именно это я могу использовать, если возьмусь защищать Фонтея.

— А как же галлы?

— Галлов будет представлять Плеторий, и вполне умело.

— Не так умело, как ты.

— Но ты же сам говоришь, что положение Фонтея весьма шатко. Так пусть самой слабой стороне достанется самый сильный защитник. Разве есть более справедливое решение?

Цицерон одарил двоюродного брата лучезарной улыбкой, но тот продолжал злиться. Мне кажется, Луций знал, что единственный способ победить Цицерона в споре — немедленно прекратить этот самый спор. Поэтому он встал и направился в атриум. Лишь тогда я обратил внимание на его болезненный вид, на то, как он похудел и ссутулился. По всей видимости, Луций так и не сумел оправиться от огромной нагрузки, которая выпала на его долю в Сицилии.

— Слова, слова, слова, — горько проговорил он. — Настанет ли когда-нибудь конец твоим выходкам? Вот что я скажу тебе, Марк. Как у многих мужчин, твоя сила оборачивается слабостью, и мне жаль тебя, честное слово, жаль, ведь скоро ты окончательно запутаешься и перестанешь отличать ложь от правды. И тогда ты — конченый человек.

— Правда! — хохотнул Цицерон. — Не самое подходящее слово для философа.

Шутка повисла в воздухе, поскольку Луция уже не было.

— Он вернется, — сказал Квинт.

Однако Луций не вернулся.

В течение последовавших за этим дней Цицерон занимался приготовлениями к предстоящему разбирательству. Делал он это с сосредоточенностью человека, которому врачеватель должен сделать неприятный, но необходимый надрез. Фонтей, его клиент, готовился к суду уже почти три года и не терял времени даром, успев собрать множество показаний в свою пользу и подобрать подходящих свидетелей среди помпеевских центурионов, а также жадных и лицемерных землевладельцев и торговцев из римских общин в Испании, Галлии: все они за изрядную мзду готовы были подтвердить, что ночь — это день, а суша — море. Единственная трудность — Цицерон убедился в этом, как только взялся за дело, — заключалась в том, что Фонтей был виновен с головы до ног.

Цицерон долго сидел в комнате для занятий, уставившись в стену, а я ходил на цыпочках, стараясь не мешать его размышлениям. Тут я сделаю еще одно небольшое отступление. Чтобы правильно понимать действия моего хозяина, необходимо знать его характер. Какой-нибудь бесстыдный второсортный защитник на его месте стал бы придумывать ходы, чтобы переиграть обвинение, но не таков был Цицерон. Он пытался найти то, во что поверит он сам. В этом была суть его гения — и как защитника, и как государственного мужа. «Убеждает убежденность, — любил повторять он. — Ты должен верить в свои доводы, иначе тебе конец. Ни одна цепочка умозаключений, какой бы блестящей, изящной и убедительной она ни была, не поможет выиграть дело, если аудитория не почувствует твоей собственной убежденности».

Цицерону требовалось найти хотя бы одно соображение, в которое поверил бы он сам, и затем, используя его как прочную опору, надежное основание, он выстраивал на нем все здание защиты. В своей речи, которая могла длиться час или два, он раздувал эту — одну-единственную — мелочь до вселенских масштабов и, выиграв разбирательство, начисто забывал об этом. Но во что он мог поверить в деле Марка Фонтея? После многочасового созерцания стены он сумел отыскать лишь один подходящий довод: его клиент — римлянин, который в своем родном городе подвергается гонениям со стороны галлов, давних врагов Рима. Поэтому — прав он или нет — осудить его будет сродни предательству.

Именно в этом направлении действовал Цицерон, оказавшись в знакомой обстановке — в суде по вымогательствам перед храмом Кастора и Поллукса. Разбирательство продолжалось с конца октября до середины ноября, защитник и обвинитель усердно вызывали и опрашивали свидетелей, и вот наступил последний день, когда Цицерон должен был произносить заключительную речь от имени защиты. Стоя позади него, я начиная с первого дня высматривал в толпе Луция, но лишь однажды, как раз в этот последний день, мне показалось, что я вижу его, прислонившегося к колонне позади всех остальных зрителей. И если это был он, в чем я не могу быть уверенным, любопытно, о чем он думал, слушая, как его двоюродный брат разрывает в клочья обвинения против Фонтея. Указывая на вождя галлов, Цицерон гремел на всю площадь:

— Да знает ли он, что означает выступать в столь почтенном суде? Неужели галльского вождя, даже верховного, можно поставить на одну доску с гражданином Рима, даже рядовым? — Затем он осведомился у судей, могут ли они верить хотя бы одному слову того, чьи боги требует человеческих жертв. — Ведь всем известно, что эти племена до сих пор придерживаются варварского обычая, совершая человеческие жертвоприношения.

Говоря о свидетелях-галлах, он заявил, что «они чванливо расхаживают по форуму с самодовольным выражением на лицах и варварскими угрозами на устах». А до чего блистателен он был в конце, когда поставил перед судьями сестру Фонтея, девственницу-весталку, закутанную с головы до ног в белоснежное, трепещущее на ветру платье, с белым льняным платком на узких плечах! Приподняв покрывало, она показала судьям свое заплаканное лицо, отчего прослезился даже ее брат. Цицерон мягко положил руку на плечо Фонтея и заговорил:

— Заступитесь же, судьи, за вашего храброго и честного согражданина в этой его опасности; не дайте людям подумать о вас, что вы с меньшим доверием отнеслись к показаниям наших соотечественников, чем к показаниям инородцев, менее пеклись о жизни сограждан, чем о прихотях врагов, менее значения придали мольбам настоятельницы ваших священнодействий, чем преступной отваге тех, которые вели войну со святынями и обрядами всех народов. А в заключение, судьи, взвесьте также и следующее: самое достоинство римского народа требует от вас, чтобы вы скорее уступили просьбам девы-весталки, чем угрозам галлов[22].

Эта речь оказалась триумфальной — как для Фонтея, с которого сняли все обвинения, так и для Цицерона, которого с этих пор стали считать самым горячим отчизнолюбцем.

Закончив записывать, я поднял глаза, но в бурлящей толпе уже было невозможно разглядеть отдельные лица. Распаленная речью Цицерона, она превратилась в единое существо — беснующееся, испускающее крики во славу Рима. И все же я искренне надеюсь, что Луция в тот день на форуме не было. Тем более что через несколько часов он был найден мертвым в своем доме.

Это известие застало Цицерона и Теренцию за ужином, а принес его один из рабов Луция, еще мальчик, который неудержимо плакал. Поэтому сообщить тягостную новость пришлось мне. Цицерон поднял голову от тарелки, посмотрел на меня невидящим взглядом и бесцветным голосом проговорил:

— Нет, — как если бы во время судебного заседания я передал ему не те записи, которые нужны. И еще долго он повторял, словно позабыв все остальные слова: — Нет, нет, нет…

Казалось, его мозг отказался работать. Теренция, пришедшая в себя первой, предложила нам отправиться в дом Луция и выяснить, что же все-таки произошло. Только после этого Цицерон принялся растерянно искать свои сандалии.

— Присмотри за ним, Тирон, — шепнула она мне.

Время лечит боль. В моей памяти сохранились лишь разрозненные картины того, что случилось в тот вечер и происходило в последующие дни. Это похоже на обрывки морока, остающиеся с человеком после перенесенного жара. Я помню, каким худым и изможденным выглядел Луций, лежавший в постели на правом боку, подтянув колени к груди и закрыв глаза левой ладонью. Я помню, как Цицерон, согласно древнему обычаю, склонился над ним со свечой и громким голосом позвал его, желая убедиться, что жизнь действительно покинула его.

— Что он увидел? — продолжал задавать он один и тот же вопрос. — Что он увидел?

Цицерон, вообще не склонный к суевериям, в тот миг был убежден, что перед смертью Луцию явилось некое видение, наполнившее его душу невообразимым ужасом, отчего он умер. Что же касается причины его смерти, то я вынужден сделать важное признание. Все эти годы я хранил тайну, которую могу открыть только теперь, сбросив тем самым тяжкий груз со своей души. В углу маленькой комнаты стояла ступка с пестиком, а внутри находилась какая-то толченая трава. Мы с Цицероном поначалу решили, что это — фенхель, который Луций часто заваривал, чтобы помочь желудку (помимо прочего, он страдал плохим пищеварением). Только потом, наводя в комнате порядок, я взял из ступки щепоть толченой травы, потер ее в пальцах и, поднеся к ноздрям, ощутил пугающий, смертоносный, напоминающий вонь от дохлой мыши запах цикуты. И тогда я понял, что Луций просто устал от этой жизни — от несправедливости и разочарований, от своих болезней — и решил уйти из нее так же, как сделал его кумир, Сократ.

Позже я намеревался рассказать о своем открытии Цицерону и Квинту, но по каким-то причинам не сделал этого, а затем подходящее время прошло, и я решил хранить молчание. Пусть они и дальше считают, что смерть Луция была вызвана естественными причинами.

Я также помню, что Цицерон потратил огромные деньги на цветы и благовония. Тело Луция обмыли теплой водой, умастили благовониями и, облачив в лучшую тогу, положили на погребальное ложе ногами к дверям. Несмотря на серый, промозглый ноябрьский день, казалось, что Луций, утопающий в цветах, уже пребывает в кущах элизиума — страны мертвых. Я помню свое удивление при виде того, сколько друзей и соседей пришло проститься с этим, как всем казалось, одиноким человеком, помню похоронную процессию, двинувшуюся на рассвете к Эсквилинскому холму. Юный Фруги рыдал взахлеб, не в силах остановиться. Я помню плакальщиц, и печальную музыку, и уважительные взгляды встречных. В последний путь, на свидание с предками, провожали одного из Цицеронов, а это имя в Риме теперь кое-что да значило.

Когда мы вышли на замерзшее поле, смертное ложе с телом усопшего положили на погребальный костер — высокую кучу дров, сложенных в виде жертвенника, — и Цицерон попытался произнести короткую прощальную речь, но не смог. Он даже не сумел зажечь костер, так дрожала его рука: пришлось передать факел Квинту. Показались языки пламени, и собравшиеся стали бросать в костер разные подарки: духи, ладан, мирру. Благоуханный дым, из которого вылетали оранжевые искры, стал подниматься, кружась, к Млечному Пути. В ту ночь я сидел рядом с сенатором в его комнате для занятий, и он диктовал мне письмо к своему близкому другу Аттику. Из сотен писем Цицерона к Аттику это стало первым, которое он сохранил, что, без сомнения, было заслугой Луция, обладателя благородной души. «Какое горе постигло меня и сколь великой утратой была смерть брата Луция, ты, ввиду нашей дружбы, можешь судить лучше, чем кто-либо другой. Ведь я получал от него все приятное, что один человек может получать от высоких душевных и нравственных качеств другого»[23].

Луций прожил в Риме много лет, но он всегда хотел, чтобы его прах поместили в арпинский семейный склеп. А потому на следующий день после сожжения тела братья Цицероны, взяв его останки, пустились вместе с женами в трехдневное путешествие на восток. Своего отца они известили заранее. Я, разумеется, поехал с ними: несмотря на траур, Цицерону приходилось вести переписку по государственным и судебным делам. Однако он — в первый и последний раз за годы, проведенные нами вместе, он пренебрег обычными занятиями и лишь молча глядел, подперев голову рукой, на сельскую местность. Цицерон с Теренцией ехали в одной повозке, Квинт с Помпонией — в другой, причем двое последних постоянно ссорились, крича друг на друга. Дошло до того, что во время очередной остановки Цицерон отвел брата в сторону и попросил хотя бы ради Аттика (напомню, что Помпония была его сестрой) уладить отношения с женой.

— Если мнение Аттика так важно для тебя, почему бы тебе самому на ней не жениться? — едко отозвался Квинт.

Первую ночь мы провели на вилле Цицерона в Тускуле, а на следующее утро продолжили путь по Латинской дороге. Когда мы достигли Ференция, братья получили из Арпина весть о том, что накануне скоропостижно скончался их отец.

Старику было уже за шестьдесят, он много лет хворал, поэтому вряд ли его сразила новость о кончине Луция, хотя, бесспорно, она могла стать последней каплей. Однако уехать из одного дома с сосновыми и кипарисовыми ветвями на воротах[24], чтобы попасть в другой такой же, — это было уже чересчур! Мало того, мы достигли Арпина в двадцать пятый день ноября: его связывают с именем Прозерпины, богини подземного царства, которая приводит в действие проклятия живых, посланные душам мертвых.

Поместье Цицеронов располагалось в трех милях от города, у каменистой, продуваемой всеми ветрами дороги, в окруженной высокими горами долине. Здесь было холодно, и горные вершины уже укрыл — до мая — снег, белый, как покрывало весталки. Я не был здесь целых десять лет, и в моей душе поселились незнакомые доселе чувства. В отличие от Цицерона, я всегда предпочитал сельскую местность городу. Здесь я родился, здесь жили и умерли мои мать и отец. На протяжении первых двадцати пяти лет моей жизни эти зеленые луга и хрустальные ручьи с высокими тополями вдоль берегов были границами известного мне мира.

Заметив, как сильно подействовали на меня воспоминания, и зная о моей глубокой преданности его отцу, Цицерон пригласил меня сопровождать его и Квинта к погребальному костру, чтобы попрощаться со старым хозяином. Я был обязан их отцу не меньше, чем они сами, ведь он в буквальном смысле сделал из меня человека: сначала дал мне образование, чтобы я помогал ему с библиотекой, а затем отпустил в путешествие со своим сыном.

Когда я наклонился, чтобы поцеловать его холодную руку, мне показалось, что я вернулся домой. Потом пришла мысль: а ведь я мог бы остаться здесь, быть слугой, жениться на девушке моего положения и, кто знает, даже обзавестись детьми! Мои родители были домашними рабами, но умерли в сорок с небольшим, хотя и не работали в поле. Исходя из этого, я тогда полагал, что мне остается жить не более десяти лет (разве можем мы знать, что уготовит нам судьба!), и с болью думал, что я уйду из этой жизни, не оставив после себя ничего и никого. Поэтому я решил при первом же удобном случае поговорить об этом с Цицероном. Вскоре такая беседа состоялась.

На следующий день после нашего прибытия в Арпин прах старого хозяина был помещен в семейную гробницу. Рядом поставили белую алебастровую урну с останками Луция, а затем рядом с гробницей закололи жертвенную свинью, чтобы это место оставалось священным.

Утром следующего дня Цицерон обошел унаследованное им поместье. Я сопровождал его — на тот случай, если бы понадобилось делать заметки. Поместье было неоднократно заложено и почти ничего не стоило, все давно пришло в упадок, и для его восстановления потребовалось бы много сил и средств. По словам Цицерона, хозяйство раньше вела его мать — отец был мечтателем и не умел надлежащим образом общаться с поставщиками, закупщиками и откупщиками. Пожалуй, впервые за последнее десятилетие Цицерон упомянул при мне о матери.

Мать Цицерона, Гельвия, умерла за двадцать лет до того, когда сам он был еще подростком, но уже уехал на учение в Рим. Сам я плохо помню ее. Говорили, что она была очень строгой и зловредной — из тех хозяек, которые делают метки на кувшинах с провизией, потом проверяют, не украли ли рабы что-нибудь, и секут их при обнаружении пропажи.

— Я никогда не слышал от нее ни одного слова похвалы, Тирон, — признался мне Цицерон. — Ни я, ни мой брат. А ведь я так старался угодить ей.

Он остановился и стал смотреть через поле в сторону быстрой и холодной как лед реки Фибрен, посередине которой находился островок с небольшой рощицей и полуразвалившейся беседкой.

— Как часто я приходил в эту беседку еще мальчишкой! — с грустью проговорил он. — Я сидел там часами и мечтал стать новым Ахиллом, правда побеждать мне хотелось не на полях битв, а на судебном ристалище. Помнишь, как у Гомера: «Превосходить, быть выше всех на свете!»

Цицерон замолк, и я понял, что настал мой час. Я заговорил — торопливо, бессвязно, неумело, выкладывая то, что было у меня на душе, убеждая его, что, оставшись здесь, мог бы привести в порядок его родовое гнездо. Пока я говорил, Цицерон продолжал смотреть на островок своего детства. Когда я умолк, он вздохнул и сказал:

— Я прекрасно понимаю тебя, Тирон, и сам чувствую нечто подобное. Это действительно наша родина — моя и моего брата, ведь мы происходим из древнего здешнего рода. Тут наши пращуры поклонялись богам, тут стоят памятники многим нашим предкам. Что еще я могу сказать? — Цицерон повернулся ко мне и посмотрел на меня чистым и незамутненным взглядом, хотя в последнее время он много и часто плакал. — Но задумайся над тем, что мы видели на этой неделе. Пустые, бездушные оболочки тех, кого мы любили. Задумайся над тем, как несправедливо поступает с нами смерть. Ах… — Он потряс головой, словно отгоняя ужасное видение, и вновь перевел взгляд на островок. — Что до меня, я не собираюсь умирать, пока у меня остается хотя бы одна неизрасходованная крупица таланта, и не намерен останавливаться, пока мои ноги способны передвигаться. А твоя судьба, мой дорогой друг, — сопровождать меня на этом пути. — Мы стояли рядом, и он легонько ткнул меня локтем в бок. — Ну же, Тирон! Ты — бесценный письмоводитель, ты записываешь мои слова едва ли не быстрее, чем я их произношу! И такое сокровище будет считать овец в Арпине? Ни за что! И давай больше не будем говорить о таких глупостях.

На этом моя пасторальная идиллия закончилась. Мы вернулись в дом, и в тот же день (или на следующее утро? — память иногда подводит меня) услышали топот копыт: лошадь подъезжала со стороны города. Шел дождь, и все набились в дом. Цицерон читал, Теренция вышивала, Квинт упражнялся в выхватывании меча, а Помпония устроилась на лежанке, жалуясь на головную боль. Она по-прежнему доказывала, что «государственные дела — это скучно», доводя этим Квинта до белого каления. «Надо же такое ляпнуть! — как-то раз пожаловался он мне. — Скучно? Да это живая история! Какая другая деятельность требует от человека всего, что у него есть — и самого благородного, и самого низменного? Что может быть более увлекательным? Что, как не государственные дела, нагляднее всего обнажает наши сильные и слабые стороны? С таким же успехом можно заявить, что скучна сама жизнь!»

Когда стук копыт смолк у наших ворот, я вышел и взял у всадника письмо с печатью Помпея Великого. Цицерон сломал печать, прочитал первые строки и издал возглас изумления.

— На Рим напали! — сообщил он нам. Даже Помпония подскочила на своей лежанке.

Цицерон торопливо прочитал все письмо и пересказал нам его содержание. Морские разбойники затопили консульский военный флот, отведенный на зиму в Остию, и захватили двух преторов, Секстилия и Беллина, вместе с их ликторами. Пираты пытались посеять ужас на побережье Италии. В столице начался переполох.

— Помпей требует, чтобы я немедленно явился к нему, — сообщил Цицерон. — Послезавтра он собирает в своем загородном поместье военный совет.

XI

Остальные не спеша продолжили путь, мы же с Цицероном сели в двухколесную повозку (он старался не садиться в седло), поехали в обратном направлении и к закату следующего дня добрались до Тускула. Ленивые домашние рабы с изумлением увидели хозяина, вернувшегося раньше, чем ожидалось, и засуетились, наводя порядок.

Цицерон принял ванну и сразу же отправился в спальню, однако, думаю, выспаться в ту ночь ему не удалось. Ночью мне показалось, что я слышу его шаги в библиотеке, а утром я обнаружил на столе наполовину развернутый свиток с «Никомаховой этикой» Аристотеля. Впрочем, государственные мужи привычны ко всему, они умеют быстро восстанавливать физические и душевные силы.

Войдя в комнату Цицерона, я обнаружил его полностью одетым. Ему не терпелось выяснить, что на уме у Помпея, и чуть свет мы уже тронулись в путь. Дорога вывела нас на берег Альбанского озера, и, когда розовое солнце поднялось над заснеженными вершинами горной гряды, мы увидели рыбаков, вытаскивавших сети из воды, неподвижной в этот безветренный час.

— Есть ли в мире страна прекраснее Италии? — не обращаясь ни к кому в особенности, спросил Цицерон. Ничего больше он не сказал, но я и без того знал, о чем он думает, поскольку и сам думал о том же. Мы оба испытывали облегчение, вырвавшись из Арпина с его обволакивающим унынием, ибо ничто не позволяет ощутить себя живым так, как созерцание смерти.

Вскоре наша коляска свернула с дороги и въехала во внушительные ворота. Усыпанная гравием дорожка, вдоль которой росли кипарисы, вела к дому, в ухоженном саду повсюду стояли мраморные изваяния, без сомнения привезенные военачальником из его многочисленных походов. Рабы-садовники сгребали опавшие листья и заботливо подстригали клумбы. Все говорило о сытости, самоуверенности и достатке.

Мы вошли в огромный дом, и Цицерон шепотом велел мне держаться поближе к нему. Стараясь быть незаметным, я, сжав в руках коробку со свитками и табличками, чуть ли не на цыпочках ступал следом за хозяином. Кстати, вот мой совет всем, кто хочет быть незаметным: передвигайтесь с сосредоточенным видом, непременно прихватив с собой свиток или какие-нибудь вещи — они, словно волшебный плащ, делают человека невидимым.

Помпей принимал гостей в атриуме, изображая влиятельного сельского господина. Рядом были его жена Муция, сын Гней, тогда одиннадцатилетний, и маленькая дочь Помпея, едва научившаяся ходить. Муция — привлекательная и величавая матрона из рода Метеллов — вскоре должна была перешагнуть тридцатилетний рубеж и была вновь беременна. Помпею было свойственно любить свою жену, кто бы ни был ею в это время. Муция смеялась какой-то шутке, и, когда позабавивший ее остряк обернулся, я увидел, что это не кто иной, как Юлий Цезарь. Я удивился, а Цицерон заметно насторожился, поскольку ранее мы видели рядом с Помпеем лишь привычную троицу: Паликана, Афрания и Габиния. Кроме того, Цезарь уже почти год был квестором в Испании. Как бы то ни было, он оказался здесь: как всегда гибкий, с чуть удивленным взглядом карих глаз и короткими прядями темных волос, тщательно зачесанными вперед. Но зачем я описываю внешность Цезаря? Сегодня его лицо знакомо всему миру!

Всего в то утро у Помпея собрались восемь сенаторов: он сам, Цицерон и Цезарь, трое уже упомянутых, близкий к нему пятидесятилетний ученый Варрон и Гай Корнелий, служивший квестором в Испании при Помпее. Последний наряду с Габинием был избран трибуном.

Идя сюда, я опасался, что буду выглядеть белой вороной среди высокопоставленных мужей, но, к счастью, этого не произошло. Другие гости Помпея также пришли с письмоводителями или носильщиками, и теперь все мы стояли на почтительном расстоянии, выстроившись в ряд. Принесли напитки, няньки увели детей, а Муция любезно попрощалась с каждым из гостей, особо выделив Цезаря. После этого рабы принесли стулья, чтобы все могли сесть. Я уже был готов выйти из атриума вместе с остальными слугами, когда Цицерон сообщил Помпею, что я знаменит на весь Рим изобретенным мной изумительным способом скорописи (он так и сказал), и предложил оставить меня, чтобы я занес на табличку каждое произнесенное слово. Я вспыхнул от смущения. Помпей окинул меня подозрительным взглядом, и на секунду мне показалось, что он ответит отказом. Однако, поразмыслив, полководец кивнул:

— Ладно, пусть остается. В конце концов, эта запись может оказаться полезной. Но при одном условии: с нее не будут снимать копий и свиток будет храниться у меня. Возражения есть?

Возражений не оказалось, после чего мне принесли табурет, и я уселся поодаль, приготовив восковые таблички и зажав в потной ладони железный стилус.

Стулья были расставлены полукругом. Когда все расселись, Помпей начал совещание. Как я уже говорил, он был начисто лишен дара публичного оратора, но, когда ему приходилось говорить в знакомой обстановке и в кругу людей, которых он считал своими сторонниками, от него веяло силой и властностью. После того как совещание закончилось и я расшифровал свои записи, у меня забрали табличку, но я запомнил почти все и теперь могу воспроизвести беседу едва ли не дословно.

Помпей начал с того, что сообщил присутствующим подробности нападения пиратов на Остию. Потоплено девятнадцать консульских боевых трирем, убито около двухсот человек, сожжены два склада с зерном, взяты в заложники два претора вместе с сопровождающими. Один из преторов осматривал зернохранилища, второй проверял флот. За их освобождение пираты потребовали выкуп.

— Если хотите знать мое мнение, — заявил Помпей, — то я считаю, что мы ни в коем случае не должны вести переговоры с пиратами. Это лишь толкнет их на дальнейшие беззакония.

Все согласно закивали. Помпей сообщил, что набег на Остию был не единичным событием, а одним из звеньев в длинной цепи преступлений, самыми вопиющими из которых было похищение благородной дамы Антонии с ее виллы на мысе Мизенум (ее отец возглавлял поход против пиратов), разграбление храмовых сокровищ в Кротоне и внезапные нападения на Брундизий и Кайету. Где будет нанесен новый удар?

Рим столкнулся с новым, незнакомым для себя врагом. Пираты не имели правительства, с которым можно было бы вести переговоры, не были связаны никакими договорами и соглашениями. Не было у них и единовластия. То была чума, одинаково опасная для всех, и эту смертельную заразу следовало выжечь каленым железом — иначе даже Рим, при всей своей военной мощи, не мог бы чувствовать себя в безопасности. Тогдашний порядок, когда консул возглавлял войска лишь в определенном месте и в течение отведенного ему срока, не позволял справиться с этой угрозой.

— Я начал изучать этот вопрос задолго до нападения на Остию, — заявил Помпей, — и с уверенностью могу сказать, что пираты — это особый враг, борьба с которым требует особого подхода. Теперь настал наш час.

Он хлопнул в ладоши. Двое рабов внесли в атриум большую, выполненную из гипса карту Средиземноморья и установили ее на особую подставку. Присутствующие вытянули шеи, с любопытством рассматривая загадочные вертикальные линии, пересекавшие как сушу, так и море.

— С сегодняшнего дня мы не должны разделять военные и гражданские дела, — продолжил Помпей. — Будем бить всеми способами. — Он взял указку и направил ее на карту. — Я предлагаю разделить Средиземноморье на пятнадцать округов — от Геркулесовых столпов на западе до вод Египта и Сирии на востоке. В каждый округ будет назначен легат, которому поручат очистить вверенные ему земли от пиратов, а затем заключить с местными правителями соглашения, в соответствии с которыми корабли разбойников никогда больше не войдут в эти воды. Все пираты, захваченные в плен, должны быть выданы Риму. Любой правитель, который отказывается сотрудничать, тут же попадает в число врагов Рима. Те, кто не с нами, — те против нас! Пятнадцать легатов будут подчиняться главному военачальнику, обладающему всей полнотой власти над береговой полосой шириной в пятьдесят миль. Этим военачальником буду я.

Повисло долгое молчание. Первым его нарушил Цицерон.

— Бесспорно, это смелый замысел, Помпей, — заговорил он, — но некоторые могут посчитать, что девятнадцать потопленных трирем — еще не повод для его исполнения. Сознаешь ли ты, что за всю историю республики еще никто не сосредотачивал такой власти в своих руках?

— Сознаю, — ответил Помпей. Он пытался сохранить серьезное выражение лица, но не сумел, и его губы разъехались в широкой, довольной ухмылке. — Еще как сознаю! — добавил он и засмеялся, а следом за ним в хохоте зашлись все остальные, кроме Цицерона.

Мой хозяин был мрачен, словно только что на его глазах рухнул целый мир. В какой-то мере именно это и произошло. Он решил, что Помпей намерен подчинить себе все обитаемые земли, и хорошо понимал, какими последствиями это чревато.

— Возможно, следовало сразу же встать и уйти оттуда, — размышлял он вслух по дороге домой. — Наш бедный, честный Луций захотел бы, чтобы я поступил именно так. Но разве это остановило бы Помпея? Тот все равно сделал бы по-своему — со мной или без меня. А я подобной выходкой лишь навлек бы на себя его гнев и лишился бы надежд на преторство. Ведь теперь любой свой шаг я должен рассматривать с учетом этого.

Рассуждая подобным образом, Цицерон, разумеется, остался. Государственные деятели еще несколько часов обговаривали все стороны вопроса — от перемещения крупных военных сил до мелких внутриримских дел. Решили, что Габиний неделю спустя после своего вступления в должность предложит римскому народу закон об учреждении должности верховного военачальника для освобождения моря от пиратов и назначит на нее Помпея, а затем вместе с Корнелием предпримет все усилия для того, чтобы другие трибуны не наложили вето.

Необходимо помнить, что во времена республики законы принимало только народное собрание. Мнение сенаторов значило много, но не являлось решающим. Считалось, что их задача — проводить в жизнь волю народа.

— Что скажешь, Цицерон? — спросил Помпей. — Ты что-то совсем притих.

— Риму посчастливилось, что в годину испытаний он может обратиться к человеку, обладающему таким опытом и такой дальновидностью, как ты, — осторожно заговорил Цицерон. — Но надо трезво смотреть на вещи: в сенате этот замысел встретит ожесточенное сопротивление, причем в первую очередь со стороны аристократов. Они будут утверждать, что это попытка присвоить власть под видом горячего желания защитить Рим.

— Я опровергну эти утверждения.

— Ты можешь опровергать все, что угодно, но одних слов будет мало. Потребуется доказать это, — сварливо откликнулся Цицерон. Он знал, что, как ни странно, самый надежный способ завоевать доверие выдающегося человека — говорить без обиняков, создавая ощущение, что ты честен и бескорыстен. — Аристократы также заявят, что твоя истинная цель — отстранить Лукулла от начальствования над восточными легионами и занять его место. — (Помпей лишь зарычал, но возразить ничего не мог, ведь это и являлось его истинной целью.) — И наконец, они постараются найти одного или двух трибунов, которые не пропустят закон Габиния.

— Я слушаю тебя, Цицерон, и мне кажется, что тебе здесь не место, — глумливо проговорил Габиний. Это был щеголь с густой волнистой шевелюрой, зачесанной челкой наподобие прически Помпея. — Чтобы добиться желаемого, нам нужны не защитники, а отважные сердца и крепкие кулаки.

— Сердца и кулаки вам, конечно, понадобятся, но без защитников тоже не обойтись, поверь мне, Габиний. Особенно тебе. Как только ты перестанешь быть трибуном и лишишься неприкосновенности, аристократы приволокут тебя в суд и потребуют для тебя смертной казни. Вот тогда тебе понадобится хороший защитник. То же касается и тебя, Корнелий.

— Хорошо. — Помпей воздел руку, чтобы не допустить перебранки. — Ты рассказал о трудностях. Как ты предлагаешь их преодолевать?

— Для начала, — заговорил Цицерон, — я настоятельно советовал бы, чтобы твое имя не упоминалось в законе. Не стоит с самого начала притязать на должность главноначальствующего.

— Но ведь это я придумал ввести ее! — обиженно воскликнул Помпей точь-в-точь как ребенок, у которого сверстники отбирают любимую игрушку.

— Согласен, но все же я настаиваю на том, что будет разумно не объявлять, кого мы прочим на нее. Ты вызовешь страшную зависть и ненависть у сенаторов. На тебя ополчатся даже умеренные, чьей поддержкой мы могли бы заручиться. Напирай на избавление от пиратов, а не на будущее Помпея Великого. Все и без того будут знать, что должность предназначена для тебя, а дразнить гусей раньше времени не стоит.

— Но что я скажу людям, когда предложу закон? — недоуменно спросил Габиний. — Что главным военачальником может стать первый же дурачок с улицы?

— Конечно нет, — ответил Цицерон, с трудом сдерживая раздражение. Я бы вычеркнул имя «Помпей» и вставил слова «сенатор в ранге консула». Круг сужается до пятнадцати или двадцати ныне живущих бывших консулов.

— Значит, у Помпея могут появиться соперники? — осведомился Афраний.

— Красс! — тут же выпалил Помпей, который ни на минуту не забывал своего старого врага. — Возможно, Катул. Есть еще Метелл Пий, он стар, но все еще в силе. Потом — Гортензий, Исаврик, Геллий, Котта, Курион… Даже братья Лукуллы!

— Что ж, если это тебя так беспокоит, укажем, что главноначальствующим может стать только бывший консул, чье имя начинается на букву «П».

Поначалу — в первые несколько секунд — никто не выказал своего отношения к этой колкости, и я подумал, что Цицерон зашел слишком далеко, но затем Цезарь откинул голову и оглушительно расхохотался. Увидев, что Помпей тоже улыбается, засмеялись и остальные.

— Поверь мне, Помпей, — продолжил Цицерон уверенным тоном, — большинство тех, кого ты перечислил, слишком стары или ленивы, чтобы соперничать с тобой. Самым опасным твоим противником может стать Красс, хотя бы потому, что он невероятно богат и завидует тебе. Но когда дело дойдет до голосования, ты одолеешь его, обещаю.

— Я согласен с Цицероном, — заявил Цезарь. — Давайте преодолевать препятствия по мере того, как они возникают. Сначала введем должность, а уж потом выберем главноначальствующего.

Я был потрясен властностью, с которой говорил этот человек — самый младший из присутствующих.

— Решено, — подвел черту Помпей, — давайте напирать на разгром пиратов, а не на будущее Помпея Великого.

После этого все отправились обедать.

Затем случилось отвратительное происшествие, о котором мне тяжело вспоминать даже сейчас. Тем не менее я считаю необходимым поведать о нем, чтобы сохранять память о прошлом.

Те несколько часов, в течение которых сенаторы пиршествовали, а затем гуляли по саду, я провел за расшифровкой своих значков, чтобы отдать Помпею обычную запись. Закончив, я подумал, что неплохо бы показать получившееся Цицерону — на тот случай, если я допустил какую-то оплошность и он захочет ее исправить.

Зал, где шло совещание, был пуст, атриум — тоже, но где-то в отдалении ясно слышался голос сенатора, поэтому, взяв свиток с чистой записью, я направился туда, откуда он вроде бы доносился. Пройдя через окруженный колоннадой внутренний дворик с фонтаном, я обогнул портик и оказался во втором дворике. Но теперь голос не был слышен. До моего слуха доносились лишь плеск воды и пение птиц. И вдруг где-то совсем рядом послышался громкий, мучительный женский стон. Подпрыгнув от неожиданности, я как дурак повернул в ту сторону, сделал несколько шагов и, оказавшись напротив открытой двери, обнаружил Цезаря и жену Помпея. Муция не видела меня. Встав на колени и улегшись животом на стол, с задранной на спину одеждой и широко расставленными ногами, она опустила голову между рук и так крепко вцепилась в край стола, что ее ногти побелели. Зато меня заметил Цезарь, который находился лицом к двери и овладевал женой хозяина дома сзади. Одна его рука лежала на талии женщины, вторую он упер в ее бедро, подобно щеголю, стоящему на углу оживленной городской улицы. Его таз ритмично двигался взад и вперед, и вместе с ним дергалось тело благородной Муции, издававшей те самые сладострастные стоны, которые привели меня сюда. Наши глаза встретились. Я не помню, как долго мы смотрели друг на друга, но слегка удивленный, невозмутимый, беззастенчивый взгляд этих бездонных темных глаз преследовал меня сквозь годы беспорядков и войн.

К этому времени большинство сенаторов уже вернулись в залу. Цицерон обсуждал какой-то философский вопрос с Варроном, самым выдающимся ученым Рима, чьими трудами по истории и латинскому языку я искренне восхищался. В иных обстоятельствах я счел бы за честь быть представленным ему, но тогда меня неотступно преследовала только что виденная мной картина. Пробормотав что-то невразумительное, я передал свиток Цицерону, и тот, не прерывая беседы, сделал в рукописи какую-то поправку. Помпей, должно быть, заметил это: подойдя к нам с широкой улыбкой, он изобразил притворный гнев и отобрал свиток у Цицерона, обвинив его в нарушении обещаний, которых тот, впрочем, не давал.

— Тем не менее ты можешь рассчитывать на мой голос во время преторских выборов, — пообещал он, похлопав Цицерона по спине.

Еще недавно я смотрел на Помпея как на бога среди людей — уверенного в себе, блистательного героя многих войн. Теперь же мне стало немного жалко его.

— Отличная работа, — заявил Помпей, пробежав глазами подготовленный мной свиток. — Ты в точности записал все, что я говорил. Сколько ты за него хочешь? — спросил он, обращаясь к Цицерону.

— Красс уже предлагал мне огромные деньги, но я отказался.

— Что ж, если когда-нибудь решишь устроить торги, не забудь позвать меня, — послышался вкрадчивый голос Цезаря, незаметно подошедшего сзади. — Я с удовольствием наложу лапу на твоего Тирона.

Он произнес это дружелюбным голосом и даже подмигнул мне. Один я расслышал в его словах скрытую угрозу, и от страха у меня даже закружилась голова.

— Я расстанусь с Тироном только тогда, когда удалюсь от общественных дел.

— Теперь мне еще больше захотелось купить его, — проговорил Цезарь, и все дружно засмеялись.

Было решено сохранить все, что обсуждалось, в тайне и встретиться через несколько дней в Риме, после чего собравшиеся разъехались. Как только мы миновали ворота и оказались на дороге, ведущей к Тускулу, Цицерон издал мучительный стон и ударил кулаком по деревянной стенке коляске.

— Это преступный заговор! — сказал он, в отчаянии мотая головой. — Хуже того, это глупый преступный заговор! Вот что бывает, Тирон, когда солдаты решают поиграть в государственных мужей. По их мнению, стоит только отдать приказ, и все тут же бросятся его выполнять. Народ поддерживает их, считая горячими радетелями за Рим, но именно это может их погубить. Ведь если они не снизойдут до государственных дел, то не добьются ровным счетом ничего, в противном же случае упадут в грязь и окажутся такими же продажными, как и все остальные.

Цицерон смотрел на озеро, которое уже начало темнеть в ранних зимних сумерках.

— Что ты думаешь о Цезаре? — внезапно спросил он. Я пробормотал нечто невразумительное — мол, этот человек, по всей видимости, метит очень высоко.

— Так и есть. Чрезвычайно высоко. За день у меня несколько раз возникало ощущение, что все эти удивительные построения родились именно в голове Цезаря, а не Помпея. Это, по крайней мере, объясняет его присутствие на сегодняшнем сборище.

Я обратил внимание Цицерона на то, что Помпей считает этот замысел своим.

— Можешь не сомневаться, он действительно в этом уверен, но таков уж этот человек. Ты говоришь ему что-то, а через некоторое время он начинает повторять то же самое, выдавая это за собственное изобретение. «Будем напирать на разгром пиратов, а не на будущее Помпея Великого» — вот хороший пример. Несколько раз — так, ради развлечения, — я опровергал при нем свои прежние утверждения и ждал, через сколько времени услышу от него эхо собственных слов под видом его личного «веского соображения». — Цицерон наморщил лоб и кивнул. — Да, уверен, что я прав. Цезарь достаточно умен, чтобы посеять зерно и дождаться, пока оно не даст всходы. Любопытно, сколько времени он провел с Помпеем? Похоже, в его обществе он чувствует себя свободно.

Я чуть было не рассказал хозяину о том, что случайно увидел в доме Помпея, но вовремя прикусил язык. Меня остановили природная застенчивость, страх перед Цезарем и опасения насчет того, что Цицерон может подумать обо мне плохо, решив, что я подглядывал. Кроме того, какими словами смог бы я описать отвратительную сцену, свидетелем которой невольно стал? Впрочем, я все же рассказал об этом Цицерону, но уже много лет спустя, когда Цезарь погиб и больше не представлял для меня угрозы, а Цицерон превратился в старика. Он долгое время молчал, а затем произнес:

— Я понимаю причины твоей скрытности и готов воздать тебе должное. Но, мой дорогой друг, было бы куда лучше, если бы ты поведал мне об этом тогда. Возможно, все обернулось бы иначе. По крайней мере, я бы гораздо раньше понял, с каким отчаянным, безоглядно дерзким человеком мы имеем дело. А так я осознал это слишком поздно.

Когда через несколько дней мы возвратились в Рим, город бурлил и полнился слухами. Пожар, по-прежнему полыхавший в Остии, был ясно виден во всех его частях: в ночном небе, на западе, колыхалось зловещее багровое зарево. Подобное нападение на столицу было беспримерным, и, когда в десятый день декабря Габиний и Корнелий стали трибунами, они быстро сумели превратить искры тревоги в пламя ужаса. По их приказу у городских ворот поставили больше стражников, все въезжавшие в город повозки и входившие в него люди подвергались обыску на предмет оружия, по пристаням и портовым складам круглосуточно ходили дозорные, на граждан, прятавших зерно, налагались огромные штрафы. И разумеется, с главных рынков — Бычьего и Зеленного — начисто пропали продукты.

Неукротимые новые трибуны также выволокли злополучного Марция Рекса — консула, срок полномочий которого истек, — на народный сход и подвергли его безжалостному перекрестному допросу, желая понять, какие просчеты с обеспечением безопасности сделали возможным несчастье в Остии. Находились все новые и новые свидетели, подтверждавшие, что угроза пиратского нападения не только существует, но и растет день ото дня. Звучали самые немыслимые утверждения. В распоряжении пиратов — тысяча кораблей! Это не собрание одиночек, а сплоченное воинство! У них есть соединения кораблей, и флотоводцы, и страшное оружие: отравленные стрелы и греческий огонь!

Никто в сенате не осмеливался поднять голос против всего этого из боязни быть обвиненным в благодушии. Сенаторы молчали, даже когда был отдан приказ соорудить цепочку оповестительных костров на всем протяжении дороги, ведущей к морю. Предполагалось, что их зажгут, если пиратские корабли войдут в устье Тибра.

— Что за вздор! — сетовал Цицерон, когда однажды утром мы вышли из дома, чтобы полюбоваться на плоды трудов двух наших знакомцев — Габиния и Корнелия. — Какой пират в здравом уме решит преодолеть двадцать миль открытого пространства по руслу реки, чтобы напасть на укрепленный город?

Он грустно покачал головой, размышляя о том, с какой легкостью могут недобросовестные государственные деятели вертеть робкими гражданами. Но что мог поделать Цицерон, если он и сам оказался в ловушке? Близость к Помпею вынуждала его хранить молчание.

На семнадцатый день декабря начались сатурналии — ежегодные празднества в честь Сатурна, которые должны были продлиться неделю, однако по понятным причинам все не слишком веселились. В доме Цицерона соблюдались все обряды: члены семьи обменивались подарками, рабам предоставили выходной день и даже разрешили принимать пищу вместе с хозяевами, но радости это не принесло. Обычно душой каждого праздника в доме становился Луций, однако теперь его с нами не было. Теренция полагала, что она беременна, но выяснилось, что это не так, и она загрустила, не на шутку встревожившись, что уже никогда не сможет родить сына. Помпония, как обычно, пилила Квинта, упрекая его в мужской несостоятельности, и даже маленькая Туллия ходила словно в воду опущенная.

Что касается Цицерона, то большую часть сатурналий он провел в комнате для занятий, упрекая Помпея в непомерном честолюбии и рисуя в своем воображении самые мрачные последствия, которые все это повлечет для государства и для его, Цицерона, будущности. До преторских выборов осталось меньше восьми месяцев, и Цицерон с Квинтом уже составили список наиболее вероятных кандидатов. Кто бы ни был избран, впоследствии он мог стать соперником Цицерона на консульских выборах. Родные братья подолгу просчитывали все возможные сочетания, мне же, хотя я молчал, казалось, что им явно не хватает мудрости их двоюродного брата. Цицерон нередко подшучивал, говоря, что, если бы ему понадобился совет по поводу государственных дел, он попросил бы его у Луция и поступил бы наоборот. И все же Луций превратился в некую путеводную звезду, которой нельзя достичь, но к которой надо стремиться. С его уходом у братьев Цицеронов не осталось никого, кроме друг друга, а отношения между ними складывались не всегда безоблачно.

И вот, когда сатурналии закончились и общественная жизнь пошла полным ходом, Габиний взобрался на ростру и потребовал учредить должность главноначальствующего над войском.

Еще одно небольшое отступление. Когда я говорю о ростре, я имею в виду совсем не те жалкие сооружения, которые используются ораторами сегодня. Древняя, уничтоженная впоследствии ростра на главном городском форуме являлась сердцем римской демократии. Это был длинный резной помост четырех метров высоты, уставленный статуями героев античности, с которого к народу обращались трибуны и консулы. Позади располагалось здание сената, а передняя часть помоста смотрела на площадь форума. Ростра была украшена шестью носами кораблей (отсюда и пошло ее название), захваченных у карфагенян тремя веками раньше. Ее задняя часть представляла собой лестницу. Сделано это было для того, чтобы магистрат, выйдя из курии или штаб-квартиры трибунов, мог, пройдя пятьдесят шагов, подняться по ступеням и оказаться на ростре, перед слушателями, собравшимися на площади. Справа и слева располагались фасады двух величественных базилик, а впереди — храм Кастора и Поллукса. Именно там стоял Габиний тем январским утром, красноречиво и убедительно доказывая народу, что Риму нужен сильный человек, который возглавит борьбу с пиратами.

Несмотря на дурные предчувствия, Цицерон — с помощью Квинта — потрудился на славу и собрал на форуме своих сторонников, да и для пиценцев не составляло труда в любое время вывести на площадь до двухсот ветеранов из числа бывших воинов Помпея. Если прибавить к этому граждан, которые ежедневно слонялись возле Порциевой базилики, и тех, кого приводили на форум дела, получится, что Габиния в то утро слушали около тысячи человек. Он перечислял все, что нужно сделать для победы над пиратами: главноначальствующий — один из консулов, — наделенный трехлетним империем над прибрежной полосой шириной в пятьдесят миль, пятнадцать легатов-преторов, которые будут ему помогать, свободный доступ к римской казне, пятьсот боевых кораблей, а также право набирать до ста двадцати тысяч пехотинцев и пяти тысяч конников. Цифры, названные Габинием, потрясали воображение, и неудивительно, что его слова произвели ошеломляющее впечатление.

Когда он закончил первое чтение документа и, как положено, передал чиновнику, для того чтобы документ вывесили перед базиликой трибунов, к ростре торопливо подошли Катул и Гортензий, желая выяснить, что происходит. Стоит ли говорить, что Помпея там не было, а остальные члены «семерки» (так с некоторых пор стали называть себя сенаторы, сплотившиеся вокруг Помпея) держались подальше друг от друга, чтобы не быть заподозренными в заговоре. Однако эти хитрости не обманули аристократов.

— Если это твои проделки, — прорычал Катул, обращаясь к Цицерону, — можешь передать своему хозяину, что он получит такую драку, какой еще не видывал.

Их ярость оказалась еще более сильной, чем предсказывал Цицерон.

Согласно правилам, закон мог быть вынесен на голосование лишь через три базарных дня после первого чтения. Предполагалось, что за это время с ним смогут ознакомиться приезжающие в город сельские жители. Таким образом, на то, чтобы дать отпор, у аристократов оставалось время до начала февраля, и они не стали терять его попусту. Через два дня для обсуждения документа, прозванного «Габиниевым законом», было созвано заседание сената. Цицерон настоятельно советовал Помпею не ходить на него, но тот, считая это делом чести, не послушался. Он велел собрать побольше своих сторонников, и, поскольку хранить все в тайне уже не требовалось, с ним отправились семеро сенаторов, образовав что-то вроде почетного охранения. К ним присоединился и Квинт в новенькой сенаторской тоге: он отправлялся в курию всего в третий или четвертый раз.

Я, как обычно, держался поближе к Цицерону. «Мы должны были понять, что попали в беду, когда стало ясно, что больше к нам не присоединится ни один сенатор», — горестно жаловался Цицерон впоследствии.

От Эсквилинского холма до форума мы добрались без происшествий. Люди Помпея знали свое дело, и на всем пути люди встречали процессию приветственными криками и слезными просьбами избавить их от угрозы нападения пиратов. Помпей, в свою очередь, величественно приветствовал их, как хозяин поместья — арендаторов. Когда мы вошли в сенат, со всех сторон послышались враждебные возгласы и улюлюканье. Кто-то швырнул гнилой помидор, который попал Помпею в плечо и оставил на белоснежной тоге мерзкое коричневое пятно. Ничего подобного с прославленным военачальником до тех пор не происходило; Помпей в изумлении остановился и стал озираться по сторонам. Стремясь защитить своего вождя, Афраний, Паликан и Габиний тесно обступили него, точно вновь оказались на поле брани. Цицерон протянул руку, призывая их занять свои места. Он прекрасно понимал: чем скорее они усядутся, тем быстрее прекратятся проявления недоброжелательства.

Я вместе с остальными зрителями стоял у входа, перегороженного, как обычно, веревочным барьером. Все кто был там, поддерживали Помпея, и чем сильнее бесновались сенаторы, тем громче звучал одобрительный гул толпы. Председательствующему консулу понадобилось немало усилий, чтобы успокоить разбушевавшихся государственных мужей.

Новыми консулами в том году были Глабрион, старый друг Помпея, и аристократ Кальпурний Пизон. Читатель, не перепутай его с другим сенатором, носившим такое же имя: я еще упомяну его, если боги дадут мне силы довести мой труд до конца.

Самым скверным предвестием для Помпея стало то, что Глабрион предпочел не приходить на заседание сената, уступив место председателя Пизону. Он не хотел открыто возражать тому, кто вернул ему сына.

Я видел, что Гортензий, Катул, Исаврик, Марк Лукулл, сын начальствующего над восточными легионами, и другие представители знатных семейств приготовились ринуться в бой. В этой когорте не хватало разве что троих братьев Метеллов. Квинт Метелл был наместником на Крите, а двое младших, словно в доказательство тщеты всех земных устремлений человека, умерли от лихорадки через некоторое время после суда над Верресом. Но самым тревожным было то, что даже педарии — неприметные, терпеливые, неповоротливые сенаторы, которых Цицерон так усердно старался перетащить на свою сторону, — либо угрюмо молчали, либо были настроены враждебно к Помпею, озабоченному собственным величием.

Что до Красса, то он развалился на передней скамье — руки на груди, ноги вытянуты вперед — и хранил зловещее молчание, буравя Помпея взглядом, не обещавшим ничего хорошего. Причины его хладнокровия были очевидны. Позади него, словно боевые псы, только что купленные на торгах и теперь выставленные на всеобщее обозрение, сидели двое трибунов это года: Росций и Трибеллий. Таким образом Красс давал всем понять: у него хватило денег, чтобы купить даже не одно, а два вето, и Габиниев закон не пройдет, несмотря на все уловки Помпея и Цицерона.

Пизон воспользовался своим правом и взял слово первым. Много лет спустя Цицерон пренебрежительно отзывался о нем как об ораторе малоподвижном и тихом, но в тот день Пизон был совершенно другим.

— Мы знаем, к чему ты клонишь! — кричал он на Помпея. — Ты пренебрегаешь прочими сенаторами и хочешь возвыситься, сделаться вторым Ромулом, убившим своего брата, чтобы править единолично! Однако вспомни, какая участь постигла Ромула, убитого собственными сенаторами, которые изрубили его на части и растащили по домам куски тела!

После этих слов аристократы повскакивали с мест, а я обратил внимание на застывший профиль Помпея, который смотрел прямо перед собой, не в силах поверить, что все это происходит на самом деле.

После Пизона слово взял Катул, затем — Исаврик. Однако самым тяжелым ударом стало выступление Гортензия. В течение года после окончания его консульского срока Гортензия почти не видели на форуме. Его зять Цепион, любимый старший брат Катона, служивший на востоке, недавно умер, оставив дочь Гортензия вдовой, и поговаривали, что у Плясуна уже не осталось сил для борьбы. Однако стремление Помпея заполучить невиданную доселе власть словно вернуло Гортензия к жизни, и он выступал пылко и искусно, как в свои лучшие годы. Избегая напыщенности и не скатываясь до грубости, он перечислил все, на чем издревле стояла республика: разделение власти, ее ограничение и ежегодное обновление посредством выборов. Гортензий заявил, что лично он не имеет ничего против Помпея и даже полагает, что тот подходит для должности верховного начальника над войсками больше, чем любой другой человек в государстве. Однако, продолжил он, если Габиниев закон будет принят, это станет опасным примером, противным самому духу Рима. Нельзя отбрасывать старинные свободы из-за преходящей угрозы — пиратов.

Цицерон ерзал на скамье, и мне подумалось, что если бы он был свободен в своих высказываниях, то произнес бы то же самое.

Когда Гортензий уже подбирался к концу, с одного из задних мест, того самого, где сидел когда-то Цицерон, поднялся Цезарь и сказал Гортензию, что хочет взять слово. Уважительная тишина, стоявшая во время выступления великого защитника, мигом рассеялась. Нельзя не признать, что осадить Гортензия при тех настроениях, которые царили в зале, было весьма смелым шагом. Взойдя на место для выступлений, Цезарь дождался, когда возмущенный гам немного уляжется, и заговорил в своей манере — ясной, неотразимой и безупречной.

Нет ничего противного духу Рима в том, чтобы очистить моря от пиратов, сказал он, а вот хотеть этого, но лицемерно отвергать предлагаемые для этого способы действительно не по-римски. Если учреждения республики работают безупречно, как следует из слов Гортензия, как могло случиться, что угроза со стороны пиратов приобрела такие размеры? И теперь, когда она настолько велика, кто и каким образом сумеет устранить ее?

— Несколько лет назад, направляясь на Родос, я сам оказался в плену у пиратов, и за меня потребовали выкуп. Когда меня освободили, я вернулся и охотился на своих похитителей, пока не переловил всех до одного. А потом выполнил обещание, которое дал сам себе, еще будучи пленником: добился того, что все они были распяты. Вот это, уважаемый Гортензий, по-римски! Только так можно победить пиратство, и Габиниев закон позволит сделать это!

Закончив говорить, Цезарь под оскорбительные крики и свист с надменным видом проследовал к своему месту. В другом конце зала началась драка. Один из сенаторов отвесил Габинию зуботычину, тот развернулся и дал обидчику сдачи. Через секунду он уже барахтался под горой тел в белых тогах. Послышались вопли и треск — одна из скамей развалилась на части под тяжестью рухнувшего на нее законодателя. Я потерял Цицерона из виду.

— Габиния убивают! — заполошно закричал кто-то позади меня.

Толпа стала напирать с такой силой, что веревка лопнула, и мы, стоявшие в первых рядах, буквально ввалились в зал заседаний. Мне повезло: я успел откатиться в сторону, а несколько сотен помпеянцев из числа плебса (должен сказать, рожи у них были совершенно зверские) ворвались в главный проход, кинулись к Пизону и стащили его с курульного кресла. Один из этих скотов схватил за шею второго консула, и в течение нескольких секунд казалось, что вот-вот свершится убийство. Но в следующее мгновение показался сумевший высвободиться Габиний, который тут же взобрался на скамью, давая понять своим приверженцам, что он жив и здоров. Габиний призвал их отпустить Пизона, и те после недолгого препирательства выполнили это требование, хотя и неохотно. Потирая горло, консул объявил заседание закрытым, и таким образом — по крайней мере, на некоторое время — угроза безначалия была устранена.

Подобных сцен насилия — да еще в средоточии государственной власти — Рим не видел более четырнадцати лет. Цицерон был потрясен, хотя по сравнению с другими он отделался легко, его безупречная тога даже не помялась. Из носа и разбитой губы Габиния текла кровь, и Цицерон под руку вывел его из зала. Помпей покинул сенат еще раньше и шел медленно, как в траурной процессии, глядя прямо перед собой. Особенно сильно мне врезалась в память гробовая тишина, царившая, когда сенаторы и плебеи расступились, чтобы пропустить его. Казалось, противоборствующие стороны в последний миг осознали, что дерутся на краю обрыва, и здравый смысл восторжествовал. Мы вышли на форум. Помпей по-прежнему молчал. Когда он свернул на Аргилет, его сторонники последовали за ним — возможно, просто от нечего делать. Афраний, шагавший рядом с Помпеем, обернулся и передал по цепочке, что военачальник желает устроить совещание. Я спросил Цицерона, не нужно ли ему что-нибудь, и он, горько усмехнувшись, ответил:

— Нужно. Спокойная жизнь в Арпине.

К нам подошел Квинт и озабоченно проговорил:

— Помпей должен отступить, иначе он подвергнется унижению.

— Он уже подвергся унижению, — едко отозвался Цицерон, — а вместе с ним и мы. Солдаты! — с отвращением добавил он. — Что я тебе говорил? Я бы, например, не решился отдавать им приказы на поле битвы, почему же они считают, что разбираются в государственных делах лучше меня?

Поднявшись по склону холма, мы дошли до дома Помпея и гурьбой ввалились внутрь, оставив за порогом молчаливую толпу. После первого совещания я теперь неизменно присутствовал на встречах «семерки» и записывал все, что на них говорилось. И когда я пристроился в углу со своими восковыми дощечками, никто даже не посмотрел в мою сторону.

Сенаторы расселись за большим столом, во главе которого сел Помпей. Его обычную самоуверенность как рукой сняло. Сгорбившись в похожем на трон кресле, он напоминал большого зверя, пойманного и посаженного в клетку карликами, которых до этого даже не воспринимал всерьез. Он был готов сдаться, твердил, что все кончено, что сенаторы не допустят его назначения и что он может надеяться только на уличное отребье. Подкупленные Крассом трибуны в любом случае не пропустят закон, а ему, Помпею, остается выбирать между смертью и изгнанием.

Цезарь думал иначе. Помпей, говорил он, по-прежнему пользуется в Риме любовью, как никто другой, и должен немедленно заняться набором солдат в свое войско, костяк которого составят ветераны его легионов. Когда он соберет большие силы, сенаторы непременно уступят. Это как игра в кости: если ты проиграл, не отчаивайся, а удвой ставку и бросай снова. Плевать на аристократов! В случае надобности Помпей сможет получить власть с помощью народа и войска.

Я видел, что Цицерон приготовился говорить, и был уверен, что он не одобряет обе эти крайности. Но воздействовать на десятерых слушателей — не менее сложная наука, чем управлять толпой из сотен людей. Цицерон дождался, когда выскажутся все, и только после этого взял слово.

— Как тебе известно, Помпей, — начал он, — я с самого начала отнесся к этому замыслу с некоторым опасением. Однако после сегодняшнего провала в сенате мое мнение коренным образом изменилось. Теперь мы просто обязаны победить — чтобы спасти тебя, Рим, а также честь и достоинство тех людей, которые поддержали тебя, то есть нас самих. О том, чтобы сложить оружие, не может быть и речи. На поле брани ты всегда был львом и не можешь превратиться в мышь, оказавшись в Риме.

— Выбирай выражения, законник! — угрожающе проговорил Афраний, погрозив Цицерону пальцем, но тот не обратил на него внимания.

— Можешь представить, что произойдет, если ты сейчас сдашься? Законопредложение уже обнародовано, народ требует принять самые решительные меры против пиратов. Если главноначальствующим не станешь ты, им сделается кто-нибудь другой, и, уверяю тебя, это будет Красс. Ты сам сказал, что Красс купил двух трибунов. Правильно, и он добьется, чтобы закон прошел, но вместо твоего имени впишет туда свое. И как ты, Габиний, сможешь его остановить? Наложишь вето на собственный закон? Невозможно! Как видите, мы не можем сейчас оставить поле боя.

Если и существовал довод, способный поднять Помпея на битву, так это упоминание о том, что Красс может украсть его славу. Он выпрямился в кресле, выпятил челюсть и обвел взглядом собравшихся.

— В войске всегда есть разведчики, Цицерон, — заговорил он. — Удивительные люди, которые способны найти путь на самой сложной местности — в горах, болотах, в лесах, где не ступала нога человека. Но в государственных делах, оказывается, существуют трясины, с которыми мне еще никогда не приходилось сталкиваться. Если ты сможешь указать мне верный путь, у меня не будет друга преданнее тебя!

— Ты готов полностью довериться мне?

— Ты — наш разведчик.

— Очень хорошо, — кивнул Цицерон. — Габиний, завтра ты вызовешь Помпея на ростру и попросишь его стать главноначальствующим.

— Отлично! — воинственно рявкнул Помпей, сжав свои огромные кулаки. — И я соглашусь!

— Нет-нет, — мотнул головой Цицерон, — ты ответишь решительным отказом. Скажешь, что ты и без того много сделал для Рима, что у тебя нет притязаний на власть и ты удаляешься в свое загородное поместье.

На Помпея было жалко смотреть. От удивления у него даже открылся рот.

— Не волнуйся, — поспешил успокоить его Цицерон, — речь для тебя напишу я сам. Потом, в середине дня, ты уедешь из города и не вернешься. Чем более безразличным ты будешь выглядеть, тем настойчивее народ станет требовать, чтобы ты вернулся. Ты будешь нашим Цинциннатом, призванным от сохи, чтобы спасти страну от катастрофы[25]. Это самый убедительный образ из всех, которые только можно использовать, поверь мне.

Кое-кто из присутствующих выступил против столь рискованного образа действий, но идея прикинуться скромником показалась тщеславному Помпею привлекательной. Разве о том же не мечтает любой гордый и честолюбивый мужчина? Вместо того чтобы валяться в пыли, сражаясь за власть, он будет сидеть в саду собственного поместья, а люди сами приползут к нему, да еще станут умолять, чтобы он взял в свои руки бразды правления!

Чем больше Помпей размышлял над предложением Цицерона, тем больше оно ему нравилось. Его достоинство и величие не пострадают, он проведет несколько приятных недель в своем поместье, а если замысел провалится, в этом будет виноват не он.

— Твои слова звучат мудро, — проговорил Габиний, осторожно трогая разбитую в потасовке губу, — но ты, похоже, кое-что забыл: с народом у нас все хорошо, а вот с сенатом — не очень.

— Сенаторы прозреют, когда им станут ясны последствия отставки Помпея. Они окажутся перед выбором: либо не предпринимать никаких действий против пиратов, либо назначить главноначальствующим Красса. Для подавляющего большинства сенаторов неприемлемо и то и другое. Нужно немного подмазать, и они покатятся в нашу сторону.

— Великолепно! — с нескрываемым восхищением воскликнул Помпей. — Разве он не мудрец, друзья мои? Разве я не говорил вам, что он умен?

— Теперь о пятнадцати легатах, — продолжил Цицерон. — Не менее половины этих должностей следует раздать нужным людям, чтобы заручиться поддержкой в сенате. — Габиний и Афраний, чувствуя, что должности, на распределении которых они собрались поживиться, ускользают из их рук, стали громко возражать, но Помпей лишь махнул рукой, веля им умолкнуть. — Ты — народный герой, — развивал свою мысль Цицерон, — ты горишь любовью к отечеству и стоишь выше мелких ссор и происков. Не надо использовать свое влияние, вознаграждая друзей, которые и так верны тебе, — примени его, чтобы разобщить своих врагов. Лучшее средство расколоть круговую поруку аристократов — сделать так, чтобы кое-кто из них согласился служить под твоим началом.

— Одобряю, — заявил Цезарь, сопроводив свои слова решительным кивком. — План Цицерона лучше, чем мой. А ты, Афраний, прояви терпение. Это лишь первые шаги. В конце пути мы все будем вознаграждены.

— Победа над врагами Рима будет для нас достаточной наградой, — лицемерно проговорил Помпей.

Когда мы возвращались домой, Квинт сказал:

— Надеюсь, ты знаешь, что делаешь.

— Я тоже надеюсь на это, — ответил Цицерон.

— Главное затруднение — Красс и двое его трибунов, с помощью которых он может отвергнуть закон. Как ты собираешься преодолеть это препятствие?

— Понятия не имею. Будем надеяться, что решение придет само. Чаще всего так и бывает.

Только тогда я понял, до какой степени Цицерон полагается на свое старое правило: сначала ввяжись в драку, а уж затем поймешь, как в ней победить. Он пожелал Квинту спокойной ночи и пошел дальше, задумчиво склонив голову. Если изначально он не очень-то верил в великие замыслы Помпея, то теперь руководил их воплощением в жизнь. Цицерон понимал, что ему придется нелегко, и не в последнюю очередь — из-за собственной жены. Насколько мне известно, женщины не очень любят, когда мужчины забывают прошлое. Было бы сложно объяснить Теренции, почему ее муж должен стать мальчиком на побегушках у «Пиценского красавчика», как она упрямо называла Помпея, особенно после скандальных событий в сенате, о которых говорил уже весь город.

Теперь она — готовая к битве — ждала мужа в таблинуме и, как только мы появились, немедленно набросилась на Цицерона.

— Не могу поверить, что дошло до такого! — бушевала Теренция. — С одной стороны — сенат, с другой — чернь, а где же мой муж? Ну конечно, как всегда, с чернью! Теперь-то, надеюсь, ты прервешь с Помпеем всякие отношения?

— Завтра он сообщит о своей отставке, — сообщил Цицерон.

— Что?!

— Это правда. Нынешней ночью я сам буду писать для него прощальную речь. Поэтому, если ты не возражаешь, я поужинаю в комнате для занятий. — Он прошел мимо жены и, как только мы очутились в комнате, спросил меня: — Как думаешь, она мне поверила?

— Нет, — ответил я.

— Вот и я так полагаю, — хихикнул Цицерон. — Она слишком хорошо меня знает.

Теперь он был достаточно богат и мог бы развестись с женой, чтобы подобрать себе более подходящую спутницу — во всяком случае, более привлекательную. К тому же Цицерон был разочарован тем, что Теренция не может родить ему сына. И все-таки, несмотря на бесконечные ссоры, он оставался с ней. Это нельзя было назвать любовью, по крайней мере, в том смысле, который вкладывают в это слово поэты. Их связывало другое, гораздо более крепкое чувство. Рядом с Теренцией он постоянно чувствовал себя бодрым, она была для него чем-то вроде точильного камня для клинка.

В ту ночь она нас не беспокоила, и Цицерон диктовал мне слова, которые на следующий день должен был произносить Помпей. Раньше хозяин ни для кого не писал речей, это было что-то новое. Теперь, конечно, многие сенаторы заставляют рабов делать это. Я даже слышал про одного, который не знал, о чем будет говорить, пока ему не приносили написанное. Как такие люди могут называть себя государственными деятелями?! Однако Цицерону понравилось сочинять выступления для других. Его забавляло, что слова, которые он нанизывает друг на друга, вскоре будут произносить великие люди, если, конечно, у них есть хоть капля мозгов. Позже он с большим успехом использовал этот прием в своих книгах. Цицерон даже придумал для Габиния высказывание, которое стало знаменитым: «Помпей Великий рожден не для самого себя, но для Рима!»

Он решил сделать речь короткой, и поэтому мы закончили работу еще до полуночи, а наутро, после того как Цицерон позанимался зарядкой и поприветствовал лишь самых важных клиентов, отправились к Помпею и передали ему свиток с речью. Помпей был возбужден и донимал Цицерона вопросами о том, так ли уж хороша идея с уходом в отставку. Однако Цицерон справедливо решил, что военачальник просто беспокоится перед выходом на ростру, и оказался прав: как только в руках у Помпея оказался свиток, он заметно успокоился. Тогда Цицерон стал натаскивать Габиния, который тоже был там, но трибун не хотел повторять, как актер, чужие высказывания, и не желал говорить, что Помпей «рожден не для себя, но для Рима».

— Почему? — насмешливо спросил Цицерон. — Или ты в это не веришь?

— Хватит жаловаться! — грубо рявкнул Помпей на Габиния. — Скажешь все, что велено!

Габиний замолчал, но метнул в сторону Цицерона злой взгляд. Думаю, именно тогда они стали тайными врагами. Хороший пример того, как сенатор наживал себе недругов опрометчивой шуткой.

На форуме собралась толпа — всем не терпелось увидеть продолжение вчерашнего представления. Доносившийся оттуда шум мы услышали еще на склоне холма, когда спускались от дома Помпея, — устрашающий рокот, который всегда заставлял меня вспоминать огромное море и волны, накатывающиеся на далекий берег.

На форуме собрались почти все сенаторы, причем аристократы окружили себя приверженцами, чтобы те защитили их в случае надобности и освистали Помпея, который, по их мнению, собирался заявить о своих притязаниях на должность главноначальствующего. Сам Помпей вошел на форум в сопровождении Цицерона и своих союзников-сенаторов, однако тут же отделился от них и прошел к задней части ростры, где под нараставший гул толпы стал прохаживаться, зевать и потирать руки — словом, проявлять все возможные признаки беспокойства. Цицерон пожелал ему удачи и отправился к передней части ростры, где стояли остальные сенаторы. Ему хотелось понаблюдать за ними. Десять трибунов заняли свои места на помосте, затем вперед вышел Габиний и прокричал:

— Я призываю предстать Помпея Великого перед народом Рима!

В государственных делах очень много значат внешность и умение держаться, а Помпей, как никто другой, умел быть величественным. Широкоплечий, он появился на ростре, встреченный оглушительными рукоплесканиями своих сторонников. Он стоял неподвижно и величаво, как утес, слегка откинув крупную голову, и смотрел на обращенные к нему лица. Ноздри его раздувались, будто он вдыхал запах собственной славы.

Обычно люди ненавидят зачитывать написанные для них речи, предпочитая говорить наудачу, но тут был совсем иной случай. Помпей медленно, так, словно подчеркивал важность этой минуты и показывал, что он стоит выше дешевых ораторских хитростей, развернул свиток с заготовленным текстом.

— Народ Рима! — зазвучал его голос в мгновенно наступившей тишине. — Когда мне было семнадцать, я сражался под началом своего отца, Гнея Помпея Страбона, за то, чтобы в стране воцарилось единство. Когда мне было двадцать три, я собрал пятнадцатитысячное войско и разгромил объединенные силы мятежников Брута, Целия и Каррина, и солдаты прямо на поле битвы провозгласили меня императором. Когда мне было тридцать, еще не войдя в сенат, я принял наши войска в Испании, получив полномочия проконсула, шесть лет сражался с мятежниками и победил. В тридцать шесть я вернулся в Италию и уничтожил последние остатки полчищ беглого раба Спартака. В тридцать семь меня избрали консулом и во второй раз удостоили триумфа. Став консулом, я вернул вашим трибунам исконные права и устроил игры. Когда бы ни возникала опасность для граждан Рима, я неизменно приходил им на помощь. Всю свою жизнь я возглавлял солдат. Сегодня граждане столкнулись с новой, невиданной доселе угрозой. Поступило разумное предложение: создать особые силы во главе с начальником, наделенным неслыханными полномочиями. Кого бы вы ни избрали, он должен пользоваться поддержкой всех сословий, ведь такое можно поручить только человеку, которому доверяют все. После вчерашних событий мне стало ясно, что я не пользуюсь доверием сенаторов, поэтому хочу сказать вам: сколько бы меня ни уговаривали принять эту должность, я не дам своего согласия. Я устал повелевать. Сегодня я заявляю, что больше не притязаю ни на какие государственные должности. Я покидаю город, чтобы вернуться к природе и, подобно моим пращурам, возделывать землю.

После нескольких секунд ошеломленного молчания толпа испустила разочарованный вой, а Габиний, как и было условлено, выскочил на середину ростры.

— Этого нельзя допустить! — завопил он. — Помпей Великий рожден не для самого себя, но для Рима!

Как и следовало ожидать, раздался одобрительный рев, который, отражаясь от стен базилик и храмов, бил по ушам, и без того наполовину оглохшим от шума. Толпа восторженно заорала: «Пом-пей! Пом-пей! Рим! Рим!»

Когда вопли немного утихли, Помпей снова заговорил:

— Ваша доброта трогает меня, мои дорогие сограждане, но мое присутствие в городе может помешать вам сделать мудрый выбор. Вам предстоит избрать достойного человека из числа бывших консулов. И помните: хотя я покидаю Рим, мое сердце навсегда останется с вашими сердцами и храмами Рима. Прощайте!

Помпей поднял свиток, поприветствовав с его помощью бесновавшуюся толпу, а затем развернулся и решительно направился к выходу, как бы не слыша призывов остаться. Под ошеломленными взглядами трибунов он спустился по ступеням. Сначала из поля зрения исчезли его ноги, затем торс и, наконец, благородная голова. Некоторые люди рядом со мной стали рыдать и рвать на себе одежду и волосы, и даже я, знавший, что все это от начала до конца было притворством, не удержался от всхлипываний. Сенаторы переглядывались с таким видом, словно на них пролился ледяной дождь. Одни вели себя дерзко, но большинство выглядели потрясенными и изумленно хлопали глазами. Сколько все помнили себя, Помпей был самым выдающимся римлянином, и вот теперь — его не будет?

На лице Красса отражалось многообразие чувств, передать которые не смог бы даже величайший художник. Ему впервые в жизни представилась возможность выйти из тени Помпея и стать главноначальствующим, но он понимал, что тут дело нечисто.

Цицерон оставался на форуме долго, наблюдая за своими коллегами-сенаторами, а затем торопливо направился к задней части ростры, чтобы рассказать о своих наблюдениях. Там уже находились прихлебатели Помпея и все пиценцы. Слуги обступили закрытые носилки с сине-золотой парчовой занавеской, чтобы отнести хозяина к Капенским воротам, и полководец уже собирался залезть в них. Как многие, только что произнесшие важную речь, — я не раз видел это — он упивался чувством собственного превосходства и одновременно желал, чтобы его приободрили.

— Все прошло отлично, — сказал он. — А ты как думаешь?

— Я согласен с тобой, — ответил Цицерон. — Все было великолепно.

— Тебе понравилось, как я сказал в конце? Что мое сердце навсегда останется с их сердцами и храмами Рима?

— Это было невероятно трогательно.

Помпей довольно заворчал, уселся на подушки в своих носилках и опустил занавеску, но сразу же отвел ее в сторону и спросил:

— Ты уверен, что все пойдет, как задумано?

— Наши противники в замешательстве. Для начала и это хорошо.

Занавеска снова упала и через мгновение вновь отодвинулась.

— Когда состоится голосование по закону?

— Через пятнадцать дней.

— Извещай меня обо всем. Посылай сообщения каждый день.

Цицерон отступил в сторону, и рабы подняли носилки. Очевидно, они были крепкими парнями, поскольку, несмотря на изрядный вес Помпея, резво понесли его мимо здания сената к выходу с форума. Помпей Великий возвышался над толпой, подобно божеству, а за ним, словно хвост кометы, тянулась процессия почитателей и клиентов.

— Нравится ли мне, как он сказал в конце? — повторил Цицерон, глядя вслед Помпею, и неодобрительно покачал головой. — Конечно нравится, Дурак Великий, ведь это придумал я.

Я думаю, Цицерону было нелегко растрачивать столько сил на вождя, которым он не восхищался, и на дело, которое он считал неправедным. Но у того, кто поднимается к вершине власти, неизбежно появляются неприятные попутчики. И Цицерон знал, что обратного пути уже нет.

XII

Следующие две недели в Риме только и говорили что о морских разбойниках. Габиний и Корнелий, по тогдашнему выражению, «жили на ростре», иными словами, каждый день напоминали народу о пиратской угрозе, выступая со свежими воззваниями и вызывая новых свидетелей. Пересказ ужасных новостей стал для них едва ли не ремеслом. К примеру, был пущен слух об изощренном издевательстве: если кто-то из попавших в плен объявлял себя гражданином Рима, пираты изображали страх и молили о пощаде. Пленнику даже давали тогу и сандалии, низко кланялись ему всякий раз, когда тот показывался, и эта игра длилась долго — но наконец, далеко в море, разбойники спускали сходни и говорили своему пленнику, что он свободен. А если человек отказывался спускаться в воду, его просто выкидывали за борт. Рассказы эти приводили в гнев людей на форуме, привыкших к тому, что магические слова «Я — римский гражданин» во всем мире выслушивают с глубоким почтением.

Сам Цицерон с ростры не выступал — как ни странно, ни разу. А дело было в том, что он решил воздерживаться от речей до той минуты, когда его слово сможет воздействовать сильнее всего. Конечно, ему очень хотелось нарушить молчание: выступая по этому вопросу, он мог с легкостью разить аристократов, и ему было что сказать. Но все же он отказался, решив, что предложение уже поддержано народом на улицах и что ему лучше действовать за кулисами, продумывая дальнейшие ходы и пытаясь склонить на свою сторону колеблющихся сенаторов. Разнообразия ради он притворился умеренным, вращаясь в привычном для себя сенакуле, где выслушивал жалобы педариев, обещал передать Помпею униженную мольбу или иное ходатайство или — очень редко — туманно предлагал влиятельным особам высокие должности. Ежедневно в дом приходил гонец из поместья Помпея на Альбанских холмах и приносил послание, содержавшее что-нибудь новое — жалобу, запрос или предписание («Не заметно, чтобы наш новый Цинциннат уделял много времени вспашке земли», — замечал Цицерон с едкой усмешкой). И каждый день сенатор диктовал мне дельный ответ, часто называя имена тех мужей, которых Помпею стоило бы вызвать для беседы. Задача эта была непростой — надлежало по-прежнему делать вид, будто Помпей оставил государственные заботы. Но алчность, лесть, честолюбие, сознание того, что назначение главноначальствующего необходимо, и страх в связи с тем, что им может стать Красс, делали свое дело. В стане Помпея оказалось полдюжины влиятельнейших сенаторов, самым видным из которых был Луций Манлий Торкват, только что расставшийся с преторством и явно желавший быть избранным консулом в следующем году.

Как обычно, главная угроза замыслам Цицерона исходила от Красса. Тот не пребывал в праздности: раздавал заманчивые обещания, завоевывал себе сторонников. Для тех, кто следил за борьбой в верхах, это было поистине захватывающим зрелищем: два извечных соперника, Красс и Помпей, шли буквально голова в голову. У каждого было по паре прикормленных трибунов, и каждый, таким образом, имел возможность наложить вето на принимаемый закон. К этому следовало прибавить тайных сторонников в сенате. Красса поддерживало большинство аристократов, опасавшихся Помпея больше любого другого человека во всей республике. Зато Помпей пользовался любовью народа.

— Они подобны двум скорпионам, кружащим в ожидании удобного времени для нападения, — сказал как-то утром Цицерон, откинувшись на свое ложе, после того как продиктовал очередное послание Помпею. — Ни один не может победить в открытой схватке. Но каждый в состоянии убить другого.

— Как же тогда одержать победу? И кто победит?

Посмотрев на меня, он вдруг выбросил руку и хлопнул ладонью по столу с такой быстротой, что я от неожиданности подскочил на месте.

— Тот, кто нанесет неожиданный удар.

Эти слова он изрек за какие-нибудь четыре дня до того, как народу предстояло проголосовать за Габиниев закон[26]. Цицерон все еще не придумал, как обойти вето со стороны Красса. Он был утомлен телом и духом, вновь принялся рассуждать о том, что неплохо бы нам удалиться в Афины и заняться философией. Прошел день, потом следующий, за ним — еще один, а выход так и был найден. В последний день перед голосованием я, как обычно, поднялся на заре и отворил дверь клиентам Цицерона. Теперь, когда все узнали о его близости к Помпею, эта утренняя толпа удвоилась в размерах. Во все часы наш дом был полон просителями и доброжелателями — к вящему неудовольствию Теренции. Среди них встречались люди с громкими именами: к примеру, в то утро пришел Антоний Гибрида, второй сын великого оратора и консула Марка Антония, — у него только что завершилось трибунство. Этого глупца и пьяницу следовало, несмотря ни на что, принять первым.

На улице было сумрачно, шел дождь. От мокрых волос и влажных одежд посетителей пахло псиной. Черно-белый мозаичный пол покрылся дорожками грязи, и я уже подумывал о том, чтобы позвать домашнего раба для уборки, когда дверь в очередной раз открылась и в дом вошел не кто иной, как Марк Лициний Красс. Я был настолько потрясен, что на время утратил ощущение опасности и приветствовал его столь же просто и естественно, как если бы он был безвестным пришельцем, явившимся с просьбой о рекомендательном письме.

— И тебе доброе утро, Тирон, — ответил он на мое приветствие. Он помнил мое имя, хотя видел меня всего однажды, и это вселяло тревогу. — Нельзя ли потолковать с твоим хозяином?

Красс был не один. Вместе с ним пришел Квинт Аррий, сенатор, не отстававший от него, словно тень, и смешно выговаривавший слова. Гласные он всегда произносил с придыханием, и собственное имя в его устах звучало как «Харрий». Эту особенность его произношения увековечил в своих пародиях самый жестокий из поэтов — Катулл.

Я поспешил в комнату для занятий. Цицерон, как обычно, диктовал Сосифею какое-то письмо и одновременно подписывал свитки, которые едва успевал подавать Лаврея.

— Ты ни за что не угадаешь, кто пришел! — вскричал я.

— Красс, — спокойно сказал он, даже не подняв глаз.

Меня словно водой окатили.

— И ты не удивлен?

— Нет, — ответил Цицерон, подписывая еще одно письмо. — Он пришел с щедрым предложением. Вообще-то, в нем нет ничего щедрого, но Красс сможет показать себя в выгодном свете, когда о нашем отказе станет известно всем. У него есть множество причин добиваться соглашения, у нас — ни одной. И все же приведи его ко мне, пока он не перекупил всех моих клиентов. Оставайся в комнате и записывай разговор на тот случай, если он попытается приписать мне какие-нибудь высказывания.

Я вышел, чтобы пригласить Красса — тот и в самом деле непринужденно общался с народом в таблинуме, — и повел гостя в комнату для занятий. Младшие письмоводители удалились, осталось всего четверо. Красс, Арий и Цицерон опустились на кушетки, а я остался стоять в углу, записывая их беседу.

— Хороший дом у тебя, — дружелюбно произнес Красс. — Небольшой, но уютный. Скажи мне, если надумаешь продать.

— Если в нем случится пожар, — ответил Цицерон, — ты первым узнаешь об этом.

— Забавно, — хлопнул в ладоши Красс, залившись искренним смехом. — Но я говорю вполне серьезно. Такой важной особе, как ты, подобает более просторное жилище, в лучшем месте. На Палатинском холме — где же еще? Могу устроить. Нет-нет, — торопливо добавил он, когда Цицерон покачал головой, — не отвергай моего предложения. У нас были разногласия, и я хочу сделать примирительный жест.

— Что ж, весьма любезно с твоей стороны, — проговорил Цицерон, — но, боюсь, между нами все еще стоят интересы одного благородного господина.

— Они необязательно должны стоять между нами. Я восхищенно следил за твоим восхождением, Цицерон. Ты заслуживаешь того положения, которого добился в Риме. Считаю, что летом ты должен стать претором, а через два — консулом. Вот что я думаю — и говорю об этом открыто. Можешь рассчитывать на мою поддержку. Итак, что скажешь?

Предложение действительно было поразительным. В этот миг мне открылась тайна искусного ведения дел. Успеху способствует не постоянная скаредность (как считают многие), а умение проявить, когда нужно, невероятную щедрость. Цицерон был застигнут врасплох. Ему предлагали стать консулом: то была мечта всей его жизни, но при Помпее он не осмеливался даже заговорить об этом из боязни пробудить ревность в великом человеке. И вот эту мечту подносят ему на блюде.

— Я потрясен, Красс, — произнес он настолько низким голосом, что ему даже пришлось прокашляться. — Однако судьба вновь разводит нас в разные стороны.

— Вовсе не обязательно. Разве день накануне народного голосования — не лучшее время для того, чтобы прийти к согласию? Я согласен с Помпеем в том, что необходимо верховное начальствование над войсками. Мы разделим его.

— Разделение верховного начальствования? Звучит нелепо.

— Но разделяли же мы консульство.

— Да, но консульство как раз и предполагает разделение власти. Вести войну — совсем другое дело. Тебе это известно гораздо лучше, чем мне. Во время войны даже намек на разделение в верхах смертельно опасен.

— Но задач так много, что их хватит на двоих, — беззаботно отмахнулся Красс. — Пусть Помпей забирает себе восток, а я возьму запад. Или пусть Помпею достанется море, а мне — суша. Или наоборот. Мне все равно. Суть в том, что вдвоем мы можем править миром, а ты станешь мостом между нами.

Несомненно, Цицерон, ожидал от него нападок и угроз — приемов, которыми тот в совершенстве овладел за многие годы пребывания в судах. Но неожиданная щедрость заставила Цицерона заколебаться, не в последнюю очередь потому, что предложение Красса было разумным и принесло бы пользу отечеству. Для Цицерона такое решение было бы наилучшим — он завоевал бы расположение всех сторон.

— Я обязательно сообщу ему, — пообещал Цицерон. — Он узнает обо всем еще до захода солнца.

— Мне от этого нет никакого проку! — фыркнул Красс. — Если бы дело было только в том, чтобы передать предложение, я мог бы направить сюда, на Альбанские холмы, Аррия с письмом. Разве не так, Аррий?

— Конечно мог бы.

— Нет, Цицерон, мне нужно, чтобы ты это сделал. — Красс наклонился вперед и облизнул губы. Он говорил о власти с каким-то сладострастием. — Буду с тобой откровенен. Душа просит, чтобы я снова взялся за военные дела. Я обладаю состоянием, о котором мечтает любой, но оно — не цель, а лишь средство ее достижения. Можешь ли ты назвать страну, которая воздвигла памятник человеку лишь за то, что он богат? Какой из народов поминает в своих молитвах обладателя миллионов, давно умершего и известного лишь числом своих домов? По-настоящему долгая слава рождается лишь под палочкой для письма — а я не поэт! — или на поле боя. Вот почему так важно, чтобы ты уговорил Помпея заключить прочное соглашение со мной.

— Он не мул, которого ведут на рынок, — возразил Цицерон. Его, насколько я мог заметить, начала коробить бесцеремонность старого врага. — Ты сам знаешь, каков он.

— Знаю, и еще как! Но никто в мире не обладает таким даром убеждения, как ты. Это ты заставил его покинуть Рим. Ты! И не отрицай этого. Так неужели теперь ты не убедишь его вернуться?

— Он полагает, что сможет вернуться, только если станет единственным верховным начальником. А иначе не вернется вовсе.

— Значит, Рим больше никогда не увидит его, — отрезал Красс, чье дружелюбие стало трескаться и осыпаться, как краска на одном из его не самых роскошных домов. — Ты прекрасно знаешь, что случится завтра. И действие будет разворачиваться так же предсказуемо, как в театральном фарсе. Габиний выдвинет твой закон, а Требеллий по моему поручению наложит на него вето. Тогда Росций, также следуя моим предписаниям, предложит поправку об учреждении совместного начальствования, и пусть хоть один из трибунов осмелится наложить вето на это предложение. Если Помпей откажется, то уподобится жадному мальчишке, который готов испортить пирог, лишь бы не делиться им.

— Не соглашусь с тобой. Люди любят его.

— Тиберия Гракха тоже любили, но это не принесло ему пользы. Ужасная судьба для радетеля за отечество. Тебе стоит вспомнить о нем, — проговорил Красс, поднимаясь. — И о собственных интересах, Цицерон. Разве не видишь ты, что с Помпеем тебя ждет забвение? Ни одному человеку не дано стать консулом, если против него выступает вся аристократия. — Цицерон тоже встал и осторожно принял протянутую Крассом руку. Тот сжал ладонь Цицерона и подтянул его к себе. — Уже во второй раз, — сказал он, — я протягиваю тебе руку дружбы, Марк Туллий Цицерон. Третьего раза не будет.

С этими словами он вышел из дома, причем так стремительно, что я не успел открыть перед ним дверь. Вернувшись назад, я обнаружил, что Цицерон стоит на том же месте. Он разглядывал, хмурясь, собственную ладонь.

— Это подобно прикосновению к змеиной коже, — усмехнулся он. — Действительно ли он намекнул, что мы с Помпеем можем разделить судьбу Тиберия Гракха? Скажи мне, не ослышался ли я?

— Да, сказано было именно так: «ужасная судьба для радетеля за отечество», — прочел я свою запись. — А что за судьба постигла Тиберия Гракха?

— Загнанный в угол, словно крыса, он был убит знатью в храме, хотя, будучи трибуном, пользовался неприкосновенностью. Лет шестьдесят прошло с тех пор, не меньше. Тиберий Гракх! — стиснул он пальцы в кулак. — А знаешь ли, Тирон, на мгновение я был готов поверить ему. Но клянусь тебе, лучше не быть консулом, чем жить с чувством, что я достиг этого лишь благодаря Крассу.

— Я верю тебе, сенатор. Помпей стоит десятерых таких, как он.

— Скорее сотни… Даже при всех его сумасбродствах.

Я занялся новыми делами, приводя в порядок стол и составляя утренний список посетителей, в то время как Цицерон сидел в комнате для занятий. Вернувшись, я увидел на его лице странное выражение. Я передал ему список и напомнил, что в доме все еще толпятся клиенты в ожидании приема, и в их числе — один сенатор. Цицерон рассеянно указал на двоих, включая Гибриду, и вдруг распорядился:

— Пусть этим займется Сосифей. У меня есть для тебя иное задание. Отправляйся в архив и просмотри анналы за год консульства Муция Сцеволы и Кальпурния Пизона Фруги. Перепиши все, что касается действий Тиберия Гракха в должности трибуна и его земельного закона. И ни слова никому о том, что ты делаешь. Выдумай что-нибудь, если тебя спросят. Ну же! — улыбнулся он впервые за неделю и вскинул руку, легко коснувшись меня пальцами. — Иди, мой мальчик. Иди!

Прослужив ему много лет, я привык к таким неожиданным и властным приказаниям. Мне оставалось лишь поплотнее запахнуться в плащ, готовясь к встрече с холодом и сыростью, и отправиться в путь. Никогда еще город не казался мне столь мрачным и подавленным — посреди зимы, под темным и низким небом, с нищими на каждом углу. А кое-где в канаве мог попасться окоченевший труп бедняги, скончавшегося ночью. Я быстро прошел по зловещим улицам, пересек форум и поднялся по ступенькам архива. В том же здании ранее я отыскал скудные официальные данные о Гае Верресе. После того мне не раз приходилось бывать здесь по разным делам — особенно когда Цицерон был эдилом, — а потому лицо мое было хорошо знакомо служащим. Мне дали нужный свиток без малейших вопросов. Я положил его на стол для чтения, стоявший у окна, и, не снимая перчаток, развернул озябшими пальцами. Утренний свет был блеклым, в зале сильно дуло, а я не вполне понимал, что мне требуется. Анналы — во всяком случае, пока до них не добрался Цезарь — содержали недвусмысленный и точный отчет о случившемся за каждый год: имена магистратов, названия принятых законов, войны, случаи голода, затмения и прочие природные явления. Анналы основывались на своде, который ежегодно составлял великий понтифик, и вывешивались на белой доске у здания коллегии жрецов.

История всегда привлекала меня. Как когда-то написал сам Цицерон: «Не знать, что было до того, как ты родился, — значит навсегда остаться ребенком. В самом деле, что такое жизнь человека, если память о древних событиях не связывает ее с жизнью наших предков?»[27] Забыв о холоде, я мог бы день напролет с блаженным чувством разворачивать этот свиток, роясь в событиях более чем шестидесятилетней давности. Я обнаружил, что в том же году, 621-м от основания Рима, царь пергамский Аттал III скончался, завещав свое царство Риму, что Сципион Афиканский Младший уничтожил испанский город Нуманцию, перебив всех его жителей, за исключением лишь пятидесяти, чтобы провести их в цепях во время своего триумфа, и что Тиберий Гракх, трибун, известный своими крайними взглядами, внес закон о разделе общественных земель между простолюдинами, которые тогда, по обыкновению, испытывали тяжелые невзгоды. Ничто не меняется, подумал я. Закон Гракха привел в ярость сенатских аристократов, которые увидели в нем угрозу своим имениям и уговорили или принудили трибуна по имени Марк Октавий наложить вето. Но поскольку тот пользовался всенародной поддержкой, Гракх заявил с ростры, что Октавий нарушает свою священную обязанность — защищать народные интересы. Посему он призвал народ голосовать — триба за трибой — за отстранение Октавия от должности. Люди тут же приступили к этому. Когда первые семнадцать из тридцати пяти триб подавляющим большинством высказались за отстранение, Гракх приостановил голосование и предложил Октавию отозвать свое вето. Октавий ответил отказом. Тогда Гракх призвал богов в свидетели, что изгоняет товарища с должности против своей воли, и провел голосование в восемнадцатой трибе, заручившись большинством. Октавий лишился трибунства («стал обычным гражданином и незаметно скрылся»). Земельный закон был принят. Но знать — как Красс напомнил Цицерону — несколькими месяцами позже осуществила свою месть: Гракх, окруженный в храме Фидес, был до смерти забит палками, а тело его брошено в Тибр.

Я снял с запястья висевшую на нем восковую табличку и взял стилус. Помню, как я оглянулся, желая убедиться, что нахожусь в одиночестве, прежде чем начать переписывать нужные отрывки. Теперь-то я понимал, почему Цицерон так настаивал на соблюдении тайны. Пальцы мои окоченели, а воск застыл. Неудивительно, что буквы выходили просто ужасными. Однажды в дверях появился сам Катул, хранитель архива, и пристально уставился на меня. Я испугался, что сердце мое сейчас выскочит из груди, пробив ребра. Но старик был близорук, да и вряд ли он узнал бы меня — он был не из числа государственных мужей. Поговорив с одним из своих вольноотпущенников, он ушел. А я завершил свою работу и чуть ли не бегом бросился прочь — по обледенелым ступенькам, а потом через форум, к дому Цицерона, прижимая к себе восковую табличку и думая о том, что никогда еще не выполнял более важного утреннего поручения.

Когда я добрался до дома, Цицерон все еще шушукался с Антонием Гибридой. Впрочем, заметив меня в дверях, он быстро свернул беседу. Гибрида был одним из тех воспитанных и утонченных людей, чью жизнь и внешность разрушило вино. Даже находясь на изрядном расстоянии от него, я ощущал в воздухе винный перегар — запах фруктов, гниющих в канаве. Несколькими годами ранее его изгнали из сената за банкротство и сомнительную нравственность, то есть за продажность и пьянство. К тому же он купил на аукционе рабыню, красивую молоденькую девушку, и открыто взял ее в любовницы. Но как ни странно, он нравился народу именно из-за своего распутства и вот уже год был трибуном, расчищая себе путь обратно в сенат. Дождавшись, когда он уйдет, я передал Цицерону свою запись.

— Что ему нужно? — полюбопытствовал я.

— Хочет моей поддержки на преторских выборах.

— Наглости ему не занимать!

— Должно быть. Впрочем, я обещал поддержать его, — беззаботно произнес Цицерон и, видя мое изумление, воскликнул: — Если он станет претором, у меня будет хотя бы одним соперником меньше в борьбе за консульство!

Положив мою табличку на стол, он внимательно прочитал ее. Потом поставил локти по обе стороны от нее и, опустив подбородок на ладони, перечитал еще раз. Я мог представить, сколь стремительно рождаются мысли в его голове. Наконец Цицерон молвил, обращаясь отчасти ко мне, а отчасти — к себе самому:

— До Гракха никто не пробовал действовать так, и после него тоже. И понятно почему. Подумать только, какое оружие дается человеку! Не важно, победишь или проиграешь, — последствия будут сказываться много лет. — Он поднял на меня взгляд. — Даже не знаю, Тирон. Может, тебе лучше стереть это. — Но едва я сделал движение в сторону стола, быстро возразил: — А может, и не надо.

Вместо этого Цицерон велел мне привести Лаврею и еще пару рабов, чтобы отправить их к сенаторам из ближайшего окружения Помпея попросить тех собраться во второй половине дня, после завершения официальных дел.

— Не здесь, — добавил он, — а в доме Помпея.

Затем Цицерон присел и начал собственноручно писать послание военачальнику. Эту записку он отослал с верховым гонцом, приказав ему не возвращаться без ответа.

— Если Красс хочет вызвать призрак Гракха, — мрачно проговорил Цицерон, когда письмо отправилось в путь, — он его увидит!

Стоит ли говорить о том, что всем другим не терпелось узнать, зачем Цицерон позвал их. Едва суды и прочие присутственные места завершили прием и закрылись, как все до единого явились во дворец Помпея, заняв места вокруг стола. Пустовал только величественный трон, предназначавшийся для хозяина. Помпей отсутствовал, но из уважения к нему на трон никто не сел. Может показаться странным, что такие мудрые и ученые мужи, как Цезарь и Варрон, не знали, какими приемами пользовался Гракх в свою бытность трибуном. Но стоит помнить, что со дня его смерти минуло уже шестьдесят три года и это время было наполнено великими событиями. Никто не проявлял тогда такого жадного любопытства к недавнему прошлому, как в последующие десятилетия. Даже Цицерон подзабыл об этом, пока Красс своей угрозой не всколыхнул воспоминания об отдаленных временах, когда Цицерон готовился к экзаменам на должность защитника. Когда он начал зачитывать отрывок из анналов, поднялся ропот, а окончание чтения было встречено шумными возгласами. Лишь седовласый Варрон, старейший из присутствующих, который по рассказам отца знал о настроении, царившем во время трибунства Гракха, высказал оговорки.

— Тем самым вы даете оправдание, — сказал он, — любому демагогу, который соберет толпу и станет угрожать своему товарищу отстранением от должности, если сочтет, что заручился в трибах поддержкой большинства. Зачем же ограничиваться лишь трибунами? Почему бы не попробовать сместить претора или консула?

— Мы не даем оправдания, — нетерпеливо возразил Цезарь. — Гракх уже дал его для нас.

— Воистину так, — подтвердил Цицерон. — Аристократы убили Гракха, но не объявили его законы не имеющими силы. Я знаю, что имеет в виду Варрон, и отчасти разделяю его беспокойство. Но мы ведем отчаянную борьбу и вынуждены идти на риск.

Раздался одобрительный гул, но решающими оказались голоса Габиния и Корнелия — тех, кому лично приходилось представать перед народом, добиваясь принятия того или иного закона. Им пришлось бы в случае чего изведать на себе месть знати — пострадать телесно и подвергнуться преследованиям в силу закона.

— Подавляющее большинство народа желает учреждения верховного начальствования, и люди хотят, чтобы оно досталось Помпею, — провозгласил Габиний. — Нельзя допустить, чтобы народной воле помешало богатство Красса, способного подкупить пару трибунов.

Афранию захотелось знать, высказал ли свое мнение Помпей.

— Вот послание, которое я ему направил сегодня утром, — поднял Цицерон знакомую записку над головой. — А под ним — ответ, который он тут же прислал мне.

Своим крупным, решительным почерком Помпей начертал одно слово: «Согласен». И все увидели это.

Дело было решено. А потом Цицерон велел мне сжечь письмо.

Утро собрания выдалось на редкость холодным. Среди колоннад и храмов форума блуждал ледяной ветер. Несмотря на лютую стужу, собрание оказалось многолюдным. В дни важных голосований трибуны перебирались с ростры в храм Кастора, где было больше места, и работники ночь напролет строили деревянные помосты, на которые гуськом поднимались граждане, чтобы отдать свой голос. Цицерон прибыл рано, не замеченный никем, — с собой он захватил только меня и Квинта. По пути с холма он заметил вслух, что является лишь постановщиком действа, но никак не одним из главных действующих лиц. Пообщавшись с представителями триб, он вместе со мной отошел к портику базилики Эмилия, откуда хорошо было видно происходящее и при необходимости можно было отдавать распоряжения.

Зрелище было незабываемым. Должно быть, я один из немногих, кто дожил до этих дней, храня память о нем. Десять трибунов в ряд на скамье, и среди них, подобные наемным гладиаторам, две равные по силам пары: Габиний с Корнелием (за Помпея) против Требеллия с Росцием (за Красса). Жрецы и авгуры у ступеней храма. Рыжий огонь на алтаре, увенчанный трепещущим сероватым язычком. И огромная толпа людей, собравшихся на форуме, чтобы проголосовать. С красными от мороза лицами они собирались в кучки вокруг десятифутовых шестов со знаменами, на которых гордо, крупными буквами, были выведены названия триб: ЭМИЛИЯ, КАМИЛИЯ, ФАБИЯ… Если бы кто-нибудь заплутал, он сразу увидел бы, где ему надлежит быть. Собравшиеся шутили, спорили, о чем-то торговались, пока звук трубы не призвал всех к порядку. Пронзительно крича, глашатай представил публике закон во втором чтении. После этого вперед выступил Габиний и произнес краткую речь. Он сказал, что принес радостную весть — ту, о которой молился народ Рима. Помпей Великий, приняв близко к сердцу страдания римлян, готов пересмотреть свое решение и стать главноначальствующим, но только если все захотят этого.

— Хотите ли вы этого? — спросил Габиний и услышал в ответ восторженный рев.

Рев продолжался довольно долго, и немалая заслуга в том принадлежала старшинам триб. При первых признаках того, что крики начинают затихать, Цицерон давал незаметный знак нескольким старшинам, которые передавали сообщение всему форуму, и знамена триб вновь начинали раскачиваться, вызывая новую бурю восторга. Наконец Габиний властным жестом приказал всем успокоиться.

— Так поставим же вопрос на голосование!

Требеллий поднялся со скамьи трибунов медленно и величаво и шагнул вперед. Нельзя было не восхититься отвагой этого человека, который не побоялся выразить несогласие со многими тысячами. Он поднял руку, изъявляя желание взять слово.

Бросив на него презрительный взгляд, Габиний громогласно обратился к толпе:

— Итак, граждане, позволим ли мы ему говорить?

— Нет! — раздался ответный рев.

Требеллий тонким от сильного волнения голосом завопил:

— Тогда я налагаю вето!

Это должно было означать, что закону пришел конец. Так происходило всегда в течение предыдущих четырех столетий, не считая трибунства Тиберия Гракха. Однако в то злосчастное утро Габиний, вновь призвав гудящую толпу к молчанию, спросил:

— Можно ли считать, что Требеллий говорит от имени всех вас?

— Нет! — прокатилось в ответ. — Нет! Нет!

— Есть ли тут кто-нибудь, от чьего имени он выступает?

Лишь завывание ветра стало ответом на эти слова. Даже сенаторы, поддерживавшие Требеллия, не осмеливались поднять голос. Находясь среди однотрибников, они были беззащитны — толпа растерзала бы их.

— Тогда, в соответствии с тем, как поступил Тиберий Гракх, я предлагаю отрешить Требеллия от должности трибуна, поскольку тот нарушил присягу и более не способен представлять народ. Призываю вас проголосовать немедленно!

Цицерон повернулся ко мне.

— А вот и начало представления, — пробормотал он.

Граждане стали недоуменно переглядываться, затем согласно закивали головами и зашумели, начав понимать, о чем идет речь. Во всяком случае, так вспоминаются мне те события теперь, когда я сижу в своей комнатке с закрытыми глазами и пытаюсь восстановить в памяти былое. Люди осознали: они в силах сделать то, чему не могут помешать даже высокородные мужи в сенате. Катул, Гортензий и Красс в великой тревоге начали пробиваться вперед, к собранию, требуя слушаний. Однако им не позволили пройти — Габиний поставил вдоль нижней ступени лестницы ветеранов Помпея, которые никого не пропускали. Особенно сильно переменился в лице Красс, утративший обычную выдержку. Лицо его сделалось красным и исказилось от гнева, он пытался взять трибунал приступом, но его отбрасывали назад. Заметив что Цицерон наблюдает за ним, Красс указал в его сторону и что-то выкрикнул, но мы не расслышали: Красс был далеко, а вокруг стоял невообразимый шум. Цицерон милостиво улыбнулся ему. Глашатай зачитал Габиниево законопредложение: «народ больше не желает, чтобы Требеллий был его трибуном», и счетчики отправились к местам голосования. Как всегда, первыми стали представители трибы Субурана. По мосткам они шли парами и, подав голос, спускались на форум по боковым ступенькам храма. Городские трибы следовали одна за другой, и каждая голосовала за отстранение Требеллия. Затем наступил черед сельских триб. Все это заняло несколько часов, в течение которых Требеллий стоял с посеревшим от тревоги лицом, то и дело переговариваясь со своим сотоварищем Росцием. На короткое время он исчез из трибунала. Я не видел, куда именно направился Требеллий, но догадываюсь, что он просил Красса освободить его от этой обязанности. На форуме сенаторы собирались в маленькие кучки, в то время как их трибы завершали голосование. Катул и Гортензий с мрачными лицами переходили от одного скопления людей к другому. Цицерон тоже кружил между сенаторами, оставив меня позади. С некоторыми он беседовал — например, с Торкватом и его давним союзником Марцеллином, которого тот убедил перейти в лагерь Помпея.

Когда семнадцать триб проголосовали против Требеллия, Габиний распорядился сделать перерыв. Он пригласил Требеллия на трибунал и спросил, готов ли тот склониться перед волей народа и тем самым сохранить за собой трибунат, или же есть необходимость призвать восемнадцатую трибу. Требеллий мог войти в историю как герой и отважный борец за свое дело, и я не раз задавался мыслью о том, не сожалел ли он на склоне лет о своем решении. Но, думаю, тогда он еще мечтал о государственной деятельности. После некоторого колебания он дал понять, что смиряется, и его вето было снято. Вряд ли стоит добавлять, что впоследствии он вызвал презрение обеих сторон и канул в безвестность.

Все взгляды теперь были обращены на Росция, второго трибуна Красса, и именно тогда, в самый разгар дня, у ступеней храма вновь появился Катул. Поднеся сложенные ладони ко рту, он завопил, обращаясь к Габинию и требуя слушаний. Как я уже упоминал, Катул пользовался у народа глубоким уважением за свою любовь к отечеству. Было трудно отказать ему, тем более что он был старшим по возрасту бывшим консулом в сенате. Габиний махнул рукой ветеранам, веля пропустить Катула, и тот, несмотря на почтенный возраст, с прыткостью ящерицы взбежал по ступеням храма.

— А вот это уже ошибка, — вполголоса сказал мне Цицерон.

Как позже сказал Габиний в разговоре с Цицероном, он счел, что аристократы перед лицом поражения пойдут на уступки во имя единства римлян. Как бы не так! Катул принялся метать громы и молнии по поводу lex Gabinia и незаконных приемов, примененных для проведения этого закона. По его словам, для республики было сумасшествием доверить свою безопасность одному человеку. Ведь война — рискованное занятие, особенно на море: что же сделается с главноначальствованием, если Помпей вдруг будет убит? Кто займет его место?

И толпа заревела в ответ:

— Ты!

Это был не тот ответ, которого хотел Катул. Польщенный, он тем не менее знал, что слишком стар для воинского ремесла. Что ему действительно было нужно, так это двойное начальствование — Красса и Помпея, ибо при всем своем презрении к Крассу он сознавал, что богатейший муж Рима по крайней мере станет противовесом мощи Помпея. Но Габиний уже начал понимать, что допустил ошибку, дав слово Катулу. Зимние дни коротки, а голосование надлежало завершить до заката. Грубо прервав бывшего консула, он заявил ему то, что обязан был заявить: пора переходить к голосованию. Росций тут же выскочил вперед и попытался внести официальное предложение о том, чтобы разделить главноначальствование, но народ уже начал уставать и не проявил желания слушать его. Толпа исторгла крик такой силы, что, как рассказывали позже, пролетавший над форумом ворон упал замертво. Все, что Росций мог сделать при таком гвалте, — это показать два пальца, налагая вето и отстаивая назначение двух верховных начальников. Габиний знал, что, если он предложит сместить еще одного трибуна, это обернется поражением для него и утратой возможности учредить в тот же день двойное начальствование. И кто знает, как далеко готова пойти знать, если ей ночью удастся собраться с силами? Поэтому он просто повернулся спиной к Росцию и приказал, несмотря ни на что, поставить закон на голосование.

— Вот оно, — сказал мне Цицерон, когда счетчики со всех ног бросились к своим местам. — Дело сделано. Беги в дом Помпея и скажи, что ему немедленно следует послать известие. Запиши: «Закон принят. Начальником будешь ты. Выступай сразу же. Сегодня к ночи будь в Риме. Твое присутствие необходимо, чтобы все успокоилось. Подпись: Цицерон».

Я убедился, что записал все слово в слово, и поспешил выполнять полученное задание, а Цицерон нырнул в пучину форума, чтобы оттачивать свое искусство — уговаривать, льстить, сочувствовать, порой даже угрожать. Ибо, согласно его философии, не существовало ничего, чего нельзя было бы создать, разрушить или исправить с помощью слов.

Итак, все трибы единогласно одобрили Габиниев закон, которому суждено было иметь гигантские последствия как для Рима, так и для всего мира.

Наступила ночь, форум опустел, бойцы разбрелись по своим лагерям. Твердокаменные аристократы собирались в доме Катула у вершины Палатина, приверженцы Красса — в его жилище, более скромном, стоявшем чуть ниже, на склоне того же холма, победоносные помпеянцы — в особняке своего вождя на Эсквилинском холме. Как всегда, успех оказал поистине волшебное действие. Насколько помню, десятка с два сенаторов набилось в таблинум Помпея, чтобы пить его вино в ожидании триумфального возвращения полководца. Комната была ярко освещена. Там царили густые запахи пота и выпивки вместе с грубым мужским весельем, которое нередко начинается после того, как схлынет напряжение. Цезарь, Африкан, Паликан, Варрон, Габиний и Корнелий — все оказались там, однако вновь пришедших было больше. Всех уже не упомню, но точно были Луций Торкват и его двоюродный брат Авл, а также Метелл Непос и Лентул Марцеллин, оба из знатных семей. Корнелий Сизенна, один из самых горячих сторонников Верреса, расположился как у себя дома, даже клал ноги на столы и стулья. Присутствовали двое бывших консулов — Лентул Клодиан и Геллий Публикола (тот самый Геллий, который все еще был уязвлен шуткой Цицерона по поводу философского собрания). Что до Цицерона, то он сидел отдельно, в соседней каморке, сочиняя благодарственную речь, которую Помпею надлежало произнести на следующий день. В то время мне казалось непостижимым его странное спокойствие, однако, бросая взгляд в прошлое, я склонен считать, что он ощущал некий душевный надлом. Наверное, он понимал: в Риме сломалось то, что трудно исправить даже при помощи его слов. Время от времени Цицерон отсылал меня в переднюю, чтобы узнать, не подъезжает ли Помпей.

Незадолго до полуночи прибыл гонец и сообщил, что Помпей приближается к городу по Латинской дороге. У Капенских ворот уже собралось множество ветеранов, чтобы сопровождать его до дома при свете факелов — на тот случай, если враги Помпея решатся на какой-нибудь отчаянный шаг. Однако Квинт, почти всю ночь круживший по городу совместно с квартальными заводилами, доложил брату, что на улицах все спокойно.

Наконец с улицы донеслись ликующие возгласы, возвестившие о прибытии великого мужа, и в следующее мгновение он был уже среди нас — неправдоподобно большой, улыбающийся, пожимающий руки, приятельски хлопающий кого-то по спине. Даже мне достался дружелюбный толчок в плечо. Сенаторы принялись уговаривать Помпея произнести речь, и Цицерон заметил — чуть громче, чем следовало бы:

— Он пока не может говорить — я еще не написал то, что ему следует сказать.

Я заметил, что на лицо Помпея набежала мимолетная тень. Как обычно, на помощь пришел Цезарь, залившийся искренним смехом. Сам Помпей вдруг улыбнулся, шутливо погрозив пальцем. Обстановка разрядилась, став непринужденной и чуть насмешливой, как на пирушке в шатре полководца после победы, когда все считают своим долгом немного поддеть триумфатора.

Каждый раз, когда в голове всплывает слово «империй», перед моими глазами, словно живой, предстает Помпей — такой, каким он был той ночью. Склонившись над картой Средиземноморья, он раздавал куски суши и моря с тою же небрежностью, с какой обычно разливают вино («Можешь взять себе Ливийское море, Марцеллин. А тебе, Торкват, достанется Западная Испания…»). И такой, каким он был утром, явившись на форум, чтобы забрать свою награду. Летописцы позже укажут, что двадцать тысяч человек устроили давку в сердце Рима, желая увидеть, как Помпея назначат начальствовать над всем миром. Толпа была настолько велика, что даже Катул с Гортензием не решились на последнюю попытку к сопротивлению, хотя, я уверен, очень того хотели. Вместо этого они стояли бок о бок с другими сенаторами, приняв самый добродушный вид, на какой были способны. А Крассу не хватило сил даже на это — что, впрочем, неудивительно, — и он предпочел не приходить вовсе. Речь Помпея, короткая, свелась в основном к выражению благодарности. Составил ее, конечно, Цицерон. Прозвучал, помимо прочего, и призыв к единству. Впрочем, Помпею не было особой нужды говорить — одного его присутствия оказалось достаточно, чтобы цена хлеба на рынках упала вдвое. Столь велика была вера, которую он вселял в народ. А завершил Помпей свое выступление блестящим театральным жестом, придумать который мог только Цицерон:

— Я вновь облачаюсь в одежду, столь знакомую и дорогую мне, — священный красный плащ римского полководца. И не сниму ее, пока не одержу победу в этой войне, а любой иной исход означает для меня смерть!

Подняв в приветствии руку, он сошел с помоста, вернее, отплыл с него на волне криков одобрения. Рукоплескания еще продолжались, когда Помпей, уже покинув ростру, внезапно показался вновь — уверенно поднимающийся по ступеням Капитолия, в ярко-пурпурном плаще, который служит отличительным знаком действующего проконсула. Все сходили с ума от восторга, а я украдкой посмотрел в ту сторону, где стояли Цицерон и Цезарь. На лице Цицерона застыло отвращение с примесью насмешки, Цезарь же явно был восхищен, будто уже узрел собственное будущее. Помпей же проследовал к Капитолийской триаде, где принес в жертву Юпитеру быка, после чего незамедлительно покинул город, не попрощавшись ни с Цицероном, ни с кем-либо еще. Пройдет шесть лет, прежде чем он вернется сюда.

XIII

На ежегодных преторских выборах летом того года Цицерон опережал всех. Подготовка к ним вышла неприглядной и бессвязной, поскольку ей предшествовала борьба вокруг Габиниева закона, когда доверие между сторонниками различных деятелей было разрушено. Передо мной лежит письмо, которое Цицерон написал тем летом Аттику, выражая отвращение ко всем проявлениям общественной жизни: «Трудно поверить, насколько за такой короткий срок, как ты увидишь, обстоятельства ухудшились сравнительно с тем, в каком состоянии ты оставил их»[28].

Дважды голосование приходилось прерывать досрочно из-за драк, вспыхивавших на Марсовом поле. Цицерон подозревал Красса в подкупе черни для срыва голосования, но не нашел доказательств этого. Какова бы ни была истина, лишь к сентябрю восемь избранных преторов смогли собраться в сенате, чтобы определить, кто в каком суде будет председательствовать. По обычаю, они тянули жребий.

Самой заманчивой была должность городского претора, который в те времена ведал всеми судебными делами и считался третьим лицом в государстве после двух консулов. Он устраивал Аполлоновы игры[29]. Эта должность пленяла всех, возглавить же суд по растратам не желал никто ни за какие блага — работа была выматывающей.

— Конечно же, мне хотелось бы стать городским претором, — доверительно поведал мне Цицерон, когда мы с ним направлялись тем утром в сенат. — И я скорее удавился бы, чем согласился целый год расследовать растраты. Но я соглашусь на любую должность в промежутке между этими двумя.

Настроение у него было приподнятое. Выборы наконец состоялись, и он получил наибольшее число голосов. Помпей покинул не только Рим, но и Италию, так что Цицерону не пришлось бы постоянно находиться в тени великого мужа. Теперь Цицерон вплотную приблизился к консулату — на расстояние вытянутой руки.

Церемония жеребьевки всегда собирала полный зал зрителей, поскольку сочетала важное государственное дело с игрой случая. К тому времени, когда мы пришли, большинство сенаторов уже собрались. Цицерон был встречен шумными приветствиями — восторженными возгласами со стороны своих старых соратников из числа педариев и презрительными выкриками аристократов. Красс, по своему обыкновению, развалился на передней консульской скамье, глядя на Цицерона из-под опущенных век, словно кот, который притворяется спящим, наблюдая за прыгающей поблизости птахой. Итоги выборов в целом соответствовали ожиданиям Цицерона, и, если я назову вам остальных новоизбранных преторов, вы получите неплохое представление о том, как тогда вершились государственные дела. Помимо Цицерона, были еще лишь двое мужей, наделенных изрядными способностями. Оба спокойно дожидались своей очереди тянуть жребий. Самым одаренным, несомненно, был Аквилий Галл — некоторые считали его законником лучше Цицерона. Он уже был уважаемым судьей и обладал качествами, делавшими его образцом для подражания, — такими, как блестящий ум, скромность, справедливость, доброта, великолепный вкус. А вдобавок — роскошным особняком на Виминальском холме. Памятуя обо всех этих достоинствах, Цицерон намеревался предложить Аквилию, который был старше его, вместе побороться за консульство. С Галлом мог сравниться, во всяком случае, по весу в обществе, Сульпиций Гальба, принадлежавший к известной аристократической фамилии, у которого в атриуме висело множество масок консулов. Не оставалось никаких сомнений в том, что он станет одним из соперников Цицерона в борьбе за консульскую должность. Честный и способный, он отличался также резкостью и надменностью, что обернулось бы против него в случае напряженной борьбы. Четвертым по одаренности был, полагаю, Квинт Корнифиций, хотя его высказывания иногда звучали до того нелепо, что вызывали у Цицерона смех. Этот богач, рьяный защитник старых верований, беспрестанно твердил о том, что Рим должен бороться с упадком нравов. Цицерон называл его «кандидатом богов».

У тех, кто следовал за этими мужами, особых достоинств, боюсь, не наблюдалось. Примечательно, что четверо остальных свежеизбранных преторов в свое время были изгнаны из сената — кто за денежную недостачу, а кто и за нехватку совести. Самым пожилым из них был Вариний Глабер, один из тех неглупых и вечно недовольных людей, которые уверены в своем жизненном успехе и не могут поверить в неудачу, когда она постигает их. Семь лет назад он уже был претором, и сенат вверил ему войско для подавления восстания Спартака. Однако его слабые легионы терпели от взбунтовавшихся рабов поражение за поражением, и он, покрытый позором, на время исчез из общественной жизни. За ним шел Гай Орхивий — «сплошной напор и ни капли одаренности», как определил его Цицерон. Тем не менее он пользовался поддержкой крупного объединения избирателей. На седьмое место в умственном отношении Цицерон ставил Кассия Лонгина — «бочонок сала», как иногда именовали этого человека, самого толстого в Риме. Таким образом, на восьмом месте оказывался не кто иной, как Антоний Гибрида — тот самый пьяница, который взял себе в жены девчонку-рабыню. Цицерон согласился помочь ему на выборах: пусть среди преторов окажется хотя бы один, чьего честолюбия можно не слишком опасаться.

— Знаешь ли, почему его кличут Гибридой? — спросил меня как-то раз Цицерон. — Он наполовину человек, наполовину безмозглый скот. Хотя лично я не вижу в нем человеческой половины.

Однако боги, так почитаемые Корнифицием, не упускают случая покарать человека за подобную спесь, и в тот день они примерно наказали Цицерона. Жребий предстояло тащить из древней урны, которая использовалась столетиями. Председательствовавший консул Глабрион начал вызывать кандидатов в алфавитном порядке; первым шел Антоний Гибрида. Он запустил дрожащую руку в урну за табличкой и передал свой жребий Глабриону, который, приподняв бровь, зачитал вслух:

— Городской претор.

На секунду все присутствующие онемели, а затем зал огласился таким громким хохотом, что голуби, гнездившиеся под крышей, взлетели, роняя перья и помет. Гортензий и еще кое-кто из аристократов, знавшие, что Цицерон помогал Гибриде, показывали на оратора пальцем и хлопали друг друга по плечу в знак насмешки. Красс так развеселился, что едва не упал со своей скамьи, в то время как Гибрида, которому предстояло стать третьим лицом в государстве, просто сиял: несомненно, он истолковал презрительный смех как выражение радости.

Я не видел лица Цицерона, но мог догадаться, какая мысль крутится у него в голове: к его личному невезению прибавится еще безудержное расхищение государственных средств. Вторым пошел Галл, которому достался суд, ведавший избирательным законодательством. Толстяк Лонгин получил в свое ведение дела об измене. А когда «кандидат богов» Корнифиций был вознагражден за свою веру уголовным судом, будущее начало выглядеть откровенно мрачным, и я приготовился к худшему. Но, к счастью, перед нами был еще Орхивий. Он-то и вытянул суд по растратам. А когда Гальбе достался суд по насильственным действиям против государства, перед Цицероном осталось лишь две возможности: или вновь заняться знакомыми ему вымогательствами, или же стать претором по делам чужеземцев, то есть подчиненным Гибриды, — незавидная участь для умнейшего в городе мужа. Он шел по помосту навстречу своему жребию, горестно качая головой: мол, сколько ни хитри, а в государственных делах все решает случай. Цицерон сунул в урну руку и вытащил то, что было ему суждено, — дела о вымогательствах. Просматривалось некое приятное совпадение в том, что объявление о выпавшем жребии зачитал именно Глабрион — бывший председатель суда, где сделал себе имя Цицерон. Претором по делам чужеземцев сделался Вариний, жертва Спартака. Все суды на предстоящий год были обеспечены председателями, и, кроме того, предварительно определились кандидаты в консулы.

Увлекшись круговертью событий государственной важности, я чуть было не забыл упомянуть о том, что той весной забеременела Помпония. Сообщая об этом Аттику, Цицерон в порыве ликования писал: «вот доказательство того, что брак с Квинтом все-таки дает плоды». Дитя — здоровый мальчик — появилось на свет вскоре после преторианских выборов. Меня пригласили присутствовать при обряде очищения на десятый день после рождения ребенка. Это стало для меня предметом особой гордости и признаком того, что мое положение в семье стало еще более высоким. Церемония состоялась в храме богини Теллус[30], неподалеку от родового жилища. Вряд ли хоть кто-нибудь на свете любил своего племянника так же горячо, как Цицерон. Он настоял на том, чтобы заказать у серебряных дел мастера великолепный амулет для младенца. После того как малыш Квинт, которого жрец окропил водой, оказался на руках у Цицерона, я внезапно осознал, насколько тому хотелось иметь собственного сына. Стремление любого мужа стать консулом, должно быть, во многом обусловлено желанием того, чтобы его сын, и внук, и сыновья его сыновей — и так до бесконечности — могли в соответствии с ius imaginum[31] выставлять его посмертную маску в семейном атриуме. Что толку заботиться о славе семейного имени, если роду суждено прерваться, даже не начавшись? Теренция стояла у противоположной стены храма и внимательно следила, как ее муж нежно поглаживает щечку младенца кончиком мизинца, Видимо, она думала о том же.

Рождение ребенка часто заставляет взглянуть на будущее по-новому, и я уверен, что именно поэтому Цицерон вскоре после рождения племянника позаботился о помолвке Туллии, которой тогда было десять лет. Для него она по-прежнему оставалась светом очей, и он, при всей занятости судебными и государственными делами, почти каждый день выкраивал хотя бы немного времени, чтобы почитать дочери или поиграть с ней в какую-нибудь игру. Свой замысел он обсудил сначала с ней, а не с Теренцией, проявив, как всегда, и нежность, и хитрость.

— Скажи-ка, — обратился он к Туллии однажды утром, когда мы втроем были в комнате для занятий, — не хотела бы ты когда-нибудь выйти замуж?

Та ответила, что хотела бы, и даже очень. Цицерон полюбопытствовал, кого ей хотелось бы получить в мужья.

— Тирона! — вскричала Туллия, обхватив меня руками.

— Боюсь, у него совсем нет времени на то, чтобы обзавестись женой, — торжественно ответил Цицерон. — Ему приходится слишком много работать, помогая мне. Не назовешь ли кого-нибудь еще?

Туллия знала лишь немногих мужчин, достигших зрелого возраста, и ей не пришлось долго раздумывать: с ее уст слетело имя Фруги, который со времен дела Верреса был возле Цицерона так долго, что стал почти членом семейства.

— Фруги! — воскликнул Цицерон так, словно эта идея буквально только что осенила его самого. — Отличная мысль! А ты уверена, что тебе нужно именно это? Уверена? Давай сейчас же пойдем и скажем маме.

Так Теренция оказалась побежденной на собственном поле. Муж оставил ее с носом ловко, точно какого-нибудь слабоумного аристократа в сенате. Не то чтобы ей так уж претил Фруги. Он казался Теренции вполне подходящим женихом: учтивый, рассудительный молодой человек, которому исполнился двадцать один год, из очень знатной семьи. Но она была достаточно проницательна и понимала, что Цицерон готовит себе преемника, которого собирается обучить и вывести на общественное поприще — по сути, вместо собственного сына. И это, несомненно, вызывало у нее тревожные мысли. А на угрозы Теренция всегда отвечала предельно резко. Церемония обручения состоялась в ноябре, и все прошло довольно гладко. Фруги, которому невеста, надо сказать, была весьма по сердцу, застенчиво надел ей на палец кольцо под одобрительными взглядами представителей обоих семейств и их домочадцев. Было условлено, что свадьба состоится пять лет спустя, когда Туллия достигнет зрелости. Но в тот вечер между Цицероном и Теренцией случилась одна из самых яростных ссор. Разыгралась она в таблинуме, прежде чем я успел убраться оттуда. Цицерон сделал вполне невинное замечание о том, что семейство Фруги тепло встретило Туллию. Зловеще помолчав, Теренция ответила, что семейка в самом деле приветливая, что, впрочем, неудивительно, если учесть…

— Учесть что? — обреченно спросил Цицерон. Он, судя по всему, уже считал ссору неизбежной, как рвоту после поедания несвежей устрицы. А с тем, что неизбежно, лучше разобраться сразу.

— Если учесть, какие связи они обретают, — ответила Теренция и сразу же перешла в атаку, нанеся удар своим излюбленным способом. Иными словами, разговор шел о том, что Цицерон ведет себя постыдно, пресмыкаясь перед Помпеем и сворой его приспешников-провинциалов. Таким образом, утверждала Теренция, их семья противопоставила себя всем достойнейшим людям в государстве. И еще он способствовал противоправному принятию Габиниева закона, усилившего власть толпы. Не упомню уже всего, что сказала она. Да разве это важно? Как и при большинстве супружеских перепалок, нужен был лишь повод, истинная же причина заключалась в ином — в неспособности Теренции произвести на свет сына, породившей полуотеческую привязанность Цицерона к Фруги. Тем не менее я хорошо помню, что Цицерон дал жене отпор, заявив, что Помпей, при всех его недостатках, — великолепный солдат, чего не может оспорить никто. Когда его сделали главноначальствующим, он тут же занялся наведением порядка на море, сведя на нет пиратскую угрозу за каких-нибудь сорок девять дней. Вспоминается и едкий ответ Теренции: раз море удалось очистить от пиратов за каких-нибудь семь недель, должно быть, они были не так опасны, как твердили Цицерон со своими дружками! В этот миг мне удалось наконец выскользнуть из комнаты и забиться в свой уголок, так что остального я не слышал. Однако обстановка в доме на несколько дней стала хрупкой, как неаполитанское стекло.

— Видишь, как тяжело мне приходится? — пожаловался Цицерон на следующее утро, потирая лоб костяшками пальцев. — Ни в чем я не нахожу облегчения — ни в труде, ни в отдыхе.

Что до Теренции, то ее все больше тяготили думы о предполагаемом бесплодии. Дни напролет молилась она в храме Юноны на Авентинском холме, где во всех уголках ползали лишенные яда змеи, способные придать женщине плодовитость, и ни одному мужчине не дозволялось даже украдкой заглянуть туда, в святая святых. Еще я слышал от ее служанки, что в своей спальне она устроила святилище богини.

Сдается мне, что в душе Цицерон разделял мнение Теренции о Помпее. Было нечто подозрительное в том, как быстро он одержал победу («В конце зимы подготовил, — говорил Цицерон, — с наступлением весны начал, в середине лета закончил»). Это наводило на мысль: не мог ли с задачей справиться полководец без чрезвычайных полномочий? Как бы то ни было, усомниться в успехе не мог никто. Пиратов изгнали сперва из вод, омывающих Сицилию и Африку, — на восток, в Иллирийское море, к Ахайе, — а затем очистили от них все побережье Греции. Наконец Помпей поймал их в ловушку, заперев в Корацезиуме, который стал последним надежным оплотом пиратов в Киликии. Десять тысяч человек погибло тогда в великой битве на море и суше, четыреста кораблей было потоплено. Еще двадцать тысяч захватили в плен. Но вместо того чтобы распять пленников — как, несомненно, поступил бы Красс, — Помпей распорядился переселить их с женами и детьми вглубь страны, в обезлюдевшие города Греции и Малой Азии, один из которых он с присущей ему скромностью переименовал в Помпеиополис. И все это — без ведома сената.

Цицерон наблюдал за успехами своего покровителя со смешанными чувствами («Помпеиополис! О боги, до чего безвкусно!») — не в последнюю очередь потому, что знал наперед: чем больше Помпея будет распирать от успехов, тем длиннее станет тень, которая ляжет на будущность самого Цицерона. Тщательное вынашивание замыслов и подавляющее численное преимущество войска — такими были главные составляющие триумфов Помпея как на поле боя, так и в Риме. И как только первая задача — разгром морских разбойников — была выполнена, пришло время второй: Габиний на форуме принялся склонять всех к тому, чтобы отобрать восточные легионы у Лукулла и передать Помпею. Использовал он все ту же уловку: пользуясь полномочиями трибуна, созывал к ростре свидетелей, которые в самых мрачных тонах живописали картину войны с Митридатом. Легионеры, не получавшие жалованья уже несколько лет, попросту отказались покинуть зимний лагерь. Нищенское существование, которое влачили простые бойцы, Габиний противопоставлял гигантскому состоянию их начальствующего-аристократа, который привез с войны столько добычи, что смог купить целый холм у ворот Рима и построить там великолепный дворец. Достаточно сказать, что все залы для приемов в нем были названы в честь богов. Габиний вызвал к ростре архитекторов Лукулла и заставил их представить народу все чертежи и модели. С тех пор имя Лукулла стало синонимом кричащей роскоши, и разъяренные граждане сожгли его чучело на форуме.

В декабре Габиний и Корнелий перестали быть трибунами, и в дело вступил новый ставленник Помпея — отныне его интересы на народных собраниях отстаивал избранный трибуном Гай Манилий. Он тут же выдвинул законопредложение, согласно которому Помпей принимал войска, выставленные против Митридата, и брал в управление три провинции — Азию, Киликию и Битинию, причем две последние ранее были отданы Лукуллу. Цицерон, видимо, вовсе не желал высказываться по данному вопросу. Но призрачные надежды на то, что ему удастся отмолчаться, развеялись, когда к нему пожаловал Габиний с посланием от Помпея. Тот кратко желал Цицерону благополучия и выражал надежду на то, что он поддержит Манилиев закон, «все его положения», не только закулисно, но и публично, выступая с ростры.

— «Все его положения», — повторил Габиний с ухмылкой. — Наверное, ты знаешь, что это означает.

— Полагаю, это означает законодательную оговорку, согласно которой ты получаешь легионы на Евфрате, а заодно и защиту от уголовного преследования, притом что твое трибунство закончилось.

— Точно, — снова осклабился Габиний и довольно сносно изобразил Помпея, приняв гордую осанку и надув щеки: — Не правда ли, он умен? Разве не говорил я вам, что он просто умница?

— Успокойся, Габиний, — устало проговорил Цицерон. — Уверяю тебя, я желаю только одного — чтобы к берегам Евфрата отправился именно ты.

В государственных делах очень опасно оказаться в роли мальчика для битья при великом муже. Но именно это теперь выпало Цицерону. Те, кто никогда не осмелился бы оскорбить или даже осудить Помпея, отныне могли безнаказанно дубасить его защитника, и все прекрасно знали, кому на деле предназначаются эти удары. Но от исполнения прямого приказа главноначальствующего уклониться было нельзя, и Цицерону пришлось произнести свою первую речь с ростры. Он готовил ее с необыкновенным тщанием и несколько раз заранее продиктовал мне, а затем показал Квинту и Фруги, чтобы выслушать их отзывы. От Теренции же Цицерон рассудительно утаил ее, зная: копию придется отослать Помпею и поэтому потребуется немало лести. (Я смотрю в свиток и вижу то место, где Квинт дополнил слова о «ниспосланной свыше доблести» Помпея: получилась «ниспосланная свыше необычайная доблесть».) Цицерон сочинил блестящий лозунг, вместивший в себя все заслуги Помпея: «Один закон, один муж, один год» — и часами корпел над заключительной частью. Он твердо знал, что в случае неудачи на ростре его положение в обществе пострадает, а враги скажут, что у оратора нет связи с народом, ибо его слова не трогают римский плебс. Наутро перед выступлением он по-настоящему заболел от волнения. Цицерона беспрерывно тошнило, а я стоял рядом, подавая ему полотенце. Он был настолько изможден и бледен, что я всерьез забеспокоился, достанет ли у него сил добрести до форума. Однако, по его глубокому убеждению, любой исполнитель, сколь бы опытен он ни был, должен бояться перед выходом на сцену: «ты должен напрячься, как согнутый лук, если хочешь, чтобы стрелы летели»; и когда мы достигли задворков ростры, Цицерон был уже готов выступать. Вряд ли стоит упоминать о том, что он не взял с собой никаких записей. Манилий объявил имя выступающего; последовали рукоплескания. Утро было превосходным — чистым и ясным. Собралась огромная толпа. Цицерон оправил рукава, выпрямился и медленно взошел к шуму и свету.

Помпею вновь противостояли Катул и Гортензий, но со времени принятия Габиниева закона они не придумали новых доводов, и Цицерон не отказал себе в удовольствии позабавиться над ними.

— Что же говорит Гортензий? — с издевкой спросил он. — Если надо облечь всей полнотой власти одного человека, то, по мнению Гортензия, этого более других достоин Помпей, но все же предоставлять всю полноту власти одному человеку не следует. До чего же устарели эти речи, опровергнутые скорее действительностью, чем словами. Ведь именно ты, Гортензий, употребив все свое богатое и редкостное дарование, убедительно и красноречиво возражал в сенате храброму мужу Габинию, когда тот предложил назначить одного военачальника для борьбы с морскими разбойниками. И что же? Клянусь бессмертными богами, если бы тогда римский народ придал твоему мнению больше значения, чем своей безопасности и своим истинным интересам, разве мы сохраняли бы и поныне нашу славу и владычество над миром?

Если Помпей хочет поставить Габиния во главе одного из легионов, пусть так и будет, заявил Цицерон. Ибо кто еще, кроме самого Помпея, сделал столь много для разгрома пиратов?

— Сам же я, — торжественно заключил Цицерон, — обещаю и обязуюсь перед римским народом посвятить свершению этого дела все свое усердие, ум, трудолюбие, дарование, все то влияние, каким я пользуюсь благодаря милости римского народа, то есть благодаря своей преторской власти, а также своему личному авторитету, честности и стойкости. И я призываю в свидетели всех богов, в особенности тех, которые являются покровителями этого священного места и видят все помыслы всех государственных мужей; делаю это не по чьей-либо просьбе, не с целью приобрести своим участием в этом деле расположение Помпея, не из желания найти в чьем-либо мощном влиянии защиту от возможных опасностей и помощь при соискании почетных должностей, так как опасности я — насколько человек может за себя ручаться — легко избегну своим бескорыстием; почестей же я достигну не благодаря одному человеку, не выступлениями с этого места, а, при вашем благоволении, все тем же своим неутомимым трудолюбием. Итак, все взятое мной на себя в этом деле было взято — я твердо заявляю об этом — ради блага государства[32].

Он покинул ростру под уважительные хлопки. Закон был принят, Лукулл лишен начальствования над войсками, а Габиний получил легатство. Что до Цицерона, то он преодолел еще одно препятствие на пути к консульству, но ценой небывалой ненависти со стороны аристократов.

Позже он получил письмо от Варрона с описанием того, как Помпей встретил известие о получении им полной власти над римскими войсками на Востоке. Центурионы, наперебой поздравляя Помпея, сгрудились вокруг полководца в его эфесской ставке, он же, нахмурив брови, хлопнул себя по бедру и («утомленным голосом», по свидетельству Варрона) произнес: «Увы, что за бесконечная борьба! Насколько лучше было бы остаться одним из незаметных людей — ведь теперь я никогда не избавлюсь от войн, никогда не спасусь от зависти, не смогу мирно жить в деревне с женой!» Такое притворство трудно было принять на веру, ведь все знали, насколько сильно он желал этой власти.

Преторство принесло Цицерону новые почести. Теперь, когда бы он ни вышел из дому, его уже охраняли шестеро ликторов. Впрочем, Цицерон почти не обращал на них внимания. То были неотесанные парни, которых взяли на службу за силу и жестокий нрав: если римского гражданина приговаривали к наказанию, они с готовностью исполняли приговор. Им не было равных в умении всыпать кому-либо палок или отрубить голову. Поскольку они занимались этим постоянно, некоторые за долгие годы службы привыкали к власти и смотрели на охраняемых ими магистратов чуть свысока из-за того, что те недолго оставались на месте: сегодня ты здесь, а завтра тебя нет. Цицерона коробило, когда они с преувеличенной грубостью расталкивали людей, очищая ему дорогу, а также приказывали окружающим обнажить голову или спешиться при приближении претора. Ведь люди, подвергавшиеся оскорблениям, были его избирателями. Он просил ликторов быть повежливее, и какое-то время те слушались, но скоро брались за старое. Главный из них, так называемый «ближний» ликтор, который постоянно должен был находиться возле охраняемого, был особенно несносным. Не помню уже его имени, но он всегда наушничал, сообщая Цицерону о намерениях других преторов, собирал по крохам сплетни у своих товарищей-ликторов, не сознавая, что его поведение представляется Цицерону крайне подозрительным. Ибо Цицерон знал: сплетни — это разновидность торговли, в которой ликтор предлагает сведения о «своем» магистрате. Однажды утром он пожаловался мне:

— Эти люди — живое предупреждение о том, что случается с любым государством, имеющим постоянных служащих. Из наших слуг они становятся нашими господами!

Как и он, я теперь занимал более высокое положение. Стало ясно, что, как доверенный письмоводитель претора, я, даже будучи рабом, вправе рассчитывать на особую любезность со стороны людей, с которыми встречается мой хозяин. Цицерон заранее предупредил: мне могут предлагать деньги, чтобы я использовал свое влияние в интересах просителей. А когда я начал горячо возражать, что никогда в жизни не приму взятки, он оборвал меня:

— Нет, Тирон, собственные деньги тебе не помешают. Почему бы и нет? Прошу об одном: говорить, кто тебе заплатил. Каждому, кто явится с подношением, говори, что мои решения не покупаются, что я рассматриваю беспристрастно любое дело. В остальном же полагаюсь на твою рассудительность.

Разговор этот имел для меня огромное значение. Я всегда надеялся на то, что рано или поздно Цицерон даст мне хоть какую-то свободу. Разрешение сберегать деньги стало предвестием того заветного дня. Суммы перепадали небольшие — пятьдесят монет, иногда сто. Ожидалось, что в обмен я подсуну претору под нос такой-то свиток или составлю рекомендательное письмо и передам ему на подпись. Деньги я хранил в небольшом кошеле, который прятал за расшатанным кирпичом в стене своей каморки.

Как претор, Цицерон был обязан преподавать право одаренным детям из хороших семейств. В мае, после сенатских каникул, у него появился новый молодой ученик — шестнадцати лет от роду. Это был Марк Целий Руф из Интерамнии, сын богатого ростовщика и влиятельного магистрата, ведавшего проведением выборов, из трибы Велина. Цицерон согласился, главным образом из желания сохранить хорошие отношения с отцом, быть наставником мальчика на протяжении двух лет, после чего тот должен был завершить обучение в другой семье — у Крассов, поскольку ее глава был связан с отцом Целия. Последний хотел, чтобы наследник в первую очередь научился распоряжаться своим состоянием. То был низенький хитрый человечек, образчик заимодавца: похоже, сын для него был лишь вложением капитала, которое никак не приносило отдачи.

— Бить его надо регулярно, — напутствовал он Цицерона, еще не успев представить ему сына. — Мальчишка неглупый, вот только непутевый и распущенный. Так что разрешаю стегать его сколько душе угодно.

Вид у Цицерона был озадаченный. За всю свою жизнь он не отстегал ни одного человека. Но, к счастью, впоследствии отлично поладил с молодым Целием, который оказался полной противоположностью отцу. Он был высок и хорош собою, а также полностью равнодушен к деньгам и денежным отношениям. Цицерон находил это забавным, я — не очень: многие докучные обязанности, от которых Целий увиливал всеми силами, как правило, приходилось выполнять мне. И все же, оглядываясь назад, я вынужден признать, что юноша отличался редкостным обаянием.

Не буду вдаваться в подробности преторства Цицерона, ведь я пишу не учебник по юриспруденции, и вам, должно быть, не терпится, чтобы я перешел к самому занятному — консульским выборам. Стоит сказать, что Цицерон имел славу честного и справедливого судьи, а знания и опыт позволяли ему легко справляться с работой. Если же Цицерон не мог распутать правовое хитросплетение и нуждался в мнении еще одного знающего человека, он обращался к Сервию Сульпицию, своему старому приятелю, с которым они вместе учились у Молона. А иной раз отправлялся к уважаемому всеми претору суда по выборным делам Аквилию Галлу, чей дом стоял на Виминальском холме. За время председательства Цицерона самым крупным оказалось дело Гая Лициния Мацера, родственника и сторонника Красса. Речь шла о его отрешении от должности наместника Македонии за злоупотребления. Слушания продолжались несколько недель, и Цицерон вынес вполне справедливое решение, но однажды не смог удержаться от шутки. Обвинение строилось на том, что Мацер получил полмиллиона в виде незаконных выплат. Поначалу тот отрицал это. Тогда были представлены доказательства того, что именно такую сумму уплатили ссудной компании, которая находилась под его управлением. Мацер тут же изменил свои показания и заявил, что действительно помнит эти выплаты, но думал, что они вполне законны.

— Что ж, вполне возможно, — сказал Цицерон присяжным, знакомя их с уликами, — вполне возможно, что обвиняемый так и думал. — Он погрузился в молчание, достаточно долгое для того, чтобы некоторые захихикали, а потом напустил на себя преувеличенную серьезность. — Нет-нет, в самом деле, он мог так считать. И в подобном случае, — (тут снова повисла пауза), — все побуждает заключить: этот человек слишком глуп для того, чтобы быть римским наместником.

Я много раз бывал в самых разных судах, и громоподобный смех стал верным признаком того, что Цицерон доказал вину сего мужа убедительнее самого искусного обвинителя. Беда Мацера заключалась вовсе не в том, что он был дураком. Наоборот, он был очень умен, настолько, что считал всех вокруг дураками. Пока присяжные голосовали, он, не ощущая угрозы, отправился домой, чтобы сменить одежду и подстричься, поскольку вечером надеялся отпраздновать победу. В отсутствие Мацера присяжные признали его виновным; и тот уже выходил из дома, чтобы вернуться в суд, когда Красс перехватил его на пороге и рассказал о случившемся. Одни утверждают, что он упал замертво, сраженный этой вестью. Другие — что он вернулся в дом и лишил себя жизни, дабы его сын не изведал унижения в связи со ссылкой отца. Как бы то ни было, дело завершилось его смертью, и у Красса появилась новая причина люто ненавидеть Цицерона, словно для этого недоставало иных причин.

Аполлоновы игры, по обычаю, давали начало сезону выборов, хотя, честно говоря, в те времена казалось, что ему нет конца. Едва завершались одни, как кандидаты начинали готовиться к следующим. По этому поводу Цицерон шутил, что управление государством — это просто времяпровождение между выборами. Именно это, должно быть, и сгубило республику: она объелась выборами до смерти. Как бы то ни было, устройство общественных увеселений в честь Аполлона входило в обязанности городского претора, а им в тот год был Антоний Гибрида.

Римляне не ожидали ничего особенного, а вернее, не ожидали вовсе ничего — было известно, что все свои деньги Гибрида пропил и проиграл. И потому все едва не онемели от неожиданности, когда он устроил не только великолепные театральные постановки, но и пышные представления в Большом цирке: гонки на колесницах с двенадцатью заездами, атлетические состязания и охоту на диких зверей с участием пантер и всевозможных диковинных тварей. Сам я не был там, но Цицерон, вернувшись домой, рассказал мне обо всем в мельчайших подробностях. Он только и говорил что об этих празднествах. Улегшись на одну из лежанок в пустом триклинии — Теренция с Туллией были за городом, — Цицерон в красках описал увиденное им. Там были колесничие, почти полностью обнаженные атлеты — кулачные бойцы, борцы, бегуны, метатели копья и дискоболы, — флейтисты, лирники, танцоры, одетые вакханками и сатирами, курители фимиама, предназначенные к закланию быки и козы с позолоченными рогами, дикие животные в клетках, гладиаторы… Казалось, голова у него все еще идет кругом.

— Во сколько же все это обошлось? Я не перестаю задаваться этим вопросом. Гибрида, должно быть, рассчитывает вернуть издержки, когда поедет в свою провинцию. Слышал бы ты, как громогласно его приветствовали при появлении и уходе! Видно, я чего-то не понимаю, Тирон. Что ж, сколь невероятным это ни казалось, нам следует дополнить список. Пойдем же.

Мы вместе пошли в комнату для занятий, где я открыл сундук и вынул все записи относительно участия Цицерона в консульских выборах. Там было немало тайных списков — существующих сторонников, тех, кого следовало перетянуть на свою сторону, жертвователей, городов, местностей, с указанием на то, насколько горячо в них поддерживают Цицерона. Важнейшим, однако, был перечень вероятных противников. К именам прилагались сведения о каждом — как положительного, так и отрицательного свойства. Возглавлял список Гальба, за ним следовал Галл, затем Корнифиций и, наконец, Паликан. Цицерон взял у меня стилус и своим мелким и аккуратным почерком вписал пятого — того, чье имя он сам ожидал увидеть меньше всего: Антоний Гибрида.

Несколько дней спустя случилось то, что оказало сильнейшее воздействие на судьбу Цицерона и будущее государства, хотя вряд ли он тогда мог догадываться об этом. Нечто вроде крохотной оспины, которую человек обнаруживает у себя однажды утром, не придавая ей большого значения, — и за несколько месяцев та разрастается в гигантскую опухоль. В нашем случае оспиной стало послание, пришедшее нежданно, словно гром среди ясного неба: Цицерона вызывали к верховному понтифику Метеллу Пию. Моего хозяина снедало любопытство — Пий, уже очень старый (ему было не менее шестидесяти четырех лет) и полный достоинства, ранее никогда не снисходил до беседы с ним и уж тем более не звал к себе в гости. Конечно же, мы немедленно пустились в путь, следуя за ликторами, которые расчищали нам дорогу.

В те времена предстоятель обитал на Священной дороге, близ Дома весталок, и я помню, как польщен был Цицерон тем, что его видели входящим в эти покои. Ибо здесь действительно билось священное сердце Рима, и немногим выпадала возможность переступить этот порог. Нас подвели к лестнице, и мы вместе с провожатым пошли по галерее, с которой открывался вид на сад Дома весталок. В душе я таил надежду на то, что хоть краем глаза смогу взглянуть на одну из этих таинственных дев, одетых в белое, но сад был пуст, а замедлить ход мы не могли, поскольку в конце галереи уже стоял Пий. Он ждал нас, от нетерпения притопывая ногой, по бокам от него стояли двое жрецов. Всю жизнь он был солдатом, и это сказалось на его облике: Пий напоминал грубое и потертое изделие из кожи, которое долгие годы болталось под открытым небом и лишь недавно оказалось в доме. Ни рукопожатия, ни приглашения присесть. Пий с ходу выпалил своим скрипучим голосом:

— Претор, мне нужно поговорить с тобой о Сергии Катилине.

При одном упоминании этого имени Цицерон оцепенел: именно Катилина замучил до смерти его дальнего родственника Гратидиана, государственного мужа, искавшего расположения у народа. Мучитель перебил несчастному конечности, вырвал глаза и язык. Безумная ярость пронзала мозг Катилины внезапно, словно молния. Он мог быть обаятельным, учтивым и дружелюбным. Но стоило кому-нибудь обронить в беседе замечание, внешне совершенно безобидное, или бросить на него будто бы неуважительный взгляд, как Катилина терял самообладание. Во времена Суллановых проскрипций, когда списки лиц, подлежащих смерти, оглашались на форуме, Катилина считался одним из самых искусных убийц. Действовал он молотом и ножом — «ударными орудиями», как их называли, — и сколотил немалое состояние за счет имущества казненных.

В числе тех, кого он замучил, оказался даже его собственный шурин. И все же ему невозможно было отказать в обаянии: на одного человека, содрогавшегося от его кровожадности, приходились двое-трое очарованных его щедростью, не менее безоглядной. Отличался он и плотской невоздержанностью. Семью годами ранее его обвинили в связи с девой-весталкой — ею, кстати, была Фабия, сводная сестра Теренции. За такое преступление полагалась смерть — не только ему, но и ей. И если бы вина Катилины была доказана, Фабию ожидала бы обычная казнь за нарушение священного обета чистоты, — погребение заживо в крохотной каморке близ Коллинских ворот, предназначенной для этой цели. Но вокруг Катилины сплотились аристократы под предводительством Катула. Они добились для него оправдания, и он продолжил государственную деятельность, не понеся особого ущерба. В год, что предшествовал минувшему, он был претором, а затем уехал править Африкой, избежав всех этих страстей вокруг Габиниева закона. Ко времени описываемых событий он только что вернулся оттуда.

— Правителей Африки, — продолжил Пий, — давала в основном моя семья, с тех пор как полвека назад эта провинция оказалась во власти моего отца. Ее жители искали защиты у меня, и должен сказать тебе, претор, что никто не притеснял их так, как Сергий Катилина. Он ограбил провинцию до нитки, обирая и казня ее обитателей, насилуя их жен и дочерей, расхищая богатства храмов. Ах, этот Сергий! — вскричал Пий, с отвращением сплюнув на пол большой сгусток желтой слюны. — Похваляется, что произошел от троянцев. И ни одного порядочного человека среди предков за двести с лишним лет! А недавно мне доложили, что ты — тот самый претор, который должен привлечь этого мерзавца к ответу. — Он смерил Цицерона взглядом с головы до ног. — Любопытно на тебя взглянуть! Не разберу, что ты за человек, но тем не менее… Так что же ты намерен сделать?

На попытки оскорбить его Цицерон всегда отвечал хладнокровием. И теперь он просто спросил:

— Африканцы подготовили дело?

— Подготовили. Их посланники уже в Риме, подыскивают подходящего обвинителя. К кому им обратиться?

— Вряд ли стоит спрашивать об этом меня. Председательствуя на суде, я должен хранить беспристрастность.

— Чушь! Оставь эту судейскую болтовню. Поговорим начистоту. Как мужчина с мужчиной. — Пий поманил Цицерона, приглашая придвинуться. Почти все свои зубы он оставил на полях сражений, а потому, когда заговорил шепотом, слова вылетели из его щербатого рта с громким присвистом: — О нынешних судах тебе известно больше, чем мне. Так кто бы мог справиться с этим делом?

— Если говорить откровенно, дело не обещает быть легким, — сказал Цицерон. — Жестокость Катилины общеизвестна. Лишь отважному мужу по силам выдвинуть обвинения против этого кровавого убийцы. К тому же, насколько можно предположить, в следующем году он будет избираться в консулы. Ты имеешь дело с действительно опасным врагом.

— В консулы? — Пий с размаху ударил кулаком себя в грудь. При этом ухнуло так, что сопровождавшие его жрецы от страха подпрыгнули на месте. — Сергию Катилине консулом не бывать — ни в следующем году, ни в каком другом. Не бывать, пока в этом старом теле теплится жизнь! Должен же найтись в этом городе тот, в ком достанет мужества привлечь его к суду. А если нет, то что ж… Я еще не так стар и глуп, чтобы забыть правила, по которым в Риме ведутся бои. А ты, претор, — заключил он, — на всякий случай оставь в своем расписании достаточно времени для слушаний по этому делу.

С этими словами верховный понтифик зашаркал прочь по коридору, бубня что-то себе под нос. Следом за ним зашагали благочестивые помощники.

Цицерон нахмурился, глядя вслед ему, и покачал головой. Я же не в силах был как следует разобраться в этих хитросплетениях, хоть и провел у него на службе тринадцать лет. Мне было невдомек, почему разговор так сильно встревожил его. Но хозяин мой явно испытал потрясение, и, как только мы вновь оказались на Священной дороге, он оттащил меня в сторону, подальше от ушей ближнего ликтора, и заговорил:

— Дело принимает серьезный оборот. Мне следовало быть готовым к этому.

Когда я спросил, какая ему разница — привлекут Катилину к суду или нет, он дрогнувшим голосом ответил:

— Пойми, глупец, закон не позволяет идти на выборы тому, против кого выдвинуты обвинения. Это означает, что если африканцам удастся найти себе защитника и обвинения против Катилины все же будут выдвинуты, а дело, допустим, затянется до следующего лета, ему не позволят притязать на консульство, пока разбирательство не будет завершено. А это означает, что если, паче чаяния, он будет оправдан, мне придется тягаться с ним в мой год.

Сомневаюсь, что в Риме был другой сенатор, способный заглядывать в будущее столь далеко и усмотреть повод для беспокойства в ворохе всевозможных «если». Действительно, когда он рассказал о своих тревогах Квинту, брат со смехом отмахнулся:

— А если бы в тебя ударила молния, Марк? И если бы Метелл Пий смог припомнить, в какой день недели это случилось?..

Однако ничто не могло успокоить Цицерона, и он негласно начал наводить справки, сопутствует ли африканцам успех в поисках достойного защитника. Впрочем, как он и предполагал, задача оказалась не из легких, хотя они собрали великое множество свидетельств преступлений Катилины, а Пий добился принятия сенатом постановления, осуждавшего бесчинства бывшего наместника. Никто не решался выступить против столь грозного противника: был риск, что в одну прекрасную ночь тебя найдут в Тибре, плывущим лицом вниз. На какое-то время обвинения повисли в воздухе, и Цицерон поместил это дело на задворки своего разума. К сожалению, передышка оказалась непродолжительной.

XIV

Под конец преторства Цицерону следовало отправиться за границу, чтобы в течение года управлять одной из провинций. В республике это было обычным делом. Государственный муж получал возможность набраться опыта по части управления, а заодно и пополнить личные средства, истощившиеся после подготовки к выборам. Потом он возвращался домой, оценивал настроения в обществе и, если все складывалось хорошо, тем же летом выдвигался в консулы. К примеру, Антоний Гибрида, которому Аполлоновы игры явно обошлись очень недешево, отправился в Каппадокию, стремясь поживиться чем только можно. Но Цицерон не пошел этим путем, отказавшись от права хозяйничать в провинции. Ему не хотелось стать жертвой непомерных обвинений, когда за тобой несколько месяцев неотступно ходит особый обвинитель. Кроме того, ему вполне хватило годового пребывания на Сицилии. С тех пор Цицерон боялся покидать Рим, а если уезжал, то лишь на неделю-другую. Трудно представить себе человека, который любил бы городскую жизнь больше Цицерона. Он черпал силы в суматохе улиц и площадей, шуме сената и форума. И какие бы выгоды ни сулила провинциальная жизнь, он совершенно не желал провести год в смертельной скуке, будь то на Сицилии или в Македонии.

К тому же у него стала забирать много времени защитническая практика. Первым его подопечным стал Гай Корнелий, бывший трибун Помпея, которого аристократы обвинили в измене. Не менее пяти видных сенаторов-патрициев — Гортензий, Катул, Лепид, Марк Лукулл и даже старикашка Метелл Пий — ополчились на Корнелия за содействие в принятии Помпеева закона, обвинив его в противозаконном нарушении вето, наложенного коллегой-трибуном. Я был убежден, что под таким натиском ему остается только отправиться в ссылку. Корнелий и сам так думал. Он даже стал паковать домашнюю утварь, готовясь к отъезду. Но, видя на противоположной стороне Гортензия и Катула, Цицерон преисполнился непреклонной решимости. В завершающей речи он был просто неотразим.

— Им ли поучать нас? — спросил он. — Действительно ли об исконных правах трибунов должны рассказывать нам пятеро высокородных мужей, каждый из которых поддержал закон Суллы, отменивший именно эти права? Выступил ли хоть один из этих блистательных мужей в поддержку храбрейшего Гнея Помпея, когда тот, став консулом, первым делом восстановил принадлежавшее трибунам право вето? Спросите себя, наконец: действительно ли движет ими вновь проснувшаяся озабоченность обычаями трибунов, действительно ли она оторвала их от рыбных заводей и собственных портиков, заставив явиться в суд? Или же дело в иных «обычаях», гораздо более близких их сердцу, — себялюбии и жажде мести?

Он произнес еще многое в том же духе, и, когда наконец закончил, все пятеро высокопоставленных истцов (севших в ряд, что было ошибкой) словно уменьшились в размерах, особенно Пий, который явно не поспевал за происходящим. Приставив ладонь к уху, он беспокойно ерзал на месте, в то время как его мучитель расхаживал по площадке, где вершился суд. То было одно из последних появлений старого воина на публике, прежде чем он стал угасать от тяжелой болезни. После того как судьи проголосовали за снятие с Корнелия всех обвинений, Пий под шиканье и издевательский смех удалился из суда с выражением старческого недоумения на лице — тем самым, которое, боюсь, все более свойственно и мне самому.

— Что ж, — с немалым удовлетворением произнес Цицерон, когда и мы собрались идти домой, — теперь-то, во всяком случае, он знает, каков я.

Не стану перечислять всех дел, за которые брался Цицерон, — они исчисляются десятками. Таким был избранный им способ действий — обязать как можно больше влиятельных лиц оказывать ему поддержку на консульских выборах и сделать свое имя хорошо известным среди избирателей. Несомненно, он очень тщательно отбирал клиентов. По меньшей мере четверо были сенаторами: Фунданий, заведовавший крупным объединением голосующих, Орхивий, тоже претор, Галл, намеревавшийся избираться в преторы, и Муций Орестин, обвиненный в ограблении, но тем не менее надеявшийся стать трибуном. Дело Муция было сложным, и Цицерону пришлось уделить ему много дней.

Наверное, ни один еще кандидат не подходил так к выборам — как к деловому предприятию. Для обсуждения подготовки к ним Цицерон каждую неделю созывал собрание в своей комнате для занятий. Одни приходили, другие уходили, но узкий круг оставался прежним. В него входили пять человек: сам Цицерон, Квинт, Фруги, я и Целий — ученик Цицерона, постигавший премудрости правоведения. Несмотря на юный возраст (а может быть, и благодаря ему), он не знал себе равных в собирании слухов по всему городу. Подготовкой снова руководил Квинт, настоявший на своем праве вести эти собрания. Квинт не упускал случая намекнуть — то снисходительно усмехаясь, то приподнимая бровь, — что Цицерон, несмотря на чрезвычайную одаренность, был склонен к умствованиям и витал в облаках: чтобы устоять на земле, он не мог обойтись без здравого смысла, присущего его брату. Цицерон подыгрывал Квинту, довольно умело изображая согласие.

Два брата, посвятившие себя государственной деятельности, — чем не тема? Занятное могло бы получиться исследование, если бы мне было отпущено достаточно времени. Кто не помнит Гракхов — Тиберия и Гая, боровшихся за улучшение жизни бедняков и в итоге погибших ужасной смертью? В мое же время консулами поочередно были патриции Марк и Луций Лукуллы, а также множество других братьев из семейств Метеллов и Марцеллов.

В делах общественных дружба преходяща, а союзы заключаются лишь для того, чтобы через какое-то время быть расторгнутыми. И тут, должно быть, много сил придает сознание того, что, как бы ни сложились обстоятельства, имя твое всегда неразрывно будет связано с именем другого человека. Отношения между двумя Цицеронами — как, полагаю, и отношения между любыми братьями — представляли собой сложное сочетание любви и неприязни, зависти и верности. Без Цицерона Квинту наверняка была бы уготована бесцветная жизнь центуриона, а затем столь же бесцветная жизнь усердного земледельца в Арпине. Цицерону же и без Квинта суждено было стать Цицероном. Зная это и то, что брат все понимает, Цицерон, не жалея сил, ублажал его, заботливо укутывая в сверкающую мантию славы.

В ту зиму Квинт посвятил немало времени составлению руководства по соисканию выборной должности — сборника советов брату, которые он обожал приводить по памяти, словно речь шла о «Государстве» Платона.

«Помни, каков город, которого ты домогаешься, — говорилось в начале наставления, — и кто ты. Каждый день, идя на форум, повторяй: „Я новый человек. Я домогаюсь консульства. И это — Рим“».

Вспоминаются и иные назидания, притязавшие на глубокомыслие: «Кругом обман, ловушки и предательство. Всегда следуй словам Эпихарма[33]: „Не доверяй бездумно“, это основа мудрости… Позаботься о том, чтобы все видели, сколько у тебя самых разных друзей… Я очень желал бы, чтобы во всякое время ты непременно был окружен толпой. Если тебя попросят что-либо сделать, не отказывайся, даже если это тебе не под силу… Наконец, позаботься о том, чтобы твои выступления перед выборами были хорошо выстроенными, блестящими, доступными народу; и если можно это устроить, пускай громкие слухи о преступлениях, страстях и продажности твоих соперников».

Квинт очень гордился своим руководством и много лет спустя даже опубликовал его, к вящему ужасу Цицерона, считавшего, что умение вершить государственные дела, как и любое подлинное искусство, тем действеннее, чем лучше скрыты все его хитрости.

Весной Теренция праздновала свое тридцатилетие, и Цицерон устроил в ее честь ужин для близких друзей. Пришли Квинт с Помпонией, Фруги с родителями, а также вечно суетливый Сервий Сульпиций с женой Постумией, неожиданно оказавшейся хорошенькой. Должно быть, приходили и другие, но поток времени вымыл их имена из моей памяти. Надсмотрщик Эрос собрал на короткое время слуг, чтобы мы пожелали своей госпоже всего наилучшего, и я до сих пор помню свои размышления о том, что я никогда еще не видел Теренцию такой привлекательной и веселой. Ее темные волосы, короткие и кудрявые, блестели, глаза были на редкость ясными, и даже тело, всегда костлявое, казалось, стало полнее и мягче. Своими наблюдениями я поделился со служанкой, после того как хозяин и хозяйка повели гостей ужинать. Та огляделась по сторонам, желая удостовериться, что нас никто не подслушивает, и, соединив ладони, описала ими дугу вокруг своего живота. Поначалу до меня не дошел смысл этого, и она засмеялась моей непонятливости. Лишь когда служанка побежала обратно вверх по лестнице, я понял, как был глуп, — и не я один. Обычный муж давно заметил бы эти красноречивые перемены в жене, но Цицерон всегда вставал вместе с солнцем и ложился спать лишь с наступлением тьмы. Удивительно, что у него оставалось время на исполнение супружеских обязанностей. Как бы то ни было, когда ужин был в разгаре, послышался громкий крик удивления, сменившийся рукоплесканиями: Теренция воспользовалась торжественным случаем, чтобы объявить о своей беременности.

Позже в тот вечер Цицерон вошел в комнату для занятий, широко улыбаясь. На мои поздравления он ответил кивком.

— Она уверена, что будет мальчик. Должно быть, об этом ее оповестила богиня, дав особый знак, ведомый только женщинам. — Он потер руки в предвкушении, все еще не в силах согнать улыбку с лица. — Да будет тебе известно, Тирон, появление ребенка в год выборов будет как нельзя кстати. Это свидетельство того, что кандидат — мужчина в силе, а также примерный семьянин. Поговори с Квинтом о том, когда ребенок примет участие в подготовке к выборам. — Цицерон ткнул пальцем в сторону моей восковой таблички. — Да шучу я, шучу, глупец! — рассмеялся он, видя мое обескураженное лицо, и сделал вид, что хочет дернуть меня за ухо.

Неясно, впрочем, к кому относилось это слово — ко мне или к нему самому. Я до сих пор не знаю наверняка, шутил он или нет.

С той поры Теренция стала гораздо строже в отправлении религиозных обрядов и на следующий день после своего дня рождения заставила Цицерона сопровождать ее в храм Юноны на Капитолийском холме. Жрецу она передала барашка, благодаря богиню за свою беременность и свой счастливый брак. Цицерон охотно повиновался ей, поскольку был полон искренней радости по случаю предстоящего рождения еще одного ребенка, и к тому же он знал, как ценят избиратели прилюдную набожность.

Теперь же, к сожалению, я вынужден вернуться к нашему разраставшемуся нарыву — Сергию Катилине.

Через несколько недель после того, как Цицерона вызвал к себе Метелл Пий, состоялись консульские выборы. Но победители для достижения успеха настолько широко использовали подкуп, что итоги быстро объявили недействительными, и в октябре состоялось новое голосование. По этому случаю Катилина внес в списки соискателей свое имя. Но ему тут же преградил путь Пий — для старого солдата это был, наверное, последний бой. Сенат постановил, что избираться смогут лишь те, чьи имена значились в первоначальном списке. Это вызвало у Катилины очередной припадок бешенства, и он начал бродить по форуму вместе со своими друзьями-злодеями, бросаясь всевозможными угрозами. Сенат воспринял их вполне серьезно и решил дать консулам вооруженную охрану. Вряд ли стоит удивляться тому, что никто не брал на себя смелость выступить от имени африканцев в суде по вымогательствам. Я предложил Цицерону взять на себя это дело: такой шаг понравился бы народу. Низложил же он когда-то Верреса, став после этого самым известным защитником в мире. Однако Цицерон покачал головой:

— В сравнении с Катилиной Веррес был сущим котенком. К тому же Верреса никто особенно не любил, а у Катилины, несомненно, есть сторонники.

— Откуда же у него такая популярность? — спросил я.

— У опасных людей всегда есть последователи, но меня заботит другое. Если бы речь шла лишь об уличной толпе, это не было бы так страшно. Дело в том, что он пользуется широкой поддержкой аристократов — во всяком случае, Катула, а значит, по всей видимости, и Гортензия.

— Мне кажется, для Гортензия он слишком неотесан.

— Поверь, Гортензий знает, как использовать уличного драчуна, когда того требует случай. А Катилина к тому же из знатного рода — не забывай об этом. Народ и аристократия — сильное сочетание! Будем надеяться, что нынешним летом ему не дадут участвовать в консульских выборах. И я очень рад, что не мне выпала эта задача.

Я подумал: вот высказывание, способное убедить в существовании богов. В своих небесных сферах они забавляются, слыша такие самоуверенные слова, и немедля показывают свою мощь. А потому вряд ли стоит удивляться, что по прошествии краткого времени Целий Руф принес Цицерону тревожную весть. Целию к тому времени исполнилось семнадцать, и он стал, по выражению своего отца, просто неуправляемым. Юноша был высок и хорошо сложен — его вполне можно было принять за мужчину двадцати с лишним лет. Впечатление усиливали низкий голос и короткая бородка. Вечером, когда Цицерон уходил с головой в работу, а остальные ложились спать, юнец ускользал из дома и зачастую возвращался лишь с восходом солнца. Он знал, что у меня отложено немного денег на черный день, и постоянно докучал мне просьбами о мелких займах. Однажды, отказав ему в очередной раз, я возвратился в свою каморку и обнаружил, что он отыскал мой тайник и забрал оттуда все мои сбережения. Я провел ночь без сна, в тяжелых раздумьях, но, когда утром столкнулся нос к носу с юным мерзавцем и пригрозил ему рассказать обо всем Цицерону, из его глаз брызнули слезы, и он пообещал вернуть все сполна. Нужно воздать ему должное, он выполнил свое обещание, вернув взятое с солидной приваркой. А я сделал себе новый тайник и ни разу не обмолвился о нем.

Ночи напролет Целий таскался по городу, предаваясь пьянству и блуду в обществе беспутных молодых людей из знатных семейств. Одним из них был двадцатилетний Гай Курион, чей отец был консулом и одним из верных сторонников Верреса. Другим — племянник Гибриды Марк Антоний, которому, по моему разумению, было тогда лет восемнадцать. Но настоящим главарем шайки считался Клодий Пульхр, не в последнюю очередь потому, что, будучи самым старшим и богатым среди них, показывал другим такие примеры распутства, которых те и представить себе не могли. Ему было лет двадцать пять, из них восемь он служил в восточных легионах, умудряясь попадать во всевозможные переделки. Так, он возглавил мятеж против Лукулла, который доводился ему шурином, а потом оказался в плену у морских разбойников, с которыми должен был сражаться. Теперь же молодой человек вернулся в Рим, стремясь сделать себе имя, и в один вечер объявил, что точно знает, как добиться цели. По его словам, дело обещало быть смелым, рискованным, озорным и веселым (Целий клялся, что именно так и сказал Клодий). В общем, он заявил, что привлечет к суду Катилину.

Когда на следующее утро запыхавшийся Целий ворвался в дом и сообщил новость Цицерону, сенатор поначалу не поверил. О Клодии он судил лишь по грязным сплетням. Так, весь город судачил, будто тот спит с собственной сестрой. Позже слухи обрели более прочную основу, и сам Лукулл приводил их в качестве одной из причин для развода со своей женой.

— Как может такое ничтожество предстать перед судом? — недоверчиво фыркнул Цицерон. — Разве что в качестве ответчика…

Однако Целий со свойственным ему озорством возразил, что, если Цицерону требуются доказательства его правоты, пусть он в ближайшие час-два наведается в суд по вымогательствам, куда Клодий как раз намеревается подать иск. Стоит ли говорить о том, что Цицерон был просто не в силах пропустить подобное представление? Наскоро побеседовав с самыми важными клиентами, он направился в хорошо знакомое место — храм Кастора, прихватив меня и Целия.

Весть о том, что должно произойти нечто крайне важное, чудесным образом распространилась по городу, и у ступеней храма скопилась толпа в сотню человек или даже больше. Тогдашний претор Орбий, правивший позже Азией, только что сел на свое курульное кресло и озирался, видимо пытаясь уразуметь, что же случилось. Тут подошли шесть или семь юношей с одинаковой глуповатой ухмылкой на лицах. Все явно следили за последними веяниями моды и, должен признать, вполне успешно им следовали. У них были длинные волосы и короткие бородки, а на поясе свободно болтались широкие ремни, расшитые узорами.

— Бессмертные боги, ну и зрелище! — вполголоса пробормотал Цицерон, когда они прошествовали мимо, обдав нас густым запахом крокусового масла и шафрановой мази. — Они похожи скорее на женщин, чем на мужей!

Один отделился от остальных и начал карабкаться по ступенькам вверх, к претору. На полпути юноша остановился и повернулся лицом к толпе. Внешне он, да простится мне столь безвкусное определение, был настоящим «сладким мальчиком» с длинными светлыми кудрями, влажными красными губами и бронзовой от загара кожей. Этакий юный Аполлон. Но когда он заговорил, голос его оказался на редкость твердым и мужественным. Портил его речь лишь нарочитый плебейский акцент, выражавшийся в том, как он произносил свое семейное имя: «Клодий» вместо «Клавдий». Такова была одна из его прихотей, продиктованных модой.

— Я, Публий Клодий Пульхр, сын консула Аппия Клодия Пульхра, внук консулов по прямой линии в последних восьми поколениях, пришел сегодня утром, чтобы обвинить перед этим судом Сергия Катилину в преступлениях, совершенных им в Африке.

Как только послышалось имя Катилины, в толпе раздались ропот и свист. Стоявший рядом с нами звероподобный детина выкрикнул:

— Поберегла бы ты свою задницу, девочка!

Однако Клодий оставался совершенно невозмутимым.

— Пусть предки мои и боги благословят меня в этом начинании и способствуют благополучному завершению дела.

Он легко взбежал к Орбию и передал ему иск в виде свитка, свернутого в трубочку, обвязанного красной лентой и скрепленного печатью. Сторонники бешено рукоплескали ему, в том числе Целий, которого остановил лишь суровый взгляд Цицерона.

— Беги и найди моего брата, — велел ему Цицерон. — Поставь его в известность о случившемся и скажи, что мне с ним нужно немедленно встретиться.

— Это поручение для раба, — обиженно надулся Целий, явно боявшийся унижения перед лицом своих приятелей. — Разве Тирон не может разыскать его?

— Делай, что приказано, — оборвал его Цицерон, — а заодно разыщи и Фруги. И поблагодари меня за то, что я не рассказал твоему отцу, с кем ты якшаешься.

Эти слова быстро остудили Целия, и он без всякого промедления исчез с форума, направившись к храму Цереры, где в этот утренний час обычно собирались плебейские эдилы.

— Избаловал я его, — устало произнес Цицерон, когда мы уже шли обратно, поднимаясь в гору к своему дому. — И знаешь почему? Потому что он наделен обаянием — проклятым даром, худшим из всех, которые могут достаться человеку. А я не нахожу в себе сил, чтобы перестать потакать обаятельным людям.

В наказание, а также из-за того, что больше не мог ему доверять полностью, Цицерон не позволил Целию присутствовать в тот день на совещании относительно выборов. Вместо этого он отослал его писать отчет. Подождав, пока юноша не скроется с глаз, Цицерон описал Квинту и Фруги утренние события. Квинт не придал им особого значения, однако Цицерон был полностью убежден в том, что теперь ему неизбежно придется вступить в борьбу с Катилиной за консульскую должность.

— Я изучил расписание слушаний в суде по вымогательствам — ты знаешь, что это такое. Нет никакой надежды на то, что дело Катилины будет рассмотрено до июля. Это лишает его возможности выдвигаться в консулы в этом году. Таким образом, он неотвратимо вторгается в мой год. — Цицерон неожиданно стукнул кулаком по столу и выругался, что бывало с ним крайне редко. — Именно такой исход я предсказал год назад — Тирон тому свидетель.

На что Квинт заметил:

— Но может быть, Катилина будет признан виновным и отправлен в ссылку?

— При таком-то обвинителе, от которого разит благовониями? И о котором каждому римскому рабу известно, что он был любовником собственной сестры? Нет-нет… Ты был прав, Тирон. Мне самому следовало взяться за Катилину, когда подвернулась возможность. Легче победить его в суде, чем на процедуре вытягивания жребия.

— Может, еще не поздно это сделать? — предположил я. — Может, ты уговоришь Клодия уступить права обвинителя тебе?

— Нет, он ни за что не согласится, — ответил Цицерон. — Только посмотри на него, такого высокомерного, — образцовый представитель рода Клавдиев. У него появилась возможность добиться славы, и он ее ни за что не упустит. Принеси лучше список возможных соискателей, Тирон. Нам нужно подыскать надежного соконсула, и чем быстрее, тем лучше.

В те времена соискатели консульской должности обычно выдвигались парами: выигрывал тот, кто заключал союз с достойным мужем, — это позволяло привлечь больше избирателей. Цицерону, чтобы усилиться, требовался носитель громкого имени, пользующийся расположением аристократии. Взамен он мог предложить свою популярность среди педариев и простонародья, а также поддержку своих надежных сторонников. Цицерон полагал, что все это будет нетрудно устроить в нужное время. Но теперь, когда он начал зачитывать имена из списка, я понял причину его внезапного беспокойства. Союз с Паликаном не имел никакой ценности. Корнифиций мог заранее попрощаться с надеждами на избрание. У Гибриды просто недоставало мозгов. Оставались Гальба и Галл. Однако Гальба был настолько аристократичен, что ни в коем случае не связался бы с Цицероном, а Галл, несмотря на все цицероновские увещевания, твердо заявил, что вовсе не намерен избираться в консулы.

— Можете ли поверить? — посетовал Цицерон, в то время как мы склонились над его столом, изучая список возможных соискателей. — Я предлагаю человеку лучшую должность на свете, и ему надо всего-то побыть рядом со мной день-другой в знак поддержки. А он в ответ заявляет, что хочет целиком посвятить себя правоведению! — Он взял стилус и вычеркнул Галла, а затем вписал в конце перечня имя Катилины. Задумчиво побарабанив заостренной палочкой рядом с этим именем, Цицерон подчеркнул и обвел его, вслед за чем пристально посмотрел на каждого из нас. — Конечно, есть еще один, тот, о котором мы не упоминали.

— Кто же? — спросил Квинт.

— Катилина.

— Ты шутишь, Марк!

— Я настроен вполне серьезно, — ответил Цицерон. — Давайте подумаем вместе. Представьте, что я не стану обвинять его, а вместо этого предложу ему защиту. Если я смогу добиться его оправдания, он будет обязан поддержать меня на выборах. Если же его признают виновным и отправят в ссылку, то ему конец. Для меня приемлем любой исход.

— Неужто ты станешь защищать Катилину?

Квинт привык к тому, что брат его постоянно совершает неожиданные шаги, и удивить его чем-либо было трудно, но в ту минуту он едва не лишился дара речи от удивления.

— Я стал бы защищать и самое черное исчадие царства Аида, если бы тому потребовался защитник. Так действуют наши законы. — Нахмурившись, Цицерон раздраженно встряхнул головой. — Обо всем этом мы говорили с беднягой Луцием незадолго до того, как он умер. Да будет тебе, брат! Довольно этих осуждающих взглядов. Ты же сам писал в своем наставлении: «Я новый человек. Я домогаюсь консульства. И это — Рим». Все эти три вещи говорят сами за себя. Я новый человек, а значит, могу рассчитывать только на собственные силы, да еще на вас, моих немногочисленных друзей, — и ни на кого больше. Я домогаюсь консульской должности — иными словами, бессмертия. А за такую награду стоит побороться. И это — Рим. Рим! Не какая-то отвлеченность в философском трактате, а город славы, стоящий на реке помоев. Да, я стану защищать Катилину, если необходимо, а потом при первой же возможности порву с ним. И он поступил бы со мной точно так же. Таков мир, в котором нам суждено жить. — Цицерон уселся поудобнее и поднял руки. — Рим!

Цицерон не стал предпринимать ничего сразу же, предпочтя выждать и удостовериться, что делу против Катилины действительно будет дан ход. Многие считали, что Клодий просто пускает пыль в глаза или пытается отвлечь всеобщее внимание от позорного развода своей сестры. Однако жернова закона хоть и медленно, но мелют, и к началу лета разбирательство прошло все положенные стадии — подача претору просьбы о назначении его обвинителем, предварительная речь обвинителя, уточнение обвинений. Были подобраны судьи. Слушания должны были начаться в последнюю неделю июля. Теперь Катилина уж точно не успел бы отделаться от уголовного преследования до консульских выборов. Прием заявок от соискателей уже завершился.

Тогда-то Цицерон и решил намекнуть Катилине, что мог бы стать его защитником. Он немало раздумывал над тем, как довести свое предложение до сведения Катилины, ведь отказ стал бы для него унижением. Кроме того, он хотел, чтобы в случае расспросов в сенате можно было все отрицать. И ему удалось придумать решение — как всегда, изящное. Он вызвал в комнату для занятий Целия, взял с него клятву хранить тайну и объявил, что собирается выступить в защиту Катилины. Ему якобы хочется знать, что думает по этому поводу Целий («Но помни, никому ни слова!»). Родилась сплетня, именно такая, которые обожал Целий. Естественно, он не вытерпел и поделился новостью со своими приятелями, в том числе с Марком Антонием, который был не только племянником Гибриды, но и приемным сыном близкого друга Катилины — Лентула Суры.

Насколько помнится, через полтора дня на пороге дома Цицерона появился гонец с письмом от Катилины, приглашавшего навестить его. Еще Катилина просил прийти после захода солнца, чтобы сохранить все в тайне.

— Вот и клюнула рыбка, — заключил Цицерон, показывая мне письмо.

Он отправил к Катилине раба, велев передать на словах, что придет тем же вечером.

Теренция должна была вот-вот разрешиться от бремени и находила римскую июльскую жару невыносимой, со стонами ворочаясь на своем ложе — кушетке в душном триклинии. По одну сторону от нее стояла Туллия, читавшая что-то вслух своим писклявым голоском, по другую — служанка с опахалом. Нрав Теренции можно было назвать по меньшей мере горячим, но в те дни он был подобен вулкану. Спустилась ночь, в доме зажгли свечи. Увидев, что Цицерон собирается уходить, жена тут же потребовала сказать, куда он направляется. Ответ Цицерона был неопределенным. Его супруга ударилась в слезы, утверждая, что он завел на стороне сожительницу и теперь спешит к ней, — иначе зачем уважаемому мужу покидать свой дом в столь поздний час? Ничего не поделаешь: Цицерон неохотно сознался, что идет к Катилине. Конечно же, это ничуть не успокоило Теренцию, даже напротив — подлило масла в огонь ее гнева. Как ему пришло в голову проводить время с этим чудовищем, совратившим деву-весталку? Цицерон весьма едко заметил, что Фабия всегда была «больше весталкой, чем девой». Теренция попыталась встать с ложа, но не сумела, и вслед нам полился поток брани. Впрочем, Цицерона это лишь позабавило.

Вечер был похож на тот, когда мы наведались к Помпею накануне эдильских выборов. Стояла такая же удушающая жара, и луна светила каким-то лихорадочным светом. Такой же легкий ветерок доносил гнилостный запах с захоронений за Эсквилинскими воротами и распространял его над городом, словно невидимую морось. Мы спустились на форум, где рабы зажигали уличные фонари, прошли мимо молчаливых темных храмов и начали подниматься на Палатинский холм, где стоял дом Катилины. Я, как обычно, нес сумку с записями, а Цицерон шел сцепив руки сзади и задумчиво наклонив голову. Тогда Палатин не был застроен так сильно, как сейчас, и дома стояли на значительном расстоянии друг от друга. Неподалеку шумел ручей, пахло жимолостью и шиповником.

— Вот где надо жить, Тирон, — поведал мне Цицерон, остановившись у ступенек. — Вот куда мы переберемся, когда мне не придется больше сражаться на выборах и станет безразлично, что подумают люди. Только представь себе: дом и сад, где приятно предаваться чтению, а детям нравится играть. — Он поглядел в сторону Эсквилинского холма. — До чего же всем станет легче, когда это дитя появится на свет. Словно ожидание грозы…

Найти дом Катилины было нетрудно: он располагался поблизости от храма Селены, который всю ночь напролет освещался факелами, зажигаемыми в честь лунной богини. На улице нас дожидался раб, который провел нас прямиком в прихожую, где Цицерона приветствовала женщина неземной красоты. Это была Аврелия Орестилла, жена Катилины, чью дочь он, судя по слухам, соблазнил, прежде чем взяться за матушку. Говорили также, что именно из-за этой женщины он убил собственного сына от первого брака (парень грозился, что скорее прикончит Аврелию, чем назовет своей новой матерью куртизанку с дурной славой). Цицерон знал о ней все, а потому прервал поток ее сладкоречивых приветствий сухим кивком.

— Госпожа, — напомнил он, — я пришел увидеться с твоим мужем, а не с тобой.

При этих словах она закусила губу и тут же умолкла. Дом был одним из самых старых в Риме. Половицы громко заскрипели под ногами, когда мы двинулись следом за рабом во внутренние покои, где пахло старыми пыльными занавесками и фимиамом. Запомнилась любопытная подробность: стены были почти голыми, причем, судя по всему, стали такими не так давно. На них виднелись нечеткие четырехугольные пятна там, где ранее висели картины. А на полу остались пыльные круги от статуй. Все убранство атриума составляли гипсовые маски предков Катилины, порыжевшие от дыма, который курился под ними на протяжении жизни нескольких поколений. Там же стоял и сам Катилина. На близком расстоянии первым делом поражал его гигантский рост — Сергий был по меньшей мере на голову выше Цицерона. Второй неожиданностью было присутствие Клодия, стоявшего за его спиной. Это, должно быть, сильно и очень неприятно удивило Цицерона, но, будучи опытнейшим законником, он никак не проявил своих чувств. Цицерон обменялся быстрым рукопожатием с Катилиной, затем с Клодием, вежливо отказался от вина, и все трое без задержки перешли к делу.

Вспоминая былое, я до сих пор поражаюсь сходству между Катилиной и Клодием. В первый и последний раз я видел их вдвоем, и они вполне могли сойти за отца и сына. У обоих был протяжный говор, оба стояли в одинаковой небрежно-расслабленной позе, словно им принадлежал весь мир. Полагаю, именно эта черта называется «породой». Потребовались четыре столетия браков между самыми блестящими семействами Рима, чтобы произвести на свет этих двух негодяев — чистокровных, словно аравийские жеребцы, но столь же несдержанных, безумных и опасных.

— Вот как я вижу это, — начал Катилина. — Юный Клодий произнесет великолепную обвинительную речь, и каждый скажет, что он — новый Цицерон. Даже мне придется признать, что так и есть. Но потом ты, Цицерон, произнесешь речь от имени защиты, еще более блестящую, и никто не удивится тому, что я буду оправдан. Иными словами, мы устроим великолепное представление, и каждый из нас укрепит свое положение. Я буду объявлен невиновным перед народом Рима. Клодия признают отважным и честным мужем. А для тебя это будет очередной громкий триумф в суде, ведь ты успешно защитишь того, кто на голову выше твоих обычных клиентов.

— А если судьи решат иначе?

— Не беспокойся, — хлопнул себя по карману Катилина. — О судьях я уже позаботился.

— До чего же дорого обходится нам правосудие, — улыбнулся Клодий. — Бедному Катилине пришлось распродать всю свою наследственную собственность, чтобы быть уверенным в торжестве справедливости. В самом деле, просто возмутительно. И как только выворачиваются простые люди?

— Мне нужно просмотреть судебные записи, — проговорил Цицерон. — Сколько времени остается до начала слушаний?

— Три дня, — ответил Катилина и сделал знак рабу, стоявшему у дверей. — Тебе хватит, чтобы подготовиться?

— Если судей уже удалось убедить, вся моя речь уместится в нескольких словах: «Пред вами Катилина. Отпустите его с миром».

— Нет-нет, мне нужно все, на что только способен Цицерон, — запротестовал Катилина. — Я хочу, чтобы речь звучала так: «Сей б-б-благородный муж… В коем течет к-к-кровь столетий… Узрев слезы ж-ж-жены и д-д-друзей…» — Он воздел руку к небу и с силой потрясал ею, грубо подражая заиканию Цицерона, обычно почти незаметному. Клодий со смехом внимал ему. Оба были слегка навеселе. — Я хочу, чтобы были упомянуты «африканские д-д-дикари, осквернившие сей древний суд…». Я хочу, чтобы перед нами предстали призраки Карфагена и Трои, Дидоны и Энея…[34]

— Все это ты получишь, — холодно прервал его Цицерон. — Работа будет сделана на совесть.

Вернулся раб с судебными записями, и я принялся торопливо складывать свитки в свою сумку, чувствуя, что обстановка в доме ухудшается по мере того, как вино все больше дурманит головы. Поэтому мне хотелось как можно скорее увести Цицерона оттуда.

— Нам понадобится встретиться и поговорить о свидетельствах в твою пользу, — продолжил он тем же ледяным голосом. — Лучше завтра, если это тебя устраивает.

— Конечно же устраивает. Все равно мне больше нечем заняться. Этим летом я рассчитывал включиться в борьбу за консульство. Но, как ты знаешь, этот юный пакостник начал ставить мне палки в колеса.

И тут Катилина проявил ловкость, поразительную для такого гиганта: резко подавшись вперед, он схватил Клодия правой рукой за шею и согнул вдвое. Бедный Клодий, который, кстати, вовсе не был слабаком, издал приглушенный крик и вялыми пальцами попытался оторвать от себя руку приятеля. Но сила Катилины была просто ужасающей, и, мне кажется, следующим быстрым движением он сломал бы Клодию шею, если бы не спокойный и тихий голос Цицерона:

— Как твой защитник, я должен предупредить тебя, Катилина, что убивать своего обвинителя в высшей степени неблагоразумно.

Услышав это предупреждение, Катилина обернулся и насупил брови, словно на секунду забыв, кто такой Цицерон. А затем расхохотался. Он взъерошил Клодию светлые кудри и выпустил его голову из железного захвата. Тот отшатнулся назад, кашляя и потирая шею и щеку. Юноша бросил на Катилину быстрый взгляд, исполненный неподдельной ненависти, но затем тоже засмеялся и горделиво выпрямился. Они обнялись, и Катилина крикнул, требуя еще вина, а мы оставили их пировать вдвоем.

— Ну и парочка! — воскликнул Цицерон, когда мы проходили мимо храма Луны, держа путь домой. — Не слишком удивлюсь, если к утру они убьют друг друга.

Ко времени нашего возвращения у Теренции начались схватки. Ошибки быть не могло. Еще когда мы шли по улице, до нас донеслись крики. Цицерон остановился как вкопанный посередине атриума, бледный от волнения и тревоги. Ведь когда рождалась Туллия, его не было дома, а к тому, что происходило теперь, он был совершенно не готов. Во всяком случае, в его любимых философских сочинениях на этот счет ничего не говорилось.

— О боги, ее будто пытают. Теренция!

Он засеменил к лестнице, которая вела в ее комнату, но на пути у него встала одна из повитух.

Для нас началось неимоверно долгое ожидание в триклинии. Цицерон попросил меня побыть с ним, но поначалу не мог заняться ничем полезным из-за переживаний. Какое-то время он лежал, вытянувшись на той самой кушетке, которую занимала Теренция, когда мы уходили из дома. Потом, услышав очередной вопль, вскочил на ноги и принялся ходить из угла в угол. Воздух был жарким и спертым, огни светильников — неподвижными. Их копоть походила на черные нити, свисавшие с потолка. Я занялся тем, что начал вытряхивать из сумки судебные документы, принесенные из дома Катилины, и разделять их по предметам: обвинения, показания, списки улик. Наконец, чтобы отвлечься от беспокойных мыслей, Цицерон, не вставая с кушетки, протянул руку и стал перебирать свитки, а затем читать их под лампой, поставленной мной. Он беспрестанно кривился и морщился, но невозможно было сказать, в чем состояла причина: в душераздирающих воплях, доносившихся сверху, или в ужасающих обвинениях, выдвигаемых против Катилины. Тут перечислялись вопиющие случаи жестокости и насилия. Подобные донесения шли из всех городов Африки — Утики и Тины, Тапса и Телепты. Проведя за чтением час или два, Цицерон с отвращением отбросил свитки в сторону и попросил меня принести чистый папирус, чтобы продиктовать несколько писем, прежде всего Аттику. Он откинулся на кушетку и закрыл глаза, пытаясь сосредоточиться. То письмо лежит сейчас передо мной:

«От тебя уже давно никаких писем. В предыдущем письме я подробно написал тебе о своем положении. В ближайшее время думаю защищать своего соперника Катилину. Судьи у нас такие, каких мы хотели, — весьма угодные обвиненному. Надеюсь, что в случае оправдания он будет относиться ко мне более дружественно в деле соискания. Если же случится иначе, перенесу это спокойно».

— Вот уж действительно, — усмехнулся Цицерон и прикрыл глаза.

«Мне нужно, чтобы ты возвратился спешно, ибо все твердо убеждены в том, что твои знатные друзья будут противниками моего избрания».

Тут я отложил палочку для письма, поскольку вместо очередного вопля до нас сверху донесся иной звук — захлебывающийся писк младенца. Цицерон вскочил с кушетки и бросился наверх, в комнату Теренции. Чуть погодя он появился вновь и молча взял у меня письмо, чтобы написать в самом его начале:

«Знай, что у меня прибавление: сынок; Теренция здорова»[35].

До чего же преображает дом появление на свет здоровенького новорожденного! Хотя это редко признают, полагаю, что в подобном случае люди испытывают двойную благодать. Невысказанные страхи, которые всегда сопутствуют рождению человека, — боязнь агонии, смерти, уродства — уходят, и вместо них приходит чудо явления новой жизни. Облегчение и радость тесно сплетаются вместе.

Естественно, мне не дозволялось подняться наверх, чтобы проведать Теренцию, но несколько часов спустя Цицерон сам принес сына вниз, с гордостью показав его прислуге и клиентам. Откровенно говоря, нам удалось увидеть немного — лишь злое красное личико и жиденький локон черных волос. Младенца завернули в те же пеленки, в которые укутывали Цицерона свыше сорока лет назад. Со времен своего младенчества сенатор сберег также серебряную погремушку, которой бряцал ныне над крохотным личиком. Он нежно пронес сына по атриуму и показал на то место, где, как ему мечталось, должна была когда-нибудь появиться первая консульская маска.

— И тогда, — прошептал он, — ты станешь Марком Туллием Цицероном, сыном консула Марка Туллия Цицерона. Как это тебе нравится? Неплохо звучит, а? И никто не будет дразнить тебя «новым человеком». Вот, Тирон, познакомься с новым родом государственных мужей.

Он вручил мне маленький сверточек, и я принял его, дрожа от волнения, как все бездетные люди, когда им дают подержать младенца. Мне стало гораздо легче, когда нянька забрала у меня мальчика.

Меж тем Цицерон мечтательно смотрел на стену атриума. Любопытно, что́ он видел: может быть, на него, как отражение в зеркале, глядела собственная посмертная маска? Я осведомился у него о здоровье Теренции, и он рассеянно ответил:

— О, с ней все в порядке. Полна сил. Ты же знаешь ее. Во всяком случае достаточна сильна, чтобы снова пилить меня за союз с Катилиной. — Цицерон с трудом оторвал взгляд от пустой стены. — А теперь, — вздохнул он, — полагаю, нам имеет смысл поторопиться на встречу с этим негодяем.

Придя в дом Катилины, мы застали хозяина в превосходном расположении духа. На сей раз он был само очарование. Позже Цицерон составил список «изумительных качеств» сего мужа, и я не могу удержаться, чтобы не привести эту запись, ибо лучше не скажешь:

«Он умел привлекать к себе многих людей дружеским отношением, осыпать их услугами, делиться с любым человеком своим имуществом, в беде помогать всем своим сторонникам деньгами, влиянием ценой собственных лишений, а если нужно — даже преступлением и дерзкой отвагой; он умел изменять свой природный характер и владеть собой при любых обстоятельствах, был гибок и изворотлив, умел с суровыми людьми держать себя строго, с веселыми приветливо, со старцами с достоинством, с молодежью ласково; среди преступников он был дерзок, среди развратников расточителен…»[36]

Таков был Катилина, ожидавший нас в тот день. Он уже прослышал о рождении у Цицерона сына и с жаром схватил руку своего защитника, поздравляя его. А затем вручил ему красивую шкатулку, обтянутую сафьяном, и попросил открыть ее. Внутри оказался серебряный детский амулет, привезенный Катилиной из Утики.

— Туземная побрякушка, чтобы отгонять нездоровье и злых духов, — пояснил он. — Это для твоего мальчишки. Отдай ему с моим благословением.

— Что ж, — произнес Цицерон, — очень мило с твоей стороны.

Вещица эта, украшенная затейливым узором, была не просто побрякушкой. Когда Цицерон поднес амулет ближе к свету, я узрел невиданных диких зверей, преследующих друг друга и соединенных узором в виде сплетенных змей. Задумчиво подбросив амулет на ладони, Цицерон положил его обратно в коробочку и отдал Катилине:

— Боюсь, я не могу принять твой подарок.

— Почему? — удивленно улыбнулся Катилина. — Потому что ты мой защитник, а защитникам не положено платить? Ну и честность! Но это всего лишь безделушка для маленького ребенка!

— Видишь ли, — произнес Цицерон, набрав в грудь побольше воздуха, — я пришел сообщить тебе, что не буду твоим защитником.

А я в этот миг уже выкладывал свитки на столик, стоявший между ними. Копошась с записями, я поглядывал то на одного, то на другого, но теперь втянул голову в плечи. Молчание явно затягивалось. Наконец раздался тихий голос Катилины:

— Почему же?

— Скажу прямо: твоя вина очевидна.

Снова воцарилось молчание. Но когда Катилина заговорил, голос его был по-прежнему спокоен:

— Фонтей был признан виновным в вымогательствах среди галлов. Однако же ты не отказался защищать его в суде.

— Да. Но есть разные степени вины. Фонтей был нечестным, но безобидным. Ты тоже нечестен, но совсем не таков, как Фонтей.

— Это суду решать.

— В обычных обстоятельствах я согласился бы с тобой. Однако ты заранее купил решение суда, а я в такой комедии участвовать не желаю. Ты лишил меня возможности увериться в том, что я поступаю в соответствии с правилами чести. А если я не могу убедить самого себя, то не могу убедить и других — жену, брата, а главное, пожалуй, собственного сына, когда он подрастет и сможет понять все это.

Тут я набрался храбрости и взглянул на Катилину. Он был совершенно неподвижен, руки свободно висели вдоль туловища. Так замирает хищник, внезапно столкнувшийся нос к носу с соперником: внимательный, готовый к битве. Катилина заговорил легко и беззаботно, но эта легкость показалась мне наигранной:

— Ты понимаешь, что мне это безразлично. Но безразлично ли тебе? Не имеет значения, кто будет моим защитником. Это ровным счетом ничего не меняет для меня. Я в любом случае буду оправдан. А вот ты вместо друга обретаешь во мне врага.

Цицерон пожал плечами:

— Не хотел бы никого видеть своим врагом. Но когда нет иного выбора, я вынесу и это.

— Такого врага, как я, ты не вынесешь, уверяю тебя. Спроси африканцев, — ухмыльнулся он. — И Гратидиана.

— Ты вырвал ему язык, Катилина. Беседовать с ним затруднительно.

Катилина слегка подался вперед, и я на секунду забеспокоился, как бы он не сделал с Цицероном — и на сей раз довел до конца — то, что накануне вечером сделал с Клодием. Но это было бы чистым безумием, а Катилина никогда не был безумен до такой степени. Если бы он был совершенным безумцем, многое упростилось бы. Овладев собой, Катилина проговорил:

— Что ж, полагаю, я не должен удерживать тебя.

Цицерон кивнул:

— Не должен. Оставь эти записи, Тирон. Они нам больше не понадобятся.

Не помню, были ли сказаны еще какие-нибудь слова. Наверное, нет. Катилина и Цицерон повернулись друг к другу спинами — обычный знак вражды, — и мы покинули этот древний пустой дом со скрипящими половицами, окунувшись в палящий зной римского лета.

XV

Начался самый сложный и хлопотный отрезок жизни Цицерона, в течение которого, как мне думается, он не раз пожалел о том, что сделал Катилину своим смертельным врагом, и не без труда нашел оправдание тому, что отказался защищать его. Причиной, как он часто отмечал, были три, и только три возможных исхода выборов, и ни один из них нельзя было считать отрадным. Первый: он становится консулом, а Катилина — нет. Можно ли предсказать, на какие злодейства толкнет в этом случае Катилину его ненависть к Цицерону? Второй: Катилина становится консулом, а Цицерон — нет. Тогда на Цицерона обрушится вся мощь государства, и последствия предугадать несложно. Третий беспокоил Цицерона больше всего: консулами становятся оба. Такой расклад сулил самое неприятное. Высший империй, о котором мечтал Цицерон, обернется непрестанной — длиной в год — борьбой между ними, вследствие чего государственные дела придут в упадок.

Первое потрясение случилось, когда двумя днями позже начались слушания по делу Катилины. Выяснилось, что защищает его не кто иной, как сам первый консул Луций Манлий Торкват, глава одной из старейших и наиболее уважаемых патрицианских семей Рима. Вместе с Катилиной в суд явились испытанные бойцы из числа аристократов: Катул, Гортензий, Лепид и старый Курион. Единственным утешением для Цицерона могло служить то, что вина Катилины была очевидна, и Клодий, вынужденный заботиться о собственной репутации, проделал хорошую работу по сбору улик и доказательств. Хотя Торкват был человеком вежливым и работал очень тщательно, он мог сделать лишь одно, пользуясь грубым выражением того времени: надушить это дерьмо так, чтобы оно не воняло слишком сильно. Преступления Катилины в Африке были настолько вопиющими, что даже подкупленные судьи едва не признали его виновным. Катилину все же оправдали, но при этом объявили ему «бесчестье». Вскоре после этого Клодий, боясь мести со стороны Катилины и его приспешников, уехал из города и отправился служить у Луция Мурены, нового наместника в Дальней Галлии.

— Ах, если бы я сам был обвинителем по делу Катилины! — рычал Цицерон. — Он бы сейчас сидел на скалах Массилии рядом с Верресом, и они вдвоем считали бы чаек!

Но в конце концов Цицерон хотя бы избежал унижения и не стал защитником Катилины, за что был очень благодарен Теренции. С тех пор он гораздо внимательнее прислушивался к ее советам.

Теперь Цицерон, в соответствии со своим замыслом, должен был на четыре месяца покинуть Рим и отправиться на север, в Ближнюю Галлию, чтобы завоевывать новых избирателей за пределами Италии. Насколько мне известно, ни один кандидат в консулы еще никогда не предпринимал подобных вылазок, но Цицерон, при всей своей нелюбви к путешествиям, был убежден в том, что оно того стоит. Когда он выдвигался в эдилы, избирателей было около четырехсот тысяч, но затем цензоры пересмотрели списки. Право голосования предоставили обитателям земель вплоть до реки Пад, и избирателей стало около миллиона. Очень немногие из этих людей решались на долгое путешествие в Рим, чтобы отдать свой голос. Однако Цицерон посчитал, что, если ему удастся привлечь на свою сторону хотя бы одного из десяти встреченных им, это даст ему решающий перевес на Марсовом поле.

Цицерон решил отправиться в путь после Римских игр, которые в том году начинались, как обычно, в пятый день сентября. И тут в жизни Цицерона вновь произошло если не потрясение, то, по крайней мере, неожиданное и тревожное событие. Римские игры всегда устраивались курульными эдилами, одним из которых тогда был Цезарь. От него, как и от Антония Гибриды, многого не ожидали, зная, что он беден, но Цезарь сделал широкий жест, взяв все расходы на себя, и заявил, что игры будут посвящены не только Юпитеру, но и его, Цезаря, покойному отцу.

За несколько дней до начала игр он приказал возвести на форуме колоннады, чтобы люди, прогуливаясь там, могли видеть привезенных им диких зверей, а также гладиаторов в посеребренных доспехах. Их было ни много ни мало триста пар — неслыханное дело! Цезарь устраивал пиры, шествия, театральные представления, а в день игр римляне с удивлением увидели, что за ночь по его повелению возле Капитолийского холма была воздвигнута статуя Гая Мария — народного героя, к которому аристократы питали смертельную ненависть.

Катул тут же потребовал созвать заседание сената и незамедлительно убрать статую, но Цезарь дал ему презрительную отповедь. Его авторитет был настолько велик, что сенат не осмелился настаивать на выполнении требований Катула.

Все понимали, что деньги на такие выходки Цезарю мог ссудить только Красс, и я помню, что с Римских игр Цицерон вернулся таким же удрученным, как и после устроенных Гибридой игр Аполлона. Нет, он не опасался, что Цезарь, шестью годами младше его, решится соперничать с ним на выборах. Дело было в другом: Красс что-то замышлял, а Цицерон не мог понять, что именно. В ту ночь Цицерон рассказал мне об одном из «развлечений», ставшем частью игр.

— На середину цирка вывели раздетого донага бедолагу-преступника с деревянным мечом, а потом выпустили голодных зверей — пантеру и льва. Он устроил захватывающее представление, использовав единственное свое оружие — мозги. Метался по арене, резко уворачиваясь от животных, отпрыгивал в сторону. В какой-то миг мне показалось, что он добьется своего и заставит зверей сцепиться друг с другом. Зрители вопили изо всех вил, подбодряя несчастного. Но чуда не случилось: он споткнулся, и хищные твари разорвали его на куски. Аристократы хохотали, били в ладоши, и, посмотрев на Красса и Цезаря, сидевших рядом, я сказал себе: «Цицерон, человек на арене — это ты!»

Отношения между Цицероном и Цезарем всегда были достаточно сердечными, не в последнюю очередь потому, что Цезарю нравились шутки Цицерона, но последний никогда не доверял ему. Теперь же, заподозрив, что Цезарь вступил в союз с Крассом, Цицерон стал держаться от него подальше.

Я должен рассказать о Цезаре еще кое-что. Примерно в это время к Цицерону пришел Паликан с просьбой оказать ему поддержку на выборах консула. Бедный, милый Паликан! Это был наглядный урок того, что может случиться, если участвовать в государственных делах и полагаться на благоволение великого человека. Будучи трибуном, а затем претором, он неизменно хранил верность Помпею, но когда тот стал главноначальствующим, Паликан не получил ничего. По одной простой причине: разоренный, он больше не мог ничего предложить. Я представлял себе, как день за днем он сидит в своем доме, смотрит на огромный бюст Помпея или обедает под фреской с изображением своего кумира в виде Юпитера и ждет, ждет, ждет… На самом деле Паликан мог рассчитывать на консульскую должность не больше, чем я. Цицерон постарался как можно мягче объяснить ему это и сказал, что, хотя он не может пойти в паре с ним на выборы, в будущем он сделает для Паликана все, что будет в его силах. Стоит ли говорить, что он не выполнил своего обещания!

Когда Паликан уже встал, собираясь уходить, Цицерон вспомнил о его дочери, краснощекой Поллии, жене Габиния.

— О, не напоминай мне об этой потаскухе! — воскликнул Паликан. — Ты, наверное, тоже слышал? Об этом судачит весь город. Ее каждый день имеет Цезарь!

Цицерон заверил его в том, что ничего не знает.

— Цезарь… — горько обронил Паликан. — Какой двуличный подонок! Скажи, разве это дело — тащить в постель жену своего товарища, когда тот за тысячу миль отсюда сражается за отечество?

— Позор, — согласился Цицерон, а после ухода Паликана сказал мне: — Не устаю удивляться Цезарю. Если человек способен украсть у друга жену, есть ли то, что он не готов украсть?

И снова мне захотелось рассказать ему о сцене, невольным свидетелем которой я стал в доме Помпея, — но все же я не стал этого делать.

Ясным осенним днем Цицерон трогательно попрощался с Теренцией, Туллией и Марком, после чего мы выехали из города и отправились на север, в большую предвыборную поездку. Квинт, как обычно, остался дома — следить, чтобы не пошатнулось положение Цицерона как государственного деятеля. Фруги доверили судебные дела. Что касается молодого Целия, то он воспользовался нашим отъездом и перебрался к Крассу, дабы продолжить свое обучение.

У нас было три четырехколесные повозки, запряженные мулами, и несколько телег поменьше. В первой повозке Цицерон спал, во второй работал, а третья везла поклажу и документы. В маленьких телегах разместились письмоводители, слуги, погонщики мулов, повара и прочая челядь, включая двух здоровяков-телохранителей. Мы выехали через Фонтинальские ворота. Нас никто не провожал. В те дни холмы на севере Рима еще были покрыты сосновыми рощами, кроме одного, на котором заканчивалось строительство печально известного дворца Лукулла. Военачальник-патриций вернулся с Востока, но не мог войти в город, не потеряв своего военного империя, а вместе с ним и права на триумф. Вот он и болтался за городом, коротая время среди военных трофеев и ожидая, когда в сенате наберется аристократическое большинство, необходимое для присуждения ему триумфа. Однако сторонники Помпея, в число которых входил и Цицерон, упорно отказывали ему в этом. Даже Цицерон оторвался от своих бумаг, чтобы посмотреть на колоссальное сооружение, крыша которого возвышалась над верхушками деревьев. Я втайне надеялся, что, когда мы будем проезжать мимо, мне хотя бы краешком глаза удастся увидеть великого человека, но, разумеется, этого не произошло.

К слову сказать, Квинт Метелл, единственный из трех братьев Метеллов, оставшийся в живых, недавно тоже вернулся в Рим — с Крита — и пребывал за городом по той же причине, что и Лукулл. Он также жаждал триумфа, но ревнивый Помпей препятствовал и ему. Глупое положение, в котором оказались два военачальника, забавляло Цицерона. «Полководческий затор» — так он назвал все это, поскольку оба, по его словам, «пытались пролезть в Рим через Триумфальную арку».

На Мульвиевом мосту мы задержались, чтобы Цицерон мог отправить Теренции прощальное письмо, а затем пересекли мутный Тибр, выехали на Фламиниеву дорогу и направились на север.

Первый день путешествия прошел замечательно, и незадолго до захода солнца мы добрались до Окрикула, в тридцати милях от Рима. Здесь нас встретил представитель городской общины, согласившийся оказать Цицерону гостеприимство, и на следующее утро сенатор отправился на форум, чтобы начать работу с избирателями.

Успех на выборах зависит от того, насколько продумана подготовка к ним, и Цицерону очень повезло, что он сумел договориться с Ранункулом и Филумом, имевшими большой опыт в таких делах. Они путешествовали впереди нас, и благодаря им в каждом городе кандидата встречала внушительная толпа его сторонников. Эти пройдохи знали все о предвыборных раскладах в Италии: кто из местных всадников будет оскорблен, если Цицерон не заглянет к ним, чтобы засвидетельствовать уважение, кого из них следует избегать, какие трибы или центурии пользуются наибольшим весом в той или иной области и какие из них могут оказать поддержку, что волнует жителей в первую очередь и какой благодарности они ждут в обмен на свои голоса. Эти люди не умели говорить ни о чем, кроме государственных дел, и они с Цицероном засиживались допоздна, разрабатывая тактику, изучая обстоятельства и выбирая нужные приемы, причем Цицерон получал от этих посиделок такое же удовольствие, точно беседовал с философами или мудрецами.

Я не стал бы утомлять читателя подробностями той поездки, даже если бы моя память сохранила их. О великие боги! Какой грудой золы выглядит судьба любого государственного мужа, когда смотришь на нее через десятилетия! В те годы я помнил наизусть имена всех консулов за последние сто лет и всех преторов за последние сорок. Затем они стали бесследно исчезать из моей памяти, затухая, как огоньки на ночном побережье Неаполитанского залива. Стоит ли удивляться тому, что все события, происходившие во время нашего путешествия, слились в моем сознании в круговорот рукопожатий, речей, просьб, принятия прошений и шуток.

Имя Цицерона уже гремело и за пределами Рима, и люди валом валили, чтобы просто взглянуть на него, особенно в больших городах, где рассматривалось много судебных дел. Там были знакомы с речами Цицерона против Верреса — даже с теми, которых он не произносил, а лишь подготовил и обнародовал впоследствии.

Поклонники Цицерона копировали и распространяли их. Он был героем как низших сословий, так и всадников, которые видели в нем борца против ненасытной, высокомерной знати. По той же причине мало кто из аристократов был готов распахнуть перед Цицероном двери своего дома, а иногда, когда мы проезжали мимо их поместий, в нас даже летели камни.

Мы продолжали двигаться по Фламиниевой дороге, тратя один день на каждый сравнительно крупный город — Нарнию, Карсулы, Меванию, Фульгинии, Нуцерию, Тадины, Калес — и наконец достигли Адриатического побережья. Со времени нашего отъезда из Рима прошло две недели, а с тех пор, как я в последний раз видел море, — годы. Поэтому теперь, когда после многих дней глотания дорожной пыли моему взору открылась бескрайняя водная синева, я задрожал, как ребенок. Небо было безоблачным, воздух — благоуханным, словно давно прошедшее лето волей своенравных богов ненадолго вернулось в эти края. Повинуясь внезапному порыву, Цицерон приказал остановиться, чтобы мы могли пройтись по берегу.

Как причудливо устроена человеческая память! Я начисто забыл многие серьезные вещи и до мельчайших подробностей помню ту недолгую — не больше часа, — но благословенную передышку: запах выброшенных на берег водорослей, вкус морской соли на губах, негромкое шуршание волн, Цицерона, со смехом показывающего, как Демосфен пытался улучшить свое произношение, набив рот камнями.

Через несколько дней, в Арминии, мы переменили направление и двинулись по Эмилиевой дороге. Постепенно удаляясь от моря, мы вскоре оказались в провинции Ближняя Галлия. Здесь уже ощущалось приближение зимы. Слева от нас возвышались черные и фиолетовые вершины Апеннин, а справа, до самого горизонта, змеились серые рукава и протоки дельты реки Пад. У меня возникло странное ощущение, что мы всего лишь мелкие насекомые, ползущие по стене огромной комнаты.

Самым жгучим вопросом в Ближней Галлии тогда было избирательное право. Те, кто жил к югу от Пада, пользовались им, те, кто обитал севернее, — нет. Опиравшиеся на простой народ — во главе их стояли Помпей и Цезарь — выступали за то, чтобы распространить его на земли до предгорий Альп, а аристократы под предводительством Катула усматривали в этом заговор, направленный на ослабление их власти, и, естественно, выступали против. Цицерон, разумеется, был всецело за расширение избирательного права и решил сыграть именно на этом.

Здесь никогда прежде не видели кандидата в консулы, поэтому даже в маленьких городках Цицерон собирал изрядные толпы. Обычно он выступал, стоя на повозке, и в каждом городе произносил одну и ту же речь — вскоре я заучил ее наизусть. Цицерон обличал порочные рассуждения, в соответствии с которыми человек, живущий на одном берегу реки, является римским гражданином, а его двоюродный брат на противоположном берегу считается варваром, хотя оба говорят на латыни.

— Рим — это не одно лишь место, — заявлял он. — Границы Рима определяются не только горами, реками и даже морями. Принадлежность к Риму зависит не от рода, племени или религии. Рим — это то, к чему следует стремиться! Рим — это высшее воплощение свободы и закона, которого достигло человечество за десять тысяч лет, с тех пор как наши праотцы спустились вон с тех гор и научились жить сообща, согласно определенным правилам.

Далее Цицерон говорил, что его слушатели просто обязаны голосовать, хотя бы во благо тех своих соплеменников, которые пока лишены этой возможности. Ведь избирательное право — это неотъемлемая часть цивилизации, особый дар, сродни умению разводить огонь. Каждый человек за свою жизнь должен хоть однажды увидеть Рим, поэтому следующим летом, когда путешествовать станет легко, все они должны отправиться на Марсово поле и отдать свои голоса.

— А если кто-нибудь спросит, что заставило вас пуститься в столь долгий путь, отвечайте: «Нас послал Марк Цицерон!»

После этого он под рукоплескания толпы спрыгивал с повозки и шел, раздавая направо и налево пригоршни гороха, корзину с которым нес шедший позади него слуга, а я держался рядом с ним, дожидаясь указаний и записывая имена.

За время путешествия мне открылось в Цицероне много нового. Должен признаться, что, даже прожив рядом с ним много лет, я не знал его до конца, пока мы не оказались в одном из маленьких городков (уж и не вспомню, как он назывался: то ли Фавенция, то ли Клатерна) к югу от Пада. Осеннее солнце уже спускалось к горизонту, с гор подул холодный ветер, в лавочках на главной улице стали зажигаться масляные лампы. Я смотрел на лица местных крестьян, с восторгом взирающих на знаменитого сенатора, который стоял на повозке и говорил, указывая тремя отставленными в сторону пальцами в сторону Рима с его славой. И тут я понял: несмотря на блестящее образование и высокое положение, он один из них — человек из маленького провинциального городка, вдохновляющийся образом совершенной республики и совершенного римского гражданина; и все это сжигает его изнутри, поскольку для Рима он и сам — чужак.

В течение следующих двух месяцев Цицерон полностью посвятил себя избирателям Ближней Галлии, особенно тем, кто жил вокруг ее столицы, Плаценции. Этот город расположился по обе стороны Пада, отчего многие семьи оказались разделены на граждан Рима и «варваров». Здесь Цицерону очень помог наместник Пизон. Да-да, тот самый Пизон, который в свое время предрекал Помпею участь Ромула, если тот будет добиваться для себя особых полномочий. Но Пизон руководствовался только соображениями пользы, а его семья имела торговые интересы по ту сторону Пада, поэтому он также стремился к расширению избирательного права. Пизон даже выдал Цицерону особую грамоту с требованием оказывать сенатору всяческую помощь в пределах провинции.

Оказавшись в плену снегопадов, сатурналии мы провели в доме Пизона, и я заметил, что чем больше времени наместник проводит рядом с Цицероном, тем больше он подпадает под воздействие его ума и обаяния. Однажды вечером, после обильных возлияний, Пизон похлопал высокого гостя по плечу и объявил:

— Цицерон, ты, оказывается, хороший человек! Гораздо лучше, чем я о тебе думал! Лично я хотел бы, чтобы ты стал консулом. Жаль только, что этого никогда не случится.

Цицерон не смог скрыть своего удивления.

— А что заставляет тебя так думать? — спросил он.

— Аристократы ни за что не станут на твою сторону, а в их распоряжении слишком много голосов.

— Да, они весьма влиятельны, — признал Цицерон, — но я опираюсь на поддержку Помпея.

Пизон согнулся от смеха.

— Что она тебе даст? — воскликнул он, отсмеявшись. — Во-первых, он сейчас находится на другом краю света, а во-вторых — разве ты еще не заметил? — кроме самого себя, Помпей никогда и никому не помогает. Знаешь, за кем бы я приглядывал, будь я на твоем месте?

— За Катилиной?

— Да, и за ним тоже. Но кого тебе следует опасаться особо, так это Антония Гибриды.

— Но ведь он глупец!

— Цицерон, ты меня разочаровываешь. Когда это глупость мешала участвовать в государственных делах? Попомни мое слово: знать поставит именно на Гибриду, а вы с Катилиной станете сражаться за должность второго консула. Что касается Помпея, то на его помощь можешь не рассчитывать.

Цицерон беззаботно улыбнулся, но слова Пизона, видимо, достигли цели. Лишь только снегопады прекратились, мы поспешили в Рим так быстро, как было возможно.

Мы добрались до дома к середине января и с облегчением убедились в том, что все в порядке. Цицерон вновь стал усердным судебным защитником, а те, кто помогал ему на выборах, опять принялись собираться на еженедельные совещания под руководством Квинта. Нам, правда, не хватало молодого Целия, но его отсутствие более чем возмещалось появлениями Аттика, который, прожив двадцать лет в Греции, навсегда вернулся в Рим.

Об Аттике я хочу рассказать подробнее. До этого времени я лишь догадывался о том, какое важное место он занимал в жизни Цицерона, и, конечно, не мог предполагать, насколько полезен он окажется в будущем. И без того богатый, он незадолго до этого унаследовал чудесный дом на Квиринальском холме и в придачу — двадцать миллионов сестерциев. Все это оставил Аттику его дядя, Квинт Цецилий, один из самых свирепых и ненавистных римлянам ростовщиков. То, что Аттик сумел сохранить добрые отношения с этим старым нелюдимом, красноречиво говорит о его покладистости. Кто-то может решить, что с его стороны это было расчетливое подхалимство, и ошибется. Такова была жизненная философия Аттика — никогда и ни с кем не портить отношений. Он являлся верным последователем Эпикура, полагавшего, что «удовольствие есть начало и конец счастливой жизни». Должен заметить, что Аттик являлся эпикурейцем не в общепринятом — и ошибочном — смысле, подразумевающем лишь стремление к роскоши. Он постиг истинную суть эпикурейства, которую греки называли словом «атараксия»: невозмутимость и полное душевное спокойствие, рассматриваемое как источник блаженства.

Аттик избегал любых споров и неприятных разговоров (стоит ли говорить, что он не был женат), предпочитая днем предаваться философским размышлениям, а вечерами ужинать со своими учеными друзьями. Он полагал, что к такой жизни стремятся все, вот только, как однажды заметил Цицерон, забывал, что не все наследуют огромное состояние. Аттик даже и не думал заниматься государственными делами, тягостными и опасными, но при этом, стараясь избежать неприятностей в будущем, усердно обхаживал всех аристократов, которые оказывались в Афинах (за двадцать лет их там побывало целое стадо), преподнося каждому древо его рода, искусно разукрашенное Аттиковыми рабами. Кроме того, Аттик весьма умело распоряжался деньгами. Короче говоря, мир еще не знал человека, бездельничавшего так неистово, как Тит Помпоний Аттик.

Аттик был на три года старше Цицерона, который, должен признать, испытывал по отношению к нему что-то вроде благоговейного страха. Кто может с легкостью войти в высшее общество, как не блестяще образованный богач, к тому же холостяк, который в сорок с небольшим лет больше всего занят родословными и может рассказать хозяину дома о его предках до десятого колена! То был бесценный источник сведений о настроениях в обществе, и именно от Аттика Цицерон узнал, как решительно ему преграждают путь к консульству.

Сначала Аттик узнал за ужином от своей приятельницы Сервилии, единоутробной сестры Катона, о том, что аристократы действительно проталкивают Антония Гибриду в консулы. Через несколько недель Аттик передал Цицерону слова Гортензия, с которым он тоже водил знакомство: тот проговорился, что на консульских выборах Гибрида и Катилина будут выдвигаться вместе. Цицерон попытался обратить все в шутку, заявив: «Двойная мишень в два раза больше обычной, значит в нее в два раза легче попасть». Но на самом деле это был серьезный удар, и я видел, что Цицерон потрясен. Ведь у него самого еще не было сотоварища, и найти такого человека было очень непросто.

Но по-настоящему скверные новости ожидали нас поздней весной, после сенатских каникул. Аттик сообщил, что должен срочно увидеться с обоими братьями Цицеронами, поэтому сразу же после закрытия суда мы втроем отправились к нему. Его дом, расположенный неподалеку от храма Стрении, был образцовым жилищем холостяка — небольшой, но с прекрасными видами на город, открывавшимися из всех окон, особенно из библиотеки, которую Аттик сделал украшением своего обиталища. Вдоль ее стен стояли бюсты великих мыслителей и много мягких кушеток. Это было сделано с умыслом. У Аттика имелось железное правило: он не давал книги с собой никому, даже самым близким друзьям, но любой мог прийти к нему в библиотеку и, удобно устроившись на кушетке, читать свитки или даже делать копии. Именно здесь, рядом с мраморной головой Аристотеля, мы обнаружили Аттика, одетого в свободную греческую тунику. Он читал, если мне не изменяет память, «Kuriai doxai» — «Главные мысли» Эпикура.

Не теряя времени даром, он сразу перешел к сути дела:

— Вчера вечером я был на ужине в доме Метелла Целера и дамы Клодии, и среди прочих гостей присутствовал не кто иной, как… Ту-ту-ту-ту-у-у!!! — Он изобразил звук фанфар. — Публий Корнелий Лентул Сура!

— Святые небеса! — улыбнулся Цицерон. — Ну и общество!

— Известно ли тебе, что Лентул пытается вернуться во власть, участвуя этим летом в преторских выборах?

— Правда? — Цицерон задумчиво нахмурил брови и почесал лоб. — Они с Катилиной — не разлей вода и, вероятно, вступили в сговор. Видишь, шайка проходимцев увеличивается день ото дня.

— О да, это уже целое движение: он, Катилина, Гибрида и, кажется, другие, но имен он мне не назвал. Кстати, Лентул показал мне клочок бумаги с пророчеством какого-то оракула. Тот якобы предрек, что Лентул будет третьим из Корнелиев, кто станет править Римом как диктатор.

— Старая Сонная Башка — диктатор? Ха-ха! Надеюсь, ты рассмеялся ему в лицо?

— Нет, — ответил Аттик, — я отнесся к его словам вполне серьезно и тебе советую время от времени делать то же самое, вместо того чтобы веселить слушателей своими убийственными шуточками. Я постарался разговорить его, и чем больше он пил прекрасного вина Целера, тем больше болтал, и тем внимательнее я его слушал. Под конец он заставил меня дать обет молчания и раскрыл самую страшную тайну.

— И что же это? — нетерпеливо спросил Цицерон, подавшись вперед. Он знал, что Аттик не позвал бы нас из-за какой-нибудь чепухи.

— Их поддерживает Красс.

Повисло долгое молчание.

— Красс будет за них голосовать? — спросил наконец Цицерон. Это был первый и последний раз, когда я услышал от него откровенную глупость. Видимо, он был слишком сильно потрясен, и в голове у него помутилось.

— Нет, — раздраженно ответил Аттик. — Он оказывает им поддержку! Дает им деньги и собирается купить для них все выборы. По крайней мере, так сказал Лентул.

Казалось, Цицерон утратил дар речи. После очередного долгого молчания заговорил Квинт:

— Я в это не верю. Лентул, должно быть, напился до зеленых чертей, если нес подобную чушь. Зачем Крассу отдавать власть в руки таких людей?

— Чтобы досадить мне, — ответил Цицерон, к которому вернулся голос.

— Бред! — со злостью воскликнул Квинт.

Почему он злился? Я думаю, от страха, что услышанное нами — правда. Это поставило бы его в дурацкое положение, ведь он столько раз уверял брата в том, что выборы у них в кармане.

— Полный бред! — повторил он, хотя и с меньшей уверенностью. — Нам уже известно, что Красс вкладывает большие деньги в будущее Цезаря. Только подумайте, во сколько ему обойдутся должности двух консулов и одного претора! Здесь уже речь идет не об одном миллионе, а о трех или даже пяти. Да, он ненавидит тебя, Марк, и это ни для кого не тайна. Но неужели ненависть к тебе перевешивает любовь к деньгам? Лично я в этом сомневаюсь.

— Нет, — твердо проговорил Цицерон, — боюсь, ты ошибаешься, Квинт. Это похоже на правду, и я корю себя за то, что не предусмотрел подобную угрозу с самого начала. — Цицерон встал и принялся мерить комнату шагами, как делал всегда, когда думал. — Все началось с Аполлоновых игр, устроенных Гибридой. Красс, вероятно, оплатил и их. Именно эти игры воскресили Гибриду как государственного деятеля. И разве мог бы Катилина подкупить судей, продав несколько статуй и картин? Конечно нет. Но даже если мог бы, кто, скажи на милость, сегодня оплачивает его подготовку к выборам? Я был в его доме и могу с уверенностью утверждать: этот человек разорен.

Цицерон описывал круги по комнате, его взгляд — чистый и невидящий — метался из стороны в сторону. Было понятно, что его голова работает на пределе возможностей.

— Я сразу же понял, почувствовал кожей, что с этими выборами что-то не так. Я ощущал за своей спиной присутствие третьей силы. Гибрида и Катилина! В обычных обстоятельствах эти жалкие существа вообще не должны допускаться к выборам, не говоря уж о выборах высших магистратов. Для меня ясно одно: они всего лишь орудие в чьих-то руках.

— Значит, мы вступили в войну с Крассом? — спросил Квинт, судя по всему смирившийся с действительностью.

— Да, с Крассом. Или с Цезарем, который тратит деньги Красса? Каждый раз, оборачиваясь, я будто вижу промелькнувший за углом край плаща Цезаря. Он считает себя умнее всех остальных, и, возможно, он прав. Но только не в этом случае. Аттик, — Цицерон остановился перед ним и взял его ладонь обеими руками, — мой старый друг, у меня не хватает слов благодарности!

— За что? Я всего лишь напоил этого зануду и выслушал его болтовню. Невелик труд!

— Наоборот, умение слушать зануд требует огромной выдержки, и эта выдержка — главное в государственных делах. Именно от зануд обычно узнаешь все самое важное. — Цицерон крепко сжал руку Аттика, а потом резко повернулся к брату: — Мы должны раздобыть доказательства, Квинт. Ранункул и Филум вполне могут что-нибудь разнюхать. Они знают все, что делается в городе накануне выборов.

Квинт согласился. Так закончилась закулисная возня перед консульскими выборами и началась настоящая схватка.

XVI

Желая выяснить, что происходит, Цицерон придумал своего рода ловушку. Он не стал напрямую заниматься расспросами о том, что на уме у Красса: это, во-первых, не принесло бы пользы, а во-вторых, дало бы понять его врагам, что он что-то заподозрил. Вместо этого Цицерон призвал к себе Ранункула и Филума, велев им отправиться в город и распространить слух, что они представляют сенатора, обеспокоенного исходом ближайших консульских выборов, где он участвует, и готового платить по пятьдесят сестерциев за каждый голос.

Ранункул был низкорослым, чуть ли не уродливым парнем с плоским круглым лицом и хилым телом. Он полностью оправдывал свое прозвище — «Головастик». Филум был высоким и тощим — ходячая жердь. Потомственные взяткодатели (этим занимались еще их отцы и деды), парни знали свое дело. Они растворились в римских улочках и переулках и примерно через неделю доложили Цицерону, что в городе происходит нечто весьма странное. Другие взяткодатели отказывались сотрудничать с ними.

— А это значит, — проговорил своим писклявым голосом Ранункул, — что либо Рим впервые за последние триста лет наполнился кристально честными людьми, либо все голоса, предназначенные для продажи, уже куплены.

— Значит, кто-то предложил более высокую цену, — подвел итог Цицерон. — Необходимо предпринять еще одну попытку. Теперь предлагайте по сотне за каждый голос.

Ловчилы ушли, но, вернувшись через неделю, поведали то же самое. Взяткодатели уже получили огромные деньги, причем боялись своего загадочного клиента настолько, что не осмеливались произносить его имя даже шепотом. Читатель может удивиться тому, как удалось держать в секрете такое громадное предприятие, ведь речь шла о тысячах купленных голосов. А ответ таков: все было продумано до мелочей, дело провернули с помощью всего дюжины взяткодателей. Увы, вынужден признать, что Ранункул и Филум ранее тоже подвизались на этом сомнительном поприще. Только эти двенадцать или около того человек знали имя заказчика. Они сносились с вождями избирательных объединений, и начинался предварительный торг: скажем, мы готовы платить столько-то за пятьдесят голосов или за пятьсот — сумма зависела от того, сколько человек состояло в объединении. Поскольку в этой грязной игре никто никому не верил, в игру вступали дельцы другого рода — посредники. Именно им передавались оговоренные суммы, чтобы деньги можно было «увидеть и потрогать». И наконец, уже после выборов, наступала очередь раздатчиков, которые распределяли деньги в соответствии с достигнутыми договоренностями. Было почти невозможно начать преследование тех, кто участвовал в этой незаконной деятельности: даже если схватить раздатчика за руку при передаче взятки, он попросту не будет знать, от кого пришли деньги. Однако Цицерон не верил, что в этой круговой поруке нельзя найти брешь.

— Мы имеем дело не с древним сословием римских всадников, — кричал он в приступе бешенства, что случалось с ним крайне редко, — а с отребьем, с раздатчиками взяток! Вы уж как-нибудь сумеете найти в их рядах предателя, который за хорошие деньги не побоится выдать даже такого высокородного и могущественного мастера подкупа, как Красс!

К этому времени (по-моему, дело было в июне, за месяц до консульских выборов) все уже почувствовали, что происходит нечто странное. Предвыборные битвы обещали быть как никогда жаркими — хотя бы потому, что в тот год кандидатов было на удивление много. Тремя наиболее вероятными победителями считались Цицерон, Катилина и Гибрида, затем шли заносчивый и неприятный Гальба и глубоко религиозный Корнифиций. Ровным счетом никаких надежд на избрание не было у толстого Кассия Лонгина, бывшего претора, и Гая Лициния Сацердота, который наместничал в Сицилии еще до Верреса и был на десять лет старше своих соперников. Последний относился к числу тех кандидатов, которые заявляют о своем участии не из желания победить, а чтобы, по их словам, «поднять ставки». «Никогда не доверяйте человеку, утверждающему, что ему не нужна высокая должность, — говорил Цицерон, — ибо он — самый тщеславный из всех».

Понимая все это, взяткодатели суетились как никогда. По этой причине некоторые кандидаты вынудили первого консула Гая Марция Фигула внести на рассмотрение сената драконовское законопредложение, направленное на борьбу с подкупом избирателей, которое тут же прозвали Фигуловым законом. Попытка кандидата дать взятку и до того считалась незаконной, а теперь преступлением собирались признать и согласие избирателя принять эту взятку.

Когда речь дошла до обсуждения, консул первым делом обратился к кандидатам и попросил их по очереди высказать свое мнение. Сацердот, старший из всех, первым взял слово и отозвался о предложении с лицемерным восторгом. Я видел, как морщится Цицерон, выслушивая все эти избитые выражения. Гибрида, как и следовало ожидать, высказался против. Внимая его бормотанию, как всегда незапоминающемуся, невозможно было поверить в то, что отец этого человека был когда-то самым востребованным защитником Рима. Гальба, которого не избрали бы при любом раскладе, воспользовался этой возможностью, чтобы снять свою кандидатуру: он надменно заявил, что «невелика честь участвовать в этих грязных играх» и он не желает «осквернять память своих предков». Катилина по очевидным причинам также восстал против Фигулова закона, и я должен признать, что его речь прозвучала впечатляюще. Он говорил совершенно бесстрастно, возвышаясь над соседними скамьями, подобно башне, а под конец указал на Цицерона и прорычал, что от принятия еще одного закона выиграют только крючкотворы, чем заслужил громкие одобрительные возгласы аристократов.

Цицерон оказался в непростом положение, и я ломал голову: что он скажет? С одной стороны, он, конечно, не желал, чтобы закон был провален, с другой — накануне самых важных в его жизни выборов ему не стоило ссориться с избирательными объединениями, которые, вне всяких сомнений, рассматривали его как посягательство на свои права. Как всегда, ответ Цицерона оказался столь же находчивым, сколь и уклончивым.

— В целом, — сказал он, — я приветствую это законопредложение, которое может прийтись не по нраву лишь тем, кто виновен. Честному гражданину нечего бояться закона, направленного против взяток, а нечестному следует напомнить, что голосование — это священная обязанность, а не проценты с долга, которые можно получать раз в год. Но при этом в законе есть неувязки, которые нужно исправить. Неужели мы станем судить бедняка, неспособного устоять перед искушением, так же строго, как и богача, который подвергает его этому искушению? Нет, скажу я, напротив: мы должны принять самые суровые меры против последнего! Если позволишь, Фигул, я хотел бы внести одну поправку: «Любой, кто заполучает или пытается заполучить — сам либо через третьих лиц — голоса избирателей в обмен на деньги, будет подвергнут изгнанию сроком на десять лет».

«А-а-х-х!» — вырвалось разом из сотен сенаторских глоток. Со своего места я не видел Красса, но позже Цицерон радостно рассказывал мне, что его лицо побагровело: слова о человеке, который пытается купить голоса через третьих лиц, были предназначены именно ему, и все это поняли.

Консул с готовностью принял поправку Цицерона и осведомился у сенаторов, не хочет ли кто-нибудь из них возразить. Но большинство законодателей от растерянности плохо соображали, а люди вроде Красса, для которых предложение Цицерона представляло опасность, не решились публично выступить против него. Поэтому поправка была принята без всяких возражений, а когда дело дошло до самого закона, сенаторы большинством голосов приняли и его.

Фигул следом за своими ликторами покинул зал. Сенаторы также вышли на солнце и смотрели, как консул направляется к ростре и передает законопредложение глашатаю, чтобы тот немедленно представил его народу в первом чтении. Гибрида пошел в сторону Красса, но Катилина схватил его за руку, а Красс быстро зашагал прочь с форума, чтобы не показываться рядом со своими кандидатами. Теперь до очередного голосования по закону должно было пройти три рыночных дня, а это означало, что народ выскажется прямо накануне консульских выборов.

Цицерон был доволен тем, как прошел этот день, открывший для него новые возможности. Теперь, если бы Фигулов закон приняли, он мог в случае поражения на выборах начать судебное преследование не только Катилины и Гибриды, но и самого Красса, своего злейшего врага. В конце концов, прошло всего два года с тех пор, как два избранных консула были лишены полномочий за нечестные предвыборные уловки. Однако, чтобы добиться этого, требовались убедительные улики и доказательства нечистоплотности противников. Добывание их стало главной задачей Цицерона. Теперь он выходил из дома лишь в сопровождении целой толпы сторонников и вербовал новых, пытаясь привлечь на свою сторону как можно больше избирателей. Однако, в отличие от своих соперников, Цицерон не пользовался помощью номенклатора[37], который нашептывал человеку имена тех, с кем он говорит. Цицерон гордился своей редкостной способностью удерживать в памяти тысячи имен, а если иногда он забывал, как зовут собеседника, то выпутывался остроумно и непринужденно.

Я восхищался, наблюдая за ним в те дни. Цицерон понимал: все против него и, видимо, он проиграет. Предсказание Пизона в отношении Помпея сбылось с удивительной точностью: великий человек не ударил пальцем о палец, чтобы помочь Цицерону с выборами. Помпей укрепился в Амисе, на восточном побережье Черного моря — за тридевять земель от Рима, — и там, подобно могучему восточному правителю, владычествовал не менее чем над двенадцатью местными царьками. Сирия была присоединена к Риму, Митридат бежал без оглядки. Дом Помпея на Эсквилинском холме украсили носы пятидесяти захваченных им пиратских трирем, он был известен теперь под названием domus rostra и стал предметом поклонения для почитателей Великого по всей Италии. Что ему было за дело до мышиной возни гражданских людей, не знающих вкуса военных побед! Письма, которые слал Цицерон, оставались без ответа. Квинт то и дело принимался поносить полководца за неблагодарность, но Цицерон, веря в неотвратимость рока, отвечал: «Если тебе нужна благодарность, заведи собаку».

За три дня до консульских выборов и накануне голосования по закону против взяток события резко ускорили свой бег. К Цицерону примчался Ранункул — он нашел взяткодателя, по имени Гай Салинатор, который заявил, что готов продать триста голосов по сто двадцать сестерциев за каждый. Салинатор владел таверной «Вакханка» в Субуре. Они договорились, что Ранункул придет к нему тем же вечером, назовет имя кандидата, за которого должны голосовать купленные избиратели, и передаст деньги одному из заслуживающих доверия посредников. Услышав это, Цицерон заявил, что тоже пойдет на встречу, прикрывшись капюшоном, дабы не быть узнанным. Квинт возражал, доказывая, что это слишком опасно, но Цицерон был неумолим: ему, мол, надо собирать улики и доказательства.

— Если возникнет опасность, Ранункул и Тирон защитят меня, — сказал он, как я полагаю, в шутку. — Но ты мог бы устроить так, чтобы за соседним столиком на всякий случай сидело несколько наших верных сторонников.

Мне к тому времени уже исполнилось сорок лет, но так как я исполнял обязанности письмоводителя, руки мои были слабыми и мягкими, как у девицы. Цицерон же много лет начинал каждое утро с физических упражнений, поэтому в случае опасности именно ему пришлось бы защищать меня. Тем не менее я открыл окованный железом сундук в комнате для занятий и принялся отсчитывать серебряные монеты для передачи взяткодателю. У Цицерона хватало средств, вырученных за подарки от поклонников и сторонников. Это ни в коем случае нельзя было назвать взятками, но дарители, очевидно, чувствовали себя спокойнее — все знали, что Цицерон не забывает ни одного имени.

Я положил серебро в пояс, обмотал им туловище и, ощущая тяжесть как на душе, так и на животе, вышел вслед за Цицероном в вечерний сумрак Субуры. В тунике с капюшоном, одолженной у одного из рабов, Цицерон являл собой причудливое зрелище, поскольку ночь была очень теплой. Но в бедных кварталах непонятно как одетые люди встречались на каждом шагу, поэтому, завидев сгорбленного человека с капюшоном, натянутым на самые глаза, встречные прохожие лишь старались обойти его стороной, опасаясь, что это либо прокаженный, либо несчастный, страдающий от другой заразной болезни.

Мы следовали за Ранункулом, который проворно и уверенно — вот уж действительно Головастик! — шнырял по лабиринту грязных улочек, являвшихся для него привычной средой обитания. Наконец мы добрались до очередного угла, где, прислонившись спинами к стене, сидели несколько мужчин, пустивших по кругу кувшин с вином. Над их головами, возле двери, был нарисован мочащийся Бахус с большим торчащим членом, и царивший там запах вполне соответствовал изображению. Следуя за Ранункулом, мы вошли внутрь, миновали стойку и поднялись по узкой деревянной лестнице в комнату, где нас ждал Салинатор с еще одним человеком — посредником, имени которого я так и не узнал.

Этим двоим до такой степени не терпелось увидеть деньги, что они даже не взглянули на моего спутника с капюшоном на лице. Я снял пояс и отдал им деньги, а посредник тем временем взял особые весы и принялся взвешивать серебро. Салинатор — отвратительное существо с огромным брюхом, обвисшей кожей и длинными сальными волосами — алчно потер руки и произнес, обращаясь к Ранункулу:

— Что ж, похоже, все в порядке. Теперь можешь назвать нам имя своего клиента.

— Я его клиент, — сказал Цицерон, отбрасывая капюшон.

Стоит ли говорить, что Салинатор сразу же узнал его. Объятый изумлением и страхом, он отступил назад, наткнувшись на посредника и его весы, принялся отвешивать поклоны и бормотать что-то маловразумительное относительно того, какая это честь — помогать сенатору готовиться к выборам. Однако Цицерон быстро оборвал его.

— Я не нуждаюсь в помощи таких слизняков, как ты! — рявкнул он. — Все, что мне нужно, это сведения!

Салинатор принялся ныть, что ему ничего не известно. Посредник внезапно бросил весы и нырнул в сторону лестницы. Однако он успел преодолеть лишь половину пути, после чего наткнулся на могучего Квинта, который развернул мерзавца и буквально зашвырнул его обратно в комнату. Я с облегчением увидел, что позади Квинта по лестнице поднимаются двое молодых крепких парней, которые в прошлом нередко служили Цицерону добровольными помощниками.

Перед лицом столь явного численного преимущества противников, возглавляемых к тому же знаменитым сенатором, сопротивление взяткодателя стало ослабевать. Цицерон вдобавок пригрозил сообщить Крассу о том, что Салинатор пытался дважды продать одни и те же голоса. Мысль о наказании со стороны Красса подействовала на Салинатора сильнее чего-либо еще, и я вспомнил, что говорил Цицерон о Старой Лысине: «Самый опасный бык в стаде».

— Значит, твой клиент — Красс? — спросил Цицерон. — Подумай дважды, прежде чем отрицать это.

Подбородок Салинатора мелко трясся. Его хватило лишь на слабый кивок.

— И ты должен был купить триста голосов для избрания Гибриды и Катилины консулами?

Еще один кивок, затем еле слышные слова:

— Да, для них… И для других.

— Ты имеешь в виду Лентула Суру, который выдвигается в преторы?

— Да. Его. И других.

— Ты все время повторяешь слово «других», — непонимающе морща лоб, проговорил Цицерон. — Кто они, эти «другие»?

— Держи рот на замке! — выкрикнул посредник, но Квинт наградил его мощным ударом в живот, и он со стоном свалился на пол, судорожно хватая ртом воздух.

— Не обращай на него внимания, — приветливо сказал Цицерон. — Он на тебя плохо влияет. Я знаю таких людей. Со мной ты можешь говорить откровенно. — Он ободряюще похлопал Салинатора по плечу. — Итак, что за «другие»?

— Косконий, — пискнул тот, бросив боязливый взгляд на посредника, корчившегося на полу. Затем он набрал в легкие воздуха и стал быстро перечислять: — Помптин, Бальб, Цецилий, Лабиен, Фаберий, Гутта, Бульб, Калидий, Тудиций, Вальгий. И Рулл.

С каждым новым именем вид Цицерона становился все более озадаченным.

— Это все? — спросил он, когда Салинатор закончил. — Не забыл никого из сенаторов?

Он бросил взгляд на Квинта, не менее удивленного.

— Речь идет не просто о двух кандидатах в консулы, — сказал тот. — Прибавь к ним трех кандидатов в преторы и десять кандидатов в трибуны. Красс собирается купить целое правительство!

Цицерон был не из тех, кто часто выказывает изумление, но в тот миг даже он не смог скрыть замешательство.

— Но это же полнейшая нелепость! — воскликнул он. — Сколько стоит каждый голос?

— Сто двадцать — за консула, восемьдесят — за претора, и пятьдесят — за трибуна, — ответил Салинатор так, словно продавал свиней на базаре.

— То есть, — Цицерон наморщил лоб, производя в уме расчеты, — ты хочешь сказать, что Красс готов заплатить треть миллиона только за триста голосов, которые может предоставить твое объединение?

Салинатор кивнул — на сей раз более охотно и, мечтательно закатив глаза, произнес:

— Это была самая великолепная сделка на людской памяти.

Цицерон повернулся к Ранункулу, который глядел в окно — не случилось ли чего-нибудь на улице?

— Как по-твоему, сколько голосов мог бы купить Красс по такой цене? — спросил он.

— Чтобы быть уверенным в победе? — Ранункул прикинул и сказал: — Должно быть, тысяч семь или восемь.

— Восемь тысяч?! — не веря собственным ушам, переспросил Цицерон. — Восемь тысяч голосов обойдутся ему почти в восемь миллионов! Вы слышали о чем-нибудь подобном? И, заплатив такие деньги, сам он не станет магистратом, а лишь обеспечит высшие должности дурачкам вроде Гибриды и Лентула Суры? — Цицерон повернулся к Салинатору. — Он объяснил тебе суть своих намерений?

— Нет, сенатор. Красс — не тот человек, чтобы задавать ему вопросы и получать на них ответы.

Квинт выругался.

— Проклятье! Клянусь Хароном, теперь-то ему придется ответить на кое-какие вопросы! — воскликнул он и, чтобы выплеснуть ярость, еще раз двинул кулаком в живот посредника, который только-только поднялся на ноги. Тот снова замычал и повалился на пол.

Квинт предлагал выбить из двух незадачливых посредников все сведения, которыми они владеют, а затем, прихватив их с собой, отправиться в дом Красса и потребовать, чтобы он не прибегал к бесчестным уловкам. Или же, сказал он, можно притащить их прямиком в сенат, огласить их показания и потребовать, чтобы выборы отложили. Однако Цицерону, в отличие от него, удалось сохранить хладнокровие. С бесстрастным лицом он поблагодарил Салинатора за откровенность, предложил Квинту выпить вина и остыть, а мне велел собрать наше серебро. Позже, возвратившись домой, он засел в комнате для занятий и принялся перебрасывать из руки в руку кожаный мячик для упражнений. Квинт бушевал, обзывая брата дураком за то, что он отпустил двух агентов-взяткодателей: теперь они либо расскажут обо всем Крассу, либо вообще сбегут из города.

— Нет, — ответил Цицерон, — они не сделают ни того ни другого. Отправиться к Крассу и рассказать ему о произошедшем — все равно что подписать себе смертный приговор. Красс ни за что не оставит столь опасных свидетелей в живых. Бегство приведет к тому же самому, разве что убийцы будут искать их чуть дольше. — (Мячик неустанно перелетал из одной руки в другую.) — Кроме того, преступление еще не свершилось. Дачу взятки и без того трудно доказать, а если голосования не было, это и вовсе невозможно. Красс и сенат просто посмеются над нами. Нет, разумнее всего сейчас не трогать их. Так мы по крайней мере знаем, где их найти в случае неудачи на выборах. — Цицерон высоко подбросил мячик и поймал его, быстро подставив руку. — Хотя в одном ты прав, братец…

— Вот как? — едко переспросил Квинт. — До чего ты добр!

— Действия Красса никак не связаны с его враждебностью ко мне. Он не стал бы тратить такие огромные деньги лишь для того, чтобы разбить мои мечты. Этот человек готов вложить восемь миллионов лишь в том случае, если надеется на гораздо большую выгоду. Так что же у него на уме? Признаюсь, даже я в растерянности. — Некоторое время Цицерон молча смотрел в стену, а затем перевел взгляд на меня. — Тирон, ты ведь хорошо ладил с молодым Целием Руфом?

Я вспомнил сомнительные поручения, которые мне приходилось выполнять для этого парня: как я был вынужден врать, чтобы вызволять его из неприятных ситуаций, как он украл мои сбережения и уговорил ничего не рассказывать Цицерону.

— В общем-то, да, сенатор, — уклончиво ответил я.

— Завтра же утром поговори с ним. Постарайся осторожно и ненавязчиво выведать то, что поможет нам разгадать намерения Красса. Парень должен что-нибудь знать, ведь они живут под одной крышей.

В ту ночь я долго лежал без сна, осмысливая события минувшего дня, а Цицерон, похоже, не спал вообще. Я слышал, как он меряет шагами свою спальню, овладевшее им напряжение буквально просачивалось сквозь доски пола, попадая в мою каморку. Наконец пришли сны, но неспокойные и полные зловещих предчувствий.

На следующее утро, предоставив Лаврее разбираться с посетителями Цицерона, я вышел на улицу и отправился к дому Красса, от которого нас отделяло около мили. Стояло июльское утро, солнце еще не успело взойти, но жара, которая должна была залить городские улицы через пару часов, уже ощущалась. «Хорошая погода для выборов!» — подумал я и почувствовал, как меня охватило знакомое возбуждение. Со стороны форума доносились звуки пил и молотков. Там заканчивалось сооружение помостов и оград вокруг храма Кастора, ведь именно в этот день народ должен был высказаться по поводу закона против взяток. Я прошел позади храма и задержался, чтобы напиться прохладной воды из фонтана.

Я понятия не имел, что скажу Целию, ведь я самый неумелый лжец в мире. Наверное, стоило попросить совета у Цицерона, но было уже слишком поздно. Поэтому я стал подниматься по склону Палатинского холма. Привратнику я сказал, что у меня срочное послание для Целия Руфа. Он предложил мне войти, но я отказался. Когда привратник отправился искать Целия, я перешел на противоположную сторону улицы и стал ждать, стараясь привлекать к себе как можно меньше внимания.

Дом Красса напоминал своего хозяина тем, что имел очень скромную наружность, хотя, как я слышал, эта внешняя сторона была обманчивой и внутри становилось понятно, что дом огромен. Дверь была темной, низкой и узкой, но при этом весьма крепкой, а по обе стороны от нее располагались небольшие зарешеченные оконца. По облупившимся стенам цвета охры взбирались побеги плюща. Черепичная крыша тоже была старой, а по бокам, там, где плитки выступали за ее пределы, их края почернели и растрескались, напоминая ряд гнилых зубов. Так мог бы выглядеть дом не очень преуспевающего денежного воротилы или чрезмерно занятого землевладельца, который изрядно запустил свое городское жилище. Полагаю, Красс как бы хотел сказать: «Я настолько богат, что внешний лоск не имеет значения для меня». Разумеется, такой дом, расположенный на улице миллионеров, лишь привлекал внимание к своему хозяину с его богатством, и в показном отсутствии безвкусной роскоши было что-то… безвкусное.

Маленькая темная дверь то и дело открывалась и закрывалась, впуская и выпуская посетителей, и напоминала вход в осиное гнездо, возле которого кипит работа. Я не знал никого, но вот из дома вышел Юлий Цезарь. Не заметив меня, он зашагал вниз, по направлению к форуму. За ним следовал его письмоводитель с коробкой для свитков. Вскоре после этого дверь вновь распахнулась, и появился Целий. Он остановился на пороге, приставил ладонь козырьком к глазам и направился в мою сторону.

Я сразу понял, что он, как обычно, шлялся всю ночь и теперь, разбуженный, находился не в лучшем расположении духа. Его красивый подбородок покрывала густая щетина, он то и дело сплевывал, — видимо, вкус у него во рту казался ему отвратительным.

Когда Целий осторожно подошел ко мне и спросил, что мне, во имя Юпитера, здесь понадобилось, я брякнул, что хочу занять у него немного денег. Он подозрительно скосил на меня глаза и полюбопытствовал:

— Для чего?

— Видишь ли, есть одна девушка… — беспомощно забормотал я. В свое время, прося у меня денег, Целий говорил именно так, и я не смог придумать ничего умнее.

Я попытался отвести его в сторону, опасаясь, что из дома выйдет Красс и увидит нас вдвоем, но он стряхнул мою руку и остался стоять, покачиваясь, возле сточной канавы.

— Девушка? — недоверчиво переспросил Целий. — У тебя? — Он захохотал. Очевидно, от смеха у него заболела голова, поскольку Целий тут же умолк и со стоном прижал ладони к вискам. — Если бы у меня были деньги, Тирон, я бы охотно одолжил тебе их, нет, даже подарил бы их тебе, ведь я рад видеть тебя, как никого больше, не считая Цицерона. Но во-первых, у меня их нет, а во-вторых, ты не из тех, кто имеет дело с девками. Так для чего тебе деньги?

Целий наклонился и внимательно посмотрел на меня. Ощутив кислый запах перегара, я невольно сморщился, он же истолковал это как признание вины.

— Так и есть, ты врешь! — сказал Целий, и лицо его расплылось в широкой самодовольной улыбке. — Цицерон хочет что-то выведать и для этого послал тебя.

Я стал умолять его отойти подальше от дома, и на этот раз он согласился, однако ходьба явно не доставляла ему удовольствия, поэтому вскоре он снова остановился и предупреждающе поднял палец. Его глаза налились кровью, в горле раздалось предостерегающее рычание, и в следующий миг изо рта Целия вырвался такой мощный фонтан блевотины, что я невольно представил себе служанку, выливающую на улицу ведро помоев. Да простит меня читатель за столь малоприятные детали, но эта сцена совершенно неожиданно всплыла в моей памяти только сейчас, после стольких лет забвения, и еще раз заставила от души посмеяться.

Как бы то ни было, могучий приступ рвоты, похоже, привел Целия в себя и прочистил его мозги. Он спросил меня, что нужно Цицерону.

— А ты как думаешь? — теряя терпение, спросил я.

— Я хотел бы помочь вам, Тирон, — ответил Целий, вытирая рот тыльной стороной ладони, — и помогу, если это в моих силах. Жить под одной крышей с Крассом вовсе не так приятно, как с Цицероном. Старая Лысина — страшное дерьмо, даже хуже, чем мой папаша. Он требует, чтобы я с утра до вечера учился счетоводству. Ничего скучнее не придумаешь, если не считать торгового законодательства, которым он мучил меня весь последний месяц. А вот к государственным делам он меня и близко не подпускает.

Я задал ему еще несколько вопросов, в том числе о Цезаре — зачем тот приходил? — но скоро понял, что Целий действительно ничего не знает о замыслах Красса. Он, конечно, мог что-то скрывать, но, учитывая его обычную словоохотливость, если не сказать «болтливость», это было маловероятно. Когда я поблагодарил его и уже повернулся, чтобы уйти, Целий вдруг схватил меня за локоть.

— Цицерону, наверное, туго, если он ищет помощи даже у меня, — с необычной для него серьезностью пробормотал он. — Передай ему, что я сожалею. Он стоит дюжины таких, как Красс и мой папочка, вместе взятые.

Я не ожидал увидеть Целия в ближайшее время и выбросил его из головы, поскольку весь остаток дня занимался голосованием по закону о взятках. Цицерон постоянно встречался с представителями триб и выступал на форуме, убеждая всех в полезности предложения Фигула. Он с особым удовольствием обнаружил штандарт с надписью «ВЕТУРИЯ» и рядом с ним — несколько сотен граждан Ближней Галлии, приехавших, чтобы поддержать Цицерона на выборах. Им предстояло голосовать впервые. Цицерон немного поговорил с ними, доказывая, как важно раз и навсегда покончить со взяточничеством, а когда отошел, в его глазах блестели слезы.

— Бедные люди! — пробормотал он. — Проделать такой дальний путь лишь для того, чтобы быть обманутыми с помощью денег Красса! Но если мы проведем закон, то сможем прищемить хвост этому мерзавцу!

Мне казалось, что усилия Цицерона приносят свои плоды и Фигулов закон будет принят, поскольку большинство все же не было подкуплено. Однако днем плебейский трибун Муций Орестин (в свое время его обвинили в воровстве, и он пришел за защитой к Цицерону) вышел на ростру и стал поносить закон, называя его «посягательством аристократов на единство плебса». Он помянул и Цицерона, заявив, что «этот человек не подходит на должность консула и, хотя выставляет себя другом народа, не сделал для него ничего полезного, преследуя лишь собственные корыстные интересы». Так и сказал — слово в слово. Одна часть толпы зашикала и засвистела, другая (состоящая, полагаю, из тех, кто привык продавать свои голоса и намеревался делать это и впредь) разразилась одобрительными криками.

Для Цицерона это оказалось чересчур. Не прошло и года с того дня, когда он добился оправдания Муция, и если тот, подобно крысе, бежит с корабля, это означает, что корабль не просто тонет, а уже пошел ко дну. С красным от ярости и жары лицом он протолкался к ступеням храма и потребовал, чтобы ему предоставили слово для ответа.

— Кто оплатил твой голос, Муций? — прокричал он, но тот сделал вид, что не слышит. Люди вокруг нас указывали на Цицерона, подталкивали его вперед и громко требовали дать ему слово, но Муцию это явно было ни к чему. Подняв руку, он торжественно объявил, что накладывает вето на законопредложение. Начался кромешный ад, сторонники и противники закона вступили в потасовку, и ему пришел конец. Сам Фигул объявил, что на завтрашний день он назначает заседание сената, которому предстоит решить, что делать дальше.

То был горький миг для Цицерона. Когда мы вернулись домой и он с трудом закрыл дверь, оставив на улице своих приверженцев, я испугался, что ему вновь станет плохо — так же, как случилось накануне выборов эдилов. Он слишком устал, чтобы играть с Туллией, а когда вниз спустилась Теренция с маленьким Марком и показала, как малыш научился делать первые шаги, Цицерон не схватил сына и не подкинул его в воздух, что делал каждый раз по возвращении домой. Он с отсутствующим видом потрепал малыша по щеке, а затем, тяжело ступая, пошел в комнату для занятий. Однако, открыв дверь, Цицерон замер на пороге и изумленно вытаращил глаза на человека, сидевшего за его столом. Этим незваным гостем был Целий Руф.

Находившийся там же Лаврея принялся оправдываться, говоря, что просил господина подождать в таблинуме, но тот заявил, что пришел по крайне тайному делу и не хочет, чтобы его видел кто попало.

— Все в порядке, можешь идти, — успокоил раба Цицерон и, обратившись к гостю, сказал: — Я всегда рад видеть тебя, Целий, но, боюсь, в конце столь утомительного и полного разочарований дня мое общество покажется тебе скучным.

Целий лишь улыбнулся и заявил:

— Возможно, у меня есть новости, которые поднимут тебе настроение.

— Что, умер Красс?

— Наоборот, — как молодой конь, заржал Целий, — жив, здоров и сегодня вечером собирает большое совещание в предвкушении победы на выборах.

— Правда? — вздернул брови Цицерон. Я увидел, как краска возвращается на его лицо и оно хорошеет, словно цветок, омытый дождем. — Кто будет на нем?

— Катилина, Гибрида, Цезарь и кто-то еще. Не знаю точно. Но когда я уходил, рабы уже расставляли стулья. Я узнал об этом от одного из письмоводителей Красса, разносившего приглашения как раз в то время, когда шло народное собрание.

— Ну-ну, — задумчиво промурлыкал Цицерон. — Чего бы я только не отдал, чтобы подслушать их речи сквозь замочную скважину!

— Это можно устроить, — беззаботно ответил Целий. — Совещание будет проходить в зале, где Красс всегда проводит деловые встречи. Иногда, как сообщил мне мой человек, он желает, чтобы рядом находился письмоводитель и вел записи бесед, но так, чтобы никто этого не знал, для чего в комнате оборудовали потайную нишу, спрятанную за шпалеру. Мой человек даже показал мне ее.

— Ты хочешь сказать, что Красс подслушивает даже самого себя? — с удивлением спросил Цицерон. — Какой государственный деятель станет заниматься такими вещами?

— Иногда в беседе с глазу на глаз люди дают обещания, которых никогда не дали бы при свидетелях.

— Значит, ты мог бы спрятаться там, а потом пересказать мне их разговор?

— Нет, не я, — усмехнулся Целий. — Я ведь не письмоводитель. А вот Тирон мог бы. — Целий похлопал меня по плечу. — С его волшебной скорописью.

Хотел бы я похваляться, что с готовностью согласился выполнить самоубийственное поручение, но это было бы неправдой. На самом деле я пытался разрушить замысел Целия, приводя все доводы, которые приходили в голову. Как я проникну в дом Красса незамеченным? Как я выберусь оттуда? Как пойму, кто в говорит сейчас, если спрячусь в темной нише за ковром? У Целия имелся ответ на каждый вопрос. Правда же заключалась в том, что мне было до смерти страшно.

— А если меня поймают? — спросил я Цицерона, подойдя наконец к тому, что беспокоило меня больше всего. — И будут пытать? Я не герой и не могу обещать, что не выдам тебя под пыткой.

— На суде Цицерон будет все отрицать, — тут же нашел выход Целий, отчего мне не стало лучше, — и заявит, что ты действовал сам по себе, а он ни о чем не догадывался. Кроме того, всем известно, что показаниям, добытым под пыткой, верить нельзя.

— Тогда я спокоен, — промямлил я, ощущая легкое головокружение.

— Соберись, Тирон, — приободрил меня Цицерон. По мере того как он слушал наши препирательства, замысел Целия нравился ему все больше. — Не будет ни пыток, ни суда — я позабочусь об этом. Если тебя поймают, я договорюсь о твоем освобождении и заплачу любой выкуп, лишь бы только увидеть тебя здоровым и невредимым. — Он взял мою руку в обе свои (знаменитый «двойной захват» Цицерона) и проникновенно заглянул мне в глаза. — Ты для меня не столько раб, сколько мой второй брат, Тирон, и ты стал им еще тогда, когда мы, сидя рядом, изучали философию. В Афинах. Помнишь те времена? Мы должны был поговорить о твоей свободе уже давно, но все время что-то мешало. Так вот, я говорю это сейчас, и пусть Целий будет свидетелем: я собираюсь подарить тебе свободу. Тогда ты сможешь наслаждаться простой и спокойной жизнью в деревне, о которой ты давно мечтал. Ты заслужил не только это, но и гораздо большее. Представляю тот день, когда я приеду в твою маленькую усадьбу, мы сядем в твоем саду, будем смотреть, как солнце садится за далекую оливковую рощу или за виноградники, и вспоминать великие приключения, через которые прошли рука об руку.

Цицерон отпустил мою руку, а перед моими глазами в знойном июньском мареве еще несколько секунд трепетала нарисованная им чудесная картина. Затем он оживился и вновь заговорил:

— Не подумай, что я ставлю тебе условие или пытаюсь умаслить тебя. Я выполню свое обещание в любом случае — и если ты согласишься на предложение Целия, и если откажешься. Повторяю, ты давно это заслужил. Я никогда не позволил бы себе отдать приказ, выполнение которого грозит тебе опасностью. Но ты знаешь, как плохи сейчас мои дела. Так что думай и решай.

Такими были его слова. Разве мог я забыть их даже спустя десятилетия?

XVII

Встреча была назначена на вечер, и мы не имели права терять времени. Когда солнце скрылось за гребнем Эсквилина, а я уже во второй раз за день вскарабкался по склону Палатинского холма, в моей душе зародилось неприятное предчувствие. Казалось, я направляюсь прямиком в расставленную для меня ловушку. Как мог я — вернее, Цицерон — быть уверен в том, что Целий не переметнулся на сторону Красса? И разве слово «верность» не звучало нелепо по отношению ко всему, что происходило в общественной жизни Рима? Однако ничего поделать было уже нельзя. Мой юный спутник вел меня по узкой аллее к задней стене дома Красса. Он отодвинул в сторону густой занавес вьющегося по ней плюща, за которым обнаружилась маленькая, обитая ржавым железом дверь, выглядевшая так, будто ее не открывали много лет. Но от сильного удара плечом, нанесенного Целием, она отворилась, и через секунду мы очутились в пустой кладовке.

Как и жилище Катилины, дом был очень старым и на протяжении веков расширялся за счет многочисленных пристроек, поэтому скоро я перестал понимать, где мы, шагая по темным коридорам, где гуляли сквозняки. Всем было известно, что Крассу служит множество искусных рабов, поэтому сама мысль о том, что мы незамеченными доберемся до нужного места, казалась невероятной. Но, похоже, Целий, изучая судопроизводство в Риме, усвоил по крайней мере одну премудрость: как незаметно проникнуть в чужой дом и выскользнуть из него. Мы прошли через внутренний дворик и затаились в прихожей, пережидая, когда пройдет внезапно появившаяся служанка, а потом вступили в большую пустую комнату, стены которой были увешаны шпалерами из Вавилона и Коринфа. В середине комнаты было около двадцати позолоченных стульев, расставленных полукругом, а вдоль стен — множество зажженных ламп и свечей. Целий взял одну из ламп, пересек комнату и приподнял край одной из тяжелых шерстяных шпалер, на которой была изображена Диана, пронзающая копьем оленя. Позади шпалеры находилась ниша — в таких обычно ставят статуи. Там мог поместиться человек, и оставалось еще немного места для лампы. Я вошел в нишу очень своевременно: тут же послышались мужские голоса, и с каждой секундой они становились все громче. Целий поднес палец к губам, подмигнул мне и осторожно опустил край шерстяного ковра. Вскоре звук его торопливых шагов затих в отдалении, и я остался один.

Поначалу мне показалось, что я ослеп, но постепенно глаза привыкли к слабому свету масляной лампы, стоявшей позади меня. Присмотревшись к задней части шпалер, я обнаружил, что в толстой ткани имеется несколько маленьких отверстий, сквозь которые можно было видеть всю комнату. Я вновь услышал шаги, а затем увидел розовую морщинистую лысину. Сразу же после этого раздался голос Красса, такой громкий, что я чуть было не рванулся вперед и не выдал своего присутствия. Красс радушно пригласил гостей войти, а затем отодвинулся в сторону, и я увидел других мужчин. Тут были Катилина, размахивавший руками в такт своим шагам, Гибрида с его физиономией запойного пьяницы, прилизанный и щегольски одетый Цезарь, безупречный Лентул Сура, герой дня Муций и взяткодатели. Все они, похоже, находились в отличном расположении духа, оживленно болтали, шутили, и Крассу даже пришлось хлопнуть в ладоши, чтобы воцарилась тишина.

— Друзья, — заговорил он, стоя лицом к собравшимся и спиной ко мне, — благодарю вас за то, что пришли. Мы должны многое обсудить, а времени у нас мало. Начнем с Египта. Цезарь, тебе слово.

Красс сел, а Цезарь, наоборот, поднялся со своего места. Поднеся руку к голове, он указательным пальцем отвел со лба непослушный локон и заправил его за ухо. Стараясь не производить шума, я достал свои таблички и, когда зазвучал резкий голос Цезаря, который невозможно было спутать ни с каким другим, принялся записывать.

Хвалить себя — не очень скромно, но должен сказать, что изобретенная мной скоропись — это самая замечательная вещь на свете. Согласен, еще за четыре века до меня нечто подобное, в гораздо более простом виде, использовал Ксенофонт. Но то была не полноценная скоропись, а лишь способ сокращения некоторых слов, годившийся к тому же только для греческого языка. Мое же изобретение предназначено для латинского языка с его большим словарным запасом и сложной грамматикой, и я использую около четырех тысяч символов. Моей скорописи можно научить любого, кто этого захочет, даже, например, женщину!

Каждый, кто знаком со скорописью, знает, что худший враг для пишущего — дрожащие руки. От волнения пальцы костенеют, и записи становятся неразборчивыми, а я в те минуты был на взводе. Я боялся, что у меня ничего не получится, но стоило начать, и дело пошло как по маслу. Смысла я не разбирал — все происходило очень быстро. Слыша слова «Египет», «поселенцы», «общественные земли», «уполномоченные», я совершенно не понимал, что за ними стоит. Я заботился лишь об одном: успеть записать все и не пропустить ни слова.

В нише было жарко, как в печи. Пот ручьями стекал мне на глаза, мешая писать, стилус скользил во влажных пальцах. Но лишь однажды, когда я прильнул глазом к дырке в ковре, желая узнать, кто сейчас говорит, до меня дошло, какой ужасной опасности подвергается моя жизнь. Страх усиливался еще и оттого, что сидевшие в комнате, как мне казалось, смотрели прямо на меня, хотя они видели только шпалеру с Дианой. Однако самый ужасный миг наступил позже, после того как Красс объявил, что встреча окончена.

— Когда мы встретимся снова, — провозгласил он, — наша судьба и судьба Рима изменятся раз и навсегда.

Собравшиеся захлопали в ладоши, а когда рукоплескания замолкли, Катилина встал со стула и направился в мою сторону. Я в испуге отпрянул назад и прижался спиной к стене. Он провел рукой по поверхности ковра, и колыхание тяжелой ткани до того напугало меня, что впоследствии я не раз просыпался с криком, снова и снова видя все это в своих тягостных снах. Однако Катилина всего лишь хотел похвалить прекрасную работу. Обменявшись несколькими словами относительно того, где что куплено и — как же без этого? — что сколько стоит, мужчины направились к дверям.

Немного выждав, я посмотрел в отверстие и увидел, что комната пуста. Лишь беспорядочно стоявшие стулья говорили о том, что здесь минуту назад проходило собрание. Мне хотелось выскочить из укрытия и сломя голову броситься к двери, но я обещал Целию ждать его в этом месте. Поэтому я сел на пол, прислонился спиной к стене ниши и обхватил колени руками. Я не знал, как долго длилось совещание, но, видимо, прошло немало времени: я успел заполнить своими знаками целых четыре таблички.

Судя по всему, я заснул: когда за мной пришел Целий, масло в лампах выгорело, свечи догорели, и в комнате царила кромешная темнота. Не говоря ни слова, он протянул руку, помог мне подняться, и мы, осторожно ступая, двинулись через спящий дом по направлению к кладовке. Только оказавшись в аллее, я повернулся к Целию, чтобы прошептать слова благодарности.

— Не стоит, — прошептал он в ответ. Его глаза возбужденно блестели в лунном свете. — Мне это понравилось.

Я знал, что эти слова не были пустой похвальбой. Молодой дурак действительно получал удовольствие от опасных приключений.

Домой я вернулся далеко за полночь. Все, кроме Цицерона, уже спали, но хозяин дожидался меня в триклинии. Судя по количеству книг, разбросанных вокруг лежанки, он сидел там уже много часов. Увидев меня, Цицерон вскочил.

— Ну? — спросил он. Я кивнул, давая понять, что задание выполнено. Цицерон удовлетворенно потрепал меня по щеке и сказал, что я — самый храбрый и самый умный письмоводитель на свете.

Я показал ему таблички с записями, он нетерпеливо схватил одну из них, поднес к свету и тут же с разочарованным видом протянул мне:

— Ах да, твои проклятые иероглифы. Пойдем в комнату для занятий. Я налью тебе вина, а ты мне расскажешь, что там было. И ты, наверное, проголодался?

Цицерон растерянно огляделся — он не привык исполнять обязанности прислуги. Вскоре я уже сидел напротив него, а на столе передо мной были нетронутый кубок с вином, яблоко и таблички с моими записями. Наверное, со стороны я походил на школьника, которому предстоит отвечать урок.

Те восковые таблички у меня не сохранились, однако их расшифровку Цицерон хранил вместе со своими самыми тайными записями. Размышляя об этом сейчас, через столько десятилетий, я понимаю, почему не мог уследить за ходом обсуждения. Заговорщики, должно быть, неоднократно встречались до той памятной мне ночи, поэтому в их разговоре было много всего, понятного только им, но представлявшего загадку для нас с Цицероном. Они немало говорили о днях заседаний судов, поправках в законопредложения, распределении обязанностей. Поэтому не следует думать, что я просто читал свои записи и все тут же становилось понятно. Нет, мы с Цицероном несколько часов ломали голову над таинственными репликами, пытаясь разгадать их скрытый смысл. Однако наконец все встало на свои места. Цицерон то и дело восклицал: «Умны, проклятые! До чего же умны!» — затем вскакивал на ноги, беспокойно ходил по комнате и снова садился за стол.

Короче говоря, выяснилось, что заговор, который уже много месяцев возглавляли Красс и Цезарь, состоял из четырех частей. Для начала они собирались захватить власть на следующих выборах, получив обе консульские должности, все трибунские и три преторские, причем взяткодатели докладывали, что все уже готово для этого. При этом они собирались как можно сильнее подорвать положение Цицерона. Затем, в декабре, трибуны призвали бы произвести внушительные земельные преобразования, с раздроблением больших общественных участков на мелкие (в первую очередь — в Кампании с ее плодородными почвами) и незамедлительным распределением их между тысячами городских плебеев. Далее, в марте народное собрание должно было избрать особый совет из десяти человек — децемвиров — во главе с Крассом и Цезарем, наделенный широчайшими полномочиями по продаже земель в покоренных странах и приобретению на полученные средства новых угодий в Италии, чтобы осуществить еще более широкое переселение. Наконец, на следующее лето наметили ни больше ни меньше как присоединение Египта, под тем предлогом, что уже скончавшийся египетский царь Птолемей, какой-то там по счету, семнадцать лет назад предложил продать всю свою страну римскому народу. Прибыли от этого будущие децемвиры также собирались направить на выкуп земель в Италии.

— Всемогущие боги! Да это же настоящий государственный переворот, замаскированный под земельные преобразования! — возопил Цицерон, когда мы закончили расшифровывать мои записи. — Децемвиры во главе с Крассом и Цезарем станут полновластными хозяевами государства, а консулы и другие магистраты превратятся в ноль без палочки. Более того, их власть внутри страны будет поддерживаться непрерывным выкачиванием денег из завоеванных стран.

Цицерон сел, скрестил руки на груди, опустил голову и долго сидел, не произнося ни слова. Я же, измученный до предела, хотел только одного — отправиться спать. Свет раннего летнего утра, начавший проникать в окна, подсказал мне, что мы проработали всю ночь напролет и что наступил день выборов. До моих ушей уже доносился обычный уличный шум, но вдруг к нему присоединился другой звук шагов, спускавшихся по лестнице. Это была Теренция — заспанная, с растрепанными волосами, в ночной рубашке, с шалью, накинутой на узкие плечи. Я почтительно встал, но женщина, казалось, даже не заметила меня.

— Цицерон! — воскликнула она. — Что ты делаешь здесь в этот час?

Мой хозяин поднял на жену усталый взгляд и объяснил, что случилось. Теренция прекрасно разбиралась во всем, что касалось государственных и денежных дел, и, кроме того, обладала железной волей. Не будь она женщиной, ей, несомненно, удалось бы многого достичь на общественном поприще. Вот и теперь, поняв, что происходит, она пришла в ужас. Теренция была аристократкой до мозга костей, поэтому отчуждение общественных земель и раздача их плебсу представлялись ей прямой дорогой к развалу Рима.

— Ты обязан выступить против этого! — не терпящим возражений тоном заявила она мужу. — Это поможет тебе выиграть выборы. Тебя поддержат все трезвомыслящие люди.

— Думаешь? — Цицерон взял одну из моих табличек и потряс ею перед носом жены. — Вот это может ударить по мне так, что только искры полетят! Многие сенаторы, половина которых изображают из себя радетелей за отечество, а остальные просто алчны, всегда мечтали о захвате Египта. А что касается народа, то лозунг «Каждому — бесплатный надел!» принесет Катилине и Гибриде даже больше голосов, чем раздача денег. Нет, я — в ловушке! — Цицерон посмотрел на восковую табличку и в отчаянии помотал головой, как художник, созерцающий талантливую картину, написанную его более удачливым конкурентом. — Задумка поистине безупречная. Чувствуется рука великого государственного мужа, — продолжал сетовать он. — Такое мог придумать только Цезарь. Что до Красса, то, вложив в это дело миллионы, он может рассчитывать, что подчинит своему влиянию большую часть Италии и весь Египет. Даже ты согласишься с тем, что это на редкость удачное вложение денег.

— Но ты просто обязан что-нибудь предпринять! — не отступала Теренция. — Ты не имеешь права допустить этого!

— А что именно я, по-твоему, должен делать?

— И ты еще считаешься умнейшим человеком Рима? — раздраженно выпалила она. — Ведь это очевидно! Сегодня же утром отправляйся в сенат и расскажи о том, что они замышляют! Разоблачи их!

— Блестящий шаг, ничего не скажешь! — язвительно откликнулся Цицерон. — Я сообщаю о предлагаемых мерах, желанных для народа, и тут же начинаю поносить их. Ты что, не слышала меня? Если все это пройдет, выиграют в первую очередь люди, которые поддерживают меня!

— Значит, ты должен винить только себя — за то, что сделал ставку на простонародье! Вот чем оборачивается твоя демагогия, Цицерон! Ты считаешь, что можешь управлять чернью, но все закончится тем, что чернь пожрет тебя! Неужели ты всерьез полагал, что тебе удастся одолеть таких людей, как Красс и Катилина, когда дело дойдет до публичной распродажи убеждений? — (Цицерон раздраженно заворчал, но спорить с женой не осмелился.) — Но скажи мне, — продолжала Теренция, буравя его взглядом, — если эта «безупречная задумка», как ты ее назвал, или преступный заговор, как назвала бы ее я, — если она действительно так желанна для народа, почему они, подобно ворам, скрываются и вынашивают свои замыслы под покровом ночи? Почему они не скажут обо всем честно и открыто?

— Потому, моя ненаглядная Теренция, что аристократы думают так же, как ты. Они никогда не поддержат эти замыслы, полагая, что сначала будут поделены и розданы общественные земли, а потом дело дойдет и до их собственности. Давая кому-нибудь надел, Красс и Цезарь получают нового клиента, а когда патриции начнут терять власть над землей, с ними будет покончено. Кроме того, как, по-твоему, поведут себя Катул или Гортензий, если им придется выполнять повеления децемвиров, избранных народом? Народом! Для них это будет сродни перевороту, чем-то вроде того, что устроил в свое время Тиберий Гракх. — Цицерон бросил табличку на стол. — Нет, они не станут действовать в открытую. Они будут орудовать так же, как всегда: строить козни, раздавать взятки, даже убивать — только для того, чтобы сохранить все как есть.

— И будут правы! — буквально прорычала Теренция. Ее кулаки были сжаты, — казалось, она вот-вот ударит мужа. — Они были правы, когда отобрали полномочия у трибунов, были правы, когда попытались остановить этого деревенского выскочку Помпея! И если у тебя еще осталось хоть немного здравого смысла, ты немедленно отправишься к ним и скажешь: «Узнайте, что замышляют Красс и Цезарь. Поддержите меня, и я попробую не допустить этого».

Цицерон безнадежно вздохнул и откинулся на лежанке. Несколько секунд он молчал, но затем внезапно перевел взгляд на жену и тихо проговорил:

— Клянусь всеми богами, Теренция, ты столь же умна, сколь и сварлива! — Потом он резко сел, вскочил с кушетки и звонко чмокнул жену в щеку. — Моя драгоценная, моя наиумнейшая ворчунья! Ты совершенно права! Точнее, почти права, поскольку мне вообще ничего не надо делать! Нужно всего лишь довести все это до сведения Гортензия. Тирон, сколько времени тебе понадобится на то, чтобы распознать свои чертовы загогулины и превратить их в обычные буквы? Может, даже не все, а только самое важное, чтобы раздразнить Гортензия.

— Несколько часов, — ответил я, дивясь столь резкой перемене в настроении хозяина.

— Тогда поторопись! — приказал Цицерон. Никогда раньше я не видел его таким возбужденным. — Но сначала подай мне перо и бумагу.

Я сделал, как он велел, и Цицерон принялся писать. Мы с Теренцией, заглядывая ему через плечо, читали: «Марк Туллий Цицерон приветствует Квинта Гортензия Гортала! Я считаю своим долгом римлянина ознакомить тебя с этой записью беседы, состоявшейся прошлой ночью в доме Марка Красса, в которой, помимо него, принимали участие Гай Цезарь, Луций Катилина, Гай Гибрида, Публий Сура и некоторые кандидаты в трибуны, имена которых тебе хорошо известны. Сегодня в сенате я собираюсь выступить против кое-кого из этих господ. Если ты хочешь обсудить вопрос более обстоятельно, сообщаю, что после заседания я буду находиться в доме нашего общего знакомого, уважаемого Аттика».

— Это должно сработать, — заявил Цицерон, дуя на чернила, чтобы они скорее высохли. — Теперь, Тирон, сделай как можно более полную расшифровку своих записей, причем так, чтобы в ней присутствовали лучшие места, от которых в жилах Гортензия застынет его благородная кровь. А потом доставь ее Гортензию вместе с моим письмом. Не отдавай никому из слуг, только Гортензию в собственные руки! Учти, ты должен сделать это не позднее чем за час до начала работы сената. И вот еще что: отправь кого-нибудь к Аттику с просьбой зайти ко мне до того, как я отправлюсь в сенат.

Он вручил мне письмо и поспешил к двери.

— Приказать Сосифею или Лаврее пригласить в дом клиентов? — прокричал я вдогонку хозяину, поскольку с улицы уже доносился гул людских голосов. — В котором часу открывать двери?

— Сегодня — никаких клиентов! — крикнул он уже с лестницы. — Если они захотят, то могут проводить меня до сената. Тебе сейчас есть чем заняться, а я должен подготовить речь.

Он протопал по лестнице над нашими головами, направляясь к себе в комнату, и мы с Теренцией остались одни. Она приложила ладонь к щеке — туда, куда поцеловал ее муж, — и удивленно посмотрела на меня:

— Речь? Какую еще речь?

Мне оставалось лишь признаться, что я понятия не имею, о чем намерен говорить Цицерон. В тот миг я действительно не знал, что он собрался готовить речь, которую впоследствии весь мир узнает под названием «In toga candida»[38].

Я писал настолько быстро, насколько позволяла усталость, и все это чем-то напоминало запись театральной пьесы: сначала имя говорящего, затем — его слова. Многое из того, что мне казалось не очень важным, я опустил и поэтому решил держать таблички с записями при себе — на тот случай, если в течение дня придется сверяться с ними. Закончив работу, я свернул папирусы, засунул их в особую тубу и пустился в путь. Выйдя из дома, я был вынужден проталкиваться через толпу клиентов и доброжелателей Цицерона, запрудивших улицу: они хватали меня за тунику и наперебой спрашивали о том, когда появится сенатор.

Дом Гортензия на Палатинском холме много лет спустя был куплен нашим дорогим и возлюбленным императором, и по одному этому читатель может судить, насколько он был хорош. До того дня я в нем не бывал, поэтому несколько раз пришлось останавливаться и спрашивать у прохожих дорогу. Дом стоял почти у самой вершины холма, на его юго-западном склоне, откуда открывался прекрасный вид на Тибр. Глядя на раскинувшиеся внизу темно-зеленые чащи и поля, посреди которых плавно изгибалась серебристая лента реки, человек чувствовал себя скорее в деревне, нежели в городе.

Зять Гортензия Катул, о котором я не раз упоминал, владел домом по соседству, и все в этой округе, где витали запахи жимолости и мирта, где тишину нарушало только пение птиц, говорило о хорошем вкусе и достатке. Даже встретивший меня слуга напоминал аристократа.

Я сообщил, что принес для его хозяина личное послание от сенатора Цицерона. На костистом лице слуги появилось такое отвращение, будто я громко испортил воздух. Слуга хотел было взять у меня тубу, но я не отдал, и тогда он вышел, оставив меня в атриуме, со стен которого на меня смотрели гипсовыми глазами посмертные маски всех предков Гортензия, достигших консульства. На трехногом столике в углу стоял сфинкс, с изумительным искусством вырезанный из единого куска слоновой кости, и я сразу же догадался: это тот самый сфинкс, который годы назад подарил Гортензию Веррес и по поводу которого Цицерон произнес свою знаменитую шутку. Я направился туда, чтобы поближе рассмотреть это чудо, и тут из дверей позади меня вышел Гортензий.

— Ну и ну, — проговорил он, когда я с виноватым видом обернулся, — вот уж не ожидал увидеть посланца Марка Цицерона под кровом моих предков! В чем дело?

Гортензий, видимо, собирался на заседание сената, поскольку он был в сенаторском облачении, только на ногах — домашние сандалии. Я впервые видел его таким, и это было забавно. С трудом подавив улыбку, я передал ему письмо Цицерона. Сломав печать, Гортензий стал читать его. Дойдя до перечисленных Цицероном имен, Гортензий бросил на меня острый взгляд, и я сразу же понял, что он заглотил приманку. Однако благодаря его многолетней выучке внешне это никак не проявилось.

— Скажи ему, что я почитаю на досуге, — небрежно проговорил он, забирая у меня расшифровку беседы заговорщиков. Могло создаться впечатление, что его ухоженные руки никогда еще не держали ничего менее любопытного, хотя я уверен, что, как только Гортензий вышел из атриума, он понесся в свою библиотеку, сломал печать и впился глазами в свиток.

Что касается меня, то я вышел на свежий воздух и не торопясь спустился к сердцевинной части города по лестнице Кака. С одной стороны, мне нужно было убить время до начала заседания сената, с другой — я выбрал кружной путь, чтобы держаться подальше от дома Красса. Пройдя по Этрусской улице, я оказался в районе, где была сосредоточена торговля ладаном и всякими благовониями.

От насыщенных ароматов и усталости у меня закружилась голова. Мое сознание причудливым образом отделилось от действительности и всех повседневных забот. Завтра в это же время, думал я, выборы на Марсовом поле будут в самом разгаре, и мы, возможно, узнаем, станет ли Цицерон консулом или нет. Но при любом исходе все должно идти своим чередом: солнце, как ему и положено, будет светить, а осенью пойдут дожди.

Задержавшись на Коровьем рынке, я наблюдал за тем, как люди покупают цветы, фрукты, мясо, и размышлял: а каково это — жить вне государственных дел? Обычной, простой жизнью, которую поэт назвал vita umbratilis?[39] Именно такое существование я собирался вести после того, как Цицерон выполнит свое обещание и подарит мне свободу и надел, — есть фрукты, которые сам вырастил, пить молоко коз, которых сам подоил. Я буду запирать на ночь ворота и никогда больше не пойду ни на какие выборы. Вот самый правильный образ жизни.

Когда я наконец дошел до форума, в сенакуле уже собралось около двухсот сенаторов, на которых глазело вдвое больше зевак, включая сельских жителей. Наряженные в деревенскую одежду, они пришли в Рим, чтобы принять участие в выборах. Фигул восседал в консульском кресле у входа в сенат, а рядом с ним, дожидаясь кворума, стояли авгуры. Каждый раз, когда на форуме появлялся очередной кандидат в сопровождении толпы приверженцев, на площади возникало волнение и поднимался шум. Я видел, как прибыл Катилина со своей свитой — странным смешением молодых аристократов и уличного сброда, по сравнению с которым даже погрязшие в долгах, прожженные игроки вроде Сабидия и Пантеры, сопровождавшие Гибриду, выглядели достойно.

Сенаторы потянулись в зал заседаний, и я уже стал волноваться, размышляя, что могло задержать Цицерона, когда со стороны Аргилета послышались звуки барабанов и труб. В следующий миг из-за угла на площадь вышли две колонны молодых людей, несших в поднятых руках свежесрезанные ветки. Вокруг них с восторженным визгом прыгали ребятишки. Затем появилась внушительное сборище римских всадников во главе с Аттиком, а за ними — Квинт в сопровождении примерно десятка таких же, как он, сенаторов-заднескамеечников. Девушки разбрасывали на их пути розовые лепестки. Такому пышному представлению остальные соперники Цицерона могли только позавидовать, и собравшаяся на форуме публика вознаградила его бурными рукоплесканиями. Посередине этого людского водоворота, словно в сердцевине смерча, торжественно шествовал сам кандидат в ослепительной toga candida, которая уже дважды сопровождала его во время успешных выборов.

Я редко видел Цицерона на расстоянии, поскольку обычно находился позади него, и теперь впервые по достоинству оценил его актерское дарование. И одежда, и манера поведения — ровная походка, одухотворенное выражение лица — олицетворяли все, что хотел видеть в кандидате избиратель: честность, неподкупность, чистоту помыслов. Мне хватило одного взгляда на хозяина, чтобы понять: он приготовился произнести важнейшую, с его точки зрения, речь. Присоединившись к хвосту процессии, я слышал приветственные крики сторонников Цицерона, прозвучавшие, когда он вошел в зал, и ответное улюлюканье его противников.

Нам не позволяли приблизиться ко входу в курию до тех пор, пока не зашли все сенаторы, после чего я занял свой обычный наблюдательный пост у двери — и тут же почувствовал, что сзади ко мне кто-то протискивается. Это был Аттик, побледневший от напряжения.

— Как только ему хватило мужества? — проговорил он, но, прежде чем я успел ответить, Фигул поднялся со своего места, чтобы сообщить о провале своего закона в трибунате. Некоторое время он что-то бубнил, а затем потребовал у Муция, чтобы тот объяснил свое поведение: как он осмелился наложить вето на законопредложение, одобренное сенатом?

В зале царила напряженная, предгрозовая обстановка. Я видел Катилину и Гибриду, сидевших среди аристократов, Катула на консульской скамье перед ними и Красса, устроившегося неподалеку. Цезарь расположился в той же части зала, на скамье, предназначенной для бывших эдилов.

Муций поднялся и с надменным видом заявил, что священный долг требовал от него действовать в интересах народа, а lex Figula не имеет ничего общего с защитой этих интересов, угрожает безопасности и оскорбляет достоинство народа.

— Чушь! — послышался крик с противоположной стороны зала, и я сразу узнал голос Цицерона. — Тебя купили!

Аттик схватил меня за руку.

— Начинается! — прошептал он.

— Моя совесть… — попытался заговорить Муций, но был прерван новым выкриком Цицерона:

— О какой совести ты говоришь, лжец! Ты продался, как шлюха!

Зал приглушенно загудел: несколько сотен мужчин начали одновременно переговариваться друг с другом, а Цицерон поднялся со своего места и распростер руки, требуя слова. В тот же миг я услышал позади себя голос человека, требующего, чтобы его пропустили в зал. Это был опоздавший Гортензий. Войдя внутрь, он торопливо прошел по проходу, отвесил поклон консулу, сел рядом с Катулом и принялся что-то шептать ему на ухо. Сторонники Цицерона из числа педариев вопили, требуя предоставить ему слово, и, учитывая, что он был претором и, следовательно, стоял выше Муция, это требование было удовлетворено.

Муций с большой неохотой позволил сидевшим рядом с ним сенаторам усадить себя на место, а Цицерон тем временем вытянул руку в его сторону и, напоминая статую разгневанной Юстиции[40], провозгласил:

— Шлюха ты, Муций, да вдобавок еще и вероломная, ведь не далее как вчера ты заявил народному собранию, что я недостоин быть консулом. Я — первый, к кому ты обратился за защитой, будучи обвинен в воровстве! Выходит, тебя защищать я достоин, а римский народ — недостоин? Но какое мне дело до твоих слов, если всем известно, что тебе заплатили за клевету на меня!

Муций стал красным, как свекла. Он стал трясти кулаком и выкрикивать оскорбления в адрес Цицерона, которые, впрочем, тонули в общем гвалте. Цицерон смерил его полным презрения взглядом, а затем поднял руку, добиваясь тишины.

— Кто же такой этот Муций? — вопросил он, с отвращением выплюнув имя противника, словно попавшую в рот муху. — Муций — всего лишь публичная девка среди целого скопища проституток. Их хозяин — человек благородного происхождения, чей излюбленный инструмент — подкуп, и, поверьте, он играет на нем искусно, как на флейте. Он подкупает судей, избирателей, трибунов. Стоит ли удивляться тому, что наш закон против подкупа для него кость в горле. И какой же способ он избрал, чтобы провалить его? Подкуп! — Цицерон помолчал, а затем, понизив голос, продолжил: — Я должен поделиться с сенатом кое-какими сведениями. — (В зале повисла тишина.) — Прошлой ночью Антоний Гибрида и Сергий Катилина, а также еще кое-кто, встречались в доме упомянутого мной человека благородного происхождения…

— Назови его! — прокричал кто-то, и мое сердце испуганно сжалось при мысли о том, что Цицерон действительно сделает это. Однако он молча повернул голову в сторону Красса и стал смотреть на него так пристально, что с тем же успехом мог подойти и положить руку ему на плечо: ни у кого не могло остаться никаких сомнений относительно личности «человека благородного происхождения», о котором говорил Цицерон. Красс выпрямился и подался вперед, не сводя, в свою очередь, взгляда с Цицерона. Он ждал дальнейшего развития событий. В зале воцарилось гробовое молчание, все словно перестали дышать. Однако на уме у Цицерона было другое, и он с почти ощутимым усилием оторвал взгляд от Красса.

— Упомянутый мною человек благородного происхождения с помощью взяток провалил закон, направленный против взяток, но теперь замыслил кое-что новое. Теперь с помощью все тех же взяток он намеревается проложить путь к консульству. Нет, не для себя, а для двух своих ставленников — Гибриды и Катилины.

Те, чьи имена прозвучали, разумеется, тут же вскочили с мест, на что, вероятно, и рассчитывал Цицерон. Но поскольку оба стояли ниже его по положению, они не могли лишить Цицерона слова.

— Вот и они! — издевательским тоном проговорил он, поворачиваясь к лавкам позади себя. — Лучшее, что можно купить за деньги! — Дождавшись, пока в зале стихнет смех, он добавил: — Как говорим мы, законники, caveat emptor![41]

Самое пагубное для государственного деятеля — когда его публично высмеивают; и если это все же происходит, он должен оставаться непроницаемым, делая вид, что насмешки совершенно не задевают его. Однако Гибрида и Катилина, видя указывающие на них со всех сторон пальцы и раскрытые в хохоте рты, не могли решить, как поступить — то ли вызывающе стоять, то ли сесть и изобразить хладнокровное равнодушие. Они пытались делать и то и другое, поэтому то садились, то вставали, словно пара болванчиков на разных концах игрушечных деревянных качелей. От этого хохот в зале становился еще громче, и вскоре некоторые из сенаторов уже катались по полу, держась за животы, а другие утирали слезы. Особенно сильно бесился Катилина, который, как и любой гордец, не терпел издевок над собой. Но что он мог поделать?

На помощь им попытался прийти Цезарь. Он встал и потребовал у Цицерона объяснить, к чему тот клонит, но оратор не обратил на него внимания, а консул не захотел призвать Цицерона к порядку, поскольку и сам потешался не меньше остальных.

— Давайте начнем с того, который помельче, — продолжал Цицерон после того, как обе его жертвы все же опустились на свои места. — Тебя, Гибрида, не хотели избирать в преторы и не избрали бы, если бы я не сжалился над тобой и не посоветовал центуриям проголосовать за тебя. Ты открыто живешь с куртизанкой, не умеешь выступать на публике и даже собственное имя не вспомнишь без помощи номенклатора. Во времена Суллы ты был вором, а потом стал пропойцей. Короче говоря, ты — шутка, причем шутка неприличная и не в меру затянувшаяся.

В зале стало гораздо тише. Все понимали, что подобные оскорбления превращают людей в смертельных врагов выступающего, но Цицерон как ни в чем ни бывало повернулся к Катилине. Аттик еще крепче сжал мою руку.

— Теперь о тебе, Катилина. Не чудо ли это, не знак ли дурных времен, что ты надеешься стать консулом и вообще задумываешься об этом? И у кого ты просишь эту должность? У бывших руководителей государства, которые несколько лет назад не позволили тебе даже стать кандидатом? Или у всадников, среди которых ты устроил бойню? Или у народа, не забывшего твою чудовищную по жестокости расправу над его вождем — и моим родственником — Гратидианом, после которой ты принес его еще дышавшую голову к ступеням храма Аполлона? А может, ты выпрашиваешь должность у сенаторов, которые своей властью чуть не лишили тебя всех почестей, чтобы отправить в цепях в Африку?

— Я был оправдан! — взревел Катилина, снова вскакивая на ноги.

— Опра-а-вдан? — издевательски передразнил его Цицерон. — Оправдан?! Ты, обесчестивший себя распутством и всеми известными человеку телесными извращениями? Ты, обагривший свои руки мерзостными убийствами, ограбивший наших союзников, нарушивший все существующие законы? Ты, кровосмеситель, женившийся на женщине, дочь которой до того совратил? Оправдан? Тогда я могу сделать только один вывод: что все римские всадники — лжецы, что письменные свидетельства самого почтенного города — подделка, что лгал Квинт Метелл Пий, что лгала Африка. О, гнусный человечишка, не оправдания ты заслуживаешь, а нового суда и еще более сурового наказания, чем то, к которому тебя собирались приговорить!

Это было слишком даже для уравновешенного человека, что уж говорить о Катилине! Он буквально обезумел и, издав звериный рев, кинулся вперед, перепрыгивая через скамьи и расталкивая оказавшихся на его пути сенаторов. Проложив себе путь между Гортензием и Катулом, Катилина выскочил в проход и побежал по нему, стремясь вцепиться в горло своему обидчику. Но именно этого и ожидал Цицерон, именно на это он его подначивал. Поэтому Цицерон остался стоять, а Квинт и несколько бывших солдат встали впереди него. В этом, впрочем, не было нужды — Катилину, несмотря на его внушительные размеры, уже схватили консульские ликторы. Друзья обиженного мерзавца, среди которых были Цезарь и Красс, поспешно взяли его под руки и повели назад, к его месту, невзирая на то что Катилина продолжал рычать, вырываться и пинать воздух ногами. Все сенаторы повскакивали с мест, чтобы лучше видеть происходящее, и Фигул был вынужден объявить перерыв до тех пор, пока не будет восстановлен порядок.

После того как все расселись по местам, Гибриде и Катилине, как того требовали правила, предоставили возможность ответить на обвинения, и каждый из них, дрожа от ненависти, излил на Цицерона потоки обычных оскорблений: высокомерный, лживый, каверзник, выскочка, чужеземец, не служивший в войске. Сторонники этой двоицы поддерживали их одобрительными выкриками. Однако даже самые ярые приверженцы Гибриды и Катилины явно были напуганы тем, что так и не смогли опровергнуть главное обвинение Цицерона: что их притязания на консульство поддерживала загадочная третья сила. Сам же Цицерон сидел с непроницаемым лицом, как часто делал в сенате, улыбаясь, обращая на злобные отповеди не больше внимания, чем утка — на летний дождь.

Только потом — когда Квинт и его друзья-военные вывели Цицерона из зала, чтобы не допустить еще одного нападения со стороны Катилины, мы наконец оказались под безопасными сводами дома Аттика, двери были закрыты и заперты на засов, — только тогда Цицерон, похоже, осознал, какое великое деяние он совершил.

XVIII

Цицерону оставалось только ждать, как поведет себя Гортензий. Мы провели много часов в скучной тиши библиотеки Аттика, окруженные древней мудростью манускриптов, под суровыми взглядами великих философов, а июльский день за окнами тем временем все больше наполнялся жарой и пылью. Я, конечно, мог бы соврать, что мы коротали время, обсуждая максимы Эпикура, Зенона или Аристотеля, что Цицерон изрек нечто глубокомысленное относительно демократии, но не хочу кривить душой. Ни у одного из нас не было настроения рассуждать о государственных делах. Особенно это касалось Квинта, который договорился о выступлении Цицерона в Эмилиевом портике, где всегда было много народа, и теперь ворчал, упрекая брата в том, что он попусту теряет драгоценное время.

Конечно же, мы обсуждали громовую речь Цицерона в сенате.

— Видели бы вы рожу Красса, когда он решил, что я вот-вот назову его имя! — со смехом вспоминал Цицерон.

Говорили мы и о том, заглотят ли аристократы наживку, подброшенную им Цицероном, и единодушно решили: если они не попадутся на нее, Цицерон окажется в очень опасном положении. Он то и дело спрашивал меня, точно ли Гортензий прочитал его письмо, и я снова и снова уверять хозяина в том, что Гортензий сделал это при мне.

— Что ж, дадим ему еще час, — говорил Цицерон и снова начинал мерить библиотеку нетерпеливыми шагами, время от времени останавливаясь и бросая едкое замечание, обращенное к Аттику: «Они что, всегда так точны, твои холеные друзья?», или: «Объясни мне, пожалуйста, у аристократов считается дурным тоном хоть изредка обращать внимание на время?»

Чудесные солнечные часы Аттика показывали уже десятый час, когда в библиотеку наконец вошел один из его домашних рабов с известием о том, что прибыл управляющий Гортензия.

— Мы что, будем теперь вести переговоры с его слугами? — пробормотал Цицерон, но его нетерпение было столь велико, что он чуть ли не вприпрыжку выскочил из комнаты и поспешил в атриум. Мы, разумеется, последовали за ним. В атриуме ждал тот самый костлявый управляющий, которого я видел утром в доме Гортензия, только на сей раз он был куда обходительнее. Костлявый сообщил, что на улице ожидает двухместная повозка, которая должна отвезти Цицерона к его хозяину.

— Но я должен ехать с ним! — возмутился Квинт.

— Мне приказано привезти сенатора Цицерона, — невозмутимо ответил посланец Гортензия. — Встреча пройдет в полнейшей тайне. С сенатором может поехать только один человек — его письмоводитель, который умеет быстро писать слова.

Мне это понравилось не больше, чем Квинту. Мне — потому что я не хотел подвергаться перекрестному допросу со стороны Гортензия, Квинту — потому что отказ стал для него унижением и — возможно, это лишь мое предположение — потому что он опасался за безопасность брата.

— А если это ловушка? — возбужденно спросил Квинт. — Вдруг там Катилина? И он устроит тебе засаду на дороге?

— Вы находитесь под защитой сенатора Гортензия, — сухо заявил костлявый. — От его имени и в присутствии всех этих свидетелей даю вам слово чести, что вам ничто не угрожает.

— Ладно, братец, не волнуйся. — Цицерон ободряюще потрепал Квинта по плечу. — Все будет хорошо. Гортензию сейчас совсем не нужно, чтобы со мной что-нибудь «случилось». Кроме того, — улыбнулся он, — я нахожусь под кровом своего друга Аттика, и это лучший залог моей безопасности. Пойдем, Тирон, послушаем, что нам скажут.

Мы покинули надежное пристанище — дом Аттика, — прошли по улице и увидели красивую двухколесную повозку со значком Гортензия на боку. Управляющий уселся рядом с возницей, мы с Цицероном устроились внутри, и повозка покатила вниз по склону. Однако, вместо того чтобы свернуть на юг, к Палатинскому холму, мы, вопреки нашим ожиданиям, поехали на север, к Фонтинальским воротам. Цицерон набросил полу своей тоги на голову, будто бы защищаясь от пыли, валившей из-под колес. На самом деле он просто не хотел, чтобы сочувствующие ему избиратели видели его в Гортензиевой повозке.

Однако, когда мы выехали из города, Цицерон снял наскоро сооруженный капюшон. Я видел, что ему не по себе. Несмотря на заверения слуги Гортензия и его, Цицерона, напускное бесстрашие, он знал, что на пустынной дороге с ним запросто может произойти «несчастный случай». Солнце было большим и уже опускалось, стремясь спрятаться за выстроившимися вдоль дороги гробницами. Тополя отбрасывали зловещие тени, лежавшие на нашем пути, словно горные расселины.

Некоторое время мы тащились позади телеги, запряженной волами, не имея возможности обогнать ее. Когда дорога стала пошире, возница щелкнул хлыстом, наша повозка резко вильнула влево, набрала скорость и вырвалась вперед. К тому времени, я полагаю, мы оба уже догадались, куда нас везут, поэтому Цицерон вновь накинул на голову полу тоги и низко опустил голову. Какие мысли крутились в его голове?

Мы свернули вбок и поехали вверх по крутому склону, по второстепенной дороге, недавно засыпанной гравием, — мимо журчащих полноводных ручьев, через тенистые сосновые рощи, где тишина нарушалась только воркованием голубей, — и вскоре добрались до огромных распахнутых ворот. За нами, посреди просторного парка, виднелась невероятных размеров вилла. Я сразу же узнал ее. Модель виллы показал Габиний завистливой толпе на форуме, сообщив, что это дворец Лукулла.

С тех самых пор, стоит мне ощутить запах еще не высохшего цемента и влажной краски, как я возвращаюсь мыслями к Лукуллу и грандиозному мавзолею, который он выстроил для себя за стенами Рима. Он являл собой великолепное и печальное зрелище. То был, пожалуй, самый блистательный военачальник из числа аристократов за последние полвека. И это притом, что после приезда Помпея на восток у него украли его самую важную победу, а происки врагов, включая Цицерона, обрекли его на многолетние скитания за пределами Рима. Обесчещенный, он не мог даже прийти в сенат, ибо появление в городе лишило бы его права на триумф.

Поскольку Лукулл все еще обладал военным империем, в поместье было много часовых и ликторов — так много, что Цицерон небезосновательно предположил, что, помимо Лукулла, тут есть еще один видный полководец.

— Как думаешь, может ли случиться так, что Квинт Метелл тоже здесь? — прошептал он мне на ухо, когда мы, следуя за управляющим Гортензия, шли по длинным коридорам. — Всемогущие боги, мне кажется, что он здесь!

Мы миновали множество комнат, забитых военными трофеями, и наконец очутились в большом помещении, называемом залом Аполлона. Под фреской с изображением божества, выпускающего из золотого лука горящую стрелу, негромко беседовали шестеро мужчин. Услышав звук наших шагов по мраморному полу, они умолкли и повернули головы в нашу сторону. Одним из них действительно был Квинт Метелл — располневший, поседевший, немного истрепавшийся за годы службы на Крите, но по-прежнему напоминавший того самого человека, который пытался запугать сицилийцев и воспрепятствовать им давать показания против Гая Верреса. По одну сторону от Метелла сидел Гортензий, его давний союзник по судебным битвам, а по другую — Катул, все такой же тощий и угловатый. Исаврик — великий старец сената — присутствовал тоже. В тот июльский день ему, вероятно, было не меньше семидесяти, но он не выглядел на свои годы. И неудивительно: ему предстояло прожить до девяноста лет и похоронить всех присутствовавших в тот день в зале Аполлона. Я заметил в руках Исаврика запись тайных переговоров, которые утром передал Гортензию.

И наконец, братья Лукуллы. Младший, Марк, был хорошо мне знаком, поскольку я часто видел его на одной из передних скамеек сената, а вот Луция, знаменитого военачальника, я, как ни странно, не узнал вовсе. Этому тоже не приходилось удивляться, ведь из последних двадцати трех лет восемнадцать он провел в нескончаемых походах. Луцию было за пятьдесят. Увидев его, я сразу понял, чем была вызвана жгучая зависть Помпея по отношению к этому человеку и почему дело едва не дошло до драки, когда они встретились в Галатии во время передачи начальствования над восточными легионами. Луций Лукулл излучал такое величие и достоинство, что рядом с ним даже Катул казался самым заурядным человеком.

Молчание нарушил Гортензий. Выйдя вперед, он представил Цицерона Лукуллу. Цицерон протянул хозяину дома руку, и в течение нескольких томительных секунд мне казалось, что тот откажется пожать ее: военачальник мог счесть Цицерона сторонником своего врага Помпея. Однако затем Лукулл все же пожал протянутую руку — очень осторожно, как берут грязную тряпку в отхожем месте.

— Император! — проговорил Цицерон с вежливым поклоном, а затем кивнул Метеллу и так же почтительно повторил: — Император!

— А это кто такой? — требовательным тоном спросил Исаврик, мотнув головой в мою сторону.

— Мой письмоводитель, Тирон, — пояснил Цицерон. — Это он записал все, о чем говорилось в доме Красса.

— Не верю ни одному слову! — заявил Исаврик, тыкая свитком с записью в мою сторону. — Никто не может записывать слова с той же быстротой, с которой они произносятся! Это за пределами человеческих возможностей.

— Тирон изобрел собственную разновидность скорописи, — пояснил Цицерон. — Пусть он сам продемонстрирует вам записи, сделанные им прошлой ночью.

Я достал из кармана свои таблички и протянул их недоверчивым аристократам.

— Поразительно! — поразился Гортензий, внимательно изучая написанное. — И что же, каждый из значков соответствует определенному звуку?

— В основном они обозначают слова и самые распространенные обороты, — ответил я.

— Докажи, — воинственным тоном потребовал Катул. — Запиши все, что я сейчас скажу. — И, дав мне не более двух секунд на то, чтобы приготовить новую табличку и взять стилус, быстро заговорил: — Если то, что я прочитал здесь, правда, можно с уверенностью сказать, что преступный заговор поставил наше государство на грань гражданской войны. Если это ложь, перед нами самая отвратительная подделка в истории Рима. Я не верю, что столь подробная запись могла быть сделана рукой человека. Катилина — горячая голова, это всем известно, но он истинный римлянин благородного происхождения, а не какой-то хитрый и честолюбивый чужак. Поэтому его слово всегда будет значить для меня больше, чем слово выскочки! Что тебе от нас нужно, Цицерон? Не можешь же ты после всего, что произошло между нами, всерьез рассчитывать на мою поддержку во время консульских выборов? Так чего ты хочешь?

— Ничего, — с вежливой улыбкой ответил Цицерон. — У меня появились сведения, которые, по-моему, могут быть для вас любопытными. Я передал их Гортензию, вот и все. Это ведь вы меня сюда привезли, помните? Я не напрашивался к вам в гости, и, возможно, это мне следует спросить: «Чего хотите вы?» Угодно ли вам оказаться в тисках между Помпеем с его войском на востоке и Цезарем, Крассом и городской италийской чернью, чтобы из вас, капля по капле, выдавили остатки жизни? Или вы думаете, что вас защитят те, кого вы поддерживаете на консульских выборах, — дурак и сумасшедший, которые не могут навести порядок в собственном доме, не говоря уж о государстве? Что ж, очень хорошо, тогда, по крайней мере, моя совесть будет чиста. Я исполнил свой долг перед Римом, предупредив вас о том, что происходит, хотя вы никогда не входили в число моих друзей. Я также продемонстрировал свое мужество, когда сегодня в сенате вступил в открытое противоборство с этими преступниками. Ни один другой кандидат в консулы не делал ничего подобного в прошлом и не сделает в будущем. Я превратил их в своих врагов, но при этом показал вам их истинные лица. Но от тебя, Катул, и от всех вас мне не нужно ровным счетом ничего. А если вы пригласили меня лишь для того, чтобы оскорблять, желаю вам приятного вечера и удаляюсь.

Цицерон повернулся и направился к двери, а я, как обычно, последовал за ним, думая, что время для него, наверное, остановилось. Мы уже почти достигли утопавшего в густой тени дверного прохода, через который нам, без сомнений, предстояло выйти в пустыню общественного забвения, как вдруг за нашими спинами прогремел голос (это был сам Лукулл):

— Прочитай!

Мы с Цицероном разом остановились и повернулись.

— Прочитай то, что говорил сейчас Катул! — снова потребовал Лукулл.

Цицерон кивнул мне, я снова извлек на свет свои таблички и стал читать, с легкостью переводя свои затейливые значки в человеческую речь:

— Если то, что я прочитал здесь, правда, можно с уверенностью сказать, что преступный заговор поставил наше государство на грань гражданской войны. Если это ложь, перед нами самая отвратительная подделка в истории Рима. Я не верю, что столь подробная запись могла быть сделана рукой человека…

— Он мог все это запомнить, — стал протестовать Катул. — Дешевые трюки, подобные тем, которые показывают бродячие фокусники на городских площадях.

— А последнюю часть? — проговорил Лукулл. — Прочитай последнее, что сказал твой хозяин.

Я пробежал пальцем по тексту и, найдя нужное место, прочитал последние слова Цицерона:

— …Хотя вы никогда не входили в число моих друзей. Я также продемонстрировал свое мужество, когда сегодня в сенате вступил в открытое противоборство с этими преступниками. Ни один другой кандидат в консулы не делал ничего подобного в прошлом и не сделает в будущем. Я превратил их в своих врагов, но при этом показал вам их истинные лица. Но от тебя, Катул, и от всех вас мне не нужно ровным счетом ничего. А если вы пригласили меня лишь для того, чтобы оскорблять, желаю вам приятного вечера и удаляюсь.

Исаврик присвистнул, а Гортензий кивнул и сказал что-то вроде: «Я же вам говорил!» На это Метелл ответил:

— Должен сказать, что это кажется мне довольно убедительным.

Катул молча смотрел на меня.

— Вернись, Цицерон, — поманил моего хозяина Лукулл, — я тоже удовлетворен. Записи подлинные. Давай пока не станем выяснять, кто кому больше нужен, и будем исходить из того, что сейчас мы нужны друг другу в равной степени.

— А я все равно не убежден, — пробурчал Катул.

— Тогда позволь мне убедить тебя всего одним словом: ЦЕЗАРЬ! Цезарь, за которым стоят золото Красса, два консула и десять трибунов.

— Полагаешь, мы действительно должны разговаривать с этими людьми? — вздохнул Катул. — Ну ладно, с Цицероном — допустим, но ты, — фыркнул он в мою сторону, — нам точно не нужен. Я не желаю, чтобы это существо с его фокусами приближалось ко мне даже на милю, не хочу, чтобы оно слушало наши разговоры и записывало их с помощью своих адских каракулей. Ни одно слово, прозвучавшее здесь, не должно покинуть эти стены.

После недолгих колебаний Цицерон неохотно согласился и, бросив на меня извиняющийся взгляд, сказал:

— Хорошо. Тирон, подожди снаружи.

У меня не было оснований обижаться. В конце концов, я был всего лишь рабом — чем-то вроде третьей ноги своего хозяина, «существом», как назвал меня Катул. И все же я не мог не чувствовать обиду. Зажав дощечки под мышкой, я прошел через длинную анфиладу залов, каждый из которых был посвящен тому или иному божеству — Венере, Меркурию, Марсу, Юпитеру. Взад-вперед бесшумно сновали рабы с тлеющими фитилями, с помощью которых они зажигали лампы и свечи в канделябрах. Я вышел в теплый сумрак сада, наполненный стрекотом невидимых цикад, и по причинам, непонятным для меня даже теперь, заплакал. Возможно, я очень устал, и все тут.

Когда я проснулся, почти рассвело. Все мое тело затекло, а туника была влажной от росы. Поначалу я не мог уразуметь, где я нахожусь и как сюда попал, но потом понял, что лежу на каменной скамье у дома, а разбудил меня не кто иной, как Цицерон. Его лицо, склонившееся надо мной, было мрачным.

— Мы закончили, — сказал он. — Давай поскорее вернемся в город.

Посмотрев в ту сторону, где стояла привезшая нас повозка, он поднес палец к губам — мол, при управляющем Гортензия лучше ничего не говорить. Мы молча забрались в повозку, и, когда она уже выезжала из ворот, я обернулся, чтобы бросить последний взгляд на величественную виллу. На террасах все еще горели факелы, но теперь их свет казался уже не таким ярким, как в ночное время. Никого из аристократов не было видно.

Помня, что всего через два часа он должен выйти из дома и отправиться на Марсово поле, где состоятся выборы, Цицерон поторапливал возницу, требуя ехать побыстрее, и тот нахлестывал лошадей, пока спины бедных животных не стали мокрыми от пота. Нам повезло, что дороги были почти пустыми, — мы добрались до Фонтинальских ворот как раз ко времени их открытия. Колеса застучали по мощеной дороге, что вела на Эсквилинский холм. Возле храма Теллус Цицерон велел вознице остановиться, и оставшийся путь мы проделали пешком. Поначалу я удивился, но затем сообразил: Цицерон не хотел, чтобы его приверженцы, которые уже начали собираться у сенаторского дома, увидели его в повозке Гортензия. Погруженный в глубокие раздумья, он шел впереди меня, привычно сцепив руки за спиной, и я заметил, что его тога, еще недавно белоснежная, помялась и испачкалась.

Мы вошли в дом через задний ход, которым обычно пользовались слуги, и сразу же наткнулись на мерзкого Филотима, управляющего Теренции, который, судя по всему, возвращался с ночного свидания с какой-нибудь молоденькой рабыней. Цицерон был настолько озабочен тем, что произошло и еще должно было произойти, что даже не заметил толстяка. Его глаза покраснели от усталости, а волосы стали серыми от дорожной пыли. Велев мне открыть парадную дверь и впустить людей, он поднялся на второй этаж.

Одним из первых порог перешагнул Квинт, который, разумеется, немедленно потребовал отчета о ночных событиях. Он вместе с остальными терпеливо ждал нас в библиотеке Аттика почти до полуночи и теперь был в равной степени полон злости и желания узнать новости. Я оказался в неловком положении и твердил, чтобы он обращался с вопросами прямо к брату. Честно говоря, эта картина — Цицерон, мирно разговаривающий со своими злейшими врагами, — уже казалась мне чем-то вымышленным. Я был готов поверить, что все это мне приснилось. Квинта мои ответы не удовлетворили, но нескончаемый поток людей, входивших с улицы, спас меня от дальнейших расспросов. Сославшись на необходимость проверить, все ли готово в таблинуме, я сбежал от Квинта, укрылся в своей каморке и ополоснул лицо и шею тепловатой водой из рукомойника.

Когда я увидел Цицерона час спустя, я снова поразился его невероятной способности восстанавливать свои силы — черте, присущей всем выдающимся государственным мужам. Увидев его спускающимся по лестнице — в новой чистой тоге, с умытым и выбритым лицом, причесанными и напомаженными волосами, — никто не предположил бы, что этот человек не спал две ночи. Маленький дом к этому времени уже был битком набит его сторонниками. На плече Цицерон держал маленького Марка, которому недавно исполнился год, и, когда они появились перед публикой, раздался такой громкий приветственный рев, что от крыши, наверное, отвалилось несколько кусков черепицы. Неудивительно, что малыш испуганно плакал. Увидев в этом недобрый знак, Цицерон поспешно опустил его на пол и передал Теренции, стоявшей рядом с ним на лестнице. Он улыбнулся ей, сказал что-то ласковое, и тут я впервые понял, насколько близки они были друг другу все эти годы. То, что поначалу было обычным браком по расчету, со временем переросло в искреннюю дружбу и привязанность.

В дом набилось так много народу, что Цицерон с трудом протиснулся в атриум, где его поджидали Квинт, Фруги и Аттик в окружении немалого числа сенаторов. Среди сенаторов, пришедших, чтобы выказать поддержку Цицерону, были его старый друг Сервилий Сульпиций, известный ученый-законник Галл, отказавшийся от притязаний на консульство, старший Фруги, с которым предстояло породниться Цицерону, Марцеллин, неизменно бравший сторону Цицерона со времен дела Верреса, а также все сенаторы, интересы которых он представлял в суде: Корнелий, Фунданий и Фонтей, бывший наместник в Галлии, которого пытались привлечь к ответственности за мздоимство.

Пробираясь следом за Цицероном сквозь это людское скопище, я всматривался в знакомые лица, и передо мной словно оживали минувшие десять лет, так много собралось тех, за кого Цицерон в течение этого времени сражался в судах. Пришел даже Попиллий Ленат, чьего племянника Цицерон спас от обвинения в отцеубийстве в тот день, когда в нашу дверь постучал Стений из Ферм. Все это походило скорее на семейный праздник, чем на собрание в преддверии выборов, и Цицерону было некогда вздохнуть. Он не обошел вниманием ни одной протянутой руки, ни одного гостя, с которым не перебросился хотя бы парой слов. Каждый ощутил на себе его внимание, у каждого возникло ощущение того, что он — самый желанный гость.

Незадолго до выхода из дома Квинт, все еще продолжавший злиться, оттащил брата в сторону и потребовал отчета о том, где он пропадал и что делал всю ночь. Цицерон, поглядев на окружавших их людей, тихо ответил, что расскажет обо всем позже, но это еще больше распалило Квинта.

— Ты за кого меня принимаешь? — возмущался он. — За свою служанку? Рассказывай сейчас же!

Сдавшись, Цицерон вкратце поведал брату о нашей поездке в дворец Лукулла и о том, что там присутствовали также Метелл, Катул, Гортензий и Исаврик.

— Вся патрицианская шайка! — возбужденно выдохнул Квинт, сразу же перестав сердиться. — О боги, кто бы мог такое представить! И что же, они поддержат нас?

— Мы говорили час за часом, но они не стали давать никаких обещаний, пока не посоветуются с представителями других знатных семей, — ответил Цицерон, беспокойно оглядываясь и желая убедиться, что никто из посторонних не подслушивает. — Гортензий, как мне показалось, согласен, Катул упрямится, другие же сделают то, что сочтут наиболее выгодным для себя. А нам остается только одно — ждать.

Аттик, который слышал все это, спросил:

— Но они поверили в достоверность доказательств, которые ты им предъявил?

— Думаю, да. Благодаря Тирону. Но все это мы можем обсудить позже. Сделайте мужественные лица, друзья, — проговорил Цицерон, поочередно пожимая руки каждому из нас. — Нас ждут выборы, и мы должны их выиграть!

Редко кому из кандидатов удается устроить такое пышное зрелище, в которое Цицерон превратил свое торжественное шествие к Марсову полю, и это произошло во многом благодаря Квинту. Мы двигались колонной из трех или четырех сотен человек: музыкантов, юношей, несших зеленые ветви, перевязанные лентами, девушек, что разбрасывали лепестки роз, актеров, сенаторов, всадников, торговцев, владельцев конюшен, завсегдатаев судебных разбирательств, представителей различных товариществ, членов римских общин из Сицилии и Ближней Галлии, государственных служащих. Перед нами катилась волна избирателей. Музыка, свист, приветственные крики — мы, должно быть, производили невероятный шум.

Мне часто приходилось слышать, что любые выборы, проходящие в тот или иной день, рассматриваются избирателями и кандидатами как самые важные в их жизни. Осмелюсь утверждать, что в тот день это ощущение полностью соответствовало действительности. Возбуждение увеличивалось еще и оттого, что никто не знал, чем они закончатся, учитывая невиданную напористость взяткодателей, большое число кандидатов и тот обстоятельство, что их отчасти сплотила атака Цицерона на Гибриду и Катилину в сенате.

Опасаясь неприятностей, Квинт принял меры предосторожности, так что перед Цицероном шагали несколько наших добровольных помощников из числа самых крепких. Когда мы приблизились к площадкам для голосования, моя тревога возросла, ибо впереди, у шатра распорядителя выборов, я увидел Катилину и его сподвижников. Некоторые из этих скотов при нашем приближении стали скалить зубы и отпускать глумливые замечания, но сам Катилина, метнув быстрый взгляд в сторону Цицерона, продолжил беседовать с Гибридой. Я шепотом обратился к Фруги, выразив удивление относительно того, что Катилина даже не попытался устрашить противников, хотя это был его обычный прием. Фруги, отличавшийся острым умом, ответил:

— Сейчас он просто не видит в этом необходимости, поскольку считает, что победа у него в кармане.

Эти слова наполнили мою душу смятением.

Но затем произошло нечто весьма знаменательное. Цицерон и другие кандидаты на должности консулов и преторов, всего около двух дюжин человек, стояли на небольшой отведенной для них площадке, окруженной невысокой изгородью, которая отгораживала их от приверженцев. Председательствующий консул Марпий Фигул разговаривал с авгуром, проверяя, все ли готово для начала выборов, когда появился Гортензий в сопровождении примерно двадцати мужчин. Приблизившись к ограде, он окликнул Цицерона. Тот прервал беседу с одним из кандидатов (по-моему, это был Корнифиций) и подошел к нему. Уже само это удивило собравшихся — всем было известна взаимная неприязнь, которую старинные соперники питали по отношению друг к другу. Зрители загудели, а Катилина и Гибрида повернули головы так резко, что едва не свернули себе шеи. Несколько секунд Цицерон и Гортензий молча смотрели друг на друга, а затем одновременно кивнули и протянули друг другу руки. Не было сказано ни слова, но Гортензий полуобернулся к пришедшим с ним мужчинам и, не разжимая пальцев, поднял над головой руку, свою и Цицеронову. Раздались радостные крики, смешанные со свистом и улюлюканьем: всем было ясно, что означает это событие. Лично я не ожидал ничего подобного. Аристократы поддержали Цицерона!

Спутники Гортензия тут же разошлись в разные стороны и растворились в толпе — по всей видимости, для того, чтобы сообщить представителям знати в центуриях, кого они должны поддержать. Поглядев на Катилину, я увидел на его лице одно лишь удивление. Он, должно быть, еще не успел осознать важность произошедшего. Еще бы, все случилось за считаные секунды, и Гортензий уже уходил.

В следующее мгновение Фигул призвал кандидатов подняться вместе с ним на помост, чтобы голосование могло начаться.

Распознать дурака очень просто: он всегда заранее знает, кто победит на выборах. Но ведь выборы впору сравнить с живым существом: в них задействованы тысячи человеческих умов, глаз, глоток, мыслей, желаний. Это существо может вдруг повернуться и побежать в самом непредсказуемом направлении — хотя бы для того, чтобы лишний раз доказать никчемность любых пророчеств. Именно этот урок я усвоил в тот день на Марсовом поле, когда авгуры осмотрели внутренности жертвенных птиц и поглядели в небеса, желая выяснить, не грозят ли летающие птахи какими-либо бедами, когда к богам обратились с молитвами о благословении, а всем эпилептикам было предложено убраться восвояси. Дело в том, что в те дни, если во время выборов у кого-нибудь на площади случался приступ эпилепсии, итоги считались недействительными. На подступах к Риму выставили легион, чтобы предотвратить внезапное вражеское нападение. Был уже оглашен список кандидатов, прозвучали фанфары, на Яникульском холме взмыл красный флаг, и граждане Рима приступили к волеизъявлению.

Какой из ста девяноста трех центурий достанется честь голосовать первой, решалось с помощью жребия, и если ею оказывалась твоя, это считалось великим счастьем — первая центурия нередко определяла ход голосования. Рассчитывать на это могли только самые богатые центурии, и я помню, как в то утро наблюдал вереницы сытых и самоуверенных денежных воротил и торговцев, проходивших по мосткам и скрывавшихся в парусиновых загородках. Их голоса подсчитали довольно быстро, после чего Фигул вышел вперед и сообщил, что пока Цицерон идет первым, а Катилина — вторым. Толпа вновь зашумела, поскольку те дураки, которых я только что упомянул, в один голос предсказывали первое место Катилине, а второе — Гибриде. Гул толпы, когда стало понятно, что произошло, перешел сначала в радостное волнение, а затем в бурное торжество, распространившееся на все Марсово поле.

Цицерон, стоявший под навесом чуть ниже консульского помоста, позволил себе лишь слегка улыбнуться, а потом (ах, что он был за актер!) напустил на себя вид, исполненный достоинства и властности, как и приличествует римскому консулу. Катилина, вставший как можно дальше от Цицерона — так, чтобы их разделяли все остальные сенаторы, — выглядел так, будто неожиданно получил пощечину. Только лицо Гибриды ничего не выражало. То ли он был пьян, как обычно, то ли слишком глуп, чтобы уразуметь суть произошедшего. Что до Цезаря и Красса, то поначалу они маялись от безделья и беззаботно болтали, стоя рядом с тем местом, где из загородок выходили проголосовавшие избиратели, а когда были оглашены предварительные итоги, их лица так вытянулись, что я, не удержавшись, громко рассмеялся. Торопливо посовещавшись друг с другом, они разошлись в разные стороны, без сомнения намереваясь выяснить, почему миллионы сестерциев, потраченные на взятки, не принесли желанной centuria praerogativa.

Если Красс, как утверждал Ранункул, действительно купил голоса восьми тысяч избирателей, их должно было хватить для того, чтобы изменить ход голосования. Но именно это оказалось крайне трудным из-за огромного любопытства, с которым вся Италия наблюдала за выборами. Голосование продолжалось, и стало понятно, что король подкупа Красс на сей раз не достиг своей цели. Цицерон всегда пользовался безусловной поддержкой всадников, сторонников Помпея и плебса, а теперь, когда Гортензий, Катул, Метелл, Исаврик и Лукулл обеспечили ему голоса избирателей, подвластных аристократам, он выигрывал чуть ли не в каждой центурии, становясь если не первым, то хотя бы вторым. Поэтому вскоре остался только один вопрос: кто станет его сотоварищем. В течение некоторого времени казалось, что этим человеком будет Катилина, но затем проголосовали шесть центурий, состоящие исключительно из аристократов — sex suffragia, — и они буквально всадили в Катилину нож.

Поскольку Марсово поле находилось за городской чертой, ничто не могло помешать Луцию Лукуллу и Квинту Метеллу принять участие в выборах, и их появление — в пурпурных солдатских плащах и военном одеянии — вызвало невиданное оживление. Но еще большим потрясением для всех стало известие о том, что они проголосовали за Цицерона в качестве первого консула и за Гибриду — в качестве второго. Вслед за ними появились Исаврик, старший Курион, Эмилий Альба, Клавдий Пульхр, Юний Сервилий — муж Сервилии, сестры Катона, старый Метелл Пий. Верховный понтифик был так стар, что уже не мог ходить самостоятельно, и его принесли на носилках. За ним следовал его приемный сын Сципион Назика.

Снова и снова оглашали итоги голосования центурий: Цицерон — первый, за ним — Гибрида, Цицерон — первый, за ним…

Когда голосовать явились Гортензий и Катул, все заметили, что они не смотрят в глаза Катилине, а после того как было объявлено, что их центурии тоже проголосовали за Цицерона и Гибриду, Катилина, должно быть, понял, что надеяться ему уже не на что. К этому времени за Цицерона проголосовали восемьдесят семь центурий, за Гибриду — тридцать пять, а Катилина получил голоса тридцати четырех центурий. Образно говоря, на его кандидатуре был поставлен крест. При этом, надо отдать ему должное, он вел себя вполне достойно. Я ожидал, что Катилина впадет в ярость, возможно, даже набросится на Цицерона и попытается убить его голыми руками. Однако он просто стоял, глядя на проходивших мимо избирателей, и его надежды на консульство умирали вместе с садящимся солнцем. Катилина не изменился в лице даже после того, как Фигул огласил окончательные итоги.

Мы вопили от восторга до тех пор, пока у нас не заболели глотки, сам же Цицерон выглядел довольно бесстрастным для человека, который только что достиг главной цели своей жизни, и мне это показалось странным. Теперь он постоянно ходил с «консульским видом»: вздернутый вверх и выпяченный вперед подбородок, решительно сжатые губы, взгляд, устремленный в невидимую другим сияющую точку на горизонте.

Гибрида протянул руку Катилине, но тот не заметил ее и пошел с возвышения, точно впал в полную отрешенность. Он потерпел крушение и стал банкротом. А еще через год или два его вышвырнут и из сената.

Я поискал глазами Цезаря и Красса, но они, по всей видимости, ушли с поля уже давно — еще до того, как Цицерон получил голоса последних центурий, необходимые ему для победы. Удалились и остальные аристократы. Они разошлись по домам сразу же, как только поняли, что опасность прихода к власти Катилины успешно устранена. Так поступает человек, который в силу обстоятельств вынужден выполнить неприятную обязанность — например, убить свою любимую охотничью собаку, внезапно взбесившуюся, — и после этого желает лишь одного: уединиться и поскорее избавиться от досадных воспоминаний.

Вот так Марк Туллий Цицерон в свои сорок два года получил высший империй республики, став самым молодым консулом в истории Рима. Еще удивительнее то, что центурии единогласно проголосовали за безродного «выскочку», за которым не стояли ни деньги, ни легионы. Такого не случалось ни до, ни после Цицерона.

Вернувшись с Марсова поля в свой скромный дом, Цицерон поблагодарил приверженцев за поддержку, выслушал поздравления от рабов и приказал перенести обеденные лежанки на крышу дома — как в тот день, когда он впервые сообщил нам, что собирается идти в консулы. О боги, как давно это было!

Мне была оказана честь быть приглашенным на это семейное пиршество. Цицерон объяснил своим друзьям и домочадцам, что он ни за что не добился бы успеха, если бы ему не помогал я. Слушая эти слова, я ощущал дрожь и думал: а вдруг именно сейчас хозяин сообщит о том, что дарует мне свободу и обещанный надел? Но нет, его мысли были далеки от этого, а я счел время неподходящим для разговора.

Цицерон возлежал с Теренцией, Квинт — с Помпонией, а Туллия — рядом со своим женихом Фруги. Я же был рядом с Аттиком. Сейчас, будучи глубоким стариком, я уже не припомню, что мы ели и пили, но в моей памяти сохранились воспоминания о том, как мы обсуждали блистательную победу Цицерона, которой он был обязан римской знати.

— Скажи мне, Марк, — заговорил Аттик, чувства которого были раскрепощены обильными возлияниями, — как тебе удалось сделать их своими союзниками? Да, я знаю, что ты гений и владеешь искусством речи, как никто другой, но ведь эти люди ненавидят тебя! Для них ненавистны любой твой жест, слово, поступок. Что ты предложил им, помимо того, что остановишь Катилину?

— Ты совершенно прав, — отвечал Цицерон, — мне пришлось дать обещание, что я возглавлю оппозицию против Красса и Цезаря, а также против трибунов, когда они выставят на голосование свой земельный закон.

— Это будет не так просто! — проговорил Квинт с задумчивым видом.

— И это все? — спросил Аттик. Мне до сих пор кажется, что он вел себя как умелый следователь, будто заранее знал ответы на задаваемые им вопросы. Кстати, возможно, он узнал эти ответы от своего друга Гортензия. — Ты действительно не согласился ни на что большее? Ведь ты пробыл там так долго!

Цицерон растерянно моргнул и признался:

— Да, мне пришлось пойти на уступки. Я предложил им консульские должности, а также обещал предоставить триумф Лукуллу и Квинту Метеллу.

Только теперь я понял, почему Цицерон выглядел таким хмурым и озабоченным после совещания с аристократами. Квинт поставил свою тарелку и посмотрел на брата с выражением нескрываемого ужаса.

— Значит, сначала ты должен восстановить против себя народ, похоронив земельный закон, а помимо этого, они еще требуют, чтобы ты сделался врагом Помпея, пожаловав триумфы его главным соперникам?

— Боюсь, братец, — устало ответил Цицерон, — что аристократы вряд ли скопили бы свои несметные сокровища, если бы не умели торговаться. Я держался, сколько мог.

— Но почему ты все же согласился?

— Потому что мне была нужна победа.

— Какая именно победа?

Цицерон промолчал.

— Хорошо, — проговорила Теренция, похлопав мужа по колену, — я думаю, ты все сделал правильно.

— Вот как? — возмутился Квинт. — Но через неделю после того, как Марк вступит в должность, он утратит всякую поддержку. Народ будет обвинять его в предательстве, Помпей и его сторонники — тоже, а аристократы повернутся к нему спиной, как только он станет не нужен им. Кто тогда защитит его?

— Я защищу тебя, папочка, — сказала Туллия, но никто не засмеялся этой чистой детской шутке, и даже Цицерон с трудом выдавил слабое подобие улыбки. Но затем он оживился.

— В самом деле, Квинт, — заговорил Цицерон, — ты испортишь нам весь вечер! Необязательно выбирать между двумя крайностями, всегда существует третий путь. Красса и Цезаря необходимо остановить, и я способен это сделать. А что касается Лукулла, любой согласится, что он сто раз заслуживает триумфа за успехи в войне с Митридатом.

— А Метелл? — вклинился Квинт.

— Если вы дадите мне немного времени, я уверен, что сумею чем-нибудь умаслить и Метелла.

— А Помпей?

— Помпей, как всем нам известно, всего лишь смиренный слуга республики, — ответил Цицерон, сопроводив свои слова небрежным взмахом руки. — Но главное, — с невозмутимым видом добавил он, — его здесь нет.

Последовала пауза, после которой Квинт вдруг засмеялся.

— Его здесь нет, — повторил он вслед за Цицероном. — Это верно, его здесь нет.

Следом за ним засмеялись и все мы.

— Так-то лучше! — улыбнулся Цицерон. — Главное искусство жизни состоит в том, чтобы преодолевать трудности по мере их возникновения, а не падать духом, заранее пугая себя тем, что когда-то они появятся. И уж тем более это недопустимо нынче вечером. — Внезапно по его щеке скатилась слеза. — Знаете, за кого нам следует выпить? Мы должны поднять кубки в память нашего дорогого брата Луция, который был с нами на этой самой крыше, когда я впервые сообщил о своем намерении добиться консульства. Как бы счастлив он был, если бы дожил до сегодняшнего дня!

Цицерон поднял свой бокал, и мы тоже, но я невольно вспомнил последние слова, сказанные ему Луцием: «Слова, слова, слова… Настанет ли когда-нибудь конец твоим выходкам?»

Позже, когда все разошлись — гости по домам, а домочадцы по кроватям, — Цицерон, подложив руки под голову, лег на спину и стал глядеть на звезды. Я же тихо сидел на лежанке напротив, держа наготове свои таблички — на тот случай, если понадобится что-нибудь записать. Я пытался не заснуть, но ночь была теплой, а я очень устал, и после того как голова моя опустилась в четвертый или пятый раз, Цицерон посмотрел на меня и велел идти спать.

— Ты теперь личный письмоводитель человека, избранного консулом, — проговорил он. — Твой разум должен быть таким же острым, как твое перо.

Я поднялся, чтобы уйти, а Цицерон вернулся к созерцанию ночного небосвода.

— Как оценят нас последующие поколения, а, Тирон? — вдруг вновь заговорил он. — Вот единственно важный вопрос для любого государственного деятеля. Но есть еще одно: чтобы судить о нас, они должны нас помнить.

Я подождал еще немного — не добавит ли он чего-нибудь? — но Цицерон, казалось, уже забыл о моем существовании, и я тихо вышел, оставив его наедине с самим собой.

От автора

«Империй» — это роман, но большинство описанных в нем событий действительно имели место; остальные могли бы произойти; и хочется верить (хоть это и самонадеянно), что нет ни одного, которое со всей очевидностью не могло бы случиться. Тирон написал книгу, посвященную жизни Цицерона, о чем свидетельствуют и Плутарх, и Асконий, но она пропала во время крушения Римской империи.

Я пользовался прежде всего двадцатидевятитомным собранием речей и писем Цицерона (серия «Loeb Classical Library», издательство «Harvard University Press»). Неоценимым подспорьем стал второй том книги «Магистраты Римской республики» (The Magistrates of the Roman Republic, Volume II, 99 B. C. — 31 B. C.), вышедший из-под пера Роберта Броутона и выпущенный Американской филологической ассоциацией. Я благодарен также сэру Уильяму Смиту (1813–1893), составителю Словаря греческих и римских жизнеописаний и мифов, Словаря греческих и римских древностей и Словаря греческой и римской географии — трех грандиозных памятников викторианскому антиковедению, равных которым не создано ничего до сих пор. Конечно, есть более поздние работы, о которых я надеюсь упомянуть в свое время.

Р. Х.

16 мая 2006 г.

Люструм

Посвящается Питеру

Мы смотрим на прошлые эпохи снисходительно, будто они были призваны подготовить приход нашей, и не более того… но что, если мы — лишь их отблеск их сияния?

Джеймс Фаррелл. Осада Кришнапура

lustrum (I) во мн. ч., логово или берлога дикого зверя; (II) во мн. ч., публичные дома; (III) букв., искупительная жертва, особенно приносимая цензорами каждые пять лет; перен., период продолжительностью в пять лет.

Часть первая

Консул

63 г. до н. э

О, сколь жалко положение того, кто, не говорю уже — управляет государством, но даже спасает его![42]

Цицерон, речь от 9 ноября 63 г. до н. э.

I

За два дня до вступления Марка Туллия Цицерона в должность римского консула из Тибра, недалеко от стоянки военных судов республики, выловили тело мальчика.

Это событие, печальное само по себе, в других обстоятельствах не привлекло бы к себе внимания новоизбранного консула. Однако в трупе было нечто столь ужасающее и поэтому угрожавшее спокойствию граждан, что магистрат Гай Октавий, который отвечал за порядок в городе, послал за Цицероном и попросил его немедленно прибыть на место происшествия.

Сначала Цицерон отказывался идти, ссылаясь на занятость. Как кандидату, набравшему больше всего голосов, именно ему, а не второму консулу предстояло председательствовать на первом заседании сената, и по этому случаю он писал речь. Но я знал, что за его отказом крылось нечто большее. Он невероятно брезгливо относился к смерти. Даже убийство животных во время игр выбивало его из колеи, и эта слабость — а в государственных делах добросердечие всегда считается слабостью — становилась известна другим. Первым его побуждением было отправить туда меня.

— Конечно, я пойду, — осторожно ответил я. — Однако…

Я замолчал.

— Что? — резко спросил он. — Что «однако»? Полагаешь, обо мне плохо подумают?

Я ничего не ответил и продолжал записывать его речь. Молчание затягивалось.

— Ну что ж, хорошо, — наконец вздохнул Цицерон. Он поднялся на ноги. — Октавий — большая зануда, однако дело свое знает. Он не послал бы за мной без причины. И в любом случае мне надо проветриться.

Был конец декабря, на улице дул ветер, от которого мгновенно перехватывало дыхание. На улице сгрудилось около десятка просителей, ожидавших возможности высказаться, и, когда новоизбранный консул вышел из двери, они бросились к нему через дорогу.

— Не сейчас, — сказал я, отталкивая их. — Не сегодня.

Цицерон закинул конец своего плаща через плечо, прижал подбородок к груди и быстро зашагал вниз по холму.

Мы прошли около мили, под углом пересекли форум и вышли из города через ворота, ведущие к реке. Вода в реке стояла высоко, течение было быстрым, и то тут, то там на воде появлялись водовороты и рябь. Впереди нас, напротив Тибрского острова, среди верфей и подъемных приспособлений военного порта, мы увидели большую колышущуюся толпу. (Вы поймете, как давно все это было — прошло уже более полувека, — если я скажу вам, что в то время мосты еще не соединяли остров ни с одним из берегов Тибра.) Когда мы подошли ближе, многие из зевак узнали Цицерона, и по их рядам прошел шорох любопытства; они расступились, пропуская нас. Легионеры из морских казарм уже оцепили место происшествия. Октавий ждал нас.

— Прошу прощения за беспокойство, — сказал он, пожимая руку моего хозяина. — Я понимаю, как ты, должно быть, занят накануне вступления в должность.

— Мой дорогой Октавий, я рад видеть тебя в любое время. Ты знаком с Тироном, моим письмоводителем?

Октавий посмотрел на меня без всякого интереса. Сейчас его помнят только как отца Августа, но в то время он был эдилом из плебеев и восходящей звездой на государственном небосклоне. Октавий и сам мог стать консулом, но неожиданно умер от лихорадки через четыре года после описываемых событий. Эдил увел нас с ветра в один из военных доков, где на больших деревянных катках стоял корпус легкой галеры, готовый к ремонту. Рядом с ним, на земле, лежало что-то, завернутое в парусину. Октавий, недолго думая, отбросил ткань и показал нам обнаженный труп мальчика.

Насколько я помню, ему было около двенадцати лет. Красивое умиротворенное лицо, похожее на женское. На щеках и на носу виднелись остатки золотой краски, а во влажные темные волосы была вплетена красная ленточка. Горло рассечено, на теле — длинный вертикальный разрез, внутренних органов нет. И никакой крови, только темная удлиненная полость, как у выпотрошенной рыбы, заполненная речной тиной. Не знаю, как Цицерону удалось сохранить присутствие духа, но я видел, что он с трудом сглотнул и продолжил осмотр. Наконец хозяин хрипло произнес:

— Настоящее злодейство.

— И это еще не все, — сказал Октавий.

Он присел на корточки, взял голову ребенка в руки и повернул ее влево. От этого движения рана на шее бесстыдно открылась и закрылась, точно это был второй рот, который пытался нас о чем-то предупредить. Казалось, это не произвело на Октавия никакого впечатления — но ведь он был военным человеком и, несомненно, привык к таким видам. Отодвинув волосы, эдил показал глубокую вмятину над правым ухом мальчика, ткнув в нее пальцем.

— Видите? Его как будто ударили сзади. Думаю, молотком.

— Раскрашенное лицо. Волосы перевязаны лентой. Удар нанесен молотком, — повторил Цицерон; было видно, как он постепенно осознает, что́ могло здесь произойти. — Потом ему перерезали горло. И наконец, тело… выпотрошили.

— Именно, — сказал Октавий. — По-видимому, убийцы хотели исследовать его внутренности. Человеческое жертвоприношение.

После таких слов, произнесенных в этом холодном и плохо освещенном месте, волосы у меня на голове и шее встали дыбом, и я почувствовал присутствие зла — почти вещественного и обладающего силой молнии.

— Ты не слышал, есть ли в городе культы, которые совершают подобные мерзости? — поинтересовался новый консул у эдила.

— Ни одного. Конечно, в городе есть галлы, — говорят, что они занимаются чем-то подобным. Но сейчас их не так много, да и ведут они себя вполне прилично.

— А кто жертва? Кто-нибудь уже заявил о пропаже?

— Это еще одна причина, по которой я попросил тебя прийти. — Октавий перевернул тело на живот. — Видишь, прямо над копчиком есть маленькая татуировка? Те, кто выловил тело, не обратили на нее внимания. «С. Ant. М. f. С. n.» — Гай Антоний, сын Марка, внук Гая. Вот тебе и известная фамилия. Раб твоего сотоварища, консула Антония Гибриды. — Октавий поднялся и вытер руки о парусину, затем небрежно набросил ткань на тело. — Что ты собираешься делать?

Цицерон как зачарованный смотрел на кучу, лежавшую на земле.

— Кто еще об этом знает?

— Никто.

— Гибрида?

— Нет.

— А толпа снаружи?

— Только слухи о том, что произошло ритуальное убийство. Ты же лучше других знаешь, что такое толпа. Говорят, это плохое предзнаменование накануне твоего консульства.

— Может быть, они правы.

— Тяжелая зима. Неплохо бы им успокоиться. Полагаю, надо послать за кем-то из жрецов, чтобы они совершили обряд очищения.

— Нет-нет, — быстро ответил Цицерон, отрывая взгляд от тела. — Никаких жрецов. Будет только хуже.

— Тогда что нам делать?

— Никому ничего не говорить. Сожгите останки как можно скорее. Запретите всем, кто их видел, говорить о них — под страхом тюремного заключения.

— А как же толпа?

— Вы разберитесь с телом, а толпу предоставьте мне.

Октавий пожал плечами:

— Как тебе угодно. — Ему было все равно. Он был в должности предпоследний день и, думаю, радовался, что это дело его уже не касается.

Цицерон подошел к двери и несколько раз глубоко вздохнул. Его щеки порозовели. А затем я, как было уже много раз, увидел, что он расправил плечи и принял уверенный вид. Он вышел на улицу, забрался на гору бревен и обратился к толпе:

— Граждане Рима! Я убедился, что мрачные слухи, которыми полон Рим, лживы. — Цицерону приходилось кричать, чтобы его услышали на таком ветру. — Расходитесь по домам и наслаждайтесь праздником.

— Но я видел тело! — закричал один из мужчин. — Это человеческое жертвоприношение, чтобы навести порчу на республику!

Его крик подхватили другие:

— Этот город проклят! Твое консульство проклято! Приведите жрецов!

— Да, труп выглядит ужасно. Чего вы хотите? Бедняга провел в воде много времени. А рыбы голодны. Они хватают пищу там, где могут… — Цицерон поднял руку, чтобы успокоить толпу. — Вы действительно хотите, чтобы я пригласил жрецов? А зачем? Чтобы они прокляли рыбу? Или благословили ее? Расходитесь по домам. Наслаждайтесь жизнью. Через день наступает Новый год! И новый консул, заверяю вас, будет стоять на страже вашего благополучия!

По его меркам, выступление было средним, но своей цели оно достигло. Раздалось даже несколько восторженных возгласов. Консул спрыгнул вниз. Легионеры расчистили для нас проход сквозь толпу, и мы быстро двинулись в сторону города. Когда мы подходили к воротам, я оглянулся. Люди из толпы уже уходили в поисках новых развлечений. Я повернулся к Цицерону, чтобы поздравить его с успешным выступлением, и увидел, что он, согнувшись, стоит над канавой. Его рвало.

Таким был город накануне вступления Цицерона в должность консула: водоворот из голода, слухов и тревог. Множество ветеранов-инвалидов и разорившихся крестьян, которые просили милостыню на каждом углу. Шайки пьяных молодых людей бесчинствовали, устрашая торговцев. Женщины из приличных семей открыто предлагали себя перед тавернами. Там и сям возникали большие пожары и происходили ожесточенные стычки. Собаки выли в безлунные ночи. Город наполнили фанатики, прорицатели и нищие всех мастей. Помпей все еще начальствовал над восточными легионами, и в его отсутствие на город, как туман с реки, наползали неуверенность и страх, заставляя всех дрожать за свое будущее. Казалось, вот-вот что-то должно произойти, но никто не знал, что именно. Говорили, что новые трибуны вместе с Цезарем и Крассом задумали передать общественные земли городской бедноте и работают над этим. Цицерон попытался что-нибудь разузнать, но потерпел неудачу. Лавки опустели — товаров не было, еду запасали впрок. Даже ростовщики перестали давать деньги в долг.

Что же касается второго консула, Антония Гибриды — Антония-полукровки, получеловека, полуживотного, — он был буйным дураком, который пытался избраться вместе с Катилиной, заклятым врагом Цицерона. Несмотря на это и на сложности, с которыми им пришлось бы столкнуться, Цицерон, нуждавшийся в союзниках, приложил колоссальные усилия, чтобы установить с ним добрые отношения. К сожалению, это ни к чему не привело, и я сейчас объясню почему. По обычаю, в октябре новоизбранные консулы тянули жребий, какой провинцией они будут управлять, когда закончится их годичное пребывание в должности. Гибрида, который был в долгах как в шелках, мечтал о неспокойной, но очень богатой Македонии, где можно было сделать себе большое состояние. Однако, к его разочарованию, ему достались мирные пастбища Ближней Галлии, где даже мыши было трудно прокормиться. Македония же отошла к Цицерону. Когда эти итоги были объявлены в сенате, на лице Гибриды появилось такое выражение детской обиды и удивления, что весь сенат покатился со смеху. С тех пор он и Цицерон не разговаривали.

Неудивительно, что Цицерон так много времени уделял подготовке своей первой консульской речи. Однако, когда мы вернулись домой, он все никак не мог сосредоточиться. Хозяин смотрел куда-то вдаль с отсутствующим выражением на лице и повторял один и тот же вопрос: «Почему мальчика убили таким способом? И какое значение имеет то, что он был собственностью Гибриды?» Он был согласен с Октавием: наиболее вероятными виновниками являлись галлы. Цицерон даже послал записку своему другу, Квинту Фабию Санге, который представлял интересы галлов в сенате. В ней он спрашивал, считает ли Фабий это возможным. Через час Санга прислал довольно раздраженный ответ: конечно нет — и галлы сильно обидятся, если консул будет продолжать упорствовать в подобных измышлениях. Цицерон вздохнул, отложил письмо и попытался собраться с мыслями. Однако ему никак не удавалось придумать ничего путного, и незадолго до захода солнца он опять потребовал подать себе плащ и обувь.

Я подумал, что хозяин хочет прогуляться в общественном саду, расположенном недалеко от дома: он часто делал это, готовя свои выступления. Но когда мы добрались до гребня холма, Цицерон, вместо того чтобы повернуть направо, направился к Эсквилинским воротам, и я с удивлением понял, что он хочет пересечь границу участка, где сжигались трупы. Обычно он избегал его всеми правдами и неправдами. Мы прошли мимо носильщиков с ручными тележками, ожидавших работодателей прямо за воротами, затем мимо приземистого здания — жилища палача, которому запрещалось жить в пределах города. Наконец мы вошли в священную рощу Либитины[43], полную каркающих воронов, и приблизились к храму. В те времена там обосновались могильщики: в святилище можно было купить все необходимое для погребения, начиная от приспособлений для умащения тела и заканчивая ложем, на котором тело сжигалось. Цицерон взял у меня деньги и пошел переговорить со жрецом. Он передал ему кошелек, и появились два государственных плакальщика. Цицерон позвал меня.

— Мы как раз вовремя, — сказал он.

Наверное, мы представляли собой довольно забавную процессию, когда пересекали Эсквилинское поле. Первыми шли плакальщики, неся в руках горшки с благовониями, затем новоизбранный консул, а за ним — я. Вокруг нас в сумерках плясали огни погребальных костров, раздавались крики неутешных родственников. В воздухе висел запах благовоний — сильный, но не настолько, чтобы заглушить вонь горящей плоти. Плакальщики привели нас к общественной устрине[44], где трупы на телеге ожидали своей очереди быть сожженными. Без одежды и обуви эти никому не нужные тела оказались такими же нищими в смерти, какими были и в жизни. Только убитый мальчик был покрыт: я узнал его по парусине, в которую он теперь был туго укутан. Двое служителей легко забросили его на металлическую решетку, Цицерон наклонил голову, а наемные плакальщики громко застонали, без сомнения рассчитывая на хорошие чаевые. Порыв ветра пригнул ревущее пламя к земле, и скоро все было кончено: мальчик отправился навстречу тому, что ожидает всех нас.

Эту сцену я не забуду никогда.

Без сомнения, величайший дар Провидения людям — неведение относительно нашего будущего. Представьте себе, если бы мы заранее знали, чем обернутся наши замыслы и надежды, или могли предвидеть, как умрем, — до чего страшна была бы жизнь! А вместо этого мы, как животные, беспечно проживаем день за днем. Однако рано или поздно всему приходит конец. Люди, события, эпохи подчиняются этому закону: все существующее под звездами когда-нибудь исчезнет, и даже самые твердые скалы превращаются в пыль. Только рукописи вечны.

С этой мыслью и с надеждой, что я проживу достаточно долго и успею завершить задуманное, я расскажу вам невероятную повесть о консульстве Цицерона и о том, что произошло с ним в четыре последующих года. Итак, я буду говорить об отрезке времени, который мы, смертные, называем «люструм» — а для богов он не более чем мгновение.

II

На следующий день, накануне инаугурации, начался снегопад — сильный, какой обычно бывает только в горах. Он одел храмы Капитолия мягким белым мрамором и набросил на город покров в руку толщиной. Ни о чем подобном я никогда не слышал и, принимая во внимание мой возраст, наверное, больше и не услышу. Снег в Риме? Конечно, это был знак. Но знак чего?

Цицерон расположился в комнате для занятий, возле жаровни с горячими углями, и продолжал работать над своей речью. Он не верил в знамения и, когда я вбежал в комнату и рассказал ему о снеге, лишь пожал плечами: «И о чем же это говорит?» А когда я робко напомнил о доводе стоиков в защиту предсказаний — если есть боги, они должны заботиться о людях, а если они заботятся о людях, то должны сообщать о своей воле, — Цицерон резко прервал меня и произнес со смехом:

— Бессмертные боги, обладая таким могуществом, могли бы найти более надежный способ сообщить свою волю, чем снег. Почему бы не прислать нам письмо? — Он покачал головой и повернулся к столу, а затем, кашлянув, добавил: — Право, Тирон, возвращайся к своим обязанностям и проследи, чтобы меня больше не беспокоили.

Пристыженный, я вышел и проверил, как идет подготовка к шествию по случаю вступления Цицерона в должность. Затем я занялся почтой сенатора. К тому времени я был его письмоводителем уже шестнадцать лет, и в его жизни, и частной, и публичной, для меня не было тайн. В те дни я обычно работал за складным столиком, который ставился у входа в комнату для занятий хозяина: там я мог останавливать непрошеных гостей и слышать, когда он звал меня. До меня доносились домашние утренние звуки: Теренция в триклинии выговаривала комнатным служанкам за то, что зимние цветы, которые они выбрали, не отвечают новому положению ее мужа, и одновременно бранила повара за выбор блюд на вечер. Маленький Марк, которому было чуть больше двух лет, топал за ней повсюду на нетвердых ногах, весело вереща при виде выпавшего снега. Очаровательная Туллия, которой было уже тринадцать — осенью ей предстояло выйти замуж, — зубрила греческий гекзаметр со своим учителем.

Работы свалилось столько, что я смог опять высунуться на улицу только в полдень. Несмотря на то что был уже день, улица была почти безлюдна. Город казался молчаливым и зловещим — пустым, как в полночь. Небо было бледным, снег прекратился, и мороз превратил его в белую хрустящую корочку на поверхности земли. Даже сейчас — таковы свойства человеческой памяти — я помню, с каким ощущением крошил ее своей обувью. Вдохнув в последний раз морозный воздух, я повернулся, чтобы войти в тепло, и тут услышал в тишине отдаленный звук кнута и стоны людей. Через несколько секунд из-за угла показались раскачивающиеся носилки, которые несли четыре раба в одинаковых одеяниях. Надсмотрщик, который бежал сбоку, махнул кнутом в мою сторону.

— Эй, ты! — закричал он. — Это дом Цицерона?

Когда я ответил утвердительно, он через плечо бросил кому-то: «Нашли!» — и хлестнул ближайшего к себе раба с такой силой, что бедняга чуть не свалился на землю. Чтобы передвигаться по снегу, надсмотрщику приходилось высоко поднимать ноги, и именно так он приблизился ко мне. Появились вторые носилки, за ними третьи и, наконец, четвертые. Они выстроились в ряд перед домом, а когда опустились на землю, носильщики попадали в снег, повиснув на ручках, как измученные гребцы — на своих веслах. Эта картина мне совсем не понравилась.

— Может, это и дом Цицерона, — возразил я, — но посетителей он не принимает.

— Ну, нас-то он примет, — раздался из первых носилок знакомый голос. Костлявая рука отодвинула занавеску, за которой показался вождь сенатских патрициев Квинт Литаций Катул. Он был закутан в звериные шкуры вплоть до торчащего подбородка, что придавало ему вид большого и злобного горностая.

— Сенатор, — произнес я, кланяясь. — Я доложу о вашем прибытии.

— И не только о моем, — уточнил Катул.

Я взглянул на улицу. С трудом выбираясь из следующих носилок и проклиная свои старые солдатские кости, на улице появился победитель Олимпия и отец сената Ватия Исаврик. Рядом с ним стоял главный противник Цицерона во всех судебных заседаниях — Гортензий, любимый защитник патрициев. Он, в свою очередь, протягивал руку четвертому сенатору, чье морщинистое, коричневое, беззубое лицо я не смог узнать. Тот выглядел совсем одряхлевшим. Думаю, он давно перестал ходить на заседания сената.

— Благородные граждане, — сказал я как можно торжественнее, — прошу вас пройти за мной, и я доложу о вас новоизбранному консулу.

Я шепотом приказал носильщикам пройти в таблинум и поспешил в комнату для занятий. Подходя к дверям, я услышал, как Цицерон торжественно декламирует: «Жителям Рима я говорю: достаточно!», а когда я открыл дверь, то увидел, что он стоит спиной ко мне и обращается к двум младшим письмоводителям, Сосифею и Лаврее, вытянув руку и образовав кольцо из большого и указательного пальцев.

— А тебе, Тирон, — продолжил хозяин, не поворачиваясь, — я говорю: не смей меня больше прерывать! Какой еще знак послали нам боги? Дождь из лягушек?

Письмоводители захихикали. Накануне достижения своей высшей цели Цицерон полностью выбросил из головы события предыдущего дня и пребывал в хорошем расположении духа.

— Тебя хотят видеть сенаторы.

— Вот уж воистину зловещее знамение. И кто же?

— Катул, Гортензий, Исаврик и еще один, которого я не узнал.

— Цвет аристократии? Здесь, у меня? — Цицерон бросил на меня острый взгляд через плечо. — И в такую погоду? Наверное, это самый маленький дом из тех, в которых они когда-либо бывали… Что им надо?

— Не знаю.

— Смотри, записывай все очень тщательно. — Будущий консул подобрал тогу и выставил вперед подбородок. — Как я выгляжу?

— Как настоящий консул, — заверил я его.

По разбросанным на полу листкам своей речи он прошел в таблинум. Слуга принес для всех стулья, но только один из прибывших присел — трясущийся старик, которого я не узнавал. Остальные стояли вместе, каждый со своим слугой, и явно чувствовали себя неуютно в доме этого низкорожденного «новичка», которого они только что скрепя сердце поддержали на выборах на пост консула. Гортензий прижимал к носу платок, как будто невысокое происхождение Цицерона могло оказаться заразным.

— Катул, — любезно произнес Цицерон, входя в комнату, — Исаврик, Гортензий. Для меня это большая честь.

Он кивнул каждому из бывших консулов, но, когда подошел к четвертому, я увидел, что поразительная память на секунду подвела его.

— Рабирий, — вспомнил он наконец. — Гай Рабирий.

Он протянул ему руку, но старик остался неподвижен, поэтому Цицерон тут же изогнул руку в пригласительном жесте:

— Прошу вас. Мне очень приятно.

— Ничего приятного в этом нет, — сказал Катул.

— Это возмутительно, — произнес Гортензий.

— Это война, — заявил Исаврик. — Именно так.

— Ну что ж. Мне очень огорчительно слышать это, — сказал Цицерон светским тоном. Он не всегда принимал их всерьез. Как многие богатые старики, они воспринимали малейшее причиненное им неудобство как признак конца света.

— Вчера трибуны передали это судебное предписание Рабирию.

Гортензий щелкнул пальцами, и его помощник передал Цицерону свиток с большой печатью.

Услышав свое имя, Рабирий жалобно спросил:

— Я могу поехать домой?

— Позже, — жестко ответил Гортензий, и старик склонил голову.

— Судебное предписание Рабирию? — повторил Цицерон, с сомнением глядя на старика. — А какое преступление он мог совершить?

Хозяин громко зачитал постановление вслух, чтобы я мог его записать.

— Лицо, указанное здесь, обвиняется в убийстве трибуна Сатурнина и нарушении священных границ здания сената. — Он поднял голову в недоумении. — Сатурнин? Но ведь его убили… лет сорок назад?

— Тридцать шесть, — поправил Катул.

— Катул знает точно, — добавил Исаврик. — Потому что он там был. Так же, как и я.

— Сатурнин! Вот был негодяй! Его убийство — это не преступление, а благое дело! — Катул выплюнул это имя так, будто оно было ядом, попавшим ему в рот, и уставился куда-то вдаль, точно рассматривал на стене храма фреску «Убийство Сатурнина в здании сената». — Я вижу его так же ясно, как тебя, Цицерон. Трибун-популяр[45] в худшем смысле слова. Он убил нашего кандидата в консулы, и сенат объявил его врагом народа. После этого от него отвернулся даже плебс. Но прежде чем мы смогли схватить его, он с частью своей шайки укрылся на Капитолии. Тогда мы перекрыли подачу воды. Это предложил сделать ты, Ватия.

— Точно. — Глаза старого военачальника заблестели от воспоминаний. — Уже тогда я хорошо знал, как вести осаду.

— Естественно, через несколько дней они сдались, и их заперли в здании сената до суда. Но мы боялись, что им опять удастся убежать, поэтому забрались на крышу и стали забрасывать их кусками черепицы. Им негде было спрятаться. Они бегали туда-сюда и визжали, как крысы в канаве. К тому времени, как Сатурнин перестал шевелиться, его с трудом можно было узнать.

— И что же, Рабирий был вместе с вами на крыше? — спросил Цицерон. Я поднял глаза от записей и посмотрел на старика. Глядя на его пустые глаза и трясущуюся голову, трудно было поверить, что он мог принимать участие в такой расправе.

— Ну конечно, он там был, — подтвердил Исаврик. — Нас собралось человек тридцать. Славные денечки, — он сжал пальцы в шишковатый кулак, — мы были полны жизненных соков!

— Самое главное, — устало произнес Гортензий, который был моложе своих компаньонов и, по-видимому, уже устал слушать эти повторяющиеся истории, — не то, был ли там Рабирий или нет, а то, в чем его обвиняют.

— И что это? Убийство?

— Perduellio.

Должен признаться, что никогда не слышал этого слова, и Цицерону пришлось повторить его для меня по буквам. Он объяснил, что этот термин употреблялся древними и означал государственную измену.

— А зачем применять такой древний закон? Почему бы не обвинить его в предательстве и не покончить с этим? — спросил хозяин, повернувшись к Гортензию.

— Потому что за предательство полагается изгнание, тогда как за perduellio — смерть, и не через повешение. Если Рабирия признают виновным, его распнут.

— Где я? — снова вскинулся Рабирий. — Что это за место?

— Успокойся, Гай. Мы твои друзья.

Катул надавил на плечо Рабирия и усадил его назад в кресло.

— Но никакой суд не признает его виновным, — мягко возразил Цицерон. — Бедняга уже давно не в себе.

— Perduellio не разбирается в присутствии присяжных. В этом вся загвоздка. Его рассматривают два судьи, которых назначают именно для этого.

— А кто назначает?

— Новый городской претор — Лентул Сура.

Цицерон сморщился. Сура был бывшим консулом, человеком громадного честолюбия и безграничной глупости. В государственных делах два эти качества часто неотделимы друг от друга.

— И кого же Спящая Голова назначил судьями? Это уже известно?

— Один из них — Цезарь. И второй — тоже Цезарь.

— Что?

— Это дело будут разбирать Гай Юлий Цезарь и его двоюродный брат Луций.

— Так за всем этим стоит Цезарь?

— Поэтому исход совершенно очевиден.

— Но должна же быть возможность обжалования. Римского гражданина нельзя казнить без справедливого суда, — заявил Цицерон в крайнем возбуждении.

— Ну конечно, — горько заметил Гортензий. — Если Рабирия признают виновным, то он может обжаловать это решение. Но вот загвоздка: обжаловать не перед судьями, а перед всеми жителями города, собравшимися на Марсовом поле.

— Вот это будет зрелище! — вмешался Катул. — Только представьте себе: толпа судит римского сенатора! Да они его никогда в жизни не оправдают, ведь это лишит их главного развлечения.

— Это означает гражданскую войну, — сказал Исаврик без всяких эмоций. — Поскольку мы такого не потерпим. Ты слышишь, Цицерон?

— Да, я тебя слышу, — ответил тот, быстро пробегая глазами свиток. — А кто из трибунов выдвинул обвинение?.. Лабиен, — сам ответил он на свой вопрос, прочитав подпись. — Один из людей Помпея. Обычно он не ввязывается в подобные склоки. Чего же хочет добиться Лабиен?

— Кажется, его дядя был убит вместе с Сатурнином, — презрительно произнес Гортензий. — И честь его семьи требует отмщения. Полная чушь. Все это затеяно только для того, чтобы Цезарь и его шайка смогли напасть на сенат.

— Итак, Цицерон, что ты предлагаешь делать? Мы голосовали за тебя, хотя у многих были сомнения.

— А чего вы от меня ждете?

— А ты как думаешь? Борись за жизнь Рабирия. Публично осуди этот злодейский умысел, а затем вместе с Гортензием защищай его перед народом.

— Да, это будет что-то новенькое, — сказал Цицерон, оглядывая своего всегдашнего противника. — Мы — и вдруг на одной стороне.

— Мне это нравится не больше, чем тебе, — холодно возразил Гортензий.

— Хорошо-хорошо, Гортензий. Не обижайся. Для меня будет большой честью выступить вместе с тобой в суде. Но не будем кидаться сломя голову в эту ловушку. Давайте подумаем, нельзя ли обойтись без суда.

— Каким образом?

— Я переговорю с Цезарем. Выясню, чего он хочет. Посмотрю, не сможем ли мы достичь соглашения. — При слове «соглашение» все три бывших консула одновременно стали возражать. Цицерон поднял руки. — Цезарю что-то нужно. Не произойдет ничего страшного, если мы выслушаем его условия. Это наш долг перед республикой. И это наш долг перед Рабирием.

— Я хочу домой, — жалобно сказал Рабирий. — Пожалуйста, отпустите меня домой.

Не позже чем через час мы с Цицероном вышли из дома. Снег скрипел и хлюпал под ногами, когда мы спускались по пустым улицам по направлению к городу. И опять мы были одни, во что сейчас мне трудно поверить; наверное, это была одна из последних прогулок Цицерона по Риму без телохранителя. Однако он поднял капюшон своего плаща, чтобы его не узнали. В ту зиму даже самые людные улицы не могли считаться безопасными.

— Они должны будут достичь соглашения, — сказал он. — Цезарю это может не нравиться, но выбора у него нет. — Неожиданно он выругался и поддел снег ногой. — Неужели весь мой консульский год будет таким, Тирон? Год, потраченный на то, чтобы метаться между патрициями и популярами в попытках не дать им разорвать друг друга на части?

Я ничего не смог ответить, и мы продолжили идти молча. Дом, в котором Цезарь жил в то время, располагался в какой-то степени под домом Цицерона, в Субуре. Дом принадлежал семье Цезаря уже больше века и, без сомнения, когда-то был совсем неплох. Но к тому времени, как его унаследовал Цезарь, квартал совершенно обнищал. Даже первозданный снег, на котором уже осел пепел костров и виднелись испражнения, выбрасываемые из окон, не скрывал, а подчеркивал запущенность узких улиц. Нищие протягивали дрожащие руки за подаянием, но денег у меня с собой не было. Я помню уличных мальчишек, которые забрасывали снежками старую, громко визжавшую публичную женщину, а раз или два нам попадались руки и ноги, торчавшие из сугробов. То были замерзшие останки несчастных, которые не пережили предыдущую ночь.

Именно здесь, в Субуре, Цезарь ждал, когда придет его день, — как гигантская акула, окруженная мелкими рыбешками, что надеются на крохи с ее стола. Его дом стоял в конце улицы сапожников, а с двух сторон от него возвышались здания с комнатами, сдаваемыми внаем, в семь-восемь этажей каждое. Замерзшее белье на веревках, протянутых между ними, делало их похожими на двух пьяниц, обнимавших друг друга над крышей дома Цезаря. У входа в одно из зданий парни устрашающего вида, числом около десяти, притопывали ногами вокруг железной жаровни. Пока мы ждали, когда нас впустят, я чувствовал на спине их жадные, недобрые взгляды.

— И это горожане, которые будут судить Рабирия, — пробормотал Цицерон. — Старику не на что надеяться.

Слуга забрал нашу верхнюю одежду и провел нас в атриум. Затем он пошел доложить своему хозяину о приходе Цицерона. Нам оставалось только изучать посмертные маски пращуров Цезаря. Странно, но среди его прямых предков было всего три консула: не слишком много для семьи, которая утверждала, что ведет свою историю от основания Рима и происходит от Венеры. Сама богиня любви была представлена небольшой бронзовой статуэткой. Хотя и необычайно тонкой работы, вещица была исцарапанной и ветхой — как и ковры, фрески, выцветшие вышивки и мебель; все говорило о гордом семействе, переживавшем нелучшие времена. У нас было достаточно времени, чтобы изучить эти ценности, переходившие из поколения в поколение, так как Цезарь все не появлялся.

— Этим человеком можно только восхищаться, — сказал Цицерон, обойдя комнату три или четыре раза. — Вот стою я, который завтра сделается самым могущественным человеком в Риме, а он пока не стал даже претором. Но мне приходится плясать под его дудку.

Через какое-то время я заметил, что за нами наблюдают. Из-за двери на нас внимательно смотрела девочка лет десяти — по всей видимости, дочь Цезаря. Я улыбнулся ей, и она быстро убежала в комнату. Через несколько минут из этой же комнаты появилась Аврелия, мать Цезаря. Узкие темные глаза и настороженно-внимательное выражение лица делали ее похожей на хищную птицу. Казалось, она излучает холодное гостеприимство. Цицерон знал ее много лет. Все три ее брата, Котты, достигли консульства; и если бы Аврелия родилась мужчиной, она также стала бы консулом, потому что была умнее и храбрее любого из них. Теперь же ей приходилось заботиться о положении сына. Когда умер ее старший брат, Аврелия повернула дело так, что Цезарь смог занять его место, как один из пятнадцати членов коллегии понтификов, — блестящий ход, и вы скоро поймете это.

— Цицерон, прости его за грубость, — сказала она. — Я напомнила ему, что ты здесь, но ведь ты его знаешь.

В коридоре послышались шаги, и мы увидели женщину, шедшую по коридору к двери. Она явно хотела проскочить незамеченной, однако у нее развязался шнурок. Прислонившись к стене, чтобы завязать его, — ее рыжеватые волосы были растрепаны — она виновато посмотрела в нашу сторону. Я не знаю, кто был больше смущен: Постумия — именно так звали женщину — или Цицерон, который много лет знал ее как жену своего ближайшего друга, законника и сенатора Сервия Сульпиция. Тем вечером она должна была присутствовать на обеде у Цицерона.

Цицерон быстро перевел взгляд на Венеру и притворился, что глубоко погружен в беседу:

— Прекрасная вещь. Это работа Мирона?

Он не поднимал глаз до тех пор, пока Постумия не ушла.

— Ты поступил весьма благовоспитанно, — одобрила Аврелия. — Я не упрекаю своего сына за его связи — мужчина есть мужчина, — но некоторые современные женщины бесстыдны сверх всякой меры.

— О чем вы шепчетесь?

Любимым приемом Цезаря и в войне, и в мире было неожиданно подкрасться сзади. Услышав его голос, похожий на скрипящий песок, мы все разом обернулись. Он и сейчас стоит у меня перед глазами — большой череп, неясно вырисовывающийся в тусклом свете дня. Люди постоянно спрашивают меня о нем: «Ты встречался с Цезарем? Каким он был? Расскажи, каким был великий бог Цезарь?» Что ж, я помню прежде всего удивительное сочетание твердости и слабости: мускулы солдата — и небрежно повязанная туника щеголя; острый запах пота, как после военных упражнений, — и сладкий аромат шафранового масла; безжалостное честолюбие, скрытое под неодолимым обаянием.

— Осторожнее с Аврелией, Цицерон, — продолжил он, появляясь из тени. — Как государственный деятель, она в два раза сильнее всех нас, вместе взятых, правда, мама?

Обняв мать сзади за талию, он поцеловал ее за ухом.

— Немедленно прекрати, — сказала Аврелия, освобождаясь и притворяясь недовольной. — Я уже достаточно поиграла в хозяйку. Где твоя жена? Негоже ей пропадать где-то без сопровождения. Как только она вернется, немедленно пошли ее ко мне. — Она учтиво кивнула Цицерону. — Мои наилучшие пожелания на завтрашний день. Стать в семье первым, кто достиг консульства, — это что-нибудь да значит.

— Правда ведь, Цицерон, — Цезарь с восхищением посмотрел на нее, — женщины в этом городе заслуживают гораздо большего уважения, чем мужчины. Твоя жена — хороший пример тому.

Намекал ли Цезарь на то, что хочет соблазнить Теренцию? Не думаю. Было бы легче завоевать самое непокорное галльское племя. Но я увидел, что Цицерон с трудом сдержался.

— Я здесь не для того, чтобы обсуждать женщин Рима, — заметил он. — Хотя лучшего знатока, чем ты, трудно найти.

— Тогда зачем ты здесь?

Цицерон кивнул мне, и я достал из своего футляра для свитков судебное предписание.

— Хочешь, чтобы я нарушил закон? — произнес Цезарь с улыбкой, возвращая мне свиток. — Я не могу его обсуждать. Ведь я буду судьей.

— Я хочу, чтобы ты оправдал Рабирия по всем этим статьям.

— Не сомневаюсь.

Цезарь кашлянул в своей обычной манере и убрал тонкую прядь волос за ухо.

— Послушай, Цезарь, — нетерпеливо сказал Цицерон. — Давай поговорим откровенно. Все знают, что трибуны получают приказы от тебя и Красса. Вряд ли Лабиен знал имя своего несчастного дяди до той минуты, когда ты назвал его. Что же касается Суры, то для него perduellio было разновидностью рыбы, пока ему не объяснили. Ты опять что-то замышляешь.

— Нет, правда, я не могу говорить о деле, которое буду судить.

— Признайся, цель всех этих обвинений — побольнее ужалить сенат.

— Все свои вопросы ты должен задать Лабиену.

— А я задаю их тебе.

— Хорошо, если ты настаиваешь. Я бы назвал это напоминанием сенату: если он будет и дальше унижать достоинство жителей Рима, убивая их представителей, то убитые будут отомщены, сколько бы времени на это ни потребовалось.

— И ты серьезно полагаешь, что сможешь укрепить достоинство людей, устрашая беспомощного старика? Я только что видел Рабирия. Он уже ничего не соображает — слишком стар. Даже не понимает, что происходит.

— Но если он ничего не понимает, его невозможно устрашить.

— Послушай, дорогой Гай, мы дружим уже много лет, — сказал Цицерон после долгого молчания, уже другим тоном. На мой взгляд, это было сильным преувеличением. — Могу я дать тебе дружеский совет, как старший брат младшему? Тебя ожидает блестящее будущее. Ты молод…

— Не так уж и молод. Мне сейчас на три года больше, чем было Александру Македонскому, когда он умер.

Цицерон вежливо засмеялся; он подумал, что Цезарь шутит.

— Ты молод, о тебе идет добрая слава, — продолжил он. — Зачем рисковать ею, вступая в подобное столкновение? Дело Рабирия не только настроит людей против сената, его смерть будет пятном на твоей чести. Сегодня это может понравиться толпе, но завтра все разумные люди отвернутся от тебя…

— Ну что же, я готов рискнуть.

— Ты понимаешь, что, как консул, я обязан защищать его?

— Это будет роковой ошибкой, Марк… Если позволишь, я тоже отвечу тебе как другу: подумай о том, кто выступит против тебя. Нас поддерживают народ, трибуны и половина преторов. Даже Антоний Гибрида, второй консул, на нашей стороне. И с кем же ты останешься? С патрициями? Но они тебя презирают. И выбросят тебя, как только ты перестанешь быть нужен им. На мой взгляд, у тебя есть только один выход.

— И какой же?

— Присоединиться к нам.

— Ах вот как! — у Цицерона была привычка держать себя за подбородок, когда он над чем-то размышлял. Какое-то время он смотрел на Цезаря. — И что под этим подразумевается?

— Надо поддержать наш закон.

— А что взамен?

— Я и мой двоюродный брат можем найти в своих сердцах толику снисхождения к бедняге Рабирию, учитывая его нынешнее состояние. — Тонкие губы Цезаря растянулись в улыбке, однако он продолжал пристально смотреть в глаза Цицерону. — Что ты скажешь на это?

Прежде чем тот успел ответить, в дом вернулась жена Цезаря. Некоторые говорили, что Цезарь взял в супруги эту женщину, которую звали Помпея, только по настоянию своей матери, — родственники Помпеи заседали в сенате. Однако в тот день я понял, что у нее есть куда более очевидные преимущества. Двадцати с чем-то лет, она была намного моложе мужа, и холодный воздух, подрумянивший щеки и шею, добавлял блеска ее большим серым глазам. Она обняла мужа, прижавшись к нему всем телом, как кошка, затем набросилась на Цицерона, хваля его речи и утверждая, что прочитала даже сборник его стихотворений. Я решил, что она пьяна. Цезарь смотрел на нее с изумлением.

— Мама хочет тебя видеть, — сказал он ей, на что она надула губы как ребенок. Тогда Цезарь приказал: — Давай, давай! И не делай кислое лицо. Ты же знаешь, какая она.

Он похлопал ее по заду, подталкивая в нужном направлении.

— Вокруг тебя так много женщин, Цезарь, — сухо заметил Цицерон. — Откуда они еще появятся?

— Боюсь, у тебя создастся неправильное мнение обо мне, — рассмеялся Цезарь.

— Мое мнение о тебе совсем не изменилось, уж поверь.

— Ну так что же, мы договорились?

— Все зависит от того, что содержится в твоем законе. До сих пор мы слышали только предвыборные призывы: «Землю безземельным!», «Еду голодным!». Мне нужны подробности. А также некоторые уступки.

Цезарь не ответил. Его лицо ничего не выражало. Наконец молчание затянулось настолько, что это стало неудобным. Цицерон вздохнул и повернулся ко мне.

— Темнеет, — сказал он. — Нам пора идти.

— Так быстро? И вы ничего не выпьете? Позвольте, я вас провожу. — Цезарь говорил со всей возможной любезностью — его манеры всегда были безукоризненными, даже когда он приговаривал человека к смерти. — Подумай о сказанном мной, — продолжил он, провожая нас по облупившемуся коридору. — Подумай, каким легким будет твой срок, если ты присоединишься к нам. Через год твое консульство закончится. Ты покинешь Рим. Будешь жить в наместничьем дворце. В Македонии ты заработаешь столько денег, что хватит на всю оставшуюся жизнь. После этого возвращайся домой, купи домик на берегу Неаполитанского залива. Изучай философию и пиши воспоминания. Иначе…

Слуга подошел к нам, чтобы помочь Цицерону надеть плащ, но мой хозяин отмахнулся от него и повернулся к Цезарю:

— «Иначе»? Что иначе? А если я к тебе не присоединюсь? Что тогда?

— Пойми, что это не направлено против тебя лично. — На лице Цезаря появилось удивленное выражение. — Мы не хотим причинить тебе зла. Более того, я хочу, чтобы ты знал: если лично тебе будет угрожать опасность, ты всегда можешь рассчитывать на мою защиту.

— Могу рассчитывать на твою защиту?

Я очень редко видел, чтобы Цицерон не мог подобрать слова для ответа. Но в этот холодный день, в этом мрачном и неухоженном доме, в этом убогом квартале, он изо всех сил пытался найти слова, которые выразили бы его чувства. Однако консулу это не удалось. Закутавшись в плащ, он вышел на улицу, в снег, под угрюмыми взглядами головорезов, которые все еще топтались у огня, и коротко попрощался с Цезарем.

— Я всегда могу рассчитывать на его защиту! — повторил Цицерон, когда мы стали взбираться на холм. — Да кто он такой, чтобы говорить со мной подобным образом!

— Он очень самоуверен, — вставил я.

— Самоуверен? Он словно считает меня своим клиентом!

День заканчивался, а с ним и год, быстро сходивший на нет, как зимние сумерки. В окнах домов зажигались лампы. Над нашими головами люди переговаривались друг с другом через улицу. От костров шел дым, и я чувствовал запах стряпни. На углах улицы благочестивые горожане выставляли маленькие тарелочки с медовыми пирожками — подношением местным богам. В те времена мы молились богам перекрестков, а не великому божеству Августу, и голодные птички слетались на это угощение, взлетая и опять садясь на края тарелок.

— Мне известить Катула и других? — спросил я.

— О чем? О том, что Цезарь согласен освободить Рабирия, если я предам его и остальных за их же спинами? И что я размышляю над его предложением? — Цицерон шел впереди; возмущение придавало ему сил. Я едва поспевал за ним. — Я смотрю, ты не делал заметок.

— Мне показалось, что это не совсем удобно.

— Ты всегда должен вести записи. С сегодняшнего дня ты обязательно должен записывать все, что говорится.

— Да, сенатор.

— Мы вступаем в опасные воды, Тирон. Каждая мель и каждое течение должны быть обозначены.

— Да, сенатор.

— Ты запомнил этот разговор?

— Полагаю, что да. Большую его часть.

— Хорошо. Запиши его, как только мы вернемся. Мне нужно это свидетельство. Но никому ни слова. Особенно при Постумии.

— Думаешь, она все-таки придет на обед?

— Конечно. Хотя бы для того, чтобы доложить своему любовнику. У нее совсем не осталось стыда. Бедный Сервий. Он так ею гордится.

Когда мы пришли домой, Цицерон направился наверх, чтобы переодеться, а я удалился в свою маленькую комнату и стал записывать все, что запомнил. Этот свиток лежит сейчас передо мной, когда я пишу эти воспоминания: Цицерон сохранил его среди своих тайных записей. Как и я, он пожелтел, сморщился и выцвел с годами. Однако его, как и меня, все еще можно понять, и, поднося свиток к глазам, я опять слышу дребезжащий голос Цезаря: «Ты всегда можешь рассчитывать на мою защиту».

Мне потребовалось больше часа, чтобы закончить работу. К этому времени собрались гости и начался обед. Закончив, я прилег на свою узкую кровать и еще раз обдумал все, что видел. Не побоюсь сказать, что мне было не по себе, так как природа не наделила меня должной нечувствительностью. Вся эта публичная жизнь мне не нравилась — я бы с большим удовольствием жил в загородном имении: моей мечтой было купить небольшой надел, чтобы удалиться туда и заняться писанием. Я даже скопил немного денег и в глубине души надеялся, что Цицерон даст мне вольную после избрания консулом. Но время шло, а он никогда об этом не заговаривал, и, достигнув сорока лет, я боялся, что так и умру рабом. Последняя ночь года всегда навевает печальные мысли. Двуликий Янус смотрит в прошлое и в будущее, и очень часто оба кажутся непривлекательными. В тот вечер мне было особенно грустно за себя.

В любом случае я не показывался Цицерону на глаза допоздна. Когда, по моим расчетам, обед уже был близок к концу, я подошел к двери и встал так, чтобы Цицерон меня видел. Комната, небольшая, но приятная, недавно была украшена фресками, призванными создавать впечатление, что обедающие находятся в саду Цицерона в Тускуле. Всего пришло девять человек, по три на каждое ложе, — превосходное число. Появилась Постумия, как и предсказал Цицерон, — в платье со свободным воротником, совершенно безмятежная, словно случившееся в доме Цезаря никак ее не касалось. Рядом с ней расположился ее муж Сервий, один из старейших друзей Цицерона и самый выдающийся законник Рима, что, несомненно, было истинным достижением в городе, где многие выбирали себе это занятие. В право погружаешься, точно в ледяную воду: расслабляешься, когда дело заканчивается, и заходишься дрожью, когда начинается новое. Сгорбленный от возраста Сервий стал слишком осторожным, в то время как Постумия оставалась красавицей. Он пользовался поддержкой в сенате и так же, как она, был очень честолюбив. Летом он сам хотел избираться в консулы, и Цицерон обещал ему свою поддержку.

Только один человек дружил с Цицероном дольше, чем Сервий, — Аттик. Он возлежал рядом со своей сестрой Помпонией, которая была в браке — несчастливом — с младшим братом Цицерона, Квинтом. Бедный Квинт, — казалось, он, как всегда, пытается найти забвение в вине. За столом присутствовал и Марк Целий Руф, ученик Цицерона, развлекавший присутствовавших нескончаемым потоком шуток и сплетен. Сам же Цицерон расположился между Теренцией и своей обожаемой Туллией. Видя, как он беззаботно смеется шуткам Руфа, никто не догадался бы, что ему пришлось столкнуться с трудностями. Но именно таково одно из качеств успешного государственного деятеля — держать в голове множество вещей и при необходимости переключаться с одной на другую. Иначе его жизнь становится невыносимой.

Через какое-то время Цицерон посмотрел на меня и кивнул.

— Друзья мои, — сказал он достаточно громко, чтобы быть услышанным в шуме застольной беседы. — Уже поздно, и Тирон пришел напомнить мне, что я должен закончить свою инаугурационную речь. Иногда я думаю, что консулом должен быть он, а я — только его слугой.

Все рассмеялись, и я почувствовал на себе взгляды присутствовавших.

— Дамы, — продолжил хозяин, — разрешите мне похитить ваших мужей на несколько минут.

Он вытер рот салфеткой, которую затем бросил на стол, встал и предложил руку Теренции. Та приняла ее с улыбкой, казавшейся особенно привлекательной, поскольку появлялась нечасто. Теренция выглядела как хрупкий зимний цветок, который неожиданно расцвел в лучах успеха Цицерона. Она отказалась от своей всегдашней бережливости и оделась так, как подобало жене консула и будущего наместника Македонии. Новое платье было расшито жемчугом, повсюду блестели только что приобретенные драгоценности, украшавшие шею, небольшую грудь, запястья, пальцы, темные локоны. Гости вышли; женщины направились в таблинум, а мужчины — в комнату для занятий. Хозяин приказал мне закрыть дверь, и улыбка удовольствия немедленно исчезла с его лица.

— В чем дело, брат? — спросил Квинт, в руках которого все еще был бокал с вином. — Ты выглядишь так, будто съел несвежую устрицу.

— Мне бы не хотелось портить этот прекрасный вечер, но у меня возникла неприятность. — Цицерон с угрюмым видом достал судебное предписание, направленное Рабирию, рассказал о приходе сенаторов и своем посещении Цезаря, а затем велел мне: — Прочитай, что сказал этот проходимец.

Я сделал, как было приказано, и когда дошел до последней части — предложения Цезаря, то увидел, как все четверо обменялись взглядами.

— Ну что же, — сказал Аттик. — Если ты отвернешься от Катула и его друзей после всех обещаний, которые дал им перед выборами, тебе действительно может понадобиться его защита. Такого они тебе никогда не простят.

— А если я сдержу слово и выступлю против закона популяров, Рабирия признают виновным, и я буду вынужден защищать его на Марсовом поле.

— Этого ни в коем случае нельзя допустить, — промолвил Квинт. — Цезарь совершенно прав. Ты обязательно проиграешь. Надо любой ценой добиться, чтобы его защищал Гортензий.

— Но это невозможно. Как глава сената, я не могу оставаться в стороне, когда распинают сенатора. Иначе что же я за консул?

— По крайней мере, живой консул, а не мертвый, — ответил Квинт. — Ведь если ты выступишь на стороне патрициев, то окажешься, поверь мне, в настоящей опасности. Даже сенат не будет единым, Гибрида об этом позаботится. Там, на скамейках, есть множество людей, которые ждут не дождутся твоего падения. И Катилина — первый из них.

— У меня есть мысль, — сказал молодой Руф. — Почему бы не вывезти Рабирия из города и не спрятать где-нибудь до тех пор, пока здесь все не утихнет?

— А мы сможем? — спросил Цицерон. Обдумав предложение, он покачал головой. — Я восхищен твоей храбростью, Руф, но ничего не выйдет. Если мы не отдадим Цезарю Рабирия, он легко может проделать то же самое с кем-нибудь другим — с Катулом или Исавриком, например. Ты представляешь, какими будут последствия?

Все это время Сервий внимательно изучал судебное предписание. У него были слабые глаза, и он держал свиток так близко к подсвечнику, что я испугался — не вспыхнет ли папирус?

— Perduellio, — пробормотал он. — Странное совпадение. В этом месяце я хотел предложить сенату отменить законодательный акт, касающийся perduellio. Я даже изучил все случаи, когда он применялся. Они все еще лежат на столе у меня дома.

— Может быть, именно там Цезарь и подхватил эту идею? — заметил Квинт. — Ты это с ним никогда не обсуждал?

— Конечно нет. — Сервий все еще водил носом по свитку. — Я с ним никогда не разговариваю. Этот человек — законченный негодяй. — Он поднял глаза и увидел, что Цицерон пристально смотрит на него. — В чем дело?

— Мне кажется, я знаю, как Цезарь узнал о perduellio.

— Как?

— Твоя жена была сегодня у Цезаря, — сказал Цицерон после некоторых колебаний.

— Чушь. С какой стати Постумия будет посещать Цезаря? Она его почти не знает. Сегодня она весь день провела у сестры.

— Я видел ее там. И Тирон тоже.

— Ну что ж, может, и так. Я уверен, что этому есть простое объяснение.

Сервий притворился, что продолжает читать. Через некоторое время он сказал низким и обиженным голосом:

— А я все никак не мог понять, почему ты не обсудил предложение Цезаря за столом. Теперь я все понимаю. Ты не хотел открыто говорить при моей жене — на тот случай, если она окажется в его кровати и все ему расскажет!

Всем было страшно неловко. Квинт и Аттик смотрели в пол, и даже Руф замолчал.

— Сервий, Сервий, старина, — сказал Цицерон, взяв его за плечи. — Я очень хочу, чтобы ты заменил меня на должности консула. Я тебе полностью доверяю. Не сомневайся в этом.

— Но ты оскорбил честь моей жены, а значит, нанес оскорбление и мне. Так зачем же мне твое доверие?

Он стряхнул руки Цицерона с плеч и с достоинством удалился из комнаты.

— Сервий! — позвал его Аттик, который не переносил подобных сцен. Однако бедняга уже вышел, а когда Аттик решил пойти за ним, Цицерон негромко сказал:

— Оставь его, Аттик. Ему надо говорить со своей женой, а не с нами.

Последовало долгое молчание. Я прислушивался — не донесутся ли из таблинума громкие голоса? — однако за дверью раздавался только шум от мытья посуды.

— Так вот почему Цезарь всегда опережает своих врагов… У него есть лазутчики во всех кроватях, — неожиданно рассмеялся Руф.

— Замолчи, — прервал его Квинт.

— Да будь проклят этот Цезарь! — неожиданно закричал Цицерон. — Нет ничего плохого в честолюбии. Я и сам честолюбив. Но его стремление к власти — это что-то запредельное. Ты смотришь ему в глаза, а кажется, будто глядишь в черную морскую бездну во время шторма. — Он уселся в кресло и начал пальцами выбивать дробь по подлокотнику. — У меня нет выбора. Но если я соглашусь на его условия, то смогу выиграть время. Они ведь работают над своим проклятым законом уже несколько месяцев.

— А что плохого в том, чтобы раздать пустующие земли беднякам? — спросил Руф, который, как и многие молодые люди, испытывал симпатию к популярам. — Ты же ходишь по улицам — люди действительно голодают.

— Согласен, — ответил Цицерон. — Но им нужна еда, а не земля. Чтобы обрабатывать землю, надо иметь знания и трудиться без устали. Хотел бы я увидеть, как те разбойники, которых я видел у дома Цезаря, будут обрабатывать землю с восхода до заката. Если наше пропитание будет зависеть от их труда, через год мы умрем от голода.

— Но Цезарь, по крайней мере, думает о них.

— Думает о них? Цезарь не думает ни о ком, кроме самого себя. Ты действительно веришь, что Красс, самый богатый человек в Риме, беспокоится о бедняках? Они хотят устроить благотворительную раздачу земли — причем им самим это ничего не будет стоить, — чтобы создать себе полчище приверженцев, которые обеспечат им вечную власть. Красс уже давно смотрит в сторону Египта. Одним богам ведомо, что нужно Цезарю, — не удивлюсь, если весь мир. Беспокоятся!.. Воистину, Руф, иногда ты говоришь как молодой дурак. Что ты изучил, приехав в Рим? Только правила азартных игр и местоположение публичных домов?

Вряд ли Цицерон хотел, чтобы его слова прозвучали так грубо, но они подействовали на Руфа как удар кнута. Когда он отвернулся, в его глазах стояли слезы, и не от обиды, а от гнева. Он давно уже перестал быть тем очаровательным подростком, которого Цицерон некогда взял себе в ученики, и превратился в молодого человека со все возраставшим честолюбием, — к сожалению, Цицерон этого не заметил. Руф больше не принимал участия в обсуждении, хотя оно продолжалось еще какое-то время.

— Тирон, — обратился ко мне Аттик. — Ты был в доме Цезаря. Как думаешь, что должен сделать твой хозяин?

Я ждал этого — на таких внутренних советах ко мне всегда обращались напоследок, и я неизменно готовил ответ.

— Думаю, что, согласившись с предложением Цезаря, мы сможем добиться кое-каких изменений в законе. И это можно будет представить патрициям как нашу победу.

— А затем, — задумчиво сказал Цицерон, — если они не согласятся на изменения, это будет только их вина, и я освобожусь от своих обязательств. Что ж, не так плохо.

— Молодец, Тирон! — объявил Квинт. — Как всегда, ты самый умный в этой комнате. — Он нарочито зевнул. — Пойдем, брат. — С этими словами он поднял Цицерона с кресла. — Уже поздно, а тебе завтра выступать. Ты должен выспаться.

Когда мы дошли до прихожей, в доме уже все стихло. Теренция и Туллия ушли спать. Сервий и его жена уехали домой. Помпония, ненавидевшая государственные дела, отказалась ждать супруга и уехала вместе с ними, как сказал нам слуга. На улице ждали двое рабов с носилками Аттика. Снег блестел в лунном свете. Где-то в самом сердце города раздался знакомый крик ночного сторожа, провозгласивший наступление полуночи.

— С Новым годом, — сказал Квинт.

— И с новым консулом, — добавил Аттик. — Молодец, Цицерон. Я горжусь тем, что я твой друг.

Они пожимали ему руку и хлопали по спине, и я заметил, что Руф делает то же самое, однако без особого воодушевления. Теплые поздравления прозвучали в холодном ночном воздухе и смолкли. А Цицерон стоял и махал вслед носилкам, пока те не скрылись за поворотом. Когда он повернулся, чтобы вернуться в дом, то слегка споткнулся и попал ногой в кучу снега, которую нанесло около порога. Вытащив мокрую ногу, он отряхнул ее и негромко выругался. Меня так и подмывало сказать, что это тоже знак, однако я благоразумно промолчал.

III

Не знаю, как церемонии проходят теперь, когда высшие магистраты — это не более чем мальчики на побегушках у божественного Августа, а во времена Цицерона первым, кто приходил к консулу в день его вступления в должность, был член коллегии авгуров.

Поэтому перед рассветом Цицерон вместе с Теренцией и детьми расположился в атриуме, ожидая авгура. Мой хозяин плохо спал — я слышал, что он ходит по комнате прямо надо мной; так он делал всегда, когда размышлял. Однако его способность к быстрому восстановлению была невероятна, и утром он выглядел полностью отдохнувшим и готовым и стоял вместе с семьей, как олимпиец, который всю жизнь упражнялся ради единственного забега и наконец собрался совершить его.

Когда все было готово, я подал сигнал привратнику, и он открыл двери, чтобы впустить пуллариев, хранителей священных петухов, — с полдесятка худосочных мужчин, которые сами напоминали цыплят. Вслед за ними появился авгур, стуча по полу своим посохом: истинный великан в конической шапке и ярком пурпурном плаще. Маленький Марк закричал, увидев, как он идет по проходу, и спрятался за юбку матери. В тот день авгуром был Квинт Цецилий Метелл Целер. Я скажу о нем несколько слов, так как он сыграл непоследнюю роль в жизни Цицерона. Целер только что вернулся с войны на Востоке — настоящий солдат и даже герой войны, сумевший отбить нападение превосходящих сил противника на свой зимний лагерь. Он служил под началом Помпея Великого и, по чистой случайности, был женат на сестре Помпея, что, естественно, ни в коем случае не помешало продвижению Целера по служебной лестнице. Правда, это было не важно. Он был Метеллом, и через несколько лет ему самому предстояло стать консулом; в тот день он должен был принести клятву как новоизбранный претор. Его женой была печально известная красавица из семьи Клавдиев. В общем, ни у кого не имелось связей лучше, чем у Метелла Целера, да и сам он был далеко не дурак.

— Избранный консул, желаю тебе доброго утра, — прорычал он громовым голосом, будто обращался к своим легионерам на церемонии поднятия флага. — Наконец наступил этот великий день. Что же он принесет нам, хотел бы я знать?

— Но ведь авгур — ты, Целер. Вот ты мне и расскажи.

Целер откинул голову и рассмеялся. Позже я узнал, что он верил в предсказания не больше, чем Цицерон, а его членство в коллегии авгуров было всего лишь государственной необходимостью.

— Я могу предсказать только одно: легким этот день не будет. Когда я проходил мимо храма Сатурна, там уже собралась толпа. Кажется, ночью Цезарь и его дружки вывесили свой великий закон. Какой же он все-таки негодяй!

Я стоял прямо за Цицероном и не мог видеть его лица, но по тому, как напряглись его плечи, я понял, что известие насторожило моего хозяина.

— Ну хорошо, — сказал Целер, наклоняясь, чтобы солнце не светило ему в глаза. — Где твоя крыша?

Цицерон повел авгура к лестнице, и, проходя мимо меня, прошептал сквозь зубы:

— Немедленно выясни, что происходит. Возьми с собой помощников. Я должен знать каждую статью этого закона.

Я приказал Сосифею и Лаврее идти вместе со мной, Сопровождаемые парой рабов с фонарями, мы побрели вниз по холму.

В темноте было трудно найти дорогу, а земля была скользкой от снега. Но когда мы вошли на форум, то увидели впереди несколько огней и направились к ним. Как и сказал Целер, закон был вывешен на обычном месте, возле храма Сатурна. Несмотря на ранний час и холод, несколько десятков граждан собралось около храма — им не терпелось прочитать закон. Он был очень длинным — несколько тысяч слов — и занимал шесть больших досок. Закон предлагался от имени трибуна Рулла, хотя все знали, что его сочинили Цезарь и Красс. Я разделил его на три части — Сосифей отвечал за начало, Лаврея за концовку, а себе я оставил середину.

Работали мы быстро, не обращая внимания на людей, которые жаловались, что мы закрываем им обзор, но, когда закончили, уже наступило утро и начался первый день нового года. Даже не прочитав всего закона, я понял, что он доставит много неприятностей Цицерону. Государственные земли в Кампании подвергались отчуждению и превращались в пять тысяч наделов. Особый совет из десяти человек — децемвиров — решал, кто что получит, и наделялся правом самостоятельно, в обход сената, поднимать налоги за границей и продавать дополнительные участки земли в Италии по своему усмотрению. Патриции, как предполагалось, будут возмущены, а время обнародования закона — накануне инаугурационной речи Цицерона — было выбрано так, чтобы оказать наибольшее давление на будущего консула.

Когда мы вернулись домой, Цицерон все еще был на крыше, где он впервые сел в свое курульное кресло, вырезанное из слоновой кости. Наверху было очень холодно, на плитке и парапете все еще лежал снег. Новоизбранный консул был закутан в плащ почти до подбородка, на голове у него была непонятная шапка из меха кролика, чьи уши закрывали его собственные. Целер стоял рядом, а пулларии собрались вокруг него. Он расчерчивал небо своим скипетром, высматривая птиц или молнии. Однако небо было чистым и спокойным — было очевидно, что он терпит неудачу. Как только Цицерон увидел меня, он схватил дощечки руками в перчатках и начал быстро просматривать их. Деревянные рамки стучали друг о друга, пока он просматривал табличку за табличкой.

— Это что, закон популяров? — спросил, поворачиваясь к нему, Целер, которого привлек стук табличек.

— Именно, — ответил Цицерон, просматривая написанное с невероятной быстротой. — Трудно придумать закон, который разделит страну сильнее, чем этот.

— Тебе придется упомянуть его в твоей речи? — спросил я.

— Конечно. А зачем, как ты думаешь, они показали его именно сейчас?

— Да, время выбрано очень удачно, — сказал авгур. — Новый консул. Первый день в должности. Никакого военного опыта. Ни одного известного семейства, которое поддерживало бы его. Они проверяют тебя на крепость, Цицерон.

С улицы послышались крики. Я перегнулся через парапет. Собирались люди, намеренные проводить Цицерона к месту инаугурации. На другом конце долины в утреннем воздухе явственно проступали очертания храмов Капитолия.

— Что это было, молния? — спросил Целер у ближайшего хранителя священных птиц. — Надеюсь, что так, а то мои яйца уже отваливаются.

— Если ты видел молнию, — ответил хранитель, — значит это действительно была молния.

— Ну хорошо. Молния, да еще и на левой стороне небосклона. Запиши это, сынок. Поздравляю тебя, Цицерон. Это знак благосклонности богов. Можем отправляться.

Однако Цицерон будто не слышал его. Он неподвижно сидел в кресле и неотрывно смотрел вдаль. Проходя мимо, Целер положил руку на его плечо:

— Мой двоюродный брат Квинт Метелл передает тебе привет и робко напоминает, что он все еще за городской стеной и ожидает своего триумфа, который ты обещал ему в обмен на его голоса. Так же как и Лициний Лукулл. Не забывай, что за ними стоят сотни ветеранов, которых легко можно собрать. Если дело дойдет до гражданской войны — а все идет к этому, — именно они смогут войти в город и навести порядок.

— Благодарю тебя, Целер. Ввод солдат в Рим — это, конечно, лучший способ избежать гражданской войны.

Цицерон думал, что отпускает саркастическое замечание, но сарказм отскакивает от Целеров, как детская стрела от металлического панциря. Авгур покинул крышу с неповрежденным чувством собственного достоинства. Я спросил у Цицерона, чем ему помочь.

— Напиши мне новую речь, — мрачно ответил он. — И оставь меня одного.

Я сделал, как он просил, и спустился вниз, стараясь не думать о задаче, которая стояла перед ним: выступить без подготовки перед шестью сотнями сенаторов относительно закона, который он только что увидел, зная наперед: все, что он скажет, вызовет недовольство у той или иной партии в сенате. Одного этого было достаточно, чтобы у меня испортилось пищеварение.

Дом быстро заполнялся не только клиентами Цицерона, но и людьми с улицы, желавшими поздравить его. Цицерон приказал не экономить на инаугурации, а когда Теренция заводила разговор о расходах, он с улыбкой отвечал: «Македония заплатит». Поэтому каждый, кто входил в дом, получал в подарок несколько фиг и горшочек меда. Аттик, предводитель всадников, привел за собой множество представителей своего сословия, поддерживавших Цицерона; всех их, вместе с ближайшими сторонниками Цицерона в сенате, возглавляемыми Квинтом, препроводили в таблинум и предложили горячее вино. Сервия среди них не было. Я сообщил Квинту и Аттику, что закон популяров уже вывешен и все выглядит очень плохо.

Гостеприимством Цицерона также пользовались наемные флейтисты, тимпанщики и кимвальщики, плясуны, представители городских кварталов и триб. Здесь же присутствовали должностные лица, окружавшие консула: писцы, толкователи знамений, переписчики и глашатаи из казначейства и, наконец, двенадцать ликторов, которых сенат предоставил для охраны высшего магистрата. Не хватало только того, кто должен был играть главную роль в этом представлении, и мне все сложнее было объяснять его отсутствие: к этому времени все уже знали о законе и хотели знать, что собирается делать Цицерон. Я отвечал, что хозяин пока беседует с авгуром и скоро спустится. Теренция, закованная в свои новые драгоценности, прошипела мне, что я должен взять дело в свои руки, прежде чем дом окончательно растащат. Я взял на себя смелость послать двух рабов на крышу за курульным креслом, велев им сказать Цицерону, что символ его власти будут нести впереди процессии и поэтому кресло следует принести вниз: объяснение, которое вполне соответствовало действительности.

Это сработало, и вскоре Цицерон спустился — я с облегчением заметил, что он снял свою заячью шапку. Его появление сопровождалось пронзительными криками толпы, где многие были уже навеселе от подогретого вина. Консул передал мне таблички, на которых был записан закон, и шепотом приказал мне захватить их с собой. Затем он уселся в кресло, сделал приветственный жест и попросил всех служителей казначейства поднять руку. Таких набралось около двадцати человек. Невероятно, но в то время это были чуть ли не все люди, которые управляли Римской империей из ее главного города.

— Граждане, — сказал Цицерон, положив руку мне на плечо. — Это Тирон, который служит моим письмоводителем с тех времен, когда я не был даже сенатором. Вы должны относиться к его распоряжениям как к моим собственным. Любой вопрос, который вы хотели бы обсудить со мной, вы можете обсудить с ним. Устным отчетам я предпочитаю письменные. Я рано встаю и поздно ложусь. Я не потерплю взяток или продажности в каком бы то ни было виде, а также сплетен. Если вы совершили ошибку, не бойтесь сказать мне о ней, но сделайте это быстро. Запомните все это, и мы хорошо сработаемся. А теперь — за дело!

После этой короткой речи, которая заставила меня покраснеть, ликторам были вручены новые розги, и каждый из них получил кошелек с деньгами. Затем с крыши наконец спустили курульное кресло и показали его толпе. Послышались охи и ахи вместе с рукоплесканиями, и неудивительно — кресло было вырезано из нумидийской слоновой кости и стоило более ста тысяч сестерциев («Македония заплатит!»). Потом все выпили еще немного — даже маленький Марк сделал глоток из костяного кубка, — заиграли флейты, и мы пустились в долгий путь через весь город.

Было все еще очень холодно. Однако солнце уже взошло, и его лучи раскрасили золотом крыши домов. Рим испускал такое непорочное сияние, которого я никогда не видел. Цицерон шествовал рядом с Теренцией, за ними шагала Туллия со своим женихом Фруги. Квинт нес на плечах Марка, а по обеим сторонам консульского семейства шли сенаторы и всадники, одетые в белоснежные одежды. Пели флейты, били барабаны, извивались танцоры. Жители города стояли вдоль улиц и свешивались из окон, чтобы не пропустить шествия. Многие хлопали в ладоши и выкрикивали благопожелания, однако — надо честно признаться — кое-где слышались недовольные крики. Они раздавались в беднейших районах Субуры, когда мы проходили по Аргилету, направляясь на форум. Цицерон кивал направо и налево, а иногда приветственно поднимал правую руку, и все же лицо его было угрюмым; я знал, что он постоянно обдумывает свои следующие шаги. Аттик и Квинт несколько раз пытались с ним заговорить, но он отмахнулся от них, желая остаться один на один со своими мыслями.

Форум был уже полон людей. Пройдя мимо ростр и пустого здания сената, мы наконец стали взбираться на Капитолийский холм. Над храмами курился дым от жертвенных костров. Я чувствовал запах горящего шафрана и слышал низкое мычание быков, ожидающих своей очереди на заклание. Когда мы подошли к Арке Сципиона, я оглянулся. Внизу лежал Рим — его холмы и долины, башни и храмы, портики и дома, покрытые белым сверкающим снегом, как невеста, ожидающая жениха.

На Капитолийской площади мы увидели сенаторов, которые в ожидании избранного консула выстроились перед храмом Юпитера. Меня вместе с членами семьи и слугами провели на деревянный помост, воздвигнутый для зрителей. Звук трубы эхом отразился от стен храма, и все сенаторы как один повернулись, чтобы увидеть, как Цицерон проходит через их ряды. Раскрасневшиеся на морозе, они провожали консула алчными взглядами. Среди них были те, которые никогда не избирались и знали, что их никогда не изберут; и те, которые жаждали быть избранными, но боялись проиграть; и те, кто уже был консулом и продолжал верить, что должность принадлежит ему по праву. Гибрида, второй консул, уже стоял у ступеней, ведущих к храму, крыша которого, казалось, расплавилась в ярком свете зимнего солнца. Не поприветствовав друг друга, два новоизбранных консула поднялись по ступеням на алтарь, где возлежал на носилках великий понтифик Метелл Пий, слишком старый и больной, чтобы стоять. Пия окружали шесть девственниц-весталок и еще четырнадцать понтификов. Я легко нашел глазами Катула, который перестроил этот храм от имени сената и чье имя теперь красовалось над входом («Более велик, чем Юпитер», — говорили про него некоторые остряки). Рядом с ним стоял Исаврик. Я также узнал Сципиона Назику, приемного сына Пия, и Юния Силана, мужа Сервилии, умнейшей женщины Рима. Немного в стороне я заметил широкоплечую фигуру Цезаря, выделявшуюся своими жреческими одеяниями. К сожалению, я был слишком далеко, чтобы уловить выражение на его лице.

Установилась долгая тишина. Затем опять раздались звуки трубы. На алтарь вывели громадного белого быка, рога которого были украшены красными лентами. Цицерон закрыл голову полой плаща и громко, по памяти, произнес государственную молитву. В ту секунду, когда он закончил, служитель, стоявший рядом с быком, нанес тому такой удар молотом, что хруст ломающихся костей несколько раз отразился от стен храма. Бык упал на бок, и когда служитель вскрыл его живот и достал желудок, перед моими глазами появилось тело убитого мальчика. Внутренности быка оказались на алтаре еще до того, как несчастное животное испустило дух. Раздался стон толпы, истолковавшей конвульсии быка как дурной знак, но, когда предсказатели показали печень животного Цицерону, они заметили, что та пророчит необыкновенно благоприятное будущее. Пий, который все равно ничего не видел, слабо кивнул в знак согласия, внутренности бросили в огонь, и церемония закончилась. В чистом морозном воздухе в последний раз разнесся звук трубы, раздались рукоплескания, и Цицерон стал консулом.

По обычаю, первое заседание сената в новом году проходило в храме Юпитера. Кресло Цицерона поставили на возвышение прямо под изваянием отца всех богов. Никому из жителей, независимо от знатности, не разрешалось присутствовать на заседании, если только он не был сенатором. Но так как Цицерон приказал мне записывать все, что говорится на заседании, — впервые за всю историю сената, — мне было позволено сидеть рядом с ним во время прений. Вы, наверное, поймете мои ощущения, когда я шагал следом за ним по широкому проходу между деревянными скамьями. Сенаторы в белых одеждах шли за нами, а их приглушенные разговоры напоминали звуки прибоя. Кто читал популярский закон? Кто-нибудь говорил с Цезарем? Что скажет Цицерон?

Когда новый консул дошел до своего возвышения, я повернулся, чтобы понаблюдать, как люди, многих из которых я хорошо знал, занимают места на скамьях. По правую руку от кресла консула разместилась патрицианская партия — Катул, Исаврик, Гортензий и другие; по левую собрались те, кто поддерживал популяров, во главе с Цезарем и Крассом. Я поискал глазами Рулла, от чьего имени был внесен закон, и увидел его вместе с другими трибунами. Еще совсем недавно он был одним из богатых молодых прожигателей жизни, но сейчас носил одежду бедняка и даже отрастил бороду, для того чтобы подчеркнуть свои популярские симпатии. Затем я увидел Катилину, расположившегося на передней скамье, предназначенной для преторов. Он вытянул ноги и широко раскинул мускулистые руки. На его челе отражались мрачные мысли. Несомненно, он думал о том, что, если бы не Цицерон, в консульском кресле сидел бы он сам. Его приверженцы расселись позади него — такие люди, как банкрот Курий и невероятно толстый Кассий Лонгин, один занимавший два места, рассчитанных на обычных людей.

Мне очень хотелось узнать, кто присутствует на церемонии и как они себя ведут, так что я отвел взгляд от Цицерона, а когда повернулся к нему, он исчез. Я подумал, что, может быть, хозяин вышел на улицу: случалось, его рвало, когда он тревожился перед важным выступлением. Но когда я заглянул за возвышение, то увидел: скрывшись от взглядов присутствующих, он что-то взволнованно обсуждает с Гибридой. Он смотрел прямо в налитые кровью голубые глаза собеседника, правой рукой держал его за плечо, а левой неутомимо размахивал. Гибрида медленно кивал головой в знак согласия, будто понимал, что́ говорит Цицерон. Наконец на лице второго консула появилась улыбка. Цицерон отпустил его, они пожали друг другу руки, а затем вышли из своего укрытия. Гибрида отправился на свое место, а хозяин быстро спросил меня, не забыл ли я таблички с законом. Услышав утвердительный ответ, он произнес:

— Хорошо, пожалуй, начнем.

Я занял свое место у подножия возвышения, открыл табличку, достал стилус и приготовился начать запись заседания сената. Еще два писца, которых я подготовил сам, сели в противоположных углах зала, чтобы заняться тем же самым: после заседания мы собирались сравнить три записи и свести их в одну. Я все еще не представлял себе, что собирается делать Цицерон. Я знал, что он много дней готовил речь с призывом к согласию, однако это оказалось так сложно, что он выбрасывал один черновик за другим. Никто не мог сказать, как он отнесется к предложенному закону. Казалось, ожидание сгустилось до предела. Когда Цицерон поднялся на возвышение, разговоры мгновенно смолкли. Все сенаторы наклонились вперед, чтобы не пропустить ни слова.

— Граждане, — начал он тихим голосом, как делал всегда во время публичных выступлений. — Существует обычай, согласно которому люди, выбранные на эту высокую должность, обязаны произнести смиренную речь, вспоминая своих предков, которые также достигли этих высот, и выразить надежду, что не посрамят их памяти. Я рад сообщить, что в моем случае проявить смирение невозможно. — (Раздался смех.) — Я — новый человек. И я обязан своим избранием не семье, не имени, не богатству, не военным подвигам, но жителям Рима. И пока я нахожусь на этой должности, я всегда буду народным консулом.

Голос Цицерона был великолепным орудием, обладая богатым звучанием и легким намеком на заикание: помеха, из-за которой каждое слово казалось выстраданным и поэтому особенно ценным; его слова звучали в тишине как послание самого Юпитера. Было принято, что свежеизбранный консул сначала заводит речь о войске. Громадные резные орлы смотрели на него с потолка. Он стал превозносить достижения Помпея и восточных легионов так искусно, как только был способен, зная, что его слова будут переданы Помпею со всей возможной быстротой и великий военачальник внимательно обдумает их. Сенаторы выражали свою поддержку топотом и криками, ибо все присутствующие знали, что Помпей — самый могущественный человек на свете, и никто, даже его завистники среди патрициев, не хотел, чтобы кто-нибудь заметил его недостаточную почтительность по отношению к полководцу.

— Помпей защищает нашу республику на внешних рубежах, а мы должны выполнять свой долг здесь, в Риме, — продолжил Цицерон. — Мы должны стоять на страже ее чести, мудро управляя ее движением по пути к внутреннему единению. — Он на мгновение остановился. — Вы знаете, что сегодня, еще до восхода солнца, закон, предложенный трибуном Сервилием Руллом, которого все мы так долго ждали, был вывешен на форуме. Едва услышав об этом, я послал несколько переписчиков, велев, чтобы они принесли мне копию этого закона. — Консул протянул руку, и я вложил в нее три восковые таблички. Моя рука дрожала, он же был невозмутим. — Вот этот закон, и я заверяю вас, что изучил его со всей тщательностью, на которую способен, принимая во внимание сегодняшние обстоятельства. И я пришел к твердому убеждению…

Он замолчал и внимательно посмотрел на тех, кто присутствовал в зале: на Цезаря, сидевшего на второй скамье и смотревшего на консула безо всякого выражения, на Катула и других бывших консулов из патрициев, занимавших скамью напротив него.

— …Что это меч, который нам предлагают вонзить в самое сердце республики!

Его слова вызвали настоящий взрыв: крики гнева и пренебрежительные жесты со стороны популяров и низкий, мощный гул одобрения со стороны патрициев.

— Меч, — повторил Цицерон. — С длинным лезвием. — Он открыл первую табличку. — Глава первая, страница первая, строка первая. Выборы децемвиров…

Итак, покончив с изъявлениями чувств и хождением вокруг да около, он перешел сразу к сути, то есть к вопросу о власти.

— Кто предлагает кандидатов в члены совета десяти? — спросил он. — Рулл. Кто определяет состав выборщиков? Рулл. Кто собирает этих выборщиков? Рулл…

Сенаторы из числа патрициев вслед за ним стали называть имя несчастного трибуна после каждого вопроса.

— Кто объявляет итоги?

— Рулл! — разнеслось под крышей храма.

— Кто единственный точно будет в совете?

— Рулл!

— Кто написал этот закон?

— Рулл!

Сенаторы захлебнулись смехом в восторге от своего собственного остроумия, в то время как бедняга Рулл покраснел и стал вертеть головой, точно кого-то искал. Цицерон продолжал в том же духе около получаса, разбирая закон по статьям, цитируя его, высмеивая, уничтожая с такой яростью, что сенаторы рядом с Цезарем и на скамье трибунов становились все мрачнее и мрачнее.

Невозможно было представить себе, что в распоряжении Цицерона имелся только час, чтобы собраться с мыслями. Он представил закон как атаку на Помпея, который не мог участвовать заочно в выборах в совет десяти, и как попытку восстановления монархии: под видом децемвиров готовят, мол, будущих царей. Он обильно цитировал закон:

— «Децемвиры смогут размещать поселенцев в любых городах и местностях по своему усмотрению и передавать им земли по своему выбору». — В его устах невыразительные предложения звучали как призыв к тирании. — А что потом? Какие поселения появятся в этих местах? Как все это будет работать? Рулл говорит: «В этих местах будут созданы колонии». Но где именно? И какие люди будут там жить? Ты что думаешь, Рулл, мы отдадим тебе в руки — и в руки тех, кто придумал этот порядок, — он указал на Цезаря и Красса, — всю беззащитную Италию, чтобы вы могли укрепить ее при помощи гарнизонов, занять ее при помощи колоний и управлять ею, скованной по рукам и ногам?

С патрицианских скамей послышались крики: «Нет!», «Ни за что!». Цицерон вытянул руку и отвел от нее глаза в классическом жесте отрицания.

— Я буду постоянно и безжалостно бороться со всем этим. И я не позволю в свое консульство претворить в жизнь злоумышления против республики, которые давно вынашивают эти люди. Я решил провести свой консульский год так, чтобы сохранить достоинство и свободу. Я никогда не использую свое нынешнее положение для получения личной выгоды в виде провинций, почестей или других преимуществ, которые не будут одобрены народом Рима.

Он замолчал, чтобы усилить впечатление от этих слов. Я писал, наклонив голову, но, услышав такое, быстро взглянул на него. «Я никогда не попытаюсь получить провинцию в свое распоряжение». Он действительно это сказал? Я не верил своим ушам. Когда до сенаторов дошел смысл этих слов, они стали перешептываться.

— Да, — сказал Цицерон. — Ваш консул сегодня, первого января, в переполненном сенате объявляет о том, что, если республика останется неизменной и не возникнет неодолимой опасности, он никогда не станет наместником провинции.

Я посмотрел через проход туда, где сидел Квинт. Тот выглядел так, словно проглотил осу. Македония — олицетворение богатства и роскоши, свободы от необходимости выступать в судах до конца жизни — исчезла, как сон.

— У нашей республики есть множество невидимых ран, — заявил Цицерон торжественным голосом, к которому прибегал всегда во время выступлений. — Недостойные люди готовят изощренные заговоры. Однако нам ничто не угрожает извне. Нам не надо бояться никакого царя, племени или народа. Зло — здесь, внутри городских стен. Это внутреннее, домашнее зло. И каждый из нас должен бороться с ним всеми своими силами. Если вы обещаете мне свою поддержку в моей борьбе за достоинство нашей страны, я осуществлю величайшую мечту республики: чтобы государство вновь, после долгого перерыва, обрело мощь и влияние, завоеванные нашими предками.

С этими словами он сел.

Да, это было выдающееся выступление, построенное в соответствии с первым законом риторики, который вывел Цицерон: в каждой речи должен содержаться хотя бы один сюрприз. Но сенаторов ждало новое потрясение. По обычаю, первый консул передавал слово сотоварищу, чтобы тот высказал свое мнение.

Рукоплескания большинства и улюлюканье сторонников Цезаря и Катилины еще не утихли, когда Цицерон выкрикнул:

— Перед сенатом выступит Антоний Гибрида!

Гибрида, который сидел на передней скамье, ближайшей к Цицерону, боязливо посмотрел на Цезаря и встал:

— Этот закон, который предложил Рулл, судя по тому, что я успел прочитать, для республики вещь не очень хорошая. — Он пару раз молча открыл и закрыл рот. — Поэтому я против него, — закончил он и резко сел.

После секундной тишины в сенате поднялся оглушительный шум, в котором были слышны издевательство, гнев, радость, смятение. Стало ясно, что Цицерон только что одержал выдающуюся победу, ведь все были уверены, что Гибрида станет на сторону его соперников-популяров. Сейчас же он совершил полный разворот, по очевидной причине: раз Цицерон отказался от провинции, Македония будет принадлежать ему. Сенаторы-патриции, сидящие за его спиной, наклонялись, хлопали Гибриду по спине, язвительно поздравляли его. Он пытался увернуться от похлопываний и поглядывал на своих бывших друзей. Казалось, что Катилина ошеломлен, будто Гибрида на его глазах превратился в каменную статую. Что касается Цезаря, то он сидел, откинувшись на спинку скамьи, сложив руки на груди, глядя в потолок и изредка улыбаясь, меж тем как в зале продолжалось безумие.

Окончание заседания стало прямой противоположностью его началу. Цицерон прошелся по списку преторов, а затем стал спрашивать у бывших консулов, что они думают о законе. Мнения разделились в соответствии с принадлежностью к той или иной партии. Цицерон даже не стал спрашивать мнения Цезаря: тот был слишком молод и не получил еще ни одного империя. Единственное угрожающее заявление сделал Катилина.

— Ты назвал себя народным консулом, — сказал он Цицерону, когда до него дошла очередь. — Посмотрим, что скажет народ.

Но в этот день победу одержал новый консул. Когда день закончился и Цицерон объявил о перерыве в заседаниях до окончания Латинских празднеств, патриции вывели его из храма и проводили до дома так, будто он был одним из них, а не презираемым ими «новым человеком».

Переступая порог своего дома, Цицерон пребывал в прекрасном настроении. Ничто так не радует государственного мужа, как возможность застать своего противника врасплох. Все только и говорили о том, как Гибрида переметнулся в другой лагерь. Правда, Квинт был взбешен, и, когда из дома ушли последние посетители, он набросился на своего брата с яростью, которой я в нем не подозревал. Происшествие тем более неприятное, что при этом присутствовали Аттик и Теренция.

— Почему ты не переговорил ни с кем из нас, прежде чем отказаться от своей провинции?

— А зачем? Важен итог. Ты же сидел напротив них. Как тебе показалось, кому было хуже — Цезарю или Крассу?

Но Квинт не позволил увести разговор в сторону:

— Когда ты это решил?

— Честно говоря, я думал об этом с той минуты, как мне досталась Македония.

Услышав такой ответ, Квинт воздел руки в отчаянии:

— Хочешь сказать, что, когда мы говорили прошлым вечером, ты уже все для себя прояснил?

— Почти что так.

— Но почему ты ничего не сказал нам?

— Прежде всего, я знал, что ты с этим не согласишься. Кроме того, оставалась очень небольшая вероятность того, что Цезарь предложит закон, который я смогу поддержать. И наконец, я могу делать со своей провинцией все, что посчитаю нужным.

— Нет, Марк, это касается не только тебя, но и всех нас. Как мы расплатимся с долгами без доходов от Македонии?

— Ты хочешь спросить, откуда возьмутся деньги на твою подготовку к преторским выборам нынешним летом?

— Это нечестно!

Цицерон взял Квинта за руку:

— Брат, выслушай меня. Ты станешь претором. И получишь этот пост не за взятки, а потому, что принадлежишь к семье Цицеронов, что сделает твой триумф еще приятнее. Ты должен понять, что мне было необходимо разорвать связь Гибриды с Цезарем и трибунами. Моя единственная надежда провести республику через все эти бури — единство сената. Я не могу допустить, чтобы мой сотоварищ плел заговор за моей спиной. Поэтому с Македонией следовало расстаться. — Затем он обратился к Аттику и Теренции: — Да и кто захочет управлять провинцией? Вы же знаете, что я не смогу оставить вас одних в Риме.

— Что помешает Гибриде забрать у тебя Македонию, а потом поддержать обвинение против Рабирия? — настаивал Квинт.

— А зачем ему это? Он сошелся с ними только из-за денег. Теперь он может расплатиться с долгами без их помощи. Кроме того, ничто еще не утверждено окончательно, и я в любое время могу поменять свое мнение. Между тем, совершая этот благородный поступок, я показываю людям, что у меня есть убеждения и благополучие республики для меня важнее своего собственного.

Квинт посмотрел на Аттика. Тот пожал плечами и сказал:

— Строгое умозаключение.

— А что думаешь ты, Теренция? — спросил Квинт.

Во время разговора жена Цицерона молчала, что было ей не свойственно. Даже теперь она ничего не сказала и молча смотрела на мужа, который смотрел на нее с непроницаемым лицом. Медленно подняв руку к волосам, она взяла и отложила в сторону диадему, затем, не отводя взгляда от лица Цицерона, сняла ожерелье, отстегнула брошь с лифа, стянула золотые браслеты с рук, и наконец, скривившись от усилия, стащила кольца с пальцев. Проделав все это, она собрала драгоценности в горсть и разжала руки. Блестящие камни и предметы из благородного металла разлетелись по мозаичному полу. Женщина повернулась и молча вышла из комнаты.

IV

На следующее утро, с первыми лучами солнца, мы уехали из Рима. Все магистраты, их родственники и приближенные принимали участие в Латинских празднествах на вершине одной из Альбанских гор. Теренция сопровождала своего мужа, но из-за взаимного охлаждения в их повозке было едва ли не студенее, чем снаружи, где властвовал январский горный воздух. Консул заставил меня работать, сначала продиктовав длинное донесение Помпею, где подробно описал состояние государственных дел в Риме, а затем — несколько коротких писем наместникам провинций. Все это время Теренция сидела с закрытыми глазами, притворяясь спящей. Дети ехали со своей няней в другой повозке. Вслед за нами следовал целый караван, везший новоизбранных правителей Рима: сначала Гибрида, за ним преторы — Целер, Косконий, Помпей Руф, Помптин, Росций, Сульпиций и Валерий Флакк. Только Лентул Сура, городской претор, остался в Риме, чтобы следить за порядком в городе.

— Город выгорит дотла, — предположил Цицерон. — Этот человек — круглый дурак.

После обеда мы добрались до дома Цицерона в Тускуле, но времени на отдых не было, так как он немедленно отправился судить состязания местных атлетов. Главным событием было соревнование в исполнении маховых движений, где очки присуждались за высоту, изящество и силу. Цицерон не имел ни малейшего понятия, кто из атлетов лучший, и объявил победителями всех участников, пообещав наградить каждого за собственный счет. Местные жители разразились рукоплесканиями. Когда Цицерон вернулся в повозку, я услышал, как Теренция спрашивает:

— Очевидно, Македония заплатит?

Он рассмеялся, и между ними наступила оттепель.

Основная церемония подходила к концу. На вершину горы вела крутая, извилистая дорога. С заходом солнца сильно похолодало. Почва была каменистой, снег доходил до колен. Консул, окруженный ликторами, возглавлял процессию. Рабы несли фонари. На всех ветках и во всех кустах виднелись фигурки людей или лица, сделанные из шерсти или дерева, помещенные туда местными обитателями, — напоминание о временах, когда приносились человеческие жертвы. Например, чтобы приблизить конец зимы, на смерть обрекали мальчика. Вся эта сцена была полна необъяснимой печали — пронизывающий холод, спускающийся полумрак, зловещие символы, раскачивающиеся на ветру. На самом высоком месте жертвенный костер выплевывал в небо снопы оранжевых искр. В жертву Юпитеру принесли быка. Местные жители предлагали всем попробовать домашнее молоко.

— Пусть люди воздерживаются от ссор и вражды друг с другом, — объявил Цицерон, и казалось, что эти стародавние слова обрели новый смысл.

Ко времени окончания церемонии на небе взошла огромная луна, похожая на голубое солнце. Вся округа была залита ее мертвенным сиянием. При этом она хорошо освещала дорогу, когда мы направились вниз. Во время спуска произошли два события, о которых говорили многие месяцы. Во-первых, луна неожиданно исчезла с небосклона, словно ее опустили в черный пруд, и участники процессии, двигавшиеся в ее свете, мгновенно замерли и ждали, пока не зажгут факелы. Все это длилось недолго, но странно, как задержка на зимней горной дороге может повлиять на воображение, особенно если тебя окружают висящие фигурки людей. Раздались вопли ужаса, усилившиеся, когда обнаружилось, что остальные звезды и созвездия продолжают ярко светить. Вместе со всеми я поднял глаза к небу, и мы увидели падающую звезду, похожую на горящую пику: она пролетела на запад, в сторону Рима, погасла и исчезла. За удивленными восклицаниями последовали рассуждения о том, что все это может значить.

Цицерон молчал и ждал, когда возобновится движение. Позже, когда мы вернулись в Тускул, я спросил его, что он обо всем этом думает.

— Ничего, — ответил сенатор, отогреваясь возле огня. — Почему я должен об этом думать? Луна зашла за облако, а звезда пересекла небосклон. Что еще сказать?

На следующее утро пришло известие от Квинта, оставшегося в Риме — следить за делами Цицерона. Хозяин прочитал письмо, а затем протянул его мне. В нем говорилось, что на Марсовом поле установили громадный деревянный крест и плебс покидает пределы города, чтобы полюбоваться на него. Лабиен открыто говорит, что крест предназначен для Рабирия, старика повесят на нем в конце месяца. Надо возвращаться как можно скорее.

— Кое в чем Цезарь меня восхищает, — сказал Цицерон. — Он не любит тратить время попусту. Его суд даже не выслушал свидетелей, а он не прекращает давить на меня. Посыльный все еще здесь?

— Да.

— Отправь записку Квинту, извести его, что мы вернемся к ночи. И еще одну — Гортензию. Напиши, что я был польщен его визитом пару дней назад, что я все обдумал и с удовольствием буду вместе с ним защищать Гая Рабирия… — Он кивнул в ответ на свои мысли. — Если Цезарь хочет войны, он ее получит.

Когда я подошел к двери, он окликнул меня:

— Пошли раба, чтобы тот нашел Гибриду и пригласил его вернуться в Рим в моей повозке. Надо обсудить наши договоренности. Мне нужно иметь письменное подтверждение, пока Цезарь не добрался до него и не уговорил поменять свое мнение.

Чуть позже я уже ехал, сидя рядом с одним консулом и напротив другого. Я пытался записать статьи их соглашения, пока мы тряслись по Латинской дороге. Перед нами скакали ликторы. Гибрида достал небольшую фляжку с вином и постоянно прикладывался к ней. Время от времени он протягивал ее дрожащей рукой Цицерону, и тот всякий раз вежливо отказывался. Мне никогда не приходилось наблюдать за Гибридой с такого близкого расстояния. Некогда благородный нос стал красным и расплющенным; консул всем говорил, что его сломали в битве, но все знали, что он попросту подрался в таверне. Щеки Гибриды были багровыми, и от него так сильно разило спиртным, что я боялся опьянеть, вдыхая винные пары. Бедная Македония, подумал я, так вот кто будет управлять тобой через год! Цицерон предложил просто поменяться провинциями, что позволяло избежать голосования в сенате («Как хочешь, — сказал Гибрида, — ты у нас законник»). В обмен на Македонию Гибрида соглашался выступить против популярского закона и встать на защиту Рабирия. Он также согласился выплачивать Цицерону четверть доходов провинции. Со своей стороны Цицерон обещал сделать все возможное, чтобы Гибрида наместничал еще два или три года сверх установленного срока, и выступить в качестве защитника, если его привлекут к суду за мздоимство. Относительно последнего Цицерон сомневался — вероятность этого была высока, — однако все же согласился, и я записал эту статью.

После того как торг закончился, Гибрида опять достал свою фляжку, и на этот раз Цицерон согласился сделать глоток. По выражению его лица я понял, что вино было неразбавленным и не по его вкусу, однако он притворился, что ему приятно. Оба консула откинулись на спинки сидений, явно удовлетворенные проделанной работой.

— Я всегда думал, — сказал Гибрида, подавляя икоту, — что ты подтасовал итоги жребия, когда мы выбирали провинции.

— Как бы мне это удалось?

— Ну, есть множество способов, особенно если этим занимается консул. Ты мог бы спрятать выигрышный жетон в руке и заменить им тот, который вытащил. Или же консул мог сделать это для тебя, когда объявлял победителя. Так ты и вправду выиграл честно?

— Да, — ответил Цицерон, слегка возмущенный. — Македония принадлежала мне по праву…

— Правда? — Гибрида рыгнул и поднял фляжку. — Ну, теперь мы все исправили. Давай выпьем за судьбу.

Мы выехали на равнину, где по обе стороны тянулись плоские и голые поля. Гибрида стал что-то напевать себе под нос.

— Скажи, Гибрида, — спросил Цицерон после непродолжительного молчания. — Ты не потерял мальчика дней пять назад?

— Кого?

— Мальчика. Лет двенадцати.

— Ах вот ты о чем, — сказал Гибрида небрежно, как будто терять мальчиков вошло у него в привычку. — Ты уже слышал?

— Я не просто слышал, но и видел, что с ним сделали. — Цицерон очень внимательно посмотрел на Гибриду. — В честь нашей новой дружбы расскажи мне, что произошло.

— Не знаю, стоит ли. — Гибрида лукаво взглянул на Цицерона. Он, может, и был пьяницей, но не терял способность мыслить даже в подпитии. — В прошлом ты говорил обо мне очень неприятные вещи. Я должен привыкнуть к тому, что могу доверять тебе.

— Если ты боишься, что сказанное тобой выйдет за пределы этой повозки, могу тебя успокоить. Теперь мы с тобой связаны одной веревочкой, Гибрида, независимо от того, что было раньше. Я не сделаю ничего, что могло бы нарушить наш союз, который так же ценен для меня, как и для тебя, даже если ты скажешь мне, что сам убил мальчика. Мне просто надо знать.

— Хорошо сказано. — Гибрида опять рыгнул и кивнул в мою сторону. — А твой раб?

— Ему можно полностью доверять.

— Ну что ж, тогда выпей еще, — сказал Гибрида, опять протягивая фляжку Цицерону. Тот заколебался, и он потряс ею перед лицом своего сотоварища. — Давай, выпей. Не терплю, когда все пьют, а кто-то остается трезвым.

Цицерону пришлось сделать глоток, скрывая свое неудовольствие, пока Гибрида весело рассказывал, что произошло с мальчиком, точно это была одна из его охотничьих историй.

— Он был из Смирны. Очень музыкальный. Забыл, как его звали. Обычно он пел для моих гостей за обедом. Я одолжил его Катилине для пира сразу после сатурналий. — Он сделал еще один глоток. — Катилина тебя ненавидит, правда?

— Думаю, да.

— Я-то буду попроще. А Катилина — нет. Он — Сергий[46] до мозга костей. Не может смириться с тем, что его обошел на выборах консула простой человек, да к тому же провинциал. — Гибрида скривил губы и покачал головой. — После того как ты выиграл выборы, клянусь, он сошел с ума. В общем, на том обеде он немного потерял самообладание и предложил всем дать священную клятву, которую нужно было скрепить посредством жертвы. Он приказал позвать моего мальчика и велел ему петь. Затем зашел ему за спину, — Гибрида сделал полукруг рукой, — и бабах! Все кончено. По крайней мере, быстро. А что было дальше, я не знаю — уехал.

— Хочешь сказать, Катилина убил мальчика?

— Размозжил ему череп.

— О боги! Римский сенатор! А кто еще там был?

— А, ну как же… Лонгин, Цетег, Курий — его обычные спутники.

— Четыре сенатора, и пять, если считать тебя.

— Меня можешь не считать. Мне было действительно плохо, ведь я заплатил тысячи за этого мальчишку.

— И в чем же Катилина заставил вас поклясться, если для этого потребовалась такая мерзость?

— В том, что мы убьем тебя, — весело сказал консул и поднял фляжку. — За твое здоровье!

И он расхохотался. Он смеялся так долго, что разлил вино. Жидкость текла по его носу и подбородку, оставляя пятна на тоге. Гибрида безуспешно попытался вытереть ее, потом его движения замедлились, рука упала на колени, и он заснул.

Цицерон впервые услышал о заговоре против себя и не знал, как отнестись к этому. Это просто пьяная болтовня или ему грозит серьезная опасность? Когда Гибрида захрапел, Цицерон презрительно взглянул на него и провел остаток путешествия в молчании, сложив руки на груди и задумчиво глядя в окно. Гибрида же спал до самого Рима так крепко, что, когда мы подъехали к его дому, ликторам пришлось вытащить консула из повозки и уложить в прихожей. Похоже, его рабы привыкли к тому, что хозяина доставляют домой в таком виде. Мы направились к выходу, и я увидел, как один из них льет воду на голову Гибриде.

Квинт и Аттик уже ждали нас, когда мы вернулись домой. Цицерон быстро рассказал им, что мы узнали от Гибриды. Квинт потребовал, чтобы эту историю немедленно сделали публичным достоянием, но Цицерон не согласился с ним.

— А что потом? — спросил он.

— Потом пусть работает закон. Виновным предъявляют обвинение, их осуждают, приговаривают к бесчестью и изгнанию.

— Нет, — не согласился хозяин. — У обвинения не будет никаких надежд на успех. Во-первых, где ты найдешь сумасшедшего, который согласится выдвинуть обвинение против Катилины? Но если даже такой храбрый сумасброд отыщется, где взять доказательства преступления? Гибрида сразу же откажется от своих показаний, даже если ему обещают неприкосновенность, — это уж точно. Он просто скажет, что ничего подобного не происходило, и разорвет наш союз. Тела уже нет. Более того, есть свидетели, слышавшие, как я публично отрицал, что произошло ритуальное убийство.

— Так что же, мы будем сидеть и ничего не делать?

— Нет. Мы будем ждать и наблюдать. Нам нужен лазутчик в лагере Катилины. Гибриде он больше доверять не будет.

— А еще нужно принять дополнительные меры безопасности, — сказал Аттик. — Как долго тебя будут охранять ликторы?

— До конца января. Пока Гибрида не возглавит сенат. А в марте они вернутся.

— Предлагаю поискать добровольцев среди всадников, готовых стать твоими телохранителями на то время, пока у тебя не будет ликторов.

— Частный телохранитель? Люди скажут, что я зазнался. Надо действовать очень осторожно.

— Положись на меня и не беспокойся. Я все устрою.

Так мы и договорились, а Цицерон занялся поисками человека, который мог бы войти в доверие к Катилине и докладывать обо всем, что происходит в его стане. Сначала, через несколько дней после этого разговора, хозяин попытался договориться с Руфом. Начал он с того, что извинился за свою грубость во время обеда.

— Ты должен понять, мой дорогой Руф, — объяснял он, прогуливаясь с ним по атриуму и положив ему руку на плечо, — что у стариков среди прочих недостатков есть и такой: когда мы смотрим на молодых, то видим их такими, какими они были, а не такими, какими стали. Я обращался с тобой как с юношей, который появился на пороге моего дома три года назад, а теперь я понял, что ты уже двадцатилетний мужчина, который сам прокладывает себе путь в этом мире и заслуживает всяческого уважения. Я искренне сожалею о том, что невольно оскорбил тебя, и надеюсь, что ты не держишь на меня зла.

— Я сам виноват в том, что произошло, — ответил Руф. — Не буду кривить душой и говорить, что согласен с твоими воззрениями. Но моя любовь и уважение к тебе неизменны, и я никогда не позволю себе думать о тебе плохо.

— Хорошо сказано, мальчик. — Цицерон ущипнул его за щеку. — Ты слышал, Тирон? Он меня любит. И ты не хочешь, чтобы меня убили?

— Убили тебя? Конечно нет. А почему ты спрашиваешь?

— Те, кто разделяет твои взгляды, обсуждают мое убийство, и в первую очередь Катилина.

Цицерон рассказал Руфу об убийстве раба Гибриды и о страшной клятве, которую дали Катилина и его приспешники.

— Ты уверен? — спросил Руф. — При мне он ни о чем подобном не упоминал.

— Что ж, он, несомненно, говорил о своем желании убить меня, и Гибрида это подтвердил. Если же он еще раз поднимет этот вопрос, я буду благодарен, если ты поставишь меня в известность.

— Понятно, — сказал Руф и посмотрел на руку Цицерона на своем плече. — Так вот зачем ты меня пригласил… Чтобы сделать из меня своего соглядатая.

— Не соглядатая, а законопослушного горожанина. Или наша республика пала так низко, что дружба стала выше убийства консула?

— Я никогда не убью консула и не предам друга, — ответил Руф, освобождаясь от объятий Цицерона. — Именно поэтому я рад, что нашу дружбу теперь ничто не омрачает.

— Блестящий ответ законника. Ты усвоил мои уроки лучше, чем я предполагал.

— Этот молодой человек уже готов повторить Катилине все, что здесь говорилось, — задумчиво сказал Цицерон, после того как Руф ушел.

Наверное, хозяин был прав — с этого дня Руф отдалился от Цицерона, и его часто видели вместе с Катилиной. Он попал в очень странное общество: несдержанные юнцы, всегда готовые к драке, как Корнелий Цетег; стареющие и опустившиеся патриции, как Марк Лека и Автроний Пет, мало чего добившиеся из-за своих пороков; бывшие солдаты, во главе которых стоял разбойник Гай Манлий, служивший центурионом у Суллы. Их связывала только преданность Катилине — тот мог быть очаровательным, когда не пытался убить тебя, — и желание полностью разрушить порядок, существовавший в Риме. Дважды, когда Цицерон обращался к народному собранию по поводу закона Рулла, они принимались кричать и свистеть, и я был очень рад, что Аттик нашел для хозяина телохранителей, особенно потому, что дело Рабирия начало стремительно развиваться.

Закон Рулла, дело Рабирия, угроза со стороны Катилины — надо помнить, что Цицерону приходилось заниматься всем этим и одновременно исполнять обычные обязанности консула. На мой взгляд, историки часто забывают об этой стороне публичной деятельности. Трудности не стоят в очереди за дверью комнаты для занятий государственного мужа, ожидая своего решения одна за другой, глава за главой, как пытаются убедить нас писатели, — они появляются все сразу и требуют немедленного решения. Например, Гортензий пришел к нам, чтобы обсудить тактику защиты Рабирия, всего через несколько часов после того, как Цицерон, выступавший перед народом с речью о законе Рулла, был встречен воплями и не смог говорить. Это имело свои последствия. Гортензий, у которого дел было гораздо меньше, чем у Цицерона, занялся делом Рабирия. Однажды, усевшись в нашей комнате для занятий, по виду очень довольный собой, он заявил, что дело решено.

— Решено? — повторил Цицерон. — Каким образом?

Гортензий улыбнулся и рассказал, что нанял нескольких писцов, которым поручил собрать сведения о случившемся, и те откопали кое-что любопытное. Разбойник Сцева, раб сенатора Квинта Кротона, получил свободу сразу же после убийства Сатурнина. Писцы стали копать глубже и выяснили, что, согласно записям об освобождении Сцевы, именно он нанес «смертельный удар», который убил Сатурнина, и за этот «исполненный любви к отечеству поступок» сенат даровал ему свободу. И Сцева, и Кротон давно умерли, однако Катул, когда его память слегка «освежили», сообщил, что хорошо все помнит. Он письменно показал под присягой, что после того, как Сатурнин упал без сознания, Сцева спустился на пол здания сената и добил его ножом.

— А это, — закончил Гортензий, протягивая Цицерону свиток, — по-моему, полностью разрушает обвинение Лабиена. Думаю, ты согласишься со мной. Если нам немного повезет, то очень скоро закончим это малоприятное дело. — Гортензий откинулся в кресле и посмотрел вокруг себя с чувством глубокого удовлетворения. — Только не говори, что ты возражаешь, — добавил он, увидев ухмылку Цицерона.

— Вообще говоря, ты прав. Однако я не уверен, что это поможет нам…

— Конечно поможет! Лабиену не в чем обвинить Рабирия. Даже Цезарю придется с этим согласиться. Ну правда, Цицерон, — сказал защитник с улыбкой, слегка пошевелив пальцем с накрашенным ногтем, — мне кажется, ты мне завидуешь.

Но Цицерон продолжал сомневаться.

— Посмотрим, — сказал он мне, после того как встреча закончилась. — Но боюсь, Гортензий не имеет представления о тех силах, которые выступают против нас. Он все еще считает Цезаря молодым честолюбивым сенатором, рвущимся к славе. Старик еще не знает, какая бездна там кроется.

Естественно, что в тот же день, когда Гортензий представил свое свидетельство суду, Цезарь и второй судья — двоюродный брат Цезаря, старше его, — даже не заслушивая свидетелей, признали Рабирия виновным и приговорили его к смерти через распятие на кресте. Новость распространилась по кривым улочкам Рима со скоростью пожара, и на следующее утро в комнату для занятий Цицерона вошел уже совсем другой Гортензий.

— Этот человек — чудовище! Настоящая свинья!

— А как ведет себя наш несчастный клиент?

— Он еще не знает. Из милосердия я не стал ничего говорить ему.

— И что же мы теперь будем делать?

— А у нас нет выхода. Мы обжалуем решение.

Гортензий вручил все, что требовалось для обжалования, городскому претору Лентулу Суре. Тот передал дело на рассмотрение народного собрания, которое должно было состояться через неделю на Марсовом поле. С точки зрения обвинителей, это было идеальным решением: апелляцию будет рассматривать не суд с подготовленными законниками, но громадная неуправляемая толпа горожан, мало что понимающая в законах. Чтобы все могли проголосовать по делу Рабирия, слушания пришлось бы уложить в один день. И как будто этого было мало, Лабиен, используя свои права трибуна, объявил, что речь защитника не должна длиться дольше получаса. Услышав об этом ограничении, Цицерон заметил:

— Гортензий дольше будет прочищать горло, готовясь к речи.

По мере приближения дня голосования он все чаще ссорился со своим сотоварищем. Гортензий полагал, что это простое уголовное дело. Главная его цель, объявил он, — доказать, что истинным убийцей Сатурнина был Сцева. Цицерон не соглашался, рассматривая этот суд как публичное событие.

— Это же не суд, — напоминал он Гортензию. — Это толпа. Ты действительно полагаешь, что среди шума и гама, в присутствии тысяч человек кого-нибудь станет заботить смертельный удар, нанесенный несчастным рабом много лет назад?

— Какой же способ защиты выберешь ты?

— Думаю, мы с самого начала должны согласиться с тем, что Рабирий — убийца, но настаивать на том, что убийство было одобрено сенатом.

— Цицерон! Я много раз слышал о твоем хитроумии, но это, по-моему, уже слишком! — произнес Гортензий, безнадежно воздев руки.

— А я боюсь, что ты слишком много времени проводишь на Неаполитанском заливе, беседуя там со своими рыбками. И совершенно не знаешь, что происходит в городе.

Так как они не смогли договориться, было решено, что первым выступит Гортензий, а Цицерон — следом за ним. Каждый выберет собственный способ защиты. Я был рад, что Рабирий слишком слаб умом и не понимает, что происходит, иначе он впал бы в полное отчаяние — особенно потому, что Рим ждал суда над ним, как циркового представления. Крест на Марсовом поле был весь завешан папирусами с требованиями правосудия, хлеба и зрелищ. Лабиен раздобыл где-то бюст Сатурнина и поставил его на рострах, украсив гирляндой из лавровых листьев. К тому же Рабирий слыл злобным скрягой, даже его приемный сын был ростовщиком. Цицерон не сомневался, что вердикт будет обвинительным, и решил хотя бы спасти ему жизнь. Для этого он предложил сенату принять срочное постановление, изменив наказание за Perduellio: вместо распятия на кресте — изгнание. Благодаря поддержке Гибриды постановление кое-как протащили, несмотря на яростное сопротивление Цезаря и трибунов. Поздно вечером того же дня Метелл Целер вышел с рабами за городские стены и, разобрав крест, сжег его.

Вот так складывались обстоятельства к утру дня, на который назначили суд. Когда Цицерон в последний раз проговаривал свою речь и одевался к выходу, к нему в комнату для занятий вошел Квинт и стал умолять его отказаться от защиты. Он и так уже сделал все, что мог, доказывал Квинт, и, если Рабирия признают виновным, это нанесет удар по доброму имени Цицерона. Кроме того, встреча с популярами за городскими стенами была чревата нападением. Я видел, что эти доводы заставили Цицерона задуматься. Но я любил его еще и потому, что, несмотря на все свои недостатки, он был обладателем наилучшей храбрости: той, что присуща думающему человеку. Любой дурак может стать героем, если ни в грош не ставит свою жизнь. А вот оценить все риски, может быть, даже заколебаться, а затем собраться с силами и отбросить сомнения — это, на мой взгляд, и есть самая похвальная доблесть. Именно ее выказал Цицерон в тот день.

Когда мы появились на Марсовом поле, Лабиен был уже на месте, возвышаясь на помосте вместе с бюстом Сатурнина, так необходимым для его замыслов. Он был честолюбивым солдатом, земляком Помпея и пытался подражать своему кумиру во всем — в одежде, щеголеватой походке и даже прическе: волосы его были зачесаны назад, как у Помпея. Когда трибун увидел, что появился Цицерон со своими ликторами, он засунул в рот пальцы и издал громкий, пронзительный свист, подхваченный толпой, насчитывавшей около десяти тысяч человек. Этот угрожающий шум еще больше усилился, когда на поле появился Гортензий, ведя за руку Рабирия. Старик был не столько испуган, сколько удивлен при виде множества людей, которые пытались пробраться поближе, чтобы посмотреть на него. Меня пихали и толкали, в то время как я старался не отстать от Цицерона. Я заметил ряд легионеров в сверкавших на солнце касках и панцирях. За ними, на местах для почетных зрителей, находились полководцы — Квинт Метелл, покоритель Крита, и Лициний Лукулл, предшественник Помпея в должности начальника над восточными легионами. Цицерон скорчил гримасу, когда увидел их. В обмен на их поддержку он перед выборами пообещал обоим военачальникам триумфы, но пока ничего для этого не сделал.

— Должно быть, все действительно плохо, — прошептал мне Цицерон, — если уж Лукулл покинул свой дворец на Неаполитанском заливе и смешался с толпой.

Он полез по ступенькам на помост, за ним — Гортензий и Рабирий. Последнему было очень тяжело забираться, и его пришлось втащить на помост за руки. Одежда всех троих, когда они выпрямились, блестела от плевков. Особенно потрясен был Гортензий: видимо, он не представлял себе, как ненавистен был сенат простым римлянам той зимой. Ораторы уселись на свою скамью, Рабирий разместился между ними. Раздался звук трубы, и на другом берегу Тибра, над Яникулом, взмыл в воздух красный флаг, говоривший о том, что городу ничто не угрожает и судилище может начинаться.

Как председательствующий магистрат, Лабиен вел собрание и одновременно выступал как обвинитель, что давало ему огромное преимущество. Будучи по природе задирой, он решил говорить первым и принялся громко оскорблять Рабирия, который все глубже и глубже вжимался в спинку своего кресла. Лабиен даже не удосужился пригласить свидетелей. Они ему были не нужны — голоса тех, кто составлял толпу, уже лежали у него в кармане. Он закончил суровой тирадой относительно спесивости сената, алчности той небольшой клики, которая им управляет, и необходимости сделать из дела Рабирия пример для всех, чтобы в будущем ни один консул не мог даже помыслить о том, чтобы распорядиться об убийстве гражданина и избежать наказания. Толпа заревела в знак согласия.

— И тогда я понял, — позже рассказал мне Цицерон, — с полнейшей ясностью, что главной целью толпы, собранной Цезарем, был не Рабирий, а я как консул. Надо было взять все в свои руки, иначе я не смог бы и дальше бороться с Катилиной и ему подобными.

Следующим выступил Гортензий и сделал все, что было в его силах, но его длинные затейливые речения, которыми он был знаменит, относились к другой обстановке и, по правде говоря, к другой эпохе. Ему перевалило за пятьдесят, он почти уже отошел от дел, давно не упражнялся в красноречии, и это было заметно. Те, кто находился рядом с помостом, стали его передразнивать, Я сидел достаточно близко, чтобы увидеть панику на его лице: ему наконец стало ясно, что он — Великий Гортензий, Мастер Прений, Король Судов — теряет внимание слушателей. Чем больше он размахивал руками, бегал по помосту, вертел своей благородной головой, тем более смешным казался. Его доводы никого не волновали. Я не мог услышать всего, что он говорил, так как громкий гомон тысяч людей, топтавшихся на поле и беседовавших друг с другом в ожидании голосования, заглушал слова Гортензия. Он остановился, покрытый, несмотря на холод, потом, вытер лицо платком и вызвал на помост свидетелей — сначала Катула, а затем Исаврика. Люди слушали их почтительно, но, как только Гортензий возобновил свое выступление, снова заговорили друг с другом. В эту минуту он мог бы обладать языком Демосфена и находчивостью Платона — ничего не изменилось бы. Цицерон смотрел в толпу прямо перед собой. Неподвижный, с побелевшим лицом, он казался высеченным из мрамора.

Наконец Гортензий сел, и настал черед консула. Лабиен предоставил ему слово, но шум был таким, что Цицерон остался сидеть. Внимательно осмотрев свою тогу, он смахнул с нее несколько невидимых пылинок. Шум продолжался. Хозяин проверил свои ногти, оглянулся кругом и стал ждать. Ожидание оказалось долгим. Но вот над Марсовым полем повисла уважительная тишина. Лишь тогда Цицерон кивнул, как бы с одобрением, поднялся на ноги и заговорил:

— Хотя не в моем обычае, граждане, начинать речь с объяснения причины, почему я защищаю того или иного человека, все же, при настоящей защите жизни, доброго имени и всего достояния Гая Рабирия, я нахожу нужным сообщить вам о соображениях, заставляющих меня оказать ему эту услугу. Ибо это суд не над Рабирием — старым, дряхлым, одиноким человеком. Это дело, квириты, преследует лишь одну цель — чтобы впредь в государстве не существовало ни государственного совета, ни согласия между честными людьми, направленного против преступного неистовства дурных граждан, ни — в случаях крайней опасности для государства — убежища и защиты для всеобщей неприкосновенности. При таком положении дел я молю Юпитера Всеблагого Величайшего и других бессмертных богов и богинь ниспослать нам мир и милость. Я умоляю их о том, чтобы свет этого дня принес Гаю Рабирию спасение, а государство наше укрепил[47].

Цицерон всегда говорил, что чем больше толпа, тем она глупее, и в этом случае лучше всего обратиться к сверхъестественным силам. Его слова прокатились по притихшему полю, как гром барабана. По краям толпы еще велись какие-то разговоры, но они уже не могли заглушить его слов.

— Итак, Лабиен, кто же из нас двоих действительно сторонник народа: ты ли, считающий нужным во время самой народной сходки отдавать римских граждан в руки палача и заключать в оковы, ты ли, приказывающий на Марсовом поле воздвигнуть и водрузить крест для казни граждан, или же я, запрещающий осквернять народную сходку присутствием палача? Хорош народный трибун, страж и защитник права и свободы!

Лабиен махнул рукой в сторону Цицерона, будто хотел согнать овода с лошадиной спины, но в его жесте сквозила неуверенность: как все забияки, он лучше наносил удары, чем держал их.

— Ты утверждаешь, что Луций Сатурнин был убит Гаем Рабирием. Но ведь Гай Рабирий, на основании показаний многочисленных свидетелей, при красноречивейшей защите Квинта Гортенсия, уже доказал ложность этого обвинения. Я же, будь еще у меня полная возможность говорить по своему усмотрению, принял бы это обвинение, признал бы его, согласился бы с ним. О, если бы само дело позволило мне с гордостью заявить, что Луций Сатурнин, враг римского народа, был убит рукой Гая Рабирия!

Он выразительно показал на бюст, и ему пришлось замолчать на несколько секунд — так сильна была волна ненависти, направленной на него.

— Но твой дядя, скажут нам, там был; положим, что он там действительно был — и притом не вынужденный к этому ни отчаянным положением своих дел, ни каким-либо семейным несчастьем; приязнь к Сатурнину, предположим, побудила его пожертвовать благом отечества ради дружбы. Почему же это могло стать для Гая Рабирия причиной измены делу государства, причиной отказа встать в ряды честных людей, взявшихся за оружие, неповиновения зову и империю консулов? Что стал бы я делать, если бы Тит Лабиен, подобно Луцию Сатурнину, устроил резню среди граждан, взломал двери тюрьмы и во главе вооруженных людей захватил Капитолий? Я сделал бы то же, что сделал Гай Марий: доложил бы об этом сенату, призвал бы вас к защите государства, а сам, взявшись за оружие, вместе с вами дал бы отпор поднявшему оружие врагу. А что сделал бы Тит Лабиен? Он распял бы меня!

Да, это было смелое выступление. И я надеюсь, что смог передать тогдашнюю обстановку: ораторы с их немощным клиентом, сидящие на помосте; ликторы, стоящие у его основания и готовые защищать консула; римляне — плебс, сенаторы и всадники, — сбившиеся в кучу; легионеры в сверкающих шлемах и военачальники в пурпурных одеяниях; овечьи загоны, приготовленные для голосования; неумолчный гомон; храмы, сверкающие на далеком Капитолии, и жгучий январский мороз. Я пытался найти в толпе Цезаря и, кажется, пару раз увидел его лицо с тонкими чертами. Там же, естественно, был и Катилина со своими приспешниками, включая Руфа, который выкрикивал оскорбления, обращенные к его бывшему патрону.

Цицерон закончил, как и всегда, стоя с рукой на плече своего клиента и взывая к милости суда:

— Он не просит у вас счастливой жизни, но только возможности достойно умереть.

А затем все закончилось, и Лабиен распорядился начать голосование.

Цезарь подошел к подавленному Гортензию, они вместе спрыгнули с помоста и подошли к тому месту, где стоял я. Как всегда после большого выступления, Цицерон еще не остыл; его ноздри раздувались, глаза блестели, он глубоко дышал и походил на лошадь, только что закончившую скачку. Выступление было блестящим. Мне особенно запомнилось это: «Недолог путь жизни, назначенный нам природой, но беспределен путь славы». К сожалению, самые прекрасные слова не могут заменить голоса при волеизъявлении; подошел Квинт и угрюмо сообщил, что дело проиграно. Он только что наблюдал за голосованием — сотни людей единогласно высказались за виновность Рабирия. Это значило, что старику придется немедленно покинуть Италию, его дом будет разрушен, а собственность отойдет к государству.

— Да, это трагедия, — в сердцах сказал Цицерон.

— Но ты сделал все, что мог, брат. В конце концов, он старик и жизнь его подходит к концу.

— Я говорю не о Рабирии, глупец, а о своем консульстве.

Когда он произносил эти слова, раздались шум и крики. Мы обернулись и увидели, что недалеко от нас началась драка; в самой гуще был виден Катилина, размахивавший кулаками. Несколько легионеров бросились вперед, чтобы разнять дерущихся. Метелл и Лукулл встали на ноги, наблюдая за происходящим. Авгур Целер прижал сложенные ладони ко рту и понукал легионеров, стоя рядом со своим двоюродным братом Метеллом.

— Только взгляните на Целера, — сказал Цицерон с нотками восхищения. — Как ему не терпится присоединиться к дерущимся! Он просто обожает драки. — Затем вдруг задумался и сказал: — Мне нужно с ним переговорить.

Он пошел так быстро, что ликторам, расчищавшим путь, пришлось бегом обгонять его. Когда военачальники увидели приближающегося консула, они неласково взглянули на него. Оба уже давно пребывали за городскими стенами, ожидая, когда сенат проголосует за их триумфы. Лукулл ждал уже несколько лет, в течение которых он построил дворец в Мизене, на берегу Неаполитанского залива, и дом к северу от Рима. Но сенаторы не спешили согласиться с их требованиями — в основном из-за того, что полководцы умудрились поссориться с Помпеем. Поэтому оба оказались в ловушке. Триумф полагался только тем, у кого был империй, а появление в Риме без одобрения сената естественным образом лишало их империя. Им можно было только посочувствовать.

— Император. — Цицерон сделал приветственный жест каждому по очереди. — Император.

— У нас есть вопросы, которые мы хотели бы обсудить, — угрожающе объявил Метелл.

— Я точно знаю, что́ вы хотите сказать. Уверяю вас, я выполню все свои обещания и поддержу вас в сенате. Но об этом после. Вы же видите, насколько я сейчас занят? Мне нужна помощь — не для себя, но для страны. Целер, ты поможешь мне спасти республику?

— Не знаю. Все зависит от того, что я должен сделать, — ответил Целер, обменявшись взглядами со своим дядей.

— Дело опасное, — сказал Цицерон, зная, что от такого Целер ни в коем случае не откажется.

— Трусом меня еще никто не называл. Рассказывай.

— Я хочу, чтобы ты взял отряд превосходных легионеров своего дяди, перешел через реку и спустил флаг на Яникуле.

Даже Целер отступил на несколько шагов, услышав такое. Спуск флага — знак того, что к городу приближаются враги, — требовал немедленного роспуска народного собрания, а Яникул был прекрасно защищен. И он, и его двоюродный брат повернулись к Лукуллу, старшему из них троих, и я увидел, как изысканный патриций просчитывает ходы.

— Это отчаянный шаг, консул, — сказал он.

— Знаю. Но если мы сейчас проиграем, это будет бедствием для Рима. Ни один консул в будущем не сможет быть уверен, что имеет право подавить вооруженное восстание. Не знаю, зачем Цезарь хочет подать пример на будущее, но знаю, что мы не можем допустить этого.

— Он прав, Лициний. Дадим ему людей. Ты готов, Целер? — сказал наконец Метелл.

— Конечно!

— Отлично, — произнес Цицерон. — Охрана должна подчиниться тебе как претору, но, если возникнут сложности, я пошлю с тобой своего письмоводителя. — К моему неудовольствию, консул снял свой перстень и вложил его в мою руку. — Скажи начальнику, что Риму угрожают враги и флаг должен быть спущен. Перстень докажет, что ты мой посланец. Как, по-твоему, ты сможешь это сделать?

Я кивнул. А что мне оставалось? Тем временем Целер позвал центуриона, который разбирался с Катилиной, и через несколько минут я уже бежал позади тридцати легионеров во главе с центурионом и Целером, построенных по двое, с обнаженными мечами в руках. Нашей целью было — если называть вещи своими именами — сорвать законное собрание жителей Рима, и я повторял себе: «Да что там Рабирий, вот где настоящая измена».

Мы покинули Марсово поле, рысцой перебрались через Сублицианский мост над темными, вспучившимися водами Тибра, затем пересекли плоскую равнину Ватикана, с палатками и лачугами бездомных. У подножия Яникула росла священная роща Юноны, вороны которой наблюдали за нами с деревьев. При нашем приближении они взлетели с карканьем, — казалось, вверх поднялся весь черный лес. Мы направились по узкой дороге к вершине, и никогда еще подъем на нее не казался мне таким крутым. Даже сейчас, при написании этих строк, я чувствую удары своего сердца и напряжение легких, борющихся за лишний глоток воздуха. В боку кололо так, точно мне воткнули копье между ребер.

На гребне холма, в самой высокой его части, стоял храм, посвященный Янусу. Одна его сторона смотрела в сторону Рима, другая — на чистое поле; над храмом, на высоком флагштоке, развевался громадный красный флаг, хлопавший на порывистом ветру. Около двадцати легионеров собралось вокруг двух больших жаровен, и пока они соображали, что происходит, мы окружили их.

— Кое-кто из вас знает меня! — прокричал Целер. — Я — Квинт Цецилий Метелл Целер, претор, авгур, недавно вернувшийся из войска своего шурина Помпея Великого. А этот человек, — он указал на меня, — прибыл сюда с перстнем консула Цицерона. Консул приказывает спустить флаг. Кто здесь начальник?

— Я, — выступив вперед, ответил центурион, опытный вояка лет сорока. — Мне все равно, чей ты шурин и кто тебя послал, но этот флаг останется на своем месте до тех пор, пока Риму не будут угрожать враги.

— Но враги уже угрожают ему, — ответил Целер. — Посмотри.

Он указал на местность к западу от города, которая раскинулась под нами. Центурион повернул голову. В ту же секунду авгур схватил его за волосы и приставил к его горлу меч.

— Когда я говорю, что враг наступает, — прошипел он, — значит он наступает. Понятно? А ты знаешь, почему я знаю, что враг наступает, хотя ничего не видишь? — Он дернул мужчину за волосы так, что тот застонал. — Да потому, что я авгур, вот почему. А теперь спускай флаг и поднимай тревогу.

После этого с ним никто не спорил. Один из солдат спустил флаг, а другой, взяв трубу, извлек из нее несколько пронзительных звуков. Я посмотрел через реку на Марсово поле и на тысячи людей, находившихся на нем, однако из-за слишком большого расстояния так и не разобрал, что там делается. Позже Цицерон рассказал мне, что случилось, когда раздались звуки трубы и люди поняли, что флаг спущен. Лабиен попытался успокоить толпу и убедить всех в том, что это какая-то хитрость, однако толпа пугается так же легко, как косяк рыбы или стая птиц. Весть о том, что на город движутся враги, распространилась с быстротой молнии. Несмотря на уговоры Лабиена и других трибунов, голосование прекратилось. Многие загоны были смяты мятущимися людьми. Помост, на котором стояли Лукулл и Метелл, опрокинули и разломали. То тут, то там вспыхивали потасовки. Вора-карманника затоптали насмерть. Верховный жрец Метелл Пий перенес удар, и его срочно доставили в город в бессознательном состоянии. По словам Цицерона, только один человек сохранял спокойствие — Гай Рабирий, который среди этого хаоса раскачивался на своей скамейке, стоявшей рядом с опустевшим помостом. Его глаза были закрыты, и он напевал себе под нос какую-то странную, неблагозвучную песню.

В течение нескольких недель после беспорядков на Марсовом поле казалось, что Цицерон победил. Цезарь вел себя тише воды ниже травы и не делал попыток вернуться к делу Рабирия. Более того, старик скрылся у себя в доме, где продолжал жить в своем собственном мире, и его никто не беспокоил; он умер приблизительно через год после описанных событий. То же самое происходило и с законом популяров. После того как Гибрида перешел на сторону Цицерона, появились и другие перебежчики, включая одного трибуна: патриции заплатили им за переход в лагерь аристократов. Закон Рулла, на который потратили столько сил, не прошел в сенате благодаря Цицерону и его сторонникам, а в народном собрании ему грозило вето; о нем больше не вспоминали.

Квинт пребывал в прекрасном расположении духа. Однажды он сказал Цицерону:

— Если бы между тобой и Цезарем устроили борцовский поединок, тебя бы уже объявили победителем. Выигрывает тот, кто дважды положит соперника на лопатки, и ты уже сделал это.

— К сожалению, — ответил Цицерон, — государственная деятельность не похожа на борцовский поединок. Она не так честна, да и правила постоянно меняются.

Как он полагал, Цезарь что-то задумал, иначе его бездействие не имело смысла. Но что именно? Ответа на этот вопрос хозяин не знал.

В конце января закончился первый месяц Цицерона в качестве председателя сената. Курульное кресло занял Гибрида, а хозяин вернулся к судебным разбирательствам. Он приходил на форум без ликторов, но с парой крепких парней из числа всадников. Аттик выполнил свое обещание — они всегда были неподалеку, но не мозолили глаза так, чтобы все догадались: это не просто друзья консула. Катилина тоже затаился. Когда он сталкивался с Цицероном, что было неизбежно в тесном сенатском здании, то нарочито поворачивался к консулу спиной. Однажды мне показалось, что он провел ребром ладони по горлу, когда Цицерон проходил мимо, но больше никто этого не заметил. Цезарь же был сама любезность. Он даже поздравил Цицерона с его выступлениями и мудрым образом действий. Для меня это был хороший урок. Успешный государственный деятель полностью отделяет свою личную жизнь от публичной; Цезарь обладал этим свойством в большей мере, чем любой другой из тех, кого я знал.

А затем пришла весть о смерти Метелла Пия, верховного понтифика. Это мало кого удивило. Старому солдату было под семьдесят, и последние несколько лет он болел. Он так и не пришел в себя после удара, перенесенного на Марсовом поле. Тело было выставлено в старом царском дворце, где он обитал, и Цицерон, как высший магистрат, должен был стоять в почетном карауле. Похороны были самыми величественными из всех, которые мне довелось видеть за свою жизнь. Тело уложили на бок, как во время обеда, и обрядили в жреческие одеяния. В таком виде его несли на носилках, украшенных цветами, восемь членов коллегии понтификов, включая Цезаря, Катула и Исаврика. Волосы Метелла Пия расчесали и напомадили, в кожу лица втерли масла, глаза его были широко открыты; он выглядел скорее живым, чем мертвым. Его приемный сын Сципион и вдова Лициния Младшая шли за похоронными дрогами в сопровождении девственниц-весталок и главных жрецов государственных божеств. За ними ехали колесницы с представителями рода Метеллов, на первой из которых стоял Целер. При виде собравшейся семьи и актеров, надевших маски предков Пия, все должны были вспомнить, что это самый могущественный род государственных деятелей в Риме.

Невероятной длины процессия двигалась по Священной дороге, под Аркой Фабиана (которую по такому случаю задрапировали в черную материю), а затем через форум к рострам, где носилки поставили вертикально, чтобы все скорбящие могли в последний раз увидеть тело. В срединных кварталах Рима было не протолкнуться. Все сенаторы облачились в черные тоги. Зеваки стояли на ступенях храмов, на балконах и крышах зданий, свисали со статуй, и так они прослушали все заупокойные речи, которые продолжались многие часы. Казалось, все понимали, что, прощаясь со старым Пием — упрямым, суровым, храбрым и, наверное, слегка глуповатым, — мы прощаемся со старой республикой и нас ждет что-то новое.

После того как в рот Пия положили бронзовую монетку и он отправился к предкам, возник естественный вопрос: кто займет его место? Предполагалось, что это будет один из двух старейших членов сената: Катул, перестроивший храм Юпитера, или Исаврик с его двумя триумфами, который был даже старше Пия. Оба мечтали об этой должности, и ни один не хотел добровольно отказаться от него. Их борьба была дружеской, но в то же время очень серьезной. Цицерон не отдавал предпочтения никому и вначале не обращал внимания на происходящее. В любом случае решение должны были принять четырнадцать членов коллегии понтификов. Однако через неделю после смерти Пия, стоя на улице вместе с остальными сенаторами и ожидая начала заседания, Цицерон столкнулся с Катулом и вскользь спросил его, принято ли уже решение.

— Нет, — ответил Катул. — Потребуется еще время.

— Правда? А почему?

— Вчера мы встречались и решили, что, поскольку оба кандидата одинаково достойны, следует, по древнему обычаю, предоставить выбор народу.

— По-твоему, это правильно?

— Конечно, — ответил Катул с одной из своих всегдашних тонких улыбок, трогая свой похожий на клюв нос. — Я верю, что на собрании триб победа будет за мной.

— А Исаврик?

— Он тоже уверен, что победит.

— Ну что ж, удачи вам обоим. Не важно, кто будет победителем, потому что в любом случае выиграет Рим. — Цицерон хотел уже отойти, но остановился и обратился к Катулу: — А кто предложил изменить порядок?

— Цезарь.

Латынь богата на всяческие тонкости и иносказания, но я не могу найти в ней и даже в греческом языке слов, которые могли бы описать лицо Цицерона в тот миг, когда он услышал имя Цезаря.

— О боги! — сказал он в шоке. — Так он что, собирается выставить свою кандидатуру?

— Конечно нет. Это будет просто смешно. Он еще слишком молод. Ему всего тридцать шесть, и он не был даже претором.

— Все правильно, но я бы посоветовал вам как можно быстрее собраться и вернуться к старому порядку.

— Это невозможно.

— Почему?

— Сегодня закон об изменении порядка вынесли на рассмотрение народного собрания.

— Кто?

— Лабиен.

— Ах вот как!

И Цицерон хлопнул себя по лбу.

— Ты напрасно беспокоишься, консул. Я уверен, что Цезарь не решится выдвинуть свою кандидатуру. А если сделает это, с треском проиграет. Народ Рима еще не сошел с ума. Это ведь выборы главы государственной религии. От него требуется полная нравственная безупречность. Ты представляешь себе Цезаря, отвечающего за девственниц-весталок? А ему ведь придется жить с ними в одном доме. Это все равно что пустить козла в огород.

Катул отошел, однако я заметил, что в его глазах появилось сомнение.

Вскоре распространился слух, что Цезарь действительно собирается предложить себя. Рассудительные жители Рима высказывались против, и по городу стали ходить грубые шутки, над которыми все громко смеялись. Однако что-то в нем — в самой его наглости, на мой взгляд, — не могло не вызвать восхищение. «Этот человек — самый потрясающий игрок, которого я встречал», — сказал о нем как-то Цицерон.

— Каждый раз, проигрывая, он просто удваивает ставки и опять мечет кости. Теперь я понимаю, почему он отказался от закона Рулла и оставил в покое Рабирия. Он понял, что верховный понтифик вряд ли выздоровеет, просчитал вероятности и понял, что жречество — гораздо более интересная ставка, чем две предыдущие.

Цицерон с удивлением покачал головой и стал работать над тем, чтобы третья ставка тоже не сработала. И ему удалось бы это, если бы не два обстоятельства. Первое — это поразительное упрямство Катула и Исаврика. Несколько недель Цицерон пытался убедить их, что один из них должен уступить, дабы не раскалывать антицезарианский союз. Но это были гордые и болезненно самолюбивые старики. Они упорствовали, не желая тянуть жребий или отказаться от своих притязаний в пользу кого-нибудь третьего. Так оба и остались кандидатами.

Второе обстоятельство — деньги, которые и сыграли решающую роль. Как говорили в свое время, Цезарь подкупил трибы таким количеством монет, что они перевозились на тачках. Где он взял столько денег? Все показывали на Красса. Но даже для Красса найти двадцать миллионов было непросто. А именно двадцать миллионов сестерциев Цезарь, по слухам, заплатил за свое избрание! Что бы ни говорили, но накануне голосования, которое состоялось в мартовские иды, Цезарь понимал, что поражение будет его концом. Он никогда бы не смог выплатить такую сумму, если бы оступился на пути ввысь. Все, что ему оставалось в этом случае, — унижение, бесчестье, изгнание и, возможно, самоубийство. Именно поэтому я склонен верить известному рассказу: когда Цезарь шел на Марсово поле, он поцеловал мать со словами, что вернется верховным понтификом или не вернется вовсе.

Голосование длилось почти целый день и, по иронии, которой изобилуют государственные дела, итоги пришлось объявлять именно Цицерону. Весеннее солнце скрылось за Яникулом, небо было раскрашено полосами пурпурного, красного и розового цветов — словно кровь сочилась сквозь повязку. Цицерон монотонным голосом зачитал итоги выборов. Из семнадцати проголосовавших триб за Исаврика высказались четыре, за Катула — шесть, а за Цезаря — семь. Последний был на волосок от провала. Когда Цицерон спустился с помоста, было видно, что у консула прихватило живот. Цезарь поднял руки и обратил лицо к небу. Казалось, он ошалел от счастья. Вполне возможно, так оно и было, ведь он знал: что бы ни произошло, он останется верховным понтификом до конца своих дней. Он будет жить в громадном доме на священной дороге, предоставленном государством, и иметь право голоса во всех, даже самых закрытых, советах. На мой взгляд, все, что случилось с Цезарем впоследствии, проистекало из этой невероятной победы. Сумасшедшая ставка в двадцать миллионов стала самой выгодной за всю историю человечества — она принесла игроку целый мир.

V

С этого времени люди стали по-другому относиться к Цезарю. Исаврик принял свое поражение со стоицизмом старого солдата, но Катул — который рассматривал понтификат как вершину своей деятельности — так и не смог полностью оправиться от удара. На следующий день он разоблачил своего противника в сенате.

— Теперь ты от нас не спрячешься, Цезарь! — кричал он с такой злобой, что на губах его выступила пена. — Теперь ты выложил свои карты, и всем ясно, что твоя цель — захват власти.

Цезарь только улыбнулся в ответ. Что касается Цицерона, то он оказался в двусмысленном положении. Хозяин был согласен с Катулом: честолюбие Цезаря, беспощадное и всеобъемлющее, в один прекрасный день могло стать угрозой для республики.

— Но, — размышлял он в моем присутствии, — когда я вижу, как тщательно уложены его волосы и как он почесывает голову одним пальцем, мне всегда кажется, что этот человек не может замышлять такое преступление, как ниспровержение римского государственного строя[48].

Считая, что Цезарь уже получил все желаемое, а остальное — должность претора, консула или военачальника — придет в свое время, Цицерон решил привлечь Цезаря к руководству сенатом. Например, консул подумал, что негоже главе государственной религии во время прений находиться среди второстепенных сенаторов и оттуда пытаться привлечь внимание консула. Поэтому он стал предоставлять слово Цезарю сразу после преторов. Однако такой примирительный подход принес моему хозяину новое поражение, которое вновь показало всю глубину коварства Цезаря. Вот как это случилось.

Вскоре после того, как Цезарь был избран — прошло не больше четырех дней, — сенат собрался на заседание. Цицерон сидел в своем кресле, как вдруг у входа раздался крик. Сквозь толпу зевак, собравшихся у дверей, прокладывал себе дорогу странный человек. Его волосы торчали в разные стороны и были покрыты слоем пыли. Он небрежно набросил на себя тогу с пурпурной полосой, которая, однако, не полностью скрывала военную одежду. Вместо пурпурной обуви на ногах у мужчины были солдатские калиги[49]. Так он шел по главному проходу; разговоры смолкли, и все уставились на прибывшего. Ликторы, которые находились рядом со мной, вышли вперед, чтобы защитить консула, но Метелл Целер закричал со скамьи преторов:

— Остановитесь! Разве вы не видите? Это мой брат!

И он бросился обнимать вошедшего. По залу прошел шум удивления, который быстро сменился беспокойством. Все знали, что младший брат Целера, Квинт Цецилий Метелл Непот, служил легатом у Помпея во время войны с Митридатом, и его неожиданное появление в таком виде — очевидно, он явился прямо с поля битвы — могло означать, что римские легионы потерпели сокрушительное поражение.

— Непот! — закричал Цицерон. — Что все это значит? Говори же!

Непот оторвался от брата. Он был высокомерен, очень гордился красотой своего лица и тела (многие говорили, что он предпочитает мужчин женщинам). И действительно, он никогда не был женат и не оставил наследников. Однако все это сплетни, которые я не хочу повторять. Он распрямил могучие плечи и повернулся лицом к собранию:

— Я прибыл прямо из лагеря Помпея Великого в Аравии! Я плыл на самых быстрых кораблях и скакал на самых быстрых лошадях, чтобы принести вам радостную весть! Тиран и величайший враг народа Рима, Митридат Евпатор, умер на шестьдесят восьмом году жизни! Война на Востоке выиграна!

Последовал период полной тишины, который обычно сопровождает подобные неожиданные новости, а затем зал взорвался рукоплесканиями. Четверть века Рим воевал с Митридатом. Некоторые говорили, что он уничтожил в Азии восемьдесят тысяч римлян, другие — что их было сто пятьдесят тысяч. Но какая бы цифра ни соответствовала действительности, Митридат был воплощением ужаса. Большинство с детства помнило, как матери пугали им детей, дабы заставить их хорошо себя вести. А теперь его не стало! И это заслуга Помпея! И не важно, что Митридат совершил самоубийство, а не погиб от руки римлянина, — старый тиран принял яд, но из-за того, что многие годы он, боясь быть отравленным, принимал противоядие, тот не убил его. Пришлось звать солдата, который и покончил с царем. Не важно, что, как считали самые сведущие наблюдатели, тот образ действий, который позволил поставить Митридата на колени, избрал Лукулл, все еще ждавший своего триумфа за городскими воротами. Важно было то, что Помпей стал героем дня, и Цицерон знал, что надо делать в этом случае. Как только рукоплескания стихли, он встал и предложил, чтобы в честь гения Помпея в Риме объявили пятидневные благодарственные молебствия богам. Это предложение встретили с горячим одобрением. Затем Цицерон дал слово Гибриде, который тоже пробормотал несколько восторженных слов, и позволил Целеру прославить подвиг своего брата, проплывшего и проскакавшего тысячи миль, чтобы доставить эту благую весть. Встал Цезарь; Цицерон предоставил ему слово, думая, что тот предложит вознести благодарственные жертвы богам.

— При всем уважении к нашему консулу должен спросить, не слишком ли мы скупы в изъявлении благодарности? — сказал Цезарь елейным голосом. — Я предлагаю добавку к предложению Цицерона. Срок молебствий должен быть увеличен в два раза, до десяти дней. Кроме того, сенат должен разрешить Гнею Помпею до конца жизни появляться в одеждах триумфатора во время игр, чтобы даже в дни отдыха римляне не забывали, чем обязаны ему.

Я почти услышал, как Цицерон скрипит зубами, напустив на лицо улыбку и ставя предложение на голосование. Он знал: Помпей отметит, что Цезарь оказался в два раза щедрее консула. Предложение одобрили единогласно, против был только молодой Марк Катон. Он заявил, что мы обращаемся с Помпеем как с царем, пресмыкаясь и заискивая перед ним, — основатели республики, видимо, уже перевернулись в своих гробах. Выступление Катона звучало явно издевательски, и двое сенаторов, которые были рядом с ним, попытались усадить его на место. Глядя на лица Катула и других патрициев, я понял, что ему удалось сильно задеть их самолюбие.

Из всех великих мужей прошлого, которые запечатлелись в моей памяти и являются мне в сновидениях, Катон был самым необычным. Совершенно удивительное существо! В те времена ему едва ли исполнилось тридцать, но его лицо уже сделалось стариковским. Он был чрезвычайно нескладным. За волосами не следил. Никогда не улыбался и очень редко мылся. От него исходил резкий запах. Религией Катона было своеволие. Хотя сенатор был очень богат, он никогда не ездил в носилках, а передвигался исключительно пешком, причем часто без обуви, а иногда и без туники. Катон говорил, что хочет приучить себя не заботиться о мнении окружающих по какому бы то ни было вопросу, пустячному или серьезному. Писцы в казначействе боялись его как огня. Будущий сенатор служил там в молодости около года, и они рассказывали мне, как Катон требовал отчета за любую истраченную сумму, даже самую мизерную. Перестав служить там, он все равно приходил в сенат с табличками расходов казначейства, устраивался на одном и том же месте в последнем ряду и внимательнейшим образом изучал их, раскачиваясь из стороны в сторону, не обращая внимания на смех и разговоры.

На следующий день после известия о смерти Митридата Катон пришел к Цицерону. Консул застонал, услышав от меня, что его ждет Катон. Он знал его по прежним временам и даже выступал на стороне Катона в суде, когда тот по очередной неожиданной прихоти решил через суд заставить свою кузину Лепиду выйти за него. Однако Цицерон велел пригласить посетителя.

— Мы должны немедленно лишить Помпея начальствования над войском, — объявил Катон, не успев войти. — И приказать ему быстро вернуться в Рим.

— Доброе утро, Катон. Мне это кажется несколько поспешным, особенно после его последней победы. Ты со мной не согласен?

— Дело именно в этой победе. Помпей должен служить республике, а мы обращаемся с ним как с нашим хозяином. Если мы не предпримем меры, полководец вернется и захватит всю страну. Ты завтра же должен выступить за его смещение.

— Ничего подобного. Помпей — самый успешный римский военачальник со времен Сципиона. Он заслуживает всех почестей, которые мы ему оказываем. Ты делаешь ту же ошибку, что и твой прапрапрадед, лишивший должности Сципиона.

— Что ж, если ты его не остановишь, это сделаю я.

— Ты?

— Я собираюсь выдвигаться в трибуны. Хочу, чтобы ты меня поддержал.

— Правда?

— Как трибун, я наложу вето на любой закон, который предложат прислужники Помпея. Я хочу стать государственным деятелем, совершенно не похожим на нынешних.

— Уверен, что ты станешь именно таким, — сказал Цицерон, глядя на меня поверх его плеча и слегка подмигивая.

— Я хочу привнести в государственные дела строгость и связность философии, разбирая каждый вопрос с точки зрения максим и теории стоицизма. Ты знаешь, что у меня в доме живет Афинодор Кордилион, который — с этим ты не будешь спорить — лучше других знает стоицизм. Он будет моим постоянным советником. Республика, как я себе представляю, медленно движется в сторону бедствий, влекомая ветрами бездумных уступок. Мы ни в коем случае не должны были давать Помпею исключительных привилегий.

— Я высказался за них.

— Знаю, и тебе должно быть стыдно. Я встречался с ним в Эфесе, когда возвращался в Рим года два назад. Помпей походил на восточного тирана. Кто давал ему разрешение на строительство всех этих прибрежных городов? На захват новых провинций? Сенат это когда-нибудь обсуждал? Народ за это голосовал?

— Великий человек начальствует над войсками на месте. Поэтому у него должна быть определенная самостоятельность. После победы над пиратами он вынужден был строить гавани и поселения при них, чтобы обеспечить безопасность нашей торговли. Иначе эти разбойники вернулись бы, как только он покинул бы те места.

— Но мы увязаем в странах, о которых ничего не знаем! Теперь мы заняли Сирию! Сирия… Что нам нужно в Сирии? Потом придет черед Египта, где потребуется постоянно держать легионы. Тот, кому подчиняются легионы, необходимые для контроля над завоеванными землями, будь то Помпей или кто-нибудь другой, неизбежно получит власть над Римом. А того, кто попытается ему возразить, обвинят в недостаточной любви к отечеству. Консулам останется только решать гражданские споры от имени какого-нибудь заморского военачальника.

— Катон, никто не спорит с тем, что определенная опасность существует. Но в этом весь смысл государственной деятельности — преодолевать каждый вызов по мере того, как он появляется, и быть всегда готовым к преодолению следующего. Я бы сравнил это искусство с флотоводческим: сейчас ты гребешь, а потом плывешь под парусом; сейчас ты идешь по ветру, а потом борешься с ним; сейчас ты ловишь приливную волну, а потом от нее убегаешь. Для этого нужно много лет учиться и накапливать опыт, а не просто вызубрить наставление, пусть даже принадлежащее Зенону.

— И куда же ты надеешься приплыть?

— Надеюсь, что это плавание поможет мне выжить в тяжелые времена.

— Ха-ха-ха! — Катон смеялся редко и издавал при этом неприятные звуки, похожие на хриплый лай. — Некоторые из нас надеются добиться гораздо большего. Однако это потребует других навыков управления кораблем. Вот мои заповеди. — Произнося их, Катон загибал длинные, худые пальцы: — Мудрец не должен ни уступать просьбам, ни смягчаться; никто не может быть милосердным, кроме глупого и пустого человека; все погрешности одинаковы, всякий поступок есть нечестивое злодейство; мудрец ни над чем не задумывается, ни в чем не раскаивается, ни в чем не ошибается и своего мнения никогда не меняет. «Одни только мудрецы, даже безобразные, прекрасны…»

— «…В нищете они богаты; даже в рабстве они цари». Я уже слышал это, благодарю тебя. И если ты хочешь прожить спокойную жизнь ученого, обсуждая свою философию с домашними птицами и учениками в собственном имении, то, вполне возможно, это сработает. Но если ты хочешь управлять республикой, в твоей библиотеке должно быть много других книг, а не только труд Зенона.

— Мы теряем время. Очевидно, ты не поддержишь меня.

— Напротив, я с удовольствием проголосую за тебя. Наблюдать за твоим трибунством будет крайне любопытно.

После того как Катон ушел, хозяин сказал мне:

— Этот человек почти сумасшедший, но что-то в нем есть.

— У него есть надежда на успех?

— Конечно. Человек, которого зовут Марк Порций Катон, всегда может надеяться на успех в Риме. И он прав насчет Помпея. Как мы можем сдержать его честолюбие? — Цицерон задумался. — Пошли раба к Непоту и узнай, отдохнул ли он после своего путешествия. Если да, пригласи его на военный совет завтра, после заседания сената.

Я сделал, как было велено, и вскоре получил письмо от Непота: тот отдавал себя в распоряжение Цицерона. Поэтому на следующий день, после того как заседание закончилось, Цицерон попросил нескольких бывших консулов с военным опытом остаться, чтобы получить более подробный отчет Непота о замыслах Помпея. Красс, уже познавший власть, которую дают консульство и большое состояние, был поглощен мечтой о том единственном, чего у него не было, — о военной славе[50]. Поэтому он жаждал принять участие в военном совете. Красс даже стал прохаживаться возле кресла консула, в надежде получить приглашение. Однако Цицерон ненавидел Красса почти так же сильно, как Катилину, и не упустил возможности унизить давнего противника, намеренно не обращая на него внимания. В конце концов Красс ушел в ярости, а вокруг Непота собралось около десяти седовласых сенаторов. Я скромно стоял в сторонке, делая записи.

Цицерон поступил мудро, пригласив на совет людей вроде Гая Куриона, который получил триумф десятью годами ранее, и Марка Лукулла, младшего брата Лициния Лукулла. Главным недостатком моего хозяина как государственного деятеля было полное невежество в военных вопросах. В молодости, обладая слабым здоровьем, он ненавидел все, что было связано с военной службой, — недостаток удобств, тупое подчинение, скучную лагерную жизнь, а потому покинул войско, как только появилась возможность, и вернулся к изучению права. Сейчас же он остро чувствовал недостаток знаний и вынужден был положиться на Куриона, Лукулла, Катула и Исаврика, которые принялись расспрашивать Непота. Скоро они выяснили, что в распоряжении Помпея имелось восемь полноценных, хорошо вооруженных легионов, а его ставка находилась — по крайней мере, когда Непот в последний раз был там — к югу от Иудеи, в нескольких сотнях миль от города Петра. Цицерон предложил высказаться всем по очереди.

— На мой взгляд, до конца года можно сделать одно из двух, — сказал Курион, который воевал на востоке под руководством Суллы. — Во-первых, двинуться на север, к Киммерийскому Босфору, для захвата порта Пантикапей и присоединения Кавказа. Во-вторых, что лично мне нравится больше, — ударить на восток и раз и навсегда уладить все дела с Парфянским царством.

— Не забывай, что есть еще и третья возможность, — добавил Исаврик, — пойти в Египет. Он наш, ведь Птолемей оставил нам его по завещанию. Думаю, Помпею надо двигаться на запад.

— Или на юг, — предложил Лукулл. — Что плохого в том, чтобы напасть на Петру? В городе и на побережье очень плодородная земля.

— На север, восток, запад или юг, — подвел итог Цицерон. — Кажется, у Помпея широкий выбор. Непот, ты не знаешь, к чему он склоняется? Уверен, что сенат утвердит любое его решение.

— Насколько я понимаю, он думает об отступлении.

Повисла тишина, которую прервал Исаврик.

— Отступление? — изумленно повторил он. — Что ты имеешь в виду? У Помпея сорок тысяч закаленных ветеранов, и ничто не может остановить его.

— «Закаленные» — это вы так считаете. На мой взгляд, правильнее сказать «изнуренные». Некоторые воюют более десяти лет.

Наступило молчание — сенаторы обдумывали услышанное.

— Хочешь сказать, что Помпей намерен привести все свое войско в Италию? — спросил наконец Цицерон.

— А почему бы и нет? Ведь это их родина. Помпей сумел подписать несколько очень удачных соглашений с местными правителями. Его слава стоит десятка легионов. Знаете, как его называют на Востоке?

— Поведай нам.

— Повелитель Земли и Воды.

Цицерон обвел взглядом лица бывших консулов. На большинстве из них он увидел недоверие.

— Думаю, я выражу общее мнение, если скажу тебе, Непот, что сенат будет недоволен подобным отступлением.

— Истинная правда, — сказал Катул, и седые головы склонились в знак согласия.

— Поэтому я предлагаю следующее, — продолжил Цицерон. — Мы отправим с тобой послание Помпею — естественно, сказав, что мы благодарны ему и горды тем, как он управляет войсками, — и сообщим о нашем желании, чтобы солдаты оставались на месте и готовились к новому походу. Если он хочет сложить с себя груз ответственности и покинуть должность главноначальствующего после стольких лет службы, Рим, конечно же, поймет это и тепло поприветствует своего выдающегося сына.

— Вы можете предлагать все, что угодно, — грубо прервал его Непот. — Такое послание я не повезу. Я остаюсь в Риме. Помпей уволил меня с военной службы, и я намереваюсь участвовать в выборах трибуна. А теперь позвольте откланяться, у меня другие дела.

Исаврик выругался, провожая взглядом молодого центуриона.

— Он не посмел бы так разговаривать с нами, будь его отец еще жив. И кого мы только воспитали?

— Если с нами так говорит щенок Непот, — сказал Курион, — подумайте, как будет говорить его хозяин с сорока тысячами ветеранов за спиной.

— Повелитель Земли и Воды, — пробормотал Цицерон. — Думаю, мы должны быть благодарны за то, что нам оставили воздух. — (Раздался смех.) — Хотел бы я знать, что это за дела у Непота, более важные, чем беседа с нами… — Он наклонился ко мне и прошептал: — Иди за ним, Тирон, и выясни, куда он пойдет.

Я поспешил к выходу и подошел к дверям как раз вовремя, чтобы увидеть, как Непот со своим обычным сопровождением пересекает форум, направляясь к рострам. Было около восьми часов, на улицах все еще толпился народ, и я легко мог следить за Непотом в суете города, хотя Непот не относился к тем людям, которые постоянно оглядываются через плечо. Его небольшая свита прошла мимо храма Кастора, и мне повезло, что в это время я сократил расстояние между нами: пройдя немного по Священной дороге, Непот и его сопровождающие вдруг исчезли. Я понял, что они вошли в дом верховного понтифика.

Первой моей мыслью было вернуться назад и рассказать обо всем Цицерону, однако что-то меня остановило. Напротив дома понтифика стояли лавки, и я притворился, что выбираю драгоценности, не спуская при этом глаз со входа в обиталище Цезаря. Я увидел, как на носилках прибыла его мать. А потом дом покинула, тоже на носилках, его жена, молодая и красивая. Входили и выходили люди, но я никого не узнал. Где-то через час нетерпеливый продавец сказал, что ему пора закрывать лавку. Он проводил меня на улицу, и тут из неприметного возка показалась лысая голова Красса, который прошел в двери. Я подождал еще немного, но больше не увидел ничего любопытного и вернулся к Цицерону с новостями.

К тому времени он уже покинул сенат и занимался письмами у себя дома.

— Ну что же, хоть одна загадка решена, — сказал хозяин, выслушав меня. — Теперь мы знаем, откуда Цезарь взял двадцать миллионов на взятки. Не все они от Красса. Немалая часть принадлежит Повелителю Земли и Воды.

Цицерон откинулся в кресле и глубоко задумался. Как он сказал позднее, «если самый могущественный полководец, главный ростовщик и верховный понтифик начинают встречаться, надо быть настороже».

Приблизительно в это же время Теренция стала намного более заметной в публичной жизни Цицерона. Часто люди недоумевали, как он мог жить с ней уже более пятнадцати лет. Она была очень набожной, некрасивой и совсем лишенной обаяния. Однако у нее имелось редкое достоинство — сильный характер. Она вызывала чувство уважения, и с годами Цицерон все чаще и чаще прислушивался к советам жены. Теренция не интересовалась философией или литературой, плохо знала историю, да и вообще была плохо образованна. Однако, свободная от книжных знаний и врожденной деликатности, она обладала редкостной способностью видеть все насквозь, будь то какое-либо дело или человек. И не стеснялась говорить то, что думает.

Начну с того, что Цицерон ничего не сказал ей о клятве Катилины убить его: не хотел беспокоить супругу понапрасну. Однако, будучи женщиной умной и проницательной, Теренция скоро сама узнала об этом. Как жена консула, она была покровительницей культа Благой Богини[51]. Не могу сказать, что это подразумевало: все, связанное с богиней и ее храмом, полным змей, было скрыто от мужчин. Знаю только, что одна из жриц богини, женщина из благородной семьи и радетельница за отечество, однажды пришла к Теренции в слезах и предупредила, что жизнь Цицерона находится в опасности — ему надо быть начеку. Больше она не пожелала сказать ничего. Но Теренция не могла оставить этого так и, применив сочетание лести, умасливания и угроз, которое сделало бы честь ее мужу, постепенно вытянула из женщины всю правду. Сделав это, она заставила несчастную прийти в дом Цицерона и рассказать все консулу.

Я работал с Цицероном в его комнате для занятий, когда Теренция распахнула дверь, не постучавшись, — она всегда делала так. Будучи состоятельнее хозяина и происходя из более знатной семьи, Теренция предпочитала не рассуждать о том, кто главнее в доме. Вместо этого она объявила:

— Здесь человек, с которым ты должен встретиться.

— Не сейчас, — ответил Цицерон, не поднимая глаз. — Пусть придет позже.

Но Теренция продолжала настаивать.

— Это… — она назвала имя, которое я не буду приводить: не ради этой женщины (она уже давно мертва), а ради ее потомков.

— А почему я должен с ней встретиться? — проворчал Цицерон, в первый раз посмотрев на свою жену с недовольством. Тут он понял, что Теренция не собирается отступать, и сказал уже другим тоном: — В чем дело, женщина? Что случилось?

— Ты должен сам все услышать. — Теренция отошла в сторону, и мы увидели матрону редкой красоты, но уже увядающую, с заплаканными глазами. Я хотел уйти, но Теренция решительно приказала мне остаться. — Это лучший мастер ведения записей в мире, — объяснила она посетительнице. — И ему можно полностью доверять. Если он посмеет проговориться, я прикажу содрать с него кожу живьем.

Теренция посмотрела на меня таким взглядом, что я понял: она обязательно это сделает.

Во время встречи оба чувствовали себя неловко: и Цицерон, внутренне стыдливый, и женщина, которой пришлось под давлением Теренции признаться, что несколько последних лет она была любовницей Квинта Курия, нечестивого сенатора и друга Катилины. Уже изгнанный однажды из сената за распутство и банкротство, Курий был уверен, что его опять выкинут оттуда при составлении очередного списка сенаторов. Из-за этого он находился в отчаянном положении.

— Курий в долгах столько лет, сколько я его знаю, — объяснила женщина. — Но сейчас все невозможно плохо. Его имения перезаложены уже несколько раз. То он клянется убить нас обоих, чтобы избежать банкротства и позора, то говорит о прекрасных подарках, которые купит мне. Прошлой ночью я посмеялась над ним. «Как ты можешь купить мне что-нибудь? Ведь это я всегда давала тебе деньги», — подначила я его. Мы крепко поспорили. Наконец он сказал мне, что к концу лета мы не будем ни в чем нуждаться. Именно тогда он рассказал мне о замыслах Катилины.

— В чем они заключаются?..

На какое-то время она задумалась, а затем выпрямилась и посмотрела Цицерону прямо в глаза:

— Убить тебя, консул, и захватить власть в Риме. Отменить все долговые обязательства, отобрать имущество у богатых, разделить государственные и религиозные должности между своими сообщниками.

— Ты в это веришь?

— Да.

— Но она не сказала самого ужасного! — вмешалась в разговор Теренция. — Чтобы связать всех по рукам и ногам, Катилина заставил своих сообщников поклясться на крови и для этого убил мальчика. Зарезал его, как барана.

— Да, — признался Цицерон. — Мне это известно. — Он вытянул руку, чтобы утишить негодование Теренции. — Прошу прощения. Я не знал, насколько все это серьезно. Мне казалось, что не стоит расстраивать тебя по пустякам. — Он повернулся к женщине. — Ты должна назвать мне имена всех участников заговора.

— Нет, я не могу.

— Раз начала, надо продолжить. Мне нужны их имена.

Она поплакала, видимо понимая, что попала в ловушку.

— Ты обещаешь мне, что защитишь Курия?

— Обещать не могу, но посмотрю, что можно сделать. Ну, давай же: имена.

— Корнелий Цетег, Кассий Лонгин, Квинт Анний Хилон, Лентул Сура и его вольноотпущенник Умбрен… — Она помолчала какое-то время, а когда заговорила, то ее было еле слышно. Неожиданно имена полились потоком, словно она хотела приблизить конец своих мучений: — Автроний Пет, Марк Лека, Луций Бестия, Луций Варгунтей.

— Подожди! — Цицерон смотрел на нее в изумлении. — Значит, Лентул Сура, городской претор, и его вольноотпущенник Умбрен?

— Публий Сулла и его брат Сервий.

Она неожиданно остановилась.

— И это всё?

— Это сенаторы, которых упоминал Курий. Но там не только сенаторы.

— Сколько всего? — повернулся Цицерон ко мне.

— Десять, — сосчитал я. — Одиннадцать с Курием, двенадцать с Катилиной.

— Двенадцать сенаторов? — Я редко видел Цицерона таким потрясенным. Он надул щеки и опустился в кресло, будто его ударили по голове, потом шумно выдохнул. — Но ведь Сура и братья Сулла не могут оправдываться тем, что разорены. Это измена отечеству, видная невооруженным глазом. — Внезапно он вскочил, не в силах сидеть на месте. — О боги! Да что же происходит?!

— Ты должен задержать их, — потребовала Теренция.

— Конечно. Но если я вступлю на этот путь — пока я этого сделать не могу, но допустим, что могу, — куда он меня приведет? Мы знаем о двенадцати, а сколько их всего? Начнем с Цезаря: что он тут делает? В прошлом году он поддерживал Катилину на выборах, и мы знаем, что он близок с Сурой, — не надо забывать, что Сура дал приговорить Рабирия. А Красс? С ним что? Он наверняка замешан. А Лабиен — трибун Помпея, выходит, и Помпей участвует в этом?

Он ходил по комнате взад-вперед.

— Они не могут быть твоими врагами все до одного. Тогда бы ты давно умер, — сказала Теренция.

— Может, ты и права, но все они видят, какие возможности даст им хаос… Одни хотят убивать, чтобы он начался, другие хотят подождать, пока хаос не наберет силу. Точно дети, играющие с огнем, и Цезарь — самый опасный среди них. Это похоже на сумасшествие, государство сошло с ума. — Цицерон все ходил, пророчески представляя себе Рим в руинах, красный от крови Тибр, покрытый отрубленными головами форум. Все это он описал нам в подробностях. — Я обязан этому помешать. Должен быть какой-то способ…

Все это время женщина, принесшая известие, с удивлением следила за ним. Наконец Цицерон остановился перед ней, наклонился и сжал ее руки:

— Гражданка, тебе было непросто прийти к моей жене и все ей рассказать. Хвала Провидению, ты это сделала! Не только я, но и Рим навечно в долгу перед тобой.

— Но что мне делать теперь? — всхлипнула она. Теренция протянула платок, и женщина вытерла глаза. — После этого я не могу вернуться к Курию.

— Ты должна, — ответил Цицерон. — Ты — мой единственный источник сведений.

— Если Катилина узнает, что я выдала его замыслы, он меня убьет.

— Он никогда не узнает.

— А мой муж? Мои дети? Что я им скажу? Измена — это очень плохо само по себе. Но измена с предателем?..

— Если они будут знать, что двигало тобой, то поймут тебя. Пусть это станет твоим искуплением. Очень важно, чтобы никто ничего не заметил. Выясни все, что сможешь, у Курия. Заставь его раскрыться. Вознагради по-своему, если необходимо. Сюда тебе больше приходить нельзя — слишком опасно. Все, что узнаешь, рассказывай Теренции. Вы можете спокойно встречаться в стенах вашего храма, где вас никто не увидит.

Естественно, она не хотела запутаться в этой паутине предательств. Но если Цицерону было надо, он мог уговорить кого угодно на что угодно. И когда он, не обещая напрямую неприкосновенности ее любовнику, пообещал сделать для него все, что может, женщина сдалась. Так она стала лазутчицей Цицерона, который принялся вынашивать собственный замысел.

VI

В начале апреля были объявлены сенатские каникулы. Ликторы опять охраняли Гибриду, и Цицерон решил, что будет безопаснее, если семья отправится к морю. Мы выехали с первыми лучами солнца, тогда как многие чиновники задержались, чтобы посмотреть театральное представление в Риме, и устремились на юг по Аппиевой дороге, сопровождаемые телохранителями из всадников. Всего нас было человек тридцать. Цицерон развалился на подушках в своем открытом возке, то слушая, что читал Сосифей, то диктуя мне письма. Маленький Марк ехал на муле, рядом с ним шел раб. Теренция и Туллия путешествовали в носилках, которые несли рабы, вооруженные скрытыми ножами. Каждый раз, когда навстречу нам двигалось несколько мужчин, я боялся, что это наемные убийцы; и когда после целого дня пути мы достигли Понтинских болот, я весь испереживался. На ночь мы остановились в местечке «Три гостиницы», но из-за кваканья лягушек, запаха гниющей воды и писка комаров я так и не смог заснуть.

На следующее утро мы продолжили путешествие на барже. Цицерон сидел в кресле на носу, закрыв глаза и подставив лицо теплому весеннему солнцу. Тишина, стоявшая на канале, давила на уши после шума заполненной путниками дороги. Цицерон не работал, что было совсем на него не похоже. На ближайшей остановке нас ждала сумка с официальными свитками, но, когда я захотел передать их ему, он отмахнулся. То же самое происходило и на его вилле в Формиях. Цицерон купил ее несколько лет назад — приятный дом на берегу Средиземного моря, с широкой террасой, где он обычно писал или репетировал свои речи. Но всю первую неделю хозяин только играл с детьми, ходил с ними на рыбалку и прыгал в невысоких волнах прибоя, который начинался прямо за низкой стеной виллы. Зная, с какими громадными трудностями он столкнулся, я удивлялся его беспечности. Теперь я, конечно, понимаю, что консул продолжал работать, но так, как работает поэт, — очищал голову от шелухи пустых мыслей и ждал вдохновения.

В начале второй недели к обеду пришел Сервий Сульпиций в сопровождении Постумии. Его вилла была расположена на противоположном берегу залива, в Кайете. Он почти не общался с Цицероном, после того как хозяин рассказал ему о встрече с его женой в доме Цезаря, но сейчас законник пребывал в хорошем настроении, чего нельзя было сказать о Сульпициевой супруге. Причины этого стали понятны перед обедом, когда Сервий отвел консула в сторону, чтобы переговорить. Только что явившийся из Рима, он был полон столичных сплетен. Сервий с трудом сдерживал свою радость.

— У Цезаря появилась новая любовница — Сервилия, жена Юния Силана!

— У Цезаря новая любовница? Что же в этом нового? Это так же естественно, как новые листья на деревьях весной.

— Как ты не понимаешь? Это не только кладет конец пустым пересудам о нем и Постумии, но и делает менее вероятной победу Силана на консульских выборах этим летом!

— А почему ты так думаешь?

— В распоряжении Цезаря — множество голосов популяров. Вряд ли он отдаст их мужу своей любовницы, правда? В этом случае некоторые из них могут достаться мне. Поэтому при одобрении патрициев и твоей поддержке я наверняка выиграю.

— Ну что ж, в таком случае поздравляю. Я с гордостью объявлю тебя победителем через три месяца. А мы уже знаем, сколько всего будет кандидатов?

— Не менее четырех.

— Ты, Силан, а кто еще?

— Катилина.

— Он точно выдвигается?

— Конечно! Даже не сомневайся. И Цезарь уже подтвердил, что опять поддержит его.

— А кто четвертый?

— Луций Мурена. — Сервий назвал имя бывшего легата Лукулла, который в то время был наместником Дальней Галлии. — Но он слишком солдат, чтобы найти поддержку в городе.

В тот вечер они обедали на открытом воздухе. В своей комнате я слышал шуршание волн, накатывающих на гальку, и изредка — голоса, которые доносил теплый солоноватый ветер. С ним же прилетал запах рыбы, приготовленной на углях. Наутро, очень рано, Цицерон сам явился, чтобы разбудить меня. Я увидел, что он сидит в изножье моей узкой постели, одетый так же, как вечером. Только что рассвело. Казалось, он вообще не спал.

— Одевайся, Тирон. Нам пора двигаться.

Пока я надевал обувь, хозяин рассказал мне, что произошло. В конце вечера Постумия нашла предлог, чтобы поговорить с ним наедине.

— Она взяла меня за руку и предложила прогуляться по террасе. На секунду я подумал, что она хочет предложить мне занять место Цезаря на ее ложе, — для этого она была достаточно пьяна, а ее платье едва прикрывало колени. Однако нет: оказалось, теперь она испытывает к Цезарю не страсть, а лютую ненависть, и единственное ее желание — предать его. Постумия сказала, что Цезарь и Сервилия созданы друг для друга: «В мире не найдешь еще одной пары людей с такой холодной кровью». А потом она сказала — буквально вот этими словами, — что Сервилия хочет быть женой консула, а Цезарю нравится сношать консульских жен, поэтому у них образцовый союз и Цезарь сделает все, чтобы Силан победил.

— Ну и что в этом плохого? — задал я глупый вопрос, так как еще не проснулся до конца. — Ты ведь всегда говорил, что Силан скучен, но заслуживает уважения и словно создан для высокой должности.

— Я бы хотел, чтобы он победил. Этого же хотят патриции и, как теперь выяснилось, Цезарь. Поэтому Силана не сдержать. Настоящая борьба развернется за второе консульство, и, если только мы ничего не предпримем, ее выиграет Катилина.

— Но, кажется, Сервий уверен в себе.

— Не уверен, а слишком самонадеян. И именно таким он нужен Цезарю.

Я умылся холодной водой. Теперь я начал просыпаться. Цицерон одной ногой уже перешагнул порог комнаты.

— А можно узнать, куда мы едем? — спросил я.

— На юг, — ответил он через плечо. — К Неаполитанскому заливу, чтобы повидаться с Лукуллом.

Он оставил записку Теренции, и мы уехали до того, как она проснулась. Мы передвигались в закрытой повозке, чтобы нас не узнали, — нелишняя предосторожность, ибо казалось, что половина сената, устав от необычно долгой зимы, направлялась на отдых в теплую Кампанию. Чтобы двигаться еще быстрее, мы отказались от сопровождения. С нами были только два телохранителя: похожий на быка Тит Секст и его мощный брат Квинт. Один скакал впереди нашего возка, другой — позади.

Когда солнце поднялось выше, воздух стал нагреваться, возок постепенно заполнили ароматы мимозы, высушенных трав и нагретых сосен. Время от времени я раздвигал шторки и любовался природой. Я поклялся себе, что, если у меня когда-нибудь появится маленький надел, о котором я мечтаю, он будет на юге. Цицерон ничего не говорил. Он проспал всю дорогу и проснулся только ближе к вечеру, когда мы спускались по узкой дороге к Мизену, где у Лукулла был… хотел написать «дом», но это слово с трудом подходит к дворцу наслаждений, прибрежной вилле «Корнелия», которую он купил и почти полностью перестроил. Здание стояло на мысу, где, по легенде, был похоронен глашатай троянцев. Оттуда открывался самый изысканный вид во всей Италии — остров Прохита, невероятно голубые воды Неаполитанского залива и, наконец, горы Капреи. Мягкий бриз колебал верхушки кипарисов, когда мы вышли из возка. Мы словно прибыли в рай.

Услышав, кто к нему приехал, Лукулл вышел, чтобы лично приветствовать консула. Ему было за пятьдесят, и он выглядел очень томным и неестественным. Было заметно, что он стал набирать вес. Увидев его в шелковых сандалиях и греческой тунике, вы бы никогда не подумали, что перед вами великий военачальник, пожалуй величайший за последние сто лет, — он больше походил на учителя танцев. Но отряд легионеров, охранявший его дом, и ликторы, расположившиеся в тени деревьев, напоминали о том, что непобедимые солдаты Лукулла добыли ему на поле битвы титул императора и что он все еще стоит во главе могучего войска. Патриций настоял на том, чтобы Цицерон отобедал с ним и провел у него в доме ночь, но сначала предложил принять ванну и отдохнуть. Не знаю, что это было — безразличие или изысканные манеры, — но Лукулл даже не полюбопытствовал, в чем причина неожиданного приезда консула.

Цицерона и его телохранителей увели слуги, а я предположил, что меня разместят на половине рабов. Но вышло иначе: как личного письмоводителя консула, меня тоже провели в комнату для гостей, где я обнаружил свежую одежду. А затем произошло самое невероятное событие: даже сейчас оно заставляет меня краснеть, но я, как прилежный летописец, обязан рассказать о нем. В комнате появилась молодая рабыня. Она оказалась гречанкой, и я смог поговорить с ней на ее родном языке. Девушка — в платье с короткими рукавами — была привлекательной: тонкая, с оливковой кожей и копной черных волос, заколотых булавками, но ждущих, когда их распустят. Ей было около двадцати, и звали ее Агата. Хихикая и делая движения руками, она заставила меня раздеться и войти в крохотное квадратное помещение без окон, стены которого покрывали мозаики с морскими животными.

Я стоял в нем, чувствуя себя дураком, когда вдруг потолок исчез, и на меня полилась теплая пресная вода. Это был мой первый опыт пребывания под знаменитым душем Сергия Ораты[52], и я долго наслаждался им, пока не появилась Агата. Она провела меня в следующую комнату, где вымыла и размяла меня, — это было просто великолепно! Зубы ее были как слоновая кость, а между ними высовывался шаловливый розовый язычок. Когда я через час вновь встретился с Цицероном на террасе, то спросил его, воспользовался ли он этим удивительным душем.

— Конечно нет. В моем находилась молодая шлюха. Я никогда не слышал о подобном падении нравов. — Затем он недоверчиво посмотрел на меня. — Неужели ты решил им воспользоваться?

Я побагровел, а хозяин громко рассмеялся. Еще долго после этого, желая подразнить меня, он вспоминал душ у Лукулла.

Прежде чем сесть за стол, Лукулл показал нам свой дом. Главную часть возвела сто лет назад Корнелия, мать братьев Гракхов, но Лукулл в три раза увеличил площадь здания, добавив два крыла, террасы и бассейн, — все было вырезано в цельной скале. Виды были потрясающими, а комнаты — просто великолепными. Нас провели в подземный ход, освещенный фонарями и украшенный мозаикой, с изображениями Тесея в лабиринте. По ступенькам мы спустились к морю и вышли к помосту, который едва возвышался над водой. Здесь находился предмет особой гордости Лукулла — цепь искусственных бассейнов, заполненных рыбами самых разных видов, включая украшенных драгоценностями гигантских угрей, которые приплывали на звук его голоса. Он встал на колени, и раб подал ему серебряное ведерко, полное рыбьего корма, который Лукулл осторожно опустил в воду. Поверхность мгновенно вскипела от десятков мускулистых тел.

— У всех есть имена, — объяснил Лукулл и указал на особенно жирное создание, чьи плавники были украшены кольцами. — Этого я зову Помпеем.

Цицерон вежливо рассмеялся.

— А кто живет там? — спросил он, показав на виллу на противоположном берегу, около которой тоже были рыбные садки.

— Там живет Гортензий. Он думает, что может вырастить рыбу лучше, чем у меня. Но он сильно ошибается. Спокойной ночи, Помпей, — сказал он угрю нежным голосом. — Спи спокойно.

Я думал, что мы уже все посмотрели, но самое интересное Лукулл оставил напоследок. Мы направились по другому подземному ходу, с широкими ступенями, и спустились к основанию скалы, на которой стоял дом. Пройдя через несколько металлических ворот, охраняемых легионерами, мы подошли к ряду камер. Каждая была набита добычей, которую Лукулл захватил во время войны с Митридатом. Слуги освещали факелами горы доспехов с самоцветными камнями, щиты, блюда, кубки, черпаки, чаши, золотые стулья и ложа. Там же находились тяжелые серебряные изваяния, сундуки, доверху наполненные серебряной монетой, и золотая статуя Митридата высотой больше шести футов. Через некоторое время наши возгласы восторга стихли. Богатство было ошеломляющим.

Когда мы возвращались, в коридоре послышалось шуршание, как будто под ним бегали стаи крыс. Оказалось, что шум издавали более шестидесяти пленников — сподвижники Митридата и его военачальники. Лукулл объяснил, что намеренно сохраняет им жизнь вот уже пять лет, собираясь задействовать их в своем триумфальном шествии, а потом публично удавить.

— Вообще-то, император, я хотел поговорить с тобой именно о твоем триумфе.

Цицерон приложил руку ко рту и прочистил горло.

— Я так и подумал, — ответил Лукулл, и я увидел в свете факелов, как на его губах появилась улыбка. — Ну так что? Пройдем к столу?

Естественно, наш обед состоял из рыбных блюд — устрицы и морской окунь, крабы и угри, серая и красная кефаль. На мой вкус, еды было слишком много — я привык к более простым кушаньям и ел мало. За время обеда я не произнес ни слова, стараясь держаться на расстоянии от других гостей и подчеркивая тем самым, что мое присутствие здесь — знак особого расположения хозяина к консулу. Братья Сексты ели много и жадно, и время от времени кто-то из них выходил на улицу, в сад, чтобы громко опорожнить желудок и освободить место для следующего блюда. Цицерон, как всегда, ел очень мало, а Лукулл беспрерывно жевал и глотал — без видимого удовольствия.

Я тайно наблюдал за ним, ибо он поражал меня, как поражает до сих пор. Главным несчастьем всей его жизни был Помпей, который стал вместо него главноначальствующим на Востоке, а потом через своих сторонников в сенате отказал Лукуллу в триумфе. Многие смирились бы с этим, но только не Лукулл. У него было все, кроме одной вещи, которую он жаждал больше всего на свете. Поэтому полководец просто отказался как входить в Рим, так и складывать с себя начальствование над войсками. Вместо этого Лукулл занялся сооружением все более и более изысканных рыбных прудов. Он потерял интерес к жизни и стал равнодушен ко всему. Его семейные дела тоже шли не лучшим образом. Патриций был женат дважды. В первый раз — на сестре Клавдия, с которой он расстался из-за доноса, гласившего, что она спит со своим братом. Этот самый брат в отместку поднял против него мятеж на Востоке. Вторая жена была сестрой Катона, но ходили слухи, что она тоже ему неверна. Я никогда с ней не встречался, поэтому не мне об этом судить. Однако я видел ее ребенка, младшего сына Лукулла. Двухлетнего малыша принесла няня, чтобы он поцеловал отца на ночь. По тому, как Лукулл с ним обращался, было видно, что он очень любит мальчика. Но как только младенца унесли, глаза Лукулла вновь потускнели, и он возобновил свое безрадостное жевание.

— Итак, — сказал он между двумя глотками, — мой триумф.

К его щеке прилип кусочек рыбы, но он этого не замечал. Зрелище было не из приятных.

— Да, — повторил Цицерон, — твой триумф. Я хотел предложить голосование сразу после сенатских каникул.

— И оно будет в мою пользу?

— Я не выношу вопросов на голосование, когда не могу его выиграть.

Звуки пережевывания пищи раздались вновь.

— Помпею это не понравится.

— Помпею придется смириться с тем, что он не единственный триумфатор в этой стране.

— А тебе это зачем?

— Для меня честь — увековечить твою славу.

— Чушь. — Лукулл наконец вытер лицо салфеткой, и кусочек рыбы исчез. — Ты хочешь сказать, что проехал пятьдесят миль за день, чтобы мне это сказать? И я должен поверить?

— Боже, император, ты слишком проницателен для меня… Ну хорошо, сознаюсь, что хотел поговорить с тобой о государственных делах.

— Продолжай.

— Я убежден, что страна движется к страшным бедствиям…

Цицерон оттолкнул свое блюдо и, призвав на помощь все свое искусство, продолжил описывать положение самыми черными красками, особо остановившись на поддержке Цезарем Катилины и неслыханных предложениях последнего: отменить все долговые обязательства и захватить собственность богачей. Он не стал упоминать о том, чем эти изменения грозили Лукуллу, нежившемуся в своем дворце среди шелков и золота, — это было очевидно. Лицо нашего хозяина все больше и больше мрачнело, и, когда Цицерон закончил, он заговорил не сразу.

— И ты уверен, что Катилина получит консульство?

— Конечно. Силан станет первым консулом, а он — вторым.

— Ну, тогда нам надо его остановить.

— Согласен.

— И что ты предлагаешь?

— Именно поэтому я и приехал. Я хочу, чтобы твой триумф состоялся прямо перед выборами.

— Зачем?

— Для своего триумфального шествия ты приведешь в Рим несколько тысяч ветеранов со всей Италии.

— Естественно.

— И ты будешь всячески развлекать их и даже наградишь в честь своего триумфа.

— Конечно.

— Кого же они послушают, когда придется отдавать свой голос?

— Хочу надеяться, что меня.

— И в этом случае я точно знаю кандидата, за которого они должны проголосовать.

— Уверен, что знаешь. — на лице Лукулла появилась циничная улыбка. — За твоего старинного союзника Сервия.

— Нет-нет. Не за него. У этого бедняги нет никакой надежды на успех. Я думаю о твоем старом легате, бывшем начальнике твоих ветеранов — Луции Мурене.

Я привык к непредсказуемому ходу мыслей Цицерона, но мне никогда не приходило в голову, что он так легко может сдать Сервия. На секунду я не поверил в то, что услышал. Лукулл был удивлен не меньше меня.

— Я думал, что Сервий — один из твоих ближайших друзей.

— Речь о Римской республике, а не о кружке близких друзей. Сердце заставляет меня голосовать за Сервия, но разум говорит, что он не сможет победить Катилину. А Мурена, с твоей поддержкой, может рассчитывать на успех.

— С Муреной есть одна сложность. Его ближайший помощник в Галлии — мой бывший шурин, это чудовище, имя которого мне так неприятно, что я не хочу пачкать рот, произнося его, — скривился Лукулл.

— Ну что же, тогда его произнесу я. Мне тоже не очень нравится Клавдий. Но государственному мужу не всегда удается выбирать даже врагов, не говоря уже о друзьях. Чтобы спасти республику, мне приходится отказаться от старого и надежного товарища. Чтобы спасти республику, ты должен будешь обнять своего злейшего врага. — Он наклонился через стол и тихо добавил: — Таковы государственные дела, император. И если в один прекрасный день у нас не хватит сил, чтобы заниматься ими, нам лучше уйти и заняться разведением рыб.

Мне показалось, что на этот раз он перегнул палку. Лукулл отбросил салфетку и разразился руганью, смыслом которой было то, что он не откажется от своих убеждений, столкнувшись с угрозами. Но Цицерон, как всегда, оказался прав. Он дал Лукуллу высказаться, а когда тот закончил, ничего не ответил — просто сидел, глядя на залив и потягивая вино. Прошло много времени. От луны по водам залива тянулась серебряная дорожка. Наконец, с трудом подавляя гнев, Лукулл сказал, что, по его мнению, Мурена может стать неплохим консулом, если будет прислушиваться к советам старших. Однако Цицерон должен поднять вопрос о триумфе перед сенатом сразу после окончания каникул.

Ни тот ни другой не были расположены продолжать беседу, и мы рано разошлись по комнатам. Не успел я прийти в свою, как раздался стук в дверь. Я открыл ее и увидел Агату. Она вошла, не вымолвив ни слова. Я думал, что девушку послал управляющий Лукулла, и сказал ей, что это совсем не обязательно, но, залезая в мою кровать, Агата уверила меня, что это был ее собственный выбор. Я присоединился к ней. Между ласками мы разговаривали, и она немного поведала о себе. Ее родителей, теперь уже покойных, привели с востока как рабов; она смутно помнила родную деревню в Греции. Сначала Агата работала на кухне, а потом стала прислуживать гостям императора. Когда она состарится, ее опять отправят на кухню, если повезет, а если нет, то в поле, где она рано умрет. Служанка говорила об этом без тени жалости к себе, как будто описывала жизнь собаки или кошки. Я подумал, что Катон лишь называет себя стоиком, а эта девочка действительно была им. Она просто улыбалась своей судьбе, защищенная чувством собственного достоинства. Я сказал ей об этом, и Агата рассмеялась.

— Послушай, Тирон, — сказала она, протягивая ко мне руки, — хватит о грустном. Вот моя философия: наслаждайся недолгими мгновениями счастья, которое посылают тебе боги, ведь только в эти минуты мужчины и женщины не одиноки.

На рассвете, когда я проснулся, девушки уже не было.

Я удивил тебя, мой читатель… Помню, я и сам был удивлен. После стольких лет воздержания я перестал даже думать о таких вещах и оставил их поэтам. «Без золотой Афродиты какая нам жизнь или радость…»[53] Одно дело было знать эти слова, другое — понять их смысл.

Я надеялся, что мы задержимся еще хотя бы на одну ночь, но наутро Цицерон велел отправляться. Тайна была совершенно необходима для наших замыслов, и чем дольше хозяин оставался в Мизене, тем больше боялся, что его узнают. Поэтому после короткого заключительного разговора с Лукуллом мы отправились назад в нашем закрытом возке. Когда мы спускались к прибрежной дороге, я смотрел назад, на дом. Множество рабов трудилось в саду и передвигалось по громадной вилле, готовя ее к очередному восхитительному весеннему дню. Цицерон тоже смотрел назад.

— Они кичатся своим богатством, — пробормотал он, — а потом удивляются, почему их так ненавидят. И если Лукулл, который так и не разбил Митридата, смог получить такие огромные богатства, можешь себе представить, как богат Помпей?

Я не мог и не хотел. Мне от этого становилось дурно. Никогда раньше бездумное накопление богатства ради богатства не казалось мне таким омерзительным, как после посещения этого дома, исчезавшего за нами в голубой дымке.

Теперь, когда Цицерон определился с образом действий, ему не терпелось вернуться в Рим. По его мнению, каникулы закончились. Приехав к вечеру на свою приморскую виллу, хозяин переночевал там и с первыми лучами рассвета пустился в путь. Если Теренция и была обижена таким пренебрежением к себе и к детям, то не подала виду. Она понимала, что без них консул будет двигаться гораздо быстрее. К апрельским идам мы вернулись в Рим, и Цицерон сразу же тайно связался с Муреной. Наместник все еще находился в Дальней Галлии, но оказалось, что он направил своего помощника Клавдия для подготовки к выборам. Цицерон долго размышлял, что делать, потому что не доверял Клавдию и не хотел, чтобы Цезарь и Катилина узнали о его замыслах. Поэтому он не мог открыто появиться в доме молодого человека и решил выйти на Клавдия через его шурина, авгура Метелла Целера, что привело к незабываемой встрече.

Целер жил на Палатинском холме, недалеко от Катула, на улице с роскошными домами, смотревшими прямо на форум. Цицерон решил, что приход консула к претору никого не удивит. Но когда мы вошли, выяснилось, что хозяин на охоте. В доме присутствовала только его жена, и она вышла поприветствовать нас в сопровождении нескольких служанок. Насколько я знаю, Цицерон тогда впервые встретился с Клавдией, и она произвела на него колоссальное впечатление своей красотой и своим умом. Ей было около тридцати, и она славилась своими громадными карими глазами с длинными ресницами; «волоокая», впоследствии называл ее Цицерон. Этими глазами она искусно пользовалась, бросая на мужчин долгие призывные взгляды. У нее был выразительный рот и нежный голос, казалось предназначенный для распространения сплетен. Как и ее брат, Клавдия произносила слова с щегольским «городским» выговором. Но мужчину, который хотел узнать ее поближе, ждало разочарование: в одну секунду она могла превратиться в настоящего «Клавдия» — жесткого, безжалостного и грубого. Щеголь по имени Фетий, который пытался ее соблазнить, пустил о ней хорошую шутку: «in triclinio Соа, in cubiculo nola» (мягко стелет, да жестко спать). После этого двое старинных поклонников Клавдии, Камурций и Цезерний, отомстили Фетию от ее имени: сильно избили его, а затем, чтобы наказание соответствовало преступлению, изнасиловали до полусмерти.

Любой решил бы, что эта сторона жизни совсем чужда Цицерону, однако часть его — одна четверть — всегда тянулась к извращениям и из ряда вон выходящим поступкам, тогда как остальные три четверти выступали в сенате против безнравственности. Наверное, это было свойство характера самого консула: он всегда любил общество актеров. Ему также нравились мужчины и женщины, которые не были скучны, а никто не мог назвать Клавдию скучной.

В любом случае было видно, что они довольны встречей. Когда Клавдия, бросив на Цицерона один из своих неповторимых взглядов, с придыханием спросила, что она может сделать для него в доме своего мужа, он честно ответил, что хотел бы увидеть ее брата.

— Аппия или Гая? — спросила она, полагая, что ему нужен один из старших, не уступавших друг другу в упрямстве, честолюбии и полнейшей серьезности.

— Ни того ни другого. Я хочу переговорить с Публием.

— С Публием? Испорченный мальчишка. Он мой любимец.

Она немедленно послала раба, чтобы тот разыскал его в игорном или публичном доме, где Публий на время устроил свою берлогу. Ожидая его появления, Клавдия показывала Цицерону маски предков Целера, которые достигли консульства. Я скромно удалился в тень и не мог слышать, о чем они говорили в атриуме, но слышал их смех и понял, что причиной веселья были застывшие восковые маски поколений Метеллов, знаменитых, надо признать, своей глупостью.

Наконец появился Клавдий и отвесил Цицерону низкий, но, как мне показалось, издевательский поклон. Затем нежно поцеловал Клавдию прямо в губы и встал рядом с сестрой, положив руку ей на талию. Клавдий пробыл в Галлии больше года, но совсем не изменился. Он был красив женской красотой: густые светлые кудри, свободные одежды, небрежный, снисходительный взгляд. До сегодняшнего дня я так и не могу решить, были они с Клавдией любовниками или им просто нравилось приводить в негодование уважаемых людей. Но позже я узнал, что Клавдий вел себя так со всеми тремя своими сестрами, и поэтому Лукулл легко поверил слухам об инцесте.

Если Цицерон и пришел в негодование, он ничем себя не выдал. Виновато улыбнувшись Клавдии, он спросил, позволит ли она поговорить с ее братом наедине.

— Ну хорошо, хорошо, — ответила она с притворным недовольством. — Но учти, что я очень ревнива.

Сказав это, она долго и призывно пожимала руку консула, прежде чем скрыться в глубине дома. Цицерон и Клавдий обменялись любезностями, поговорили о Дальней Галлии и опасностях перехода через Альпы. Наконец Цицерон спросил:

— Скажи мне, Клавдий, правда ли, что твой начальник Мурена хочет стать консулом?

— Правда.

— Именно так мне и сказали. Должен признаться, меня это несколько удивило. Каким образом он, по-твоему, может победить?

— Легко. Существует много способов.

— Правда? Назови хоть один.

— Ну, например, людская благодарность: народ помнит, какие игры он устроил, перед тем как стал претором.

— Прежде чем его выбрали претором? Мальчик, это было три года назад. В государственных делах три года — это вечность. С глаз долой, из сердца вон, — по крайней мере, в Риме так и происходит. Я еще раз спрашиваю, где вы собираетесь взять голоса?

— Думаю, многие его поддержат, — по-прежнему улыбаясь, ответил Клавдий.

— Почему? Патриции будут голосовать за Силана и Сервия. Популяры — за Силана и Катилину. Кто же будет голосовать за Мурену?

— Дай нам время, консул. Подготовка к выборам еще не началась.

— Она начинается, как только заканчивается подготовка к предыдущим выборам. Ты должен был заниматься ею весь год. А кто сейчас будет спасать положение?

— Я.

— Ты?

Цицерон произнес это с таким презрением, что я невольно моргнул, и даже невероятная самоуверенность Клавдия, казалось, поколебалась.

— У меня есть опыт, — сказал он.

— Какой опыт? Ты даже не член сената.

— Ну и что, Тартар тебя забери? Зачем ты вообще ко мне пришел, если уверен, что мы проиграем?

— А кто говорит о проигрыше? — Увидев ярость на его лице, Цицерон рассмеялся. — Разве я это сказал? Молодой человек, — продолжил он, положив руку на плечо Клавдию, — я знаю кое-что о том, как одерживают верх на выборах, и хочу сказать вот что: у вас есть все надежды на победу, но только в том случае, если ты будешь делать то, что я скажу. И надо просыпаться, пока не стало слишком поздно. Именно поэтому я и хотел увидеть тебя.

Сказав так, он стал прогуливаться с Клавдием по атриуму, излагая ему свой замысел, а я шел за ними и записывал его указания.

VII

Цицерон рассказал о том, что собирается поставить вопрос Лукуллова триумфа на голосование, только самым доверенным сенаторам — брату Квинту, бывшему консулу Пизону, преторам Помптину и Флакку, — друзьям, таким как Галлий, Марцеллин и старший Фруги, и вождям патрициев, Гортензию, Катулу и Исаврику. Те, в свою очередь, сообщили остальным. Сенаторы поклялись хранить полнейшую тайну. Их известили о том, в какой день они должны обязательно явиться, и предупредили: нельзя покидать заседание, что бы ни случилось, пока оно не будет объявлено закрытым. Гибриде Цицерон ничего не сказал.

В назначенный день собралось необычно много сенаторов. Прибыли старейшие из них, давно уже не посещавшие заседаний, и я видел, что Цезарь нутром почуял угрозу. В таких случаях он обычно закидывал голову, с шумом втягивал воздух и подозрительно оглядывался (именно так он вел себя в тот день, когда его убили). Но Цицерон проделал все очень искусно. Обсуждался невероятно скучный закон, который ограничивал право сенаторов списывать за счет государства расходы на частные поездки в провинции. Именно такие законы позволяют любому дураку, который занялся государственными делами, публично высказать свое мнение; Цицерон набрал целую скамейку таких дураков и пообещал, что они смогут говорить без ограничения времени. Когда он огласил это правило, некоторые сенаторы встали, чтобы покинуть зал заседаний, а после часового выступления Квинта Корнифиция — жуткого оратора даже в свои лучшие годы — зал быстро опустел. Некоторые наши сторонники притворились, что тоже уходят, однако расположились на улице, недалеко от сената. Наконец даже Цезарь потерял терпение и удалился вместе с Катилиной.

Цицерон еще немного подождал, а потом встал и сказал, что получил новое предложение, с которым хотел бы ознакомить сенат. Он дал слово Марку, брату Лукулла, а тот, в свою очередь, зачитал письмо великого полководца, в котором тот просил сенат дать ему триумф перед выборами. Цицерон отметил, что Лукулл достаточно долго ждал своей награды, поэтому вопрос ставится на голосование. К этому времени скамьи патрициев опять заполнились — вернулись те, кто находился неподалеку. На скамьях же популяров не было почти никого. Посыльный помчался за Цезарем. В это время все, кто выступал за присуждение триумфа Лукуллу, окружили его брата, и их пересчитали по головам. Цицерон объявил, что предложение прошло ста двадцатью голосами против шестнадцати, и закрыл заседание. Он вышел из здания, окруженный ликторами, как раз тогда, когда перед дверью показались Цезарь и Катилина. По-видимому, они поняли, что их обвели вокруг пальца и вынудили сделать серьезную уступку, но им потребовалась пара часов, чтобы оценить размер поражения. Пока же они отошли в сторону и позволили консулу пройти. Это была восхитительная минута, и за обедом тем вечером Цицерон несколько раз возвращался к ней.

Неприятности в сенате начались на следующий день. Естественно, скамьи популяров были полны, а само заседание превратилось в неразбериху. К этому времени Красс, Цезарь и Катилина поняли, чего добивался Цицерон; один за другим они поднимались с требованием повторить голосование. Но Цицерон не поддавался. Он подтвердил, что решение принято при достаточном кворуме, Лукулл заслуживает триумфа, а люди нуждаются в представлении, которое поднимет им настроение; поэтому он считает, что вопрос исчерпан. Однако Катилина отказался сесть и продолжал требовать повторного голосования. Цицерон спокойно попытался перейти к закону о расходах на поездки. Так как шум не прекращался, я подумал, что ему придется приостановить заседание. Однако Катилина еще не расстался с надеждой победить в загородке для голосования, а не с помощью оружия и понимал, что консул прав в одном: простым жителям всегда нравятся триумфы, и они не поймут, почему обещанный вчера триумф вдруг отбирают у них. В последний миг он плюхнулся на переднюю скамью, в злобе и отчаянии ударив кулаком по сиденью. Таким образом, все успокоились: Лукулл получит свой день славы в Риме.

В тот же вечер к Цицерону пришел Сервий. Он резко отказался от предложенного вина и потребовал сказать, верны ли слухи.

— Какие слухи?

— Слухи о том, что ты отрекся от меня и теперь поддерживаешь Мурену.

— Конечно нет. Я буду голосовать за тебя и любому, кто спросит меня, посоветую сделать так же.

— А тогда почему ты решил уничтожить все мои надежды, согласившись наполнить город легионерами Мурены на неделе выборов?

— Выбор дня триумфа полностью зависит от триумфатора, то есть от Лукулла. — Ответ Цицерона был правдой с точки зрения закона, но совершенно не соответствовал действительности. — Ты уверен, что не хочешь выпить?

— Ты что, действительно считаешь меня глупцом? — Согнутую фигуру Сервия обуревали чувства. — Это же ничем не прикрытый подкуп. Честно предупреждаю тебя, консул: я предложу сенату закон, который сделает противоправными любые банкеты или празднества, проводимые кандидатами или их доверенными лицами накануне выборов.

— Послушай, Сервий, я дам тебе маленький совет. Деньги, игры и другие развлечения всегда были частью подготовки к выборам, и так будет впредь. Нельзя просто сидеть и ждать, когда люди за тебя проголосуют. Ты должен устраивать представление. Проследи, чтобы тебя везде сопровождало множество твоих сторонников. Потрать немного денег, ведь ты можешь себе это позволить.

— Это называется подкупом избирателей.

— Нет, это называется подогреванием их любопытства. Помни, что большинство избирателей — бедняки. Они должны знать, что их голос имеет свою цену и «большой» человек готов платить за их поддержку, хотя бы и раз в году. Потому что это все, что у них есть.

— Цицерон, ты меня поражаешь. Я никогда не ожидал, что римский консул скажет подобное. Власть полностью разложила тебя. Я представлю свой закон завтра. Катон встанет на мою сторону, и я надеюсь на твою поддержку — иначе страна сделает свои выводы.

— Вот Сервий как он есть! Законник, а не государственный муж! Ты что, вправду не понимаешь? Если люди увидят, как ты собираешь порочащие сведения, вместо того чтобы убеждать проголосовать за тебя, они решат, что ты потерял уверенность в себе! А во время подготовки к выборам это самое страшное.

— Пусть думают что хотят. Решать будут суды. Для этого они и существуют.

На этом они расстались. Сервий был прав в одном: Цицерон, как консул, не мог позволить, чтобы его заподозрили в потворстве подкупу. Он был вынужден поддержать закон об изменении порядка выделения денег на подготовку к выборам, который собирались внести Сервий и Катон.

Обычно подготовка продолжалась четыре недели, но на этот раз заняла все восемь. Были потрачены невероятные средства. Патриции стали собирать деньги для Силана, и каждый сделал свой взнос. Катилина получил помощь от Красса. Лукулл выделил один миллион сестерциев для Мурены. Только Сервий нарочито не тратил ничего, а ходил с вытянутым лицом вместе с Катоном в сопровождении письмоводителей, которые записывали каждое нарушение в расходовании средств. Рим постепенно заполнялся ветеранами Мурены, разбившими лагерь на Марсовом поле. Там они находились днем, а вечером появлялись в городе, совершая набеги на таверны и публичные дома. Катилина ответил вызовом своих сторонников с северо-запада, из Этрурии. Злобные и отчаянные, они появились из девственных лесов и болот этого беднейшего края: бывшие легионеры, разбойники и пастухи. Публий Корнелий Сулла, племянник бывшего диктатора, который поддерживал Катилину, заплатил за гладиаторов, которые пришли якобы для того, чтобы развлекать горожан, а на самом деле — чтобы запугивать их. Во главе этой шайки опытных солдат и искателей удачи стоял бывший центурион Гай Манлий, который натаскивал их в полях напротив Марсова поля. Между теми и другими начались ужасные стычки. Кого-то забивали дубинками, кто-то тонул. Катон в сенате обвинил Катилину в устройстве беспорядков, и тот медленно поднялся на ноги.

— Если попытаются разжечь пожар, который будет угрожать моему благополучию, я потушу его не водой, а развалинами[54].

Повисла тишина, однако, когда смысл этих слов дошел до присутствовавших, в зале раздались возгласы: «Слушайте, слушайте!» — Катилина впервые публично намекнул, что готов к применению силы. Я записывал прения, сидя на своем обычном месте, ниже и левее от Цицерона, который восседал в своем курульном кресле. Сразу же углядев возникшую возможность, он встал и поднял руку, требуя тишины:

— Граждане, все это очень серьезно. Мы должны хорошо понимать значение того, что только что услышали. Писец, зачитай собранию слова Сергия Катилины.

Я даже не успел испугаться, когда в первый и последний раз обратился к сенату Римской республики:

— «Если попытаются разжечь пожар, который будет угрожать моему благополучию, я потушу его не водой, а развалинами».

Я произнес это как можно громче и быстро сел. Мое сердце билось так, что, казалось, сотрясается все тело. Катилина, все еще стоя на ногах и склонив голову набок, смотрел на Цицерона с выражением, которое я едва могу описать: в нем были высокомерие, презрение, неприкрытая ненависть и, может быть, даже немного страха — смесь чувств, которые могут толкнуть отчаянного человека на отчаянные поступки. Цицерон, сделав свое замечание, махнул Катону: «продолжай». Один я сидел достаточно близко к нему, чтобы увидеть, как дрожат его руки.

— Слово все еще принадлежит Марку Катону, — произнес он.

В тот вечер Цицерон попросил Теренцию переговорить с любовницей Курия, поставлявшей нам сведения, и попытаться выяснить, что же Катилина имел в виду.

— Скорее всего, он понял, что проиграет, и это делает его опасным. Он может сорвать голосование. «Развалины»? Попробуй выяснить, может быть, она знает, почему он использовал именно это слово.

Триумф Лукулла должен был состояться на следующий день, и, естественно, Квинт опасался за безопасность Цицерона. Но сделать было ничего нельзя. Изменить путь шествия мы не могли — он определялся древним обычаем. Соберется много народу, и убийца легко сможет воткнуть длинный меч в консула, а затем скрыться в толпе.

— Это всегда так, — сказал Цицерон. — Если человек решил тебя убить, он это сделает. Особенно если при этом не боится умереть. Придется положиться на волю Провидения.

— И на братьев Секстов, — добавил Квинт.

Ранним утром следующего дня Цицерон вывел весь сенат на Марсово поле к Общественному дому, где Лукулл расположился перед своим въездом в город, окруженный палатками своих ветеранов. Со свойственным ему высокомерием Лукулл заставил сенаторов ждать его некоторое время, а когда наконец появился, оказалось, что его одежда — из золота, а лицо выкрашено красной краской. Цицерон зачитал решение сената, а затем передал ему лавровый венок. Лукулл высоко поднял его и медленно сделал полный оборот вокруг себя, под приветственные крики ветеранов, а затем водрузил венок на голову. Я теперь считался работником казначейства и занял свое место в процессии, после магистратов и сенаторов, но перед военными трофеями и пленниками: несколькими родственниками Митридата, младшими придворными и его военачальниками. Мы вошли в Рим через Триумфальную арку, и в моей памяти остались прежде всего удушающая летняя жара и искаженные криками лица людей, толпившихся вдоль нашего пути. В воздухе висел резкий запах быков и мулов, тащивших повозки, груженные золотом и предметами искусства. Мычание животных смешивалось с криками зевак, а где-то далеко за нами, как отдаленный гром, раздавалась железная поступь легионеров. Должен сказать, что обстановка была довольно неприятной — весь город провонял запахом животных и походил на скотный двор. Вонь преследовала нас, даже когда мы прошли через Большой цирк, поднялись по Священной дороге до форума и остановились там, ожидая остальных. У входа в государственную тюрьму стоял палач, окруженный своими помощниками. Он был мясником и выглядел как мясник — приземистый и широкий, в кожаном переднике. Здесь толпа была самой густой. Как всегда, людей притягивала близость смерти. Помощники палача отводили несчастных пленников — скованных друг с другом за шею, с лицами, красными от солнечных лучей, под которые они попали после нескольких лет, проведенных в темноте, — в здание, где их душили. К счастью, это делалось не на виду у толпы, однако я заметил, что Цицерон, разговаривая с Гибридой, старался не смотреть в ту сторону. В нескольких шагах от него Катилина наблюдал за действиями первого консула с каким-то похотливым выражением лица.

Это мои главные воспоминания, касающиеся того триумфа. Могу добавить только, что, когда Лукулл в своей колеснице ехал по форуму, его сопровождал верхом на коне Мурена, прибывший наконец в Рим, — провинцию он оставил на своего брата. Толпа встретила его рукоплесканиями. Кандидат в консулы выглядел как истинный герой войны, в блестящем панцире, с развевающимися пурпурными перьями на шлеме. Он все еще производил сильное впечатление, хотя уже давно не участвовал в сражениях и слегка отяжелел в своей Галлии. Оба мужчины спешились и стали взбираться по ступеням к Капитолию, где их уже ждал Цезарь с остальными жрецами. Впереди шел, конечно, Лукулл, но его легат отставал всего на пару шагов, и я восхитился гением Цицерона, который собрал для Мурены столько избирателей. Каждый ветеран получил по девятьсот пятьдесят драхм (что равнялось их четырехлетнему заработку), а затем жителям города и пригородов был предложен роскошный банкет.

— Если Мурена после этого не победит, — сказал Цицерон, — ему останется только убить себя.

На следующий день народное собрание одобрило закон Сервия и Катона. Когда Цицерон вернулся домой, его встретила Теренция. Ее белое как мел лицо тряслось, но голос был спокойным. Она только что вернулась из храма Благой Богини со страшными новостями. Цицерон должен мужаться. Ее подруга, благородная женщина, которая пришла, чтобы предупредить его о надвигающейся опасности, сегодня утром была найдена мертвой в проулке позади своего дома. Голова была размозжена молотком, горло разрезано, а внутренности удалены.

Придя в себя от шока, Цицерон немедленно призвал Квинта и Аттика. Они явились и с ужасом выслушали его рассказ. Их первой заботой была безопасность консула. Решили, что ночью двое мужчин станут следить за нижними покоями. Днем его будут сопровождать телохранители. В сенат надо ходить каждый раз другой дорогой. Для охраны входной двери купят свирепую собаку.

— И долго я буду жить как узник? До своей смерти?

— Нет, — ответила Теренция, еще раз обнаруживая свой редкий дар смотреть прямо в корень. — До смерти Катилины. Пока он в Риме, покоя тебе не будет.

Хозяин понял, что она права, и неохотно дал согласие. Аттик послал гонца к всадникам.

— Но почему он убил ее? — громко спрашивал Цицерон. — Если он подозревал, что она мой соглядатай, то почему просто не предупредил Курия, что при ней надо держать язык за зубами?

— Потому, — ответил Квинт, — что ему нравится убивать.

Цицерон ненадолго задумался, а потом обратился ко мне:

— Пошли ликтора за Курием. Надо сказать ему, что я хочу немедленно видеть его.

— Хочешь пригласить в дом члена заговора против самого себя? — воскликнул Квинт. — Ты сошел с ума!

— Я буду не один. Вы останетесь рядом. Возможно, он не придет. Но если придет, мы сможем хоть что-то узнать. — Он посмотрел на наши встревоженные лица. — У кого-нибудь есть лучшее предложение?

Такового не было, и я отправился к ликторам, которые играли в кости в углу атриума. Я велел самому молодому из них привести Курия.

Это был один из тех бесконечных жарких летних дней, когда кажется, что солнце вообще никогда не зайдет, и я помню, как было тихо — пылинки неподвижно висели в солнечных лучах. В такие вечера, когда слышны только чириканье птиц и писк насекомых, Рим кажется самым древним местом на земле: таким же древним, как сама Земля, и совершенно неподвластным времени. Невозможно было поверить, что в это самое время в сенате — сердце Рима — действовали силы, способные уничтожить его. Мы молча сидели вокруг стола, слишком напряженные, чтобы есть поданные нам кушанья. Появились дополнительные телохранители, вызванные Аттиком, и расположились в прихожей. Через пару часов, когда на город спустились сумерки, а рабы стали зажигать свечи, я решил, что Курия не нашли или он отказался прийти. Но вот входная дверь открылась и захлопнулась, в комнате появился ликтор в сопровождении сенатора, который подозрительно обвел взглядом присутствовавших — сначала Цицерона, потом Аттика, Квинта, Теренцию и меня. Затем он опять посмотрел на Цицерона. Курий, надо признать, хорошо выглядел. Его грехом были азартные игры, а не пьянство: мне кажется, что метание костей не оставляет таких следов на лице человека, как выпивка.

— Ну что же, Курий, — тихо сказал Цицерон. — То, что произошло, ужасно.

— Я буду говорить только с тобой. Один на один.

— Один на один? Боги свидетели, что ты будешь говорить перед всеми жителями Рима, если я тебе прикажу! Это ты убил ее?

— Будь ты проклят, Цицерон! — выругался Курий и бросился на консула, однако Квинт мгновенно обездвижил его.

— Спокойнее, сенатор, — предупредил он.

— Это ты убил ее? — повторил свой вопрос Цицерон.

— Нет!

— Но ты знаешь, кто это сделал?

— Знаю! Ты это сделал! — Курий попытался отбросить Квинта, но брат Цицерона, старый солдат, легко остановил его. — Это ты, ублюдок, убил ее! — закричал он опять, пытаясь вырваться из рук Квинта. — Убил ее, сделав своим соглядатаем!

— За это я готов ответить, — проговорил Цицерон, холодно глядя на мужчину. — А ты готов? — (Курий пробормотал что-то неразборчивое, вырвался из рук Квинта и отвернулся.) — Катилина знает, что ты здесь? — (Курий покачал головой.) — Уже хорошо. А теперь послушай меня. Я даю тебе возможность, если у тебя хватит мозгов ею воспользоваться. Ты вверил свою судьбу сумасшедшему. Если раньше ты этого не знал, пора понять сейчас. Как Катилина узнал, что она была у меня?

Опять Курий пробормотал что-то непонятное. Цицерон приложил ладонь к уху.

— Что, что ты говоришь? — спросил он.

— Это я ему сказал. — Курий смотрел на Цицерона глазами, полными слез. Он ударил себя в грудь. — Она сказала мне, а я — ему!

Он продолжал сильно ударять себя в грудь — так некоторые восточные жрецы оказывают уважение умершим.

— Я должен знать все. Ты меня понимаешь? Мне нужны имена, адреса, замыслы, назначенные дни. Я должен знать, кто и где нанесет мне удар. Если ты не скажешь, то совершишь государственную измену.

— И совершу предательство, если скажу.

— Предательство зла есть благодеяние. — Цицерон поднялся на ноги, положил руки на плечи Курия и сурово посмотрел ему в лицо. — Когда твоя женщина пришла ко мне, она беспокоилась и о моей, и о твоей безопасности. И заставила меня поклясться жизнью моих детей, что я обеспечу тебе неприкосновенность, если заговор будет раскрыт. Подумай о ней, Курий. Представь, как она лежит там — красивая, смелая и мертвая. Будь достоин ее любви и памяти, действуй так, как хотела она.

Курий рыдал. Я тоже еле сдерживал слезы, рисуя себе эту печальную картину: вместе с обещанием неприкосновенности эта картина сделала свое дело. Когда Курий пришел в себя, он дал слово Цицерону известить его, как только станет что-нибудь известно о замыслах Катилины. Итак, мы по-прежнему могли рассчитывать на поток сведений из вражеского стана, хоть он и был скудным.

Ждать пришлось недолго.

Следующий день был последним перед выборами, и Цицерону предстояло председательствовать в сенате. Однако из-за угрозы нападения ему пришлось добираться до сената кружным путем — вокруг Эсквилинского холма и вниз, по Священной дороге. Времени на это ушло в два раза больше обычного, и мы появились в сенате лишь к полудню. Курульное кресло Цицерона поставили около входной двери, и он сидел в тени, окруженный ликторами, читая письма и ожидая авгуров. Несколько сенаторов спросили его, знает ли он, что́ Катилина сказал утром. По всей видимости, тот выступил перед своими сторонниками у себя дома, будучи очень возбужденным. Цицерон ответил отрицательно и послал меня выяснить, в чем дело. Я прошел по сенакулуму и обратился к нескольким сенаторам, с которыми у меня сложились дружеские отношения. Зал гудел от слухов. Одни говорили, что Катилина призвал к убийству богатейших жителей Рима, другие — что он призвал к восстанию. Я записал несколько предположений и уже собирался вернуться к Цицерону, когда Курий протиснулся мимо меня и незаметно сунул мне в руку записку. Он был болезненно бледным от ужаса.

— Передай это консулу, — прошептал он мне и, прежде чем я смог ответить, исчез.

Я оглянулся. Более ста сенаторов разговаривали, разбившись на небольшие кучки. Насколько я мог судить, никто не видел нас вместе.

Я поспешно вернулся к Цицерону и, нагнувшись к его уху, передал записку, сказав, что это от Курия. Он развернул ее, прочитал — и его лицо напряглось. В записке было сказано, что его собираются убить завтра, во время голосования. Именно в эту минуту появились авгуры и провозгласили, что предзнаменования благоприятны.

— Вы уверены? — спросил Цицерон мрачным тоном.

Они торжественно подтвердили свое предсказание.

Я видел, что хозяин просчитывает свой следующий ход. Наконец он встал, знаком велел ликторам забрать кресло и прошел вслед за ними в зал заседаний с его прохладой. Сенаторы направились туда же.

— Мы знаем, что именно Катилина сказал этим утром?

— В точности — нет.

Пока мы шли по проходу, хозяин тихо сказал мне:

— Боюсь, что такая опасность существует. Если подумать, они точно знают, где я окажусь завтра, — на Марсовом поле, чтобы наблюдать за голосованием. И меня будут окружать тысячи людей. Десять — двадцать вооруженных преступников спокойно смогут прорваться сквозь толпу и убить меня.

Мы подошли к помосту. Консул поднялся на него, поискал глазами людей в белых тогах и спросил меня:

— Квинт здесь?

— Нет, он вербует сторонников.

Действительно, многие сенаторы отсутствовали. Все кандидаты в консулы и большинство кандидатов в трибуны и преторы, включая Квинта и Цезаря, решили посвятить день встречам с избирателями, а не государственным делам. Только Катон был на своем месте, изучая казначейские счета. Цицерон состроил гримасу и смял записку Курия в руке. Так он стоял несколько минут, пока не понял, что сенаторы внимательно наблюдают за ним.

— Граждане, — объявил он. — Мне только что доложили об обширном и разветвленном заговоре против республики, одна из целей которого — убийство первого консула. — (Послышались вздохи.) — Чтобы проверить и обсудить это, я предлагаю отложить начало завтрашнего голосования до того времени, когда мы сможем правильно оценить опасность. Есть возражения?

В последовавшем за этим возбужденном шепоте невозможно было ничего разобрать.

— В таком случае заседание объявляется закрытым до рассвета завтрашнего дня.

С этими словами Цицерон спустился в зал, сопровождаемый ликторами.

В Риме наступило замешательство. Цицерон направился прямо домой и занялся выяснением того, что конкретно сказал Катилина, — рассылал писцов и посыльных к тем, кто мог что-нибудь сообщить. Мне было велено привести Курия из его дома на Авентинском холме. Сначала его слуга отказался впустить меня — сенатор никого не принимает, объяснил он, — но я велел сообщить, что прибыл от Цицерона, и меня впустили. Курий находился в полном расстройстве, снедаемый страхом перед Катилиной и одновременно — боязнью быть обвиненным в убийстве консула. Сенатор наотрез отказался пойти со мной и встретиться с Цицероном — это было слишком опасно. Я с большим трудом уговорил Курия рассказать об утренней встрече в доме Катилины.

Он рассказал, что там собрались все сторонники Катилины: одиннадцать сенаторов, включая его самого, полдюжины всадников, из которых он назвал Нобилиора, Статилия, Капита и Корнелия, а также бывший центурион Манлий и десятки мятежников из Рима и со всей Италии. Сцена была весьма драматичной. В комнатах ничего не было — Катилина разорился, и дом заложили. В нем оставался только серебряный орел, бывший личным штандартом консула Мария, когда тот выступил против патрициев. Катилина, по словам Курия, сказал следующее (я записывал под его диктовку):

— С того времени, как кучка могущественных людей целиком захватила власть в государстве, цари и тетрархи — их постоянные данники, народы и племена платят им подати, мы, все остальные, деятельные, честные, знатные и незнатные, были чернью, лишенной влияния, лишенной авторитета, зависевшей от тех, кому мы, будь государство сильным, внушали бы страх. Поэтому всякое влияние, могущество, магистратуры, богатства находятся у них в руках там, где они хотят; нам оставили они неудачи на выборах, судебные преследования, приговоры, нищету. Доколе же будете вы терпеть это, о храбрейшие мужи? Не лучше ли мужественно умереть, чем позорно лишиться жалкой и бесчестной жизни, когда ты был посмешищем для высокомерия других? Но поистине богов и людей привожу в свидетели! — победа в наших руках. Сильна наша молодость, дух могуч. Напротив, у них с годами и вследствие их богатства все силы ослабели. Надо только начать, остальное придет само собой. И право, кто, обладая духом мужа, может стерпеть, чтобы у тех людей были в избытке богатства, дабы они проматывали их, строя дома на море и сравнивая с землей горы, а у нас не было средств даже на необходимое; чтобы они соединяли по два дома и больше, а у нас нигде не было семейного очага? Покупая картины, статуи, чеканную утварь, разрушая новые здания, возводя другие — словом, всеми способами тратя и на ветер бросая деньги, они, однако, при всех своих прихотях, промотать богатства свои не могут. А вот у нас в доме нужда, вне стен его — долги, скверное настоящее, гораздо худшее будущее. Словом, что нам остается, кроме жалкой жизни? Так пробудитесь! Вот она, вот она, столь вожделенная свобода! Кроме того, перед вами богатства, почет, слава. Фортуна назначила все это в награду победителям. Положение, время, судебные преследования, нищета, великолепная военная добыча красноречивее, чем мои слова, побуждают вас действовать. Располагайте мною либо как военачальником, либо как простым солдатом; я буду с вами и духом, и телом. Именно так надеюсь я поступать, сделавшись консулом, если только меня не обманывает предчувствие и вы предпочитаете быть рабами, а не повелевать[55].

Так или почти так звучала речь Катилины. Произнеся ее, бунтовщик удалился во внутренние покои, чтобы переговорить со своими ближайшими сторонниками, включая Курия. Здесь, за плотно закрытой дверью, Катилина напомнил им о клятве на крови и заявил, что настал час нападения. Было предложено убить Цицерона на следующий день, на Марсовом поле, во время голосования. Курий утверждал, что присутствовал только при начале встречи, а потом выскользнул из комнаты, чтобы предупредить Цицерона. Он отказался дать письменные показания под присягой. Предатель настаивал на том, что не выступит в качестве свидетеля. Его имя не должно упоминаться ни под каким видом.

— Ты должен сказать консулу, что, если он вызовет меня, я буду все отрицать.

Когда я вернулся к дому Цицерона, входная дверь была заперта на засов, впускали только тех, кого знали в лицо и кому доверяли. Квинт и Аттик уже были в комнате для занятий, когда я вошел туда. Я передал то, что сказал Курий, и показал запись речи Катилины.

— Ну, теперь он у меня в руках! — воскликнул Цицерон. — На этот раз он зашел слишком далеко.

Консул послал за вождями сенатских партий. В тот день их пришло не меньше десятка, включая Гортензия и Катула. Цицерон показывал им то, что сказал Катилина, вместе с неизвестно чьей запиской, предупреждавшей об убийстве. Но когда хозяин отказался сообщить, от кого он получил сведения («я дал слово»), я увидел, что многие, особенно Катул, некогда большой друг Катилины, относятся к ним с недоверием. Расстроенный их отношением, Цицерон стал терять уверенность в себе. В государственных делах, как и в жизни, бывают минуты, когда все, что бы ты ни сделал, плохо. В тот день случилось именно так. Проводить выборы, никому ничего не сказав, было сумасшествием. Перенос их на более позднее время выглядел бы сейчас проявлением беспричинного страха. Цицерон провел бессонную ночь, размышляя над тем, о чем будет говорить в сенате утром. Эта ночь сказалась на нем. Он выглядел как человек, измученный сильнейшим напряжением.

В то утро, когда сенат возобновил работу, на скамьях не было ни одного свободного места. Знамения были изучены, и двери открылись сразу после восхода солнца. И тем не менее уже чувствовалась летняя жара. Все ждали ответа на один вопрос: состоятся выборы консулов или нет? Снаружи, на форуме, было полно жителей Рима, в основном сторонников Катилины, и их требования разрешить выборы, выкрикиваемые злыми голосами, были хорошо слышны в зале. За городскими стенами, на Марсовом поле, устанавливались загоны и урны для голосования. Когда Цицерон встал, я увидел Катилину, сидевшего на первой скамейке, окруженного приятелями и, как всегда, совершенно спокойного. Цезарь со скрещенными на груди руками располагался неподалеку.

— Граждане, — начал Цицерон. — Ни один консул не вмешается с легким сердцем в священный процесс выборов, особенно я, обязанный всем, что у меня есть, выбору народа Рима. Но вчера мне сообщили о заговоре, цель которого — нарушить этот священный ритуал, о заговоре, происках, соглашении отчаявшихся людей, которые хотели воспользоваться суматохой в день голосования, чтобы убить вашего консула, вызвать хаос в городе и, воспользовавшись этим, захватить власть в стране. И этот недостойный замысел родился не где-то за границей, не среди преступного отребья, но в самом сердце нашего города, в доме Сергия Катилины.

Сенаторы молча выслушали, как Цицерон зачитал анонимную записку Курия («Ты будешь убит завтра, во время голосования») и речь Катилины («Доколе же будете вы терпеть это, о храбрейшие мужи»). Все уставились на Катилину.

— После этого призыва к бунту, — закончил Цицерон, — Катилина удалился со своими соратниками, чтобы обсудить, и уже не в первый раз, как лучше убить меня. Вот все, что я знаю, граждане, и что я посчитал своим долгом рассказать вам, дабы вы решили, как нам поступить.

Он сел. Через какую-то минуту раздался крик: «К ответу!» — и все стали повторять, бросая эти слова в Катилину, как дротики: «К ответу! К ответу! К ответу!»

Катилина пожал плечами, слегка улыбнулся и поднялся на ноги. Он был могучим, крепким мужчиной; одного его присутствия было достаточно, чтобы в помещении воцарилась тишина.

— В те далекие времена, когда предки Цицерона спали с козами, или как еще они удовлетворяли себя в тех горах, с которых он спустился… — Катилину прервал смех, доносившийся и из той части зала, где сидели Гортензий и Катул; преступнику пришлось подождать, пока смех не стих. — Так вот, в те далекие времена, когда мои предки были консулами, а республика была намного моложе и жизнеспособнее, нами управляли воины, а не законники. Наш многомудрый консул обвиняет меня в заговоре. Со своей стороны, я считаю, что только хочу восстановить справедливость. Когда я смотрю на эту республику, граждане, то вижу два тела: одно, — он указал на скамьи патрициев и Цицерона, который сидел не шевелясь, — слабое и с глупой головой. Другое, — он указал в сторону форума за дверями, — сильное, но совсем без головы. Я знаю, какое тело мне нравится больше, и, пока я жив, у него всегда будет голова.

Читая это сейчас, я не могу понять, почему Катилину не схватили и не обвинили в государственной измене там же, на месте. Но у него имелись могущественные защитники, и не успел он сесть, как Красс уже был на ногах. Да, Марк Лициний Красс — я мало уделил ему места на этих страницах, но позвольте мне исправиться. Этот охотник за завещаниями умирающих женщин, этот ростовщик, ссужающий деньги под ужасающие проценты, этот владелец трущоб, этот перекупщик и барахольщик, этот бывший консул, лысый, как яйцо, и крепкий, как кремень, — этот Красс мог быть, когда хотел, блестящим оратором, а в то июльское утро он очень старался.

— Простите мне мою бестолковость, собратья, — сказал он, — может быть, это моя вина, но я внимательнейшим образом выслушал нашего консула — и не услышал ни одного доказательства в пользу переноса выборов хоть на мгновение. Что подтверждает существование так называемого заговора? Записка невесть от кого? Но ее мог написать сам консул или один из множества желающих сделать это за него! Запись речи? На меня она не произвела большого впечатления. Наоборот, она напомнила мне те речи, которые любил произносить наш смелый «новый человек» Марк Туллий Цицерон до того, как перешел в стан моих друзей — патрициев, сидящих на противоположных скамьях!

Это был очень сильный ход. Красс приподнял пальцами полы тоги, раздвинул руки и принял позу деревенского жителя, высказывающего свое просвещенное мнение по поводу овец на рынке.

— Богам известно — вы все это знаете, и я благодарю за это Провидение, — что я не беден. Я ничего не выигрываю от отмены всех долгов, напротив, многое теряю. Но я не думаю, что Катилину можно исключить из списка кандидатов или что эти выборы можно отложить на основе неубедительных свидетельств, которые мы только что выслушали. Поэтому я предлагаю вот что: голосование начинается немедленно, это заседание объявляется закрытым, и все мы отправляемся на Марсово поле.

— Поддерживаю предложение! — выкрикнул Цезарь, вскакивая на ноги. — И требую, чтобы голосование началось немедленно, чтобы мы больше не тратили время на оттяжки. Согласно нашим древним обычаям, выборы консулов и преторов должны завершиться до захода солнца.

Одно или два зернышка овса могут мгновенно нарушить равновесие тонко настроенных весов, и обстановка в сенате изменилась тоже мгновенно. Те, кто всего несколько минут назад обвинял Катилину, теперь во весь голос требовали начать выборы. Цицерон мудро решил поставить вопрос на голосование.

— Настроения в сенате очевидны, — сказал он каменным голосом. — Голосование начнется немедленно. — И тихо добавил: — И пусть боги защитят нашу республику.

Не думаю, что его услышали многие, и уж конечно, не Катилина и его шайка, которые даже не позволили консулу первым покинуть помещение, как того требовала простейшая вежливость. Потрясая кулаками в воздухе, рыча от торжества, они проложили себе дорогу через забитый зеваками вход на форум.

Цицерон попал в ловушку. Он не мог вернуться домой — его объявили бы трусом. Он должен был следовать за Катилиной — без него, как высшего магистрата, на Марсовом поле ничто не могло начаться. Квинт, для которого безопасность брата всегда стояла на первом месте и который предвидел именно этот исход, принес в сенат свой старый солдатский нагрудник и настоял, чтобы Цицерон надел его под тогу. Могу сказать, что хозяину эта мысль не понравилась, но в тот решающий миг он позволил себя уговорить. Несколько сенаторов встали в круг, прикрывая Цицерона; я помог ему снять тогу, вместе с Квинтом надел на него нагрудник и сверху — тогу. Твердые края нагрудника были хорошо видны под белой шерстяной тогой, но Квинт убедил его, что это даже к лучшему: отвлечет внимание убийцы. Защищенный таким образом, плотно окруженный сенаторами и ликторами, Цицерон с высоко поднятой головой вышел из здания сената навстречу дню голосования с его шумом и блеском.

Народ брел на запад, в сторону Марсова поля, и мы двигались вместе с потоком людей. Вокруг Цицерона собиралось все больше и больше сторонников, пока наконец между ним и толпой не образовалось пять рядов защитников. Большая толпа может быть ужасной — это чудовище, которое не ощущает собственной силы и под воздействием малейшего толчка способно качнуться в ту или иную сторону, давя и калеча всех. В тот день толпа на выборном поле была невероятных размеров, и мы врезались в нее, как топор в деревянное полено. Я был рядом с Цицероном, и наши защитники крутили и двигали нас, пока мы не добрались до консульского места. Оно состояло из длинного помоста, на который вели ступеньки, и палатки за ним, где консул мог отдохнуть. С одной стороны от помоста стоял загон для кандидатов. В нем было около двадцати человек — выбирали обоих консулов и восьмерых преторов. Катилина разговаривал с Цезарем, и, когда они увидели Цицерона, с красным от жары лицом, в броне, оба рассмеялись и стали показывать на него пальцами.

— Не надо было надевать эту гадость, — пробормотал Цицерон. — Из-за нее я потею, как свинья, а она даже не защищает голову и шею.

Но поскольку голосование и так задержалось, у него не было времени снять броню, и консул немедленно начал совещаться с авгурами. Они объявили, что знамения благоприятны, и Цицерон велел начинать. Вместе с кандидатами он забрался на помост и недрогнувшим голосом прочитал наизусть все необходимые молитвы, без единой ошибки.

Раздались звуки труб, над Яникулом взвился красный флаг. Первые центурии прошли по мосту, чтобы проголосовать. После этого надо было поддерживать беспрерывное движение колонн, которые двигались час за часом, а солнце направляло на всех свои безжалостные лучи, и Цицерон варился в своем нагруднике, как в котле.

Я почему-то уверен, что его попытались бы убить именно в этот день, если бы он не сделал того, что сделал.

Заговору требуется тайна, и злоумышленников испугало то, что мой хозяин поведал столько всего об их намерениях. Слишком много людей следило за происходящим: если бы на Цицерона напали, сразу стало бы понятно, кто это сделал. Кроме того, он поднял тревогу, и вокруг него собралось столько друзей и союзников, что для убийства потребовались бы многие десятки фанатиков.

Поэтому голосование шло как обычно, никто не пытался угрожать консулу. Он даже получил маленькое удовольствие — объявил, что его брат избран претором. Но за Квинта подали меньше голосов, чем предполагалось, в то время как Цезарь далеко опередил всех. Итоги консульских выборов были предсказуемыми: Юний Силан на первом месте, Мурена — на втором, Сервий и Катилина — на последнем. Катилина отвесил издевательский поклон Цицерону и покинул поле вместе со своими сторонниками: он не ожидал ничего другого. Сервий же, напротив, воспринял свое поражение очень болезненно и после оглашения итогов пришел в палатку Цицерона. Там он разразился гневной тирадой — Цицерон, мол, допустил самый неслыханный подкуп избирателей за всю историю республики.

— Я буду оспаривать итоги выборов в суде. Мой случай возмутителен. Борьба ни в коем случае не закончена.

Он удалился в сопровождении своих помощников, нагруженных свитками, что свидетельствовали о допущенных нарушениях.

Измученный Цицерон сидел в своем кресле. Он выругался, увидев, что Сервий уходит.

Я попытался его успокоить, но хозяин грубо велел мне заткнуться и помочь ему снять эту чертову броню. Твердые края нагрудника натерли ему кожу. Когда Цицерон наконец освободился от него, он схватил нагрудник обеими руками и забросил за палатку.

VIII

Цицерон погрузился в глубочайшее уныние. Я никогда еще не видел его в таком состоянии. Теренция с детьми отправилась в Тускул, чтобы провести остаток лета в прохладе, среди возвышенностей, а консул остался работать в Риме. Лето выдалось необычно жарким, и испарения, поднимавшиеся с городской помойки под форумом, накрывали все холмы. Сотни жителей Рима умерли в то лето от лихорадки, и вонь от разлагающихся трупов соединялась с мерзким запахом помойки. Я много раз думал: что написали бы о Цицероне, если бы он тоже внезапно умер от лихорадки в то лето? К сожалению, очень мало. Достигнув сорока трех лет, он не мог похвастаться военными победами. Он не создал великих литературных произведений. Да, он стал консулом, но это удавалось многим ничтожествам — самым ярким примером был Гибрида. Единственным серьезным постановлением, принятым в его консульстве, был закон об изменении порядка сбора средств кандидатами, предложенный Сервием. Сам Цицерон с ним был не согласен. В то же время Катилина все еще был на свободе, а Цицерон потерял уважение части горожан, так как перепугался перед голосованием. К началу осени прошло три четверти его консульского срока. Консульство заканчивалось ничем — Цицерон понимал это лучше, чем кто-либо другой.

Однажды в сентябре я оставил его в комнате для занятий с пачкой судебных записей. После выборов прошло почти два месяца. Сервий выполнил свое обещание подать на Мурену в суд и надеялся, что победу последнего признают незаконной. Цицерон считал, что он должен выступить в защиту человека, который стал консулом во многом благодаря его усилиям. Пришлось бы опять выступать в паре с Гортензием, а для этого — ознакомиться со множеством свидетельств. Но когда я вернулся домой через несколько часов, то увидел, что Цицерон так и не притронулся к ним. Он продолжал лежать в постели, прижав подушку к животу. Я спросил, не заболел ли он. На это хозяин ответил:

— Мне все опостылело. К чему заниматься этой работой и пытаться что-то кому-то доказать? Ведь уже через год, не говоря уже о тысячелетии, никто не вспомнит, как меня зовут… Я кончился — и оказался полным неудачником. — Цицерон вздохнул и уставился в потолок, положив одну руку на лоб. — А какие мечты у меня были, Тирон, какие надежды на славу и признание… Я хотел быть знаменитым, как Александр. Но все пошло не так. Знаешь, что больше всего мучает меня по ночам во время бессонницы? То, что я не понимаю, когда это произошло и что́ я должен был сделать по-другому.

Он продолжал сноситься с Курием, который не переставал оплакивать свою погибшую любовницу. Казалось, его горе становилось только сильнее. От него Цицерон знал, что Катилина продолжает плести заговор против республики, с каждым днем увязая в нем все глубже и глубже. Слышались пугающие разговоры о закрытых повозках с оружием, которые передвигались за городской стеной под покровом ночи. Были обновлены списки сенаторов, сочувствовавших Катилине, и, согласно Курию, в них присутствовали два молодых патриция, Клавдий Марцелл и Сципион Назика. Еще один опасный признак: Манлий, отвечавший за военную сторону заговора, покинул свою всегдашнюю берлогу на задворках Рима; говорили, что он в Этрурии — вербует вооруженных сторонников. Курий не мог предоставить никаких письменных свидетельств происходившего, для этого Катилина был слишком умен; кроме того, сенатор задавал слишком много вопросов, это вызвало у заговорщиков подозрение, и его перестали приглашать на собрания ближайших сторонников Катилины. Так исчез единственный источник достоверных сведений из первых рук.

В конце месяца Цицерон решил еще раз рискнуть своим добрым именем и вновь напомнить о заговоре в сенате. Это обернулось провалом. «Мне сообщили…» — начал он, но дальше ему говорить не дали. Именно с этими словами: «Мне сообщили» — он уже дважды обращался к сенату по поводу Катилины, и они стали нарицательными. Зеваки на улице кричали ему вслед: «Смотрите, смотрите! Вон идет Цицерон. Ему уже сообщили?» И вот опять консул использовал их. Он слабо улыбнулся и притворился, что ему наплевать, но, конечно, это было не так. Когда над вождем начинают постоянно смеяться, он теряет влияние, и это означает его конец как государственного деятеля. «Не выходи без своей брони!» — крикнул кто-то, когда Цицерон покидал здание сената, и весь зал зашелся от хохота. Вскоре после этого хозяин заперся у себя в комнате для занятий, и я не видел его несколько дней. Он проводил больше времени с моим помощником Сосифеем, чем со мной. Странно, но я ревновал.

У него была еще одна причина для грусти, о которой никто не догадывался, и он очень расстроился бы, если бы кто-нибудь догадался. В октябре его дочь должна была выйти замуж. Однажды он сказал мне, что это событие его ужасает. Не то чтобы ему не нравился жених, молодой Гай Фруги из семьи Пизонов; наоборот, Цицерон сам устроил помолвку за несколько лет до этого, чтобы обеспечить поддержку Пизонов на выборах. Просто он так любил свою маленькую Туллию, что сама мысль о расставании была ему ненавистна. Накануне свадьбы Цицерон увидел, как она пакует свои детские игрушки (согласно обычаю), на глазах у него выступили слезы, и ему пришлось выйти из комнаты. Ей было всего четырнадцать. На следующий день состоялась церемония в доме Цицерона, и мне оказали честь, пригласив принять в ней участие вместе с Квинтом, Аттиком и целой толпой Пизонов (боги, что это была за странная и мрачная толпа!). Должен признаться, что, когда мать свела Туллию вниз, всю в белом, под накидкой, с убранными волосами и в священном поясе, я сам расплакался. Я и сейчас плачу, когда вспоминаю ее детское лицо, такое торжественное, когда она произносила простую древнюю клятву, имеющую глубочайший смысл: «Куда ты, Гай, туда и я — Гайя».

Фруги надел ей на палец кольцо и нежно поцеловал ее. Мы разрезали свадебный пирог и отдали Юпитеру его долю. Потом, на свадебном завтраке, когда маленький Марк сидел на коленях у своей сестры, Цицерон предложил выпить за здоровье жениха и невесты.

— Я отдаю тебе, Фруги, самое дорогое, что у меня есть. Нигде на свете ты не найдешь женщину добрее, нежнее, вернее и храбрее, чем она…

Он не смог продолжать и сел под громкие рукоплескания.

После этого, как всегда окруженный телохранителями, Цицерон отправился в дом Фруги на Палатинском холме. Стоял холодный осенний день. На улице было не так уж много народа. Несколько человек пошли за нами. Когда мы подошли к усадьбе, Фруги уже ждал нас. Он поднял Туллию на руки и, не обращая внимания на шутливые замечания Теренции, перенес ее через порог. В последний раз я увидел большие, испуганные глаза Туллии, смотрящие на нас из дома, а затем дверь закрылась. Девочка осталась в доме, а Цицерон с Теренцией молча отправились домой, держась за руки.

Вечером того же дня, сидя за столом в комнате для занятий, Цицерон в сотый раз заговорил о том, что дом опустел.

— Ушел всего один член семьи, а мы все осиротели! Ты помнишь, Тирон, как она играла здесь, у моих ног, пока я работал? Прямо здесь, — и он постучал ногой под своим столом. — А как часто она первая слушала мои речи — бедный, ничего не понимающий ребенок. И вот все это в прошлом… Годы несутся, как листья в бурю, и с этим ничего не поделаешь.

Это были последние слова, которые хозяин сказал мне в тот вечер. Он ушел в спальню, а я, задув свечи в комнате для занятий, пожелал доброй ночи телохранителям в атриуме и с лампой удалился в свою комнатушку. Я поставил лампу около лежанки, разделся и лег, еще раз вспоминая все события минувшего дня. Постепенно я стал засыпать.

Было около полуночи, и на улице стояла глубокая тишина.

Разбудили меня удары во входную дверь. Кто-то колотил в нее руками. Я сел на кровати. По-видимому, я проспал всего несколько минут. Удары раздались снова, сопровождаемые свирепым лаем, криками и топотом бегущих ног. Я надел тунику и торопливо поднялся в атриум. Цицерон, полностью одетый, уже спускался по лестнице. Перед ним шли двое телохранителей с обнаженными мечами, а позади него — Теренция, которая куталась в шаль. Опять раздались удары; на этот раз они были сильнее и громче — по дереву били палками и ногами. В детской проснулся и заплакал маленький Марк.

— Иди и спроси, кто там, — велел мне Цицерон, — но дверь не открывай. — Затем он повернулся к одному из всадников и сказал: — Иди вместе с ним.

Я осторожно пошел по коридору. К этому времени у нас уже была сторожевая собака — крупный черно-коричневый горный пес, названный Саргоном, в честь ассирийского царя. Он лаял, рычал и отчаянно рвался на цепи. Мне даже показалось, что он вот-вот свалит стену.

— Кто там? — громко спросил я и с трудом, но все же различил имя: «Марк Лициний Красс!»

Стараясь перекричать лай собаки, я крикнул Цицерону:

— Он говорит, что он Красс!

— И это действительно он?

— Похоже на то.

Цицерон задумался. Похоже, он думал о том, что Красс с удовольствием полюбовался бы на его труп, однако было маловероятно, что человек его положения решился бы на убийство действующего консула. Цицерон распрямил плечи и поправил прическу.

— Что же, если он говорит, что он Красс, и его голос похож на голос Красса, тогда впусти его.

Я приоткрыл дверь и увидел десяток человек с фонарями. Лысая голова Красса блестела в их свете, как полная луна. Я распахнул дверь шире. Красс с неудовольствием посмотрел на беснующегося пса и проскользнул мимо него в дом. В руках у него был потертый кожаный футляр для свитков. Вошли также Квинт Аррий, его бывший претор, тенью следовавший за ним, и два молодых патриция, друзья Красса, которые только что получили места в сенате, — Клавдий Марцелл и Сципион Назика. Эти имена стояли в последнем списке сторонников Катилины. Остальные тоже попытались войти, но я велел им ждать снаружи; четырех врагов в доме вполне достаточно, решил я, и запер дверь.

— В чем дело, Красс? — спросил Цицерон, когда его старый противник вошел в атриум. — Для гостей уже поздно, для деловой встречи слишком рано.

— Добрый вечер, консул, — холодно кивнул Красс. — И тебе тоже добрый вечер, — обратился он к Теренции. — Прошу простить за беспокойство. Не хочу, чтобы ты прерывала из-за нас свой сон. — Он повернулся к ней спиной и обратился к Цицерону: — Мы можем где-нибудь поговорить наедине?

— Боюсь, мои друзья станут беспокоиться, если я их оставлю.

— Ты что, боишься, что мы наемные убийцы?

— Нет, но ты водишь дружбу с ними.

— Уже нет, — улыбнулся Красс и похлопал по футляру со свитками. — Именно поэтому мы к тебе и пришли.

Цицерон колебался.

— Хорошо, поговорим наедине. — (Теренция стала возражать.) — Не волнуйся понапрасну, дорогая. Мои телохранители постоят за дверью, а сильные руки Тирона будут мне надежной защитой. — Это была шутка.

Он велел принести еще стульев в комнату для занятий, и шестеро человек с трудом втиснулись в это небольшое помещение. Я видел, что Цицерон беспокоен. В Крассе было что-то, делавшее моего хозяина беспокойным в его присутствии. Однако держался он достаточно вежливо. Цицерон спросил, не хотят ли его посетители чего-нибудь выпить, но те отказались.

— Очень хорошо, — сказал консул. — Чем трезвее, тем лучше. Итак, я тебя слушаю.

— В Этрурии неспокойно, — начал Красс.

— Я читаю отчеты. Но ты сам видел: когда я хотел это обсудить, сенат не обратил на меня внимания.

— Ну что же, им придется проснуться, и побыстрее.

— Странно, что ты говоришь подобные вещи!

— Это потому, что мне стали известны некоторые обстоятельства. Расскажи ему, Аррий.

— Так вот, — начал Аррий, чьи глаза бегали туда-сюда. Умный человек, неплохой солдат, низкорожденный, он был во всех отношениях ставленником Красса. Над ним часто смеялись за его спиной из-за глупого обыкновения добавлять к некоторым гласным букву «г». Может быть, он считал, что говорит как образованный человек. — До вчерашнего дня я был в Гэтрурии. Там везде бродят вооруженные шайки. Как я понял, гони собираются напасть на Рим.

— А как ты об этом узнал?

— С некоторыми из их начальников я раньше служил. Гони попытались завербовать меня. Я сказал, что подумаю, — просто для того, чтобы собрать побольше сведений, как ты догадываешься.

— И сколько же там бойцов?

— Тысяч пять — десять.

— Так много?

— Ну, если не прямо сейчас, то скоро будет.

— Они вооружены?

— Некоторые, но не все. Хотя у них есть замысел.

— И какой же?

— Застать врасплох гарнизон в Пренесте, захватить город, укрепить его и сосредоточить в нем свои силы.

— Пренесте, можно сказать, неприступен, — вставил Красс, — и находится всего в одном переходе от Рима.

— Манлий разослал своих сторонников по всей Гиталии, чтобы сеять возмущение.

— О боги! — произнес Цицерон, оглядывая их. — Сколько всего вы знаете!

— Консул, у нас с тобой были разногласия, — холодно сказал Красс. — Но я добропорядочный гражданин и останусь таковым до конца. Я не желаю гражданской войны. Именно поэтому мы здесь. — Он достал пачку писем из своего футляра. — Все эти письма были доставлены ко мне домой сегодня вечером. Одно из них предназначено для меня, два других — для моих друзей, Марцелла и молодого Сципиона, которые как раз обедали у меня. Остальные письма — для других членов сената. Как видишь, печати на них не сломаны. Вот они. Я хочу, чтобы между нами не было тайн. Прочитай мое письмо.

Цицерон подозрительно посмотрел на него, быстро пробежал глазами письмо и передал его мне. Оно было очень коротким: «Время разговоров прошло. Наступило время действий. Замысел Катилины созрел. Он предупреждает тебя, что в Риме прольются реки крови. Тайно уезжай из города… Когда можно будет вернуться, с тобой свяжутся». Письмо было без подписи, а почерк — тщательным, но безликим; это мог написать и ребенок.

— Теперь ты понимаешь, почему я решил сразу же прийти к тебе? — спросил Красс. — Я всегда поддерживал Катилину. Но в этом мы участвовать не хотим.

Цицерон обхватил подбородок рукой и некоторое время молчал, глядя то на Марцелла, то на Сципиона.

— Ну а ваши письма? Они такого же содержания? — (Оба молодых сенатора кивнули.) — И тоже не подписаны? — (Новый кивок.) — И вы не представляете, кто мог их послать?

Они покачали головами. Два высокомерных римских сенатора выглядели покорными как овечки.

— Имя отправителя остается загадкой, — объяснил Красс. — Мой привратник принес послания как раз тогда, когда мы закончили обедать. Он не видел, кто их доставил. Письма просто лежали на пороге. А гонец сбежал. Разумеется, Марцелл и Сципион прочитали свои письма одновременно со мной.

— Разумеется. А могу я посмотреть на другие письма?

Красс стал по одному передавать Цицерону невскрытые письма. Консул внимательно изучал имена и показывал их мне. Я запомнил Клавдия, Эмилия, Валерия и других, включая Гибриду. Восемь или девять человек, все патриции.

— Странные заговорщики — обращаются к человеку, который утверждает, что не имеет к ним никакого отношения, и пытаются сделать его своим посыльным.

— Не могу сказать, что у меня есть объяснение.

— А может быть, это розыгрыш?

— Возможно. Но когда вспоминаешь о том, что происходит в Этрурии и насколько Манлий близок к Катилине… Нет, консул, думаю, к этому надо отнестись со всей серьезностью. Боюсь, что Катилина все-таки представляет угрозу для республики.

— Он представляет угрозу для всех нас.

— Если я могу чем-нибудь помочь, только скажи, что я должен сделать.

— Для начала отдай мне все эти письма.

Красс переглянулся со своими компаньонами, а потом засунул все письма в футляр и передал его Цицерону.

— Полагаю, ты покажешь их в сенате?

— Думаю, я просто обязан это сделать, разве нет? И еще мне нужен Аррий — пусть он расскажет все, что видел в Этрурии. Ты сможешь это сделать, Аррий?

Тот посмотрел на Красса. Красс слегка кивнул.

— Конечно, — подтвердил Аррий.

— Ты будешь требовать у сената разрешения послать войско? — спросил Красс.

— Я обязан защитить Рим.

— Хочу просто заметить, что, если тебе понадобится военачальник, далеко ходить не надо. Если помнишь, это я подавил восстание Спартака. С Манлием у меня тоже не возникнет трудностей.

Как позже заметил Цицерон, наглость этого человека не имела границ. Сначала он помогал поднять восстание, поддерживая Катилину, а теперь хотел получить свою долю похвал за подавление этого восстания. Цицерон дал Крассу ни к чему не обязывающий ответ: мол, уже очень поздно, чтобы набирать войско и назначать начальников, и он хочет выспаться, чтобы заняться всем этим на свежую голову.

— Но когда ты сделаешь свое сообщение, ты обратишь внимание собравшихся на мою любовь к отечеству? — не унимался Красс.

— В этом ты можешь быть твердо уверен, — ответил Цицерон, выпроваживая его из комнаты для занятий в атриум, где их ожидала охрана.

— Если я еще что-то могу…

— Вообще-то, есть одно дело, в котором мне может понадобиться твоя помощь, — ответил Цицерон, который никогда не упускал возможности закрепить успех. — Речь идет о суде над Муреной. Если он его проиграет, мы лишимся консула в тяжелейшие для республики времена. Ты согласишься защищать Мурену вместе со мной и Гортензием?

Конечно, это было последним, чего хотел бы Красс, но он сохранил хорошую мину при плохой игре.

— Для меня это будет честью, консул.

Мужчины пожали друг другу руки.

— Не могу даже передать, как я рад, что все недоразумения между нами решены, — сказал хозяин.

— Я с тобой полностью согласен, дорогой Цицерон. Эта ночь была удачной для нас, но еще удачнее она оказалась для Рима.

Под взаимные обещания дружбы, доверия и уважения Цицерон выпроводил Красса и его спутников за дверь, поклонился ему и пожелал хорошо выспаться. Они решили переговорить утром.

— Как же все-таки ужасно лжет этот ублюдок! — воскликнул хозяин, как только дверь за гостями закрылась.

— Ты не веришь ему?

— Чему? Тому, что Аррий случайно оказался в Этрурии и там случайно разговорился с людьми, которые собираются поднять восстание? И что эти люди случайно, ни с того ни с сего, предложили ему вступить в их ряды? Нет, не верю. А ты?

— Письма какие-то странные. Не мог он сам их написать?

— А зачем ему это надо?

— Думаю, для того, чтобы иметь основание появиться у тебя в середине ночи и разыграть перед тобой роль добропорядочного гражданина. Это очень хорошая возможность порвать с Катилиной. — Неожиданно мне показалось, что я раскрыл весь замысел. — Вот в чем дело! Красс послал Аррия посмотреть, что происходит в Этрурии, а когда тот вернулся и все рассказал, он просто испугался. Понял, что Катилина непременно проиграет, и решил прилюдно отмежеваться от него.

Цицерон одобрительно кивнул:

— Что ж, это умно! — Сложив руки за спиной, он отправился по коридору в атриум, размышляя на ходу. Вдруг остановился. — Любопытно…

— Что?

— Давай взглянем на все это с другой стороны. Представим, что замысел Катилины удался. Оборванцы Манлия захватывают Пренесте и движутся на Рим, находя сторонников в каждом городе на своем пути. В столице царит испуг, начинаются паника и резня. Сенат захвачен. Я убит. Катилина берет власть в республике. И ведь все это вполне возможно: мы знаем, что у нас мало сил, тогда как внутри городских стен есть множество сторонников Катилины. Что случится потом?

— Не знаю. Это будет настоящий ужас.

— Я могу сказать совершенно точно, что случится. Оставшимся в живых магистратам не останется ничего другого, как пригласить в Рим единственного человека, который может спасти Рим, — Помпея Великого с его восточными легионами. Обладая военным дарованием и сорока тысячами закаленных в боях ветеранов, Помпей мгновенно разберется с Катилиной, а когда он это сделает, ничто не помешает ему стать повелителем всего мира. А кого Красс боится и ненавидит больше всех на свете?

— Помпея?

— Помпея. Вот именно. Все еще более запутано, чем я предполагал вначале. Красс пришел ко мне сегодня ночью, чтобы предать своего союзника, не из-за боязни проигрыша Катилины, а из-за боязни его выигрыша.

Утром, с первыми лучами солнца, мы вышли из дома в сопровождении четырех всадников, включая братьев Секстов. Они теперь редко оставляли Цицерона одного. Консул натянул капюшон плаща на голову, а я нес футляр со свитками. Он шел с такой скоростью, что я едва поспевал за ним. На мой вопрос, куда мы так спешим, Цицерон ответил:

— Нам надо найти военачальника для нашего войска.

Странно, но за прошедшую ночь Цицерон полностью освободился от душевного расстройства и отчаяния. Перед лицом этой громадной опасности он выглядел не счастливым — сказать так было бы глупо, — но возродившимся. Консул почти бегом поднялся по лестнице, ведущей на Палатинский холм, и я наконец понял, что мы направляемся к жилищу Метелла Целера. Мы прошли мимо портика дома Катула и вошли во двор соседнего здания, которое стояло пустым, с закрытыми окнами и дверями. Цицерон не хотел, чтобы его видели, и сказал, что останется в этом дворе, а я пойду к Целеру и сообщу авгуру, что консул желает встретиться с ним в полнейшей тайне. Я сделал, как было приказано, и слуга Целера сообщил мне, что его хозяин примет консула, когда приведет себя в порядок после сна. Вернувшись за Цицероном, я застал его беседующим со сторожем пустого дома.

— Этот дом принадлежит Крассу, — сказал он, когда мы уходили. — Можешь себе представить? Он стоит целое состояние, но Лысая Голова предпочитает держать его пустым, ожидая, что на будущий год цена вырастет. Неудивительно, что он не хочет гражданской войны, — тогда будет не до покупки домов.

Слуга провел Цицерона по проходу между двумя домами, через заднюю калитку и прямо в дом Целера на хозяйскую половину. Там уже находилась Клавдия, жена Целера, одетая в шелковый халат, накинутый на ночную рубашку. Когда она приветствовала Цицерона, от нее все еще исходил мускусный аромат спальни.

— Когда я узнала, что ты придешь к нам в дом тайно, через заднюю калитку, я подумала, что ты хочешь увидеть меня, — сказала она с упреком, рассматривая его сонными глазами, — а сейчас поняла, что тебе нужен мой муж. Какая тоска!

— Я думаю, что жизнь вообще тоскливая штука, чего нельзя сказать о смерти, которая уравнивает всех нас, превращая даже самых выдающихся в горсточку праха.

То, что Цицерон нашел в себе силы для заигрывания, показывало, что он уже полностью оправился от своей хандры. Хозяин наклонился, чтобы поцеловать Клавдии руку, и это длилось несколько дольше, чем того требовали правила приличия. Что за сцена: великий оратор, известный своими строгими нравами, склоняется над рукой самой известной распутницы Рима! Мне вдруг пришла в голову странная, дикая мысль: если в один прекрасный день Цицерон вдруг уйдет от Теренции, то именно к этой женщине, — и я с облегчением вздохнул, когда в комнате появился шумный Целер, ведший себя, как солдат на плацу. Вся непринужденность сразу исчезла.

— Консул! Доброе утро! Что я могу для тебя сделать?

— Ты можешь возглавить войско и спасти республику.

— Войско? Что ж, неплохо! — Тут он заметил, что Цицерон не шутит. — О чем ты говоришь?

— Опасность, о которой я так долго говорил, наконец пришла. Тирон, покажи претору письмо для Красса.

Я так и сделал. Лицо Целера окаменело, когда он дочитал письмо до конца.

— Это прислали Крассу?

— Так говорит он сам. Остальные письма тоже принесли к нему домой — видимо, для того, чтобы он отнес их кому надо.

Цицерон сделал мне знак, и я передал Целеру остальные письма. Тот прочитал несколько и сравнил с первым. Когда он закончил, Клавдия забрала у него письма и прочитала их сама. Муж даже не попытался ее остановить, и я понял, что ей известны все его тайны.

— Но это лишь половина дела, — продолжил Цицерон. — Если верить Квинту Аррию, Этрурия наводнена людьми Катилины. Манлий собирает войско бунтовщиков численностью в два легиона. Они намерены захватить Пренесте, а затем и Рим. Я хочу, чтобы ты возглавил нашу оборону. Действовать придется быстро, если только мы хотим его остановить.

— Что значит «быстро»?

— Ехать нужно уже сегодня.

— Но меня никто не назначал.

— Значит, назначат.

— Подожди, консул. Мне надо обдумать кое-что, прежде чем я наберу войско и начну передвигаться по стране.

— Например?

— Ну, прежде всего я должен переговорить со своим братом Непотом. А потом, у меня есть еще один брат — мой шурин, Помпей Великий, и о нем я тоже не должен забывать.

— На все это просто нет времени! Мы ничего не сможем сделать, если люди будут ставить интересы своей семьи выше государственных. Послушай, Целер. — голос Цицерона смягчился, как случалось нередко. — Твоя смелость и присутствие духа уже один раз спасли республику, во время суда над Рабирием. Именно тогда я понял, что история отвела тебе роль героя. Во всем, что происходит, есть и положительные, и отрицательные стороны. Вспомни Гектора:

Не без борьбы я, однако, погибель приму, не без славы! Сделаю дело большое, чтоб знали о нем и потомки…[56]

Кроме того, если ты откажешься, Красс готов это сделать вместо тебя.

— Красс? Но ведь он не военный. Все, о чем он думает, — это деньги.

— Может быть, ты и прав, но он уже выискивает возможность получить военные почести.

— Если речь идет о почестях, их наверняка захочет получить Помпей. Мой брат прибыл в Рим проследить, чтобы полководца не обошли. — Целер вернул письма. — Нет, консул, благодарю за доверие, но я не могу согласиться без их одобрения.

— Я отдам тебе Ближнюю Галлию.

— Что?!

— Ближнюю Галлию — она будет твоей.

— Но Ближняя Галлия не принадлежит тебе, чтобы ты так свободно распоряжался ею.

— Нет, принадлежит. Я поменялся с Гибридой, отдал ему Македонию, и теперь Галлия моя. Я всегда хотел отказаться от нее. Так что ты можешь взять ее себе.

— Но ведь это не корзинка с яйцами. Должно быть голосование среди преторов.

— Правильно, и ты его выиграешь.

— Ты что, смошенничаешь при голосовании?

— Я мошенничать не буду. Это будет неправильно. Оставим эту сторону дела Гибриде. У него не так много умений, но повернуть голосование куда надо — одно из них.

— А если он не согласится?

— Он согласится. У нас с ним договоренность. Кроме того, — Цицерон помахал посланием без подписи, предназначенным для Гибриды, — я уверен, он не захочет, чтобы это стало достоянием публики.

— Ближняя Галлия, — повторил Целер, поглаживая свой широкий подбородок. — Это, конечно, лучше, чем Дальняя Галлия.

— Дорогой, — Клавдия положила свою руку на его, — это очень щедрое предложение, и я не сомневаюсь, что Непот и Помпей поймут тебя.

Целер откашлялся и несколько минут в задумчивости раскачивался, стоя на месте. На его лице была написана жадность. Наконец он сказал:

— И насколько быстро я смогу получить эту провинцию, как ты думаешь?

— Сегодня, — ответил Цицерон. — Это вопрос безопасности государства. Я буду настаивать на том, что по всей стране должно сохраняться единоначалие, а сам я обязан находиться в Риме, так же как ты — в поле, сражаясь с восставшими. Мы будем вместе защищать республику. Что скажешь на это?

Целер посмотрел на Клавдию.

— Так ты обгонишь всех своих соперников, — сказала она. — Консульство будет тебе обеспечено.

Авгур еще раз прочистил горло и повернулся к Цицерону.

— Очень хорошо, — сказал он, протягивая Цицерону большую мускулистую руку, — ради спасения отечества я говорю «да».

Далее Цицерон направился к Гибриде, который жил в нескольких сотнях шагов от Целера. Он растормошил председательствующего консула, пребывавшего в своем обычном полупьяном забытьи, рассказал, что происходит в Этрурии, и сообщил, что нужно делать в этот день. Гибрида начал сопротивляться, говоря, что не будет подтасовывать голосование за Ближнюю Галлию, но Цицерон показал ему письмо заговорщиков, предназначенное для него. Остекленевшие красные глаза Гибриды почти выскочили из орбит, он мгновенно вспотел и затрясся от страха.

— Клянусь, Цицерон, я ничего об этом не знаю!

— Конечно. Но как тебе известно, в этом городе полно завистников, которые с удовольствием поверят в обратное. Если ты хочешь доказать свою преданность, помоги мне с Ближней Галлией — и можешь рассчитывать на мою вечную благодарность.

Итак, с Гибридой все было улажено. Осталось только переговорить с нужными сенаторами, чем Цицерон и занимался до дневного заседания, пока авгуры изучали ауспиции. К этому времени город заполнили слухи о нападении бунтовщиков на город и их намерении убить главных магистратов. Катула, Исаврика, Гортензия, братьев Лукуллов, Силана, Мурену и даже Катона, которого вместе с Непотом избрали трибуном, — всех отозвали в сторонку, а затем шепотом объяснили им, в чем дело. В такие минуты Цицерон больше всего походил на торговца коврами в разгар базарного дня: то смотрит через плечо покупателя, то оглядывается и шевелит руками в ожидании заключения сделки. Цезарь наблюдал за ним издали, а я, в свою очередь, наблюдал за Цезарем. По его лицу ничего нельзя было понять. Катилина нигде не показывался.

Когда сенаторы прошли на заседание, Цицерон занял свое обычное место — на краю первой скамьи ближайшей к консульскому возвышению. Он всегда сидел там, когда не вел заседание. Рядом расположился Катул. С этой точки при помощи кивков головы, жестов и шепота Цицерону, как правило, удавалось управлять ходом заседания даже в те месяцы, когда он не был председательствующим консулом. Надо сказать, на Гибриду вполне можно было положиться, если только ему заранее сообщали, что́ говорить в течение дня. Широкоплечий, с откинутой назад благородной головой, он торжественно объявил своим пропитым голосом, что за ночь обстановка в стране серьезно изменилась, а затем вызвал Квинта Аррия.

Аррий нечасто выступал в сенате, но, когда говорил, его слушали с уважением. Не знаю почему. Может быть, нелепое произношение сообщало его словам дополнительную правдивость. Он встал и подробно рассказал, что именно видел в провинции: вооруженные шайки, набранные Манлием, собираются в Этрурии, их численность скоро может достигнуть десяти тысяч человек; ближайшая цель, как ему стало ясно, — Пренесте; безопасность самого Рима находится под угрозой; подобные же восстания хотят поднять в Апулии и Капуе.

К тому времени, как он вернулся на место, в зале начался переполох. Гибрида поблагодарил Аррия и вызвал Красса, Марцелла и Сципиона, чтобы те зачитали полученные прошлым вечером письма. Остальные письма он отдал писцам, которые раздали их тем, чьи имена значились сверху. Первым встал Красс. Он рассказал о таинственных предупреждениях, о том, как он немедленно направился вместе с остальными к Цицерону. Затем зачитал свое письмо твердым, ясным голосом: «Время разговоров прошло. Наступило время действий. Замысел Катилины созрел. Он предупреждает тебя, что в Риме прольются реки крови. Тайно уезжай из города… Когда можно будет вернуться, с тобой свяжутся».

Вы можете себе представить воздействие этих слов, торжественно произнесенных Крассом, а затем, с ощутимой тревогой, Сципионом и Марцеллом? Потрясение оказалось еще более сильным потому, что все знали: Красс дважды поддерживал Катилину на консульских выборах. В зале поднялся шум, и кто-то громко закричал: «Где он?» Крик подхватили, поднялась суматоха. Цицерон быстро прошептал что-то на ухо Катулу. Старый патриций встал:

— В связи с ужасными новостями, которые мы только что получили, и в соответствии с древними законами я предлагаю передать консулам всю полноту власти для защиты отечества, как предусмотрено законом о чрезвычайном положении. Это включает среди прочего право управлять войсками и вести военные действия, использовать неограниченную силу в отношении врагов и жителей восставших городов, а также быть верховным военачальником и гражданским правителем как внутри республики, так и за рубежами нашей страны.

— Квинт Литаций Катул предложил ввести чрезвычайное положение, — провозгласил Гибрида. — Кто-то против?

Все головы повернулись в сторону Цезаря, еще и потому, что законность чрезвычайного положения была одним из основных вопросов, когда выдвигались обвинения против Рабирия. Однако Цезарь, впервые на моей памяти, был совершенно потрясен происходящим. Он нарочито не обменялся ни одним словом с Крассом и даже не смотрел в его сторону, что было очень странно: обычно они держались вместе. Я решил, что Цезаря поразило неожиданное предательство Красса. Он не двигался и молча смотрел перед собой, напоминая свои бюсты с пустыми мраморными глазами, которые теперь можно увидеть в любом публичном здании республики.

— Если все за, — сказал Гибрида, — предложение принимается, и я передаю слово Марку Туллию Цицерону.

Только теперь хозяин встал под одобрительный шум тех сенаторов, которые еще две недели назад издевались над ним за склонность бить тревогу.

— Граждане, — сказал он. — Прежде всего, я хочу поблагодарить Антония Гибриду за то, с какой уверенностью он провел сегодняшнее непростое заседание. — (Послышались слова одобрения, и Гибрида расплылся в улыбке.) — Со своей стороны, пользуясь защитой своих друзей и союзников, я останусь в Риме и продолжу свою борьбу с опасным безумцем Катилиной. Так как никто не может сказать, сколько времени будет существовать эта угроза, я прошу вас освободить меня от управления моей провинцией, в соответствии с обещанием, которое я дал в начале своего консульства и обязан выполнить в этот тяжелый для республики час.

Самопожертвование Цицерона, совершенное ради отечества, было встречено рукоплесканиями. Гибрида мгновенно достал священную урну и положил в нее один меченый жетон, который обозначал Ближнюю Галлию, и семь пустых (позже я узнал, что все жребии были пустыми). Затем вперед вышли восемь преторов. Первым жребий тянул Лентул Сура, который — Цицерон хорошо знал это — был одним из главных участников заговора Катилины. Сура состоял в родстве почти со всеми членами сената и даже самим Гибридой: он был женат на вдове брата Гибриды и растил, как своего собственного, их сына Марка Антония, а дочь Гибриды, Антония, была обручена с этим самым Марком Антонием. Поэтому я внимательно наблюдал за Гибридой, желая понять, сможет ли он выполнить то, что обещал Цезарю. Но у государственных мужей свои понятия о верности, совсем не похожие на представления простых людей. Сура глубоко засунул руку в урну и достал жребий, который передал Гибриде. Тот объявил, что он пуст, и показал его всей палате. Сура пожал плечами и отошел. В любом случае, ближайшей его целью была не провинция, а сам Рим.

Следующим был Помптин, за ним Флакк — пусто. Четвертым стал Целер. Гибрида взял у него жетон, повернулся в сторону, якобы к свету, — и, видимо, именно тогда заменил жетон. Он высоко поднял его, и все увидели нарисованный крест.

— Ближняя Галлия достается Целеру, — объявил Гибрида. — И да помогут ему боги!

Раздались рукоплескания, и Цицерон мгновенно вскочил на ноги:

— Предлагаю вручить Квинту Цецилию Метеллу Целеру военный империй и дать ему право набрать войско для защиты своей провинции.

— Кто-нибудь против? — спросил Гибрида.

На секунду я подумал, что сейчас встанет Красс. Казалось, он уже приготовился сделать это, но потом передумал и остался сидеть.

— Принято единогласно.

После закрытия заседания Цицерон и Гибрида провели военный совет со всеми преторами, чтобы подготовить сенатские эдикты, необходимые для защиты города. Начальнику гарнизона в Пренесте немедленно направили приказ усилить охрану города. Кроме того, приняли давнишнее предложение префекта города Реате: послать в Рим одну центурию. Городские ворота решили закрывать на час раньше обычного. В полночь будет наступать запретный час, и на улицы станут выходить патрули. Древний запрет на ношение оружия в пределах городских стен отменят в отношении солдат, верных сенату. Повозки будут выборочно обыскивать. На Палатинский холм запретят подниматься после захода солнца. Все гладиаторские школы в городе и его окрестностях закроют, а гладиаторов пошлют в отдаленные города и колонии. Для любого, будь то свободный человек или раб, кто сообщит что-нибудь о возможных предателях, устанавливаются большие награды, до ста тысяч сестерциев. Целер выедет с рассветом и займется созданием свежих боевых отрядов. Наконец, было решено обратиться к нескольким надежным людям, чтобы те выдвинули против Катилины обвинение в совершении государственного преступления, и пообещать им безопасность.

Во время этого совета Лентул Сура вел себя спокойно; рядом с ним расположился его вольноотпущенник Публий Умбрен, записывавший все, что говорилось. Позже Цицерон горько пожаловался мне на нелепость положения: двое из числа главных заговорщиков присутствовали на заседании самого закрытого совета республики и докладывали обо всем, что там говорилось, своим соратникам-бунтовщикам! Но что он мог поделать? Все та же старая история — у него не хватало улик.

Телохранители Цицерона хотели увести его домой до того, как на город спустятся сумерки, поэтому после окончания совета мы осторожно вышли из здания, торопливо пересекли форум, пошли вниз по Эсквилинскому холму и далее через Субуру. Через час Цицерон уже сидел в комнате для занятий, сочиняя письма руководителям провинций, чтобы сообщить им о решениях сената, когда опять залаяла собака. Слуга доложил, что прибыл Метелл Целер, который ждет в атриуме.

Было видно, что Целер взволнован. Он быстро ходил по комнате и хрустел пальцами, в то время как Квинт и Тит Секст внимательно следили за ним из коридора.

— Итак, наместник, — сказал Цицерон, сразу понявший, что посетителя необходимо успокоить, — мне кажется, что все прошло довольно удачно.

— Ты, может быть, и считаешь так, но мой брат совсем не рад. Я же говорил тебе, что у меня будут неприятности. Непот говорит, что, если восставшие в Этрурии действительно представляют настолько серьезную опасность, разбираться с ними должен сам Помпей.

— Но у нас нет времени ждать, пока Помпей и его войско совершат переход в тысячу миль. Нас, как свиней, зарежут в постелях задолго до того, как он появится.

— Это ты так говоришь, а Катилина клянется, что не хочет причинить вред республике, и настаивает на том, что не имеет отношения к этим письмам.

— А ты что, говорил с ним?

— Он подошел ко мне сразу после того, как ты покинул сенат. Чтобы доказать свои мирные намерения, Катилина выразил готовность сдаться мне в плен на любой срок.

— Вот проходимец! Надеюсь, ты немедленно выгнал его?

— Нет, я привел его сюда, чтобы ты мог с ним переговорить.

— Сюда? Он что, в моем доме?

— Нет. Ждет на улице. Думаю, тебе надо с ним поговорить. Он один и без оружия. Я ручаюсь за него.

— Даже если это так, зачем мне с ним разговаривать?

— Он — Сергий, консул. Происходит по прямой линии от троянцев, — холодно сказал Целер. — Уже поэтому он заслуживает уважения.

Цицерон посмотрел на братьев Секст. Тит пожал плечами:

— Если он один, консул, мы с ним справимся.

— Тогда приведи его, Целер, — сказал Цицерон. — Я выслушаю его. Но я твердо уверен, что мы зря теряем время.

Я был в ужасе от того, что Цицерон идет на такой риск, и, пока Целер ходил за Катилиной, попытался переубедить консула. Но он резко оборвал меня:

— Это будет доказательством моей доброй воли — я сообщу в сенате, что согласился встретиться с этим разбойником. Да и потом, кто знает? Может быть, он пришел извиниться.

Хозяин натянуто улыбнулся, и я понял, что неожиданный приход Катилины сильно озадачил его. Что до меня, я чувствовал себя заранее приговоренным участником игр, в тот миг, когда тигр выходит на арену, — а именно так Катилина вошел в комнату, дикий и настороженный, полный плохо скрываемой ярости; я боялся, что он вцепится Цицерону в горло. Братья Сексты близко подошли к нему и встали по бокам, когда он остановился в двух шагах от Цицерона. Катилина поднял руку в издевательском приветствии.

— Консул!

— Скажи, что хотел, и убирайся.

— Я слышал, что ты опять распространяешь обо мне ложь.

— Ну, вот видишь, — сказал Цицерон, оборачиваясь к Целеру. — Что я говорил? Все это бесполезно.

— Просто выслушай его, — произнес Целер.

— Ложь, — повторил Катилина. — Я ничего не знаю о тех письмах, которые якобы распространил вчера. Я был бы законченным глупцом, если бы разносил подобные послания по всему городу.

— Я готов поверить, что лично ты их не разносил, — ответил Цицерон. — Но вокруг тебя достаточно дураков, готовых это сделать.

— Ерунда. Это очевидная подделка. Знаешь, что я думаю? Я думаю, что ты сам написал эти письма.

— Лучше обрати свое подозрение на Красса — именно он использует их, чтобы предать тебя.

— Лысая Голова ведет собственную игру, как, впрочем, и всегда.

— А шайки в Этрурии? Они тоже не имеют к тебе никакого отношения?

— Это нищие, несчастные негодяи, доведенные до ручки ростовщиками, и я сочувствую им, но не я их предводитель. Предлагаю тебе то же, что предложил Целеру. Я сдаюсь на твою милость и готов жить в этом доме, где ты и твои телохранители сможете следить за мной, пока ты не убедишься, что я невиновен.

— Не предложение, а издевательство чистой воды. Если я не чувствую себя в безопасности, живя в одном городе с тобой, как, по-твоему, я буду чувствовать себя, если мы станем жить под одной крышей?

— Выходит, я ничего не могу сделать, чтобы удовлетворить тебя?

— Можешь. Исчезни из Рима и из Италии. Исчезни совсем. Отправляйся в изгнание и никогда не возвращайся.

Глаза Катилины заблестели, а руки сжались в кулаки.

— Моим первым предком был Сергест, соратник Энея, основателя нашего города, и у тебя хватает наглости отправлять меня в изгнание?

— Прекрати кормить меня семейными преданиями. Я делаю тебе серьезное предложение. Если ты отправишься в изгнание, я сделаю так, что с твоей семьей ничего не случится. Твои сыновья не будут стыдиться приговоренного отца — а ведь тебя обязательно приговорят, Катилина, можешь не сомневаться. Кроме того, ты избавишься от кредиторов. Что, по-моему, для тебя тоже немаловажно.

— А как же мои друзья? Сколько им еще мучиться под твоей диктатурой?

— Моя диктатура, как ты это называешь, существует только для того, чтобы защитить страну от тебя. Как только ты исчезнешь, она больше не понадобится, и я с радостью предложу всем начать с чистого листа. Добровольное изгнание — это благородный поступок, Катилина, достойный твоих предков, о которых ты столько говоришь.

— Так, значит, внук фермера, выращивавшего бараний горох, берет на себя смелость учить Сергия, что такое благородство?.. Следующий на очереди ты, Целер! — (Тот, не шевелясь, смотрел перед собой, как солдат на смотре.) — Погляди на него, — прошипел Катилина. — Истинный Метелл — они всегда процветают, что бы ни случилось. Но ты понимаешь, Цицерон, что в душе он ненавидит и презирает тебя. Все они такие. У меня, по крайней мере, хватает духу говорить это тебе в лицо, а не шептаться за твоей спиной. Сейчас они прибегают к твоей помощи, чтобы защитить свое богатство. Но как только ты сделаешь всю грязную работу, они от тебя отвернутся. Если хочешь, можешь меня уничтожить — этим ты только приблизишь свой конец.

Он развернулся, оттолкнул братьев Секстов и вышел из дома.

— Почему после него всегда остается запах серы? — спросил Цицерон.

— Думаешь, он отправится в изгнание?

— И такое возможно. Мне кажется, он сам не знает, что сделает в следующее мгновение. Он, как животное, движим минутными порывами. Сейчас для нас главное оставаться настороже и сохранять бдительность — я буду делать это в Риме, а ты в остальной стране.

— Я отправлюсь завтра с первыми лучами солнца. — Целер направился к двери, но остановился и повернулся к Цицерону. — Кстати, эта чушь насчет того, что мы тебя презираем, — не верь ничему такому, ты знаешь, что все это неправда.

— Я знаю, Целер, спасибо.

Цицерон улыбнулся и сохранял улыбку до тех пор, пока Целер не вышел из комнаты. Затем она медленно сползла с его лица. Он опустился на ближайший стул и вытянул руки, повернутые ладонями кверху, с удивлением рассматривая их, будто никогда не видел, как они трясутся.

IX

На следующий день взволнованный Квинт явился к Цицерону с копией письма, которое было вывешено около приемных трибунов. Оно предназначалось для ряда известных сенаторов, таких, как Катул, Цезарь и Лепид, и было подписано Катилиной: «Не имея возможности бороться с недругами, выдвигающими против меня ложные обвинения, я удаляюсь в изгнание в Массилию. Уезжаю не потому, что совершил ужасные преступления, в которых меня обвиняют, но для того, чтобы сохранить мир в республике и избежать кровавой резни, которая, несомненно, последует, если я буду защищаться. Завещаю вам свою честь, а жену и семью вручаю вашему попечению. Прощайте!»

— Поздравляю тебя, брат, — сказал Квинт, похлопав Цицерона по спине. — Ты все-таки его дожал.

— А это точно?

— Точнее не бывает. Сегодня рано утром его видели уезжающим из города с небольшой кучкой сподвижников. Его дом закрыт и безлюден.

— И все-таки что-то во всем этом мне не нравится. Что-то здесь не то.

Цицерон заморгал и потянул себя за мочку уха.

— Катилина вынужден был уехать. Его отъезд равносилен признанию в совершении преступлений, в которых его обвиняют. Ты победил его.

Квинт, который бежал вверх по холму с хорошими вестями, был раздражен такой осторожностью.

Медленно текли дни, о Катилине никто ничего не слышал. Казалось, на этот раз Квинт был прав. Но все же Цицерон отказался отменить запретный час в Риме и, более того, принял новые предосторожности. Он выехал из города в сопровождении десятка телохранителей, встретился с Квинтом Метеллом, у которого все еще был военный империй, и попросил его отправиться в итальянский «каблук» и занять Апулию. Старик был разочарован, но Цицерон поклялся, что после этого последнего похода его ждет триумф, и Метелл — втайне радуясь тому, что у него появилось хоть какое-то занятие, — немедленно выступил в Апулию. Еще один бывший консул, тоже рассчитывавший на триумф, Марк Рекс, отправился на север, в Фезулы. Претор Помпей Руф, которому Цицерон доверял, отправился в Капую набирать войско, Метелл Целер продолжал делать то же самое в Пицене.

В это время военный предводитель восставших, Манлий, направил в сенат послание: «Богов и людей призываем мы в свидетели — мы взялись за оружие не против отечества и не затем, чтобы подвергнуть опасности других людей, но дабы оградить себя от противозакония; из-за произвола и жестокости ростовщиков большинство из нас, несчастных, обнищавших, лишено отечества, все — доброго имени и имущества»[57]. Манлий потребовал, чтобы долги, бравшиеся в серебре (а таких было большинство), выплачивались медью, при этом сумма оставалась неизменной, — это сразу же уменьшало бремя должников на три четверти. Цицерон предложил твердо ответить ему: никакие переговоры невозможны до тех пор, пока мятежники не сложат оружие. Предложение прошло в сенате, но на улицах многие шептались о том, что восставшие правы.

Октябрь закончился, наступил ноябрь. Дни стали темными и холодными, жители Рима выглядели утомленными и угнетенными. Запретный час положил конец множеству развлечений, при помощи которых люди обычно боролись с приближающейся зимой. Таверны и бани закрывались рано, в лавках было пусто. После объявления награды за сведения о бунтовщиках многие стали пользоваться этим, чтобы отомстить своим соседям. Все подозревали друг друга. Положение стало настолько серьезным, что Аттик наконец решил обсудить его с Цицероном.

— Некоторые жители говорят о том, что ты намеренно преувеличиваешь опасность, — предупредил он своего друга.

— И зачем мне это надо? Они считают, что мне доставляет удовольствие превратить Рим в тюрьму, в которой я оказываюсь самым охраняемым пленником?

— Нет, но они считают, что Катилина стал для тебя навязчивой мыслью и ты оторвался от действительности, что твой страх за собственную жизнь делает жизнь в городе невыносимой.

— И это все?

— Народ считает, что ты ведешь себя как диктатор.

— Правда?

— Люди также называют тебя трусом.

— Тогда пусть все они катятся в преисподнюю! — воскликнул Цицерон, и впервые в жизни я увидел, что его отношение к Аттику изменилось.

Он отказался продолжать разговор, односложно отвечая на все попытки Аттика возобновить беседу. Наконец его другу надоел этот холодный прием, он посмотрел на меня, в отчаянии закатил глаза и покинул дом.

Шестого ноября, поздним вечером, после того как ликторы ушли, Цицерон сидел с Теренцией и Квинтом в триклинии. Хозяин читал доклады италийских магистратов, а я подавал ему послания на подпись, как вдруг залаял Саргон. Все подпрыгнули от неожиданности: к тому времени тревога дошла до предела. Три телохранителя Цицерона мгновенно вскочили на ноги. Мы услышали, как открылась входная дверь, раздался взволнованный мужской голос, и неожиданно в комнату вошел бывший ученик Цицерона Целий Руф, впервые за многие месяцы. Это выглядело особенно удивительно по той причине, что в начале года он перешел на сторону Катилины. Квинт вскочил на ноги, готовый к борьбе.

— Руф, — спокойно сказал Цицерон. — Я думал, что ты стал для нас чужим.

— Для тебя я чужим никогда не буду.

Он сделал шаг вперед, но Квинт уперся ему рукой в грудь и остановил его. «Подними руки!» — приказал он и кивнул телохранителям. Руф испуганно поднял обе руки, и Тит Секст тщательно обыскал его.

— Думаю, он пришел вынюхивать, что делается у нас, — сказал Квинт, который никогда не любил Руфа и часто спрашивал меня, почему его брат мирился с присутствием этого забияки.

— Я пришел не вынюхивать, а предупредить. Катилина вернулся.

Цицерон ударил рукой по столу:

— Я так и знал! Опусти руки, Руф. Когда это произошло?

— Сегодня вечером.

— И где он сейчас?

— В доме Марка Леки, на улице кузнецов.

— Кто с ним?

— Сура, Цетег, Бестия — как обычно. Я только что оттуда.

— И что?

— На рассвете они тебя убьют.

Теренция зажала рот рукой.

— Как? — спросил Квинт.

— Два человека, Варгунтей и Корнелий, придут к тебе на рассвете, поклянутся тебе в верности и сообщат о том, что расстались с Катилиной. Они будут вооружены. Потом явятся еще несколько человек, чтобы разоружить твою охрану. Ты не должен их впускать.

— Мы их не впустим, — сказал Квинт.

— А ведь я бы впустил, — сознался Цицерон. — Сенатор и всадник, — конечно, впустил бы… И предложил бы им руку дружбы.

Казалось, он был удивлен тому, как близко подкралась беда, несмотря на все принятые меры.

— А откуда мы знаем, что этот парень не врет? — спросил Квинт. — Вдруг это обманный ход, чтобы отвлечь наше внимание от действительной угрозы.

— Слова Руфа в чем-то звучат здраво, — заметил Цицерон. — Ведь твоя верность постоянна, как флюгер.

— Это чистая правда.

— И тем не менее ты поддерживаешь их?

— Само предприятие — да, но не способы действия. Особенно после сегодняшнего.

— А что это за способы?

— Они договорились разделить Италию на военные области. Как только тебя убьют, Катилина отправится к войску заговорщиков в Этрурию. Некоторые кварталы Рима подожгут. На Палатине вырежут сенаторов, а затем городские ворота откроют перед Манлием и его шайкой.

— А Цезарь? Он знает об этом?

— Сегодня его там не было. Но мне кажется, что он посвящен в эти замыслы. Он очень тесно общается с Катилиной.

Это был первый раз, когда Цицерон получил сведения о замыслах Катилины, что называется, из первых рук. На его лице было написано отвращение. Он наклонил голову, потер виски костяшками пальцев и прошептал:

— Что же мне теперь делать?

— Мы должны вывести тебя из этого дома, сегодня же, — предложил Квинт. — И спрятать так, чтобы тебя не могли найти.

— Можно скрыться у Аттика, — предложил я.

— Туда они направятся в первую очередь. Единственный выход — убежать из Рима. Теренция и Марк могут уехать в Тускул, — покачал головой Цицерон.

— Я никуда не уеду, — отчеканила Теренция. — И ты тоже. Римляне могут уважать самых разных вождей, но никогда не будут уважать трусов. Это твой дом и дом твоего отца. Оставайся здесь, и пусть они попробуют что-нибудь сделать. Я бы так и поступила, будь я мужчиной.

Она посмотрела на Цицерона, и я испугался, что сейчас начнется перепалка, из тех, которые часто обрушивались на этот дом, подобно буре. Но Цицерон лишь кивнул.

— Ты права. Тирон, пошли записку Аттику и напиши, что нам срочно требуется подкрепление. И надо прочно запереть двери.

— А на крышу отнести сосуды с водой, — добавил Квинт. — На случай, если они попытаются выкурить нас отсюда.

— Я останусь и помогу вам, — заявил Руф.

— Нет, мой молодой друг, — сказал Цицерон. — Ты свое дело сделал. Тебе надо немедленно убираться из города. Отправляйся в дом своего отца в Интерамне и сиди там, пока все не разрешится. Так или иначе. — Руф начал протестовать, но Цицерон прервал его: — Если Катилине завтра не удастся убить меня, он может заподозрить, что ты его предал; если же все пройдет успешно, тебя затянет в этот водоворот. В любом случае тебе лучше пока держаться подальше от Рима.

Руф попытался спорить, но безуспешно. После того как он ушел, Цицерон сказал:

— Может быть, он и за нас, но кто знает наверняка? В конце концов, для нашей безопасности лучше, если троянский конь будет за стенами.

Я отправил одного из рабов к Аттику с мольбой о помощи. Затем мы заперли дверь и перегородили ее тяжелым шкафом и кроватью. Задний вход тоже был заперт и закрыт на засовы. Вторым рубежом защиты стал перевернутый стол, которым мы перекрыли проход. Вместе с Сосифеем и Лавреей я носил на крышу воду, ведро за ведром. Туда же мы притащили ковры и одеяла, чтобы накрывать ими пламя. В этой самодельной крепости находился — для защиты консула — гарнизон, состоявший из трех его телохранителей, Квинта, меня, Саргона и его дрессировщика, привратника и нескольких рабов. Все были вооружены ножами и палками. И не надо забывать о Теренции, которая не расставалась с тяжелым подсвечником и, если бы дошло до драки, сделала бы, по-моему, намного больше любого из нас. Служанки собрались в комнате Марка, державшего игрушечный меч.

Цицерон вел себя совершенно спокойно: сидел за столом, что-то обдумывал, делал заметки, писал письма и время от времени спрашивал меня, нет ли вестей от Аттика. Он хотел точно знать, когда прибудут дополнительные люди, поэтому я вооружился кухонным ножом, и, завернувшись в одеяло, опять выбрался на крышу, чтобы наблюдать за улицей. Было темно и тихо; улица словно вымерла. Казалось, весь Рим объят сном. Я стал вспоминать о том дне, когда Цицерон победил на консульских выборах и меня пригласили отметить это событие со всей семьей здесь, на крыше, под звездами. Он с самого начала понимал, что его положение непрочно и власть будет сопряжена со многими опасностями; однако даже ему не могло прийти в голову ничего подобного.

Прошло несколько часов. Время от времени слышался лай собак, но не людские голоса, кроме выкриков сторожа под холмом, сообщавшего, который час. Петухи, как всегда, похлопали крыльями, а затем затихли. Стало еще темнее и холоднее. Меня позвали к консулу. Я спустился и увидел, что он сидит в атриуме, в курульном кресле, с обнаженным мечом на коленях.

— Ты уверен, что попросил пополнение у Аттика?

— Конечно.

— И подчеркнул, что это срочно?

— Да.

— И посыльному можно доверять?

— Полностью.

— Ну что же, — сказал Цицерон. — Аттик еще никогда не подводил меня.

Но его слова прозвучали так, как будто хозяин старался убедить в этом сам себя. Уверен, в тот миг он вспоминал подробности их последней встречи и холодное расставание. Рассвело. Опять послышался хриплый лай собаки. Цицерон посмотрел на меня измученным взглядом. Лицо его было очень напряженным.

— Иди и посмотри.

Я опять забрался на крышу и осторожно глянул через парапет. Сначала я ничего не увидел, но постепенно понял, что по дальней стороне улицы двигаются какие-то тени. К дому приближались несколько мужчин, которые старались держаться в тени стен. Сначала я подумал, что прибыло наше подкрепление. Но Саргон вновь захлебнулся лаем, а люди на улице остановились и стали шептаться. Я бросился вниз, к Цицерону. Рядом с ним стоял Квинт, в руках которого тоже был обнаженный меч. Теренция сжимала свой подсвечник.

— Убийцы здесь, — сказал я.

— И сколько их? — спросил Квинт.

— Десять. Может быть, двенадцать.

В дверь громко постучали, и Цицерон выругался:

— Если десяток мужчин захотят войти в дом, то они в него войдут.

— Дверь остановит их на какое-то время, — сказал Квинт. — Меня больше беспокоит огонь.

— Я вернусь на крышу, — ответил я.

К этому времени небо уже становилось бледно-серым, и я, поднявшись на крышу, смог разглядеть головы мужчин, окруживших дом. Казалось, они что-то делали, встав в круг. Затем я увидел вспышку, и незнакомцы резко отодвинулись от факела. Вероятно, кто-то из них увидел мое лицо, потому что раздался мужской голос:

— Эй, ты, там! Консул дома?!

Я скрылся за парапетом. Послышался другой голос:

— Я сенатор Луций Варгунтей и хочу видеть консула! У меня для него срочное сообщение!

Именно тогда я услышал удар и голоса с заднего двора. Вторая кучка неприятелей старалась прорваться через задний вход. Я был на середине крыши, когда через парапет неожиданно перелетел горящий факел, рассыпавший на лету искры. Он пронесся рядом с моим ухом и упал на плитку. Его пламенеющая часть рассыпалась на сотни маленьких костров. Я позвал на помощь, затем схватил ковер и стал накрывать источники огня, а если это не удавалось сделать, пытался затоптать их. Со свистом пролетел новый факел, ударился о пол и погас. Потом еще один, и еще, и еще. Крыша, сделанная из старого дерева и терракоты, сверкала в ночи, как звездное небо. Я понял, что Квинт был прав: если это продлится еще какое-то время, они выкурят нас из дома и убьют Цицерона прямо на улице.

Ярость, порожденная страхом, заставила меня схватить один из факелов, который еще горел, подбежать к краю крыши, прицелиться и швырнуть его в людей, стоящих внизу. Он попал кому-то прямо по голове, и на человеке загорелись волосы. Пока тот орал от боли, я бросился за новым факелом. Тут на крышу поднялись Сосифей и Лаврея, чтобы помочь мне бороться с огнем. Наверное, они подумали, что я сошел с ума, увидев, как я стою на парапете, воплю от ярости и мечу факелы в сторону нападающих.

Краем глаза я увидел новые фигуры с фонарями, заполнявшие улицу, и решил, что теперь нам точно конец. Однако снизу раздались злобные крики, звон металла о металл и удаляющийся топот.

— Тирон! — раздался голос, и в свете факелов я различил поднятое вверх лицо Аттика. Улица была полна его людей. — Тирон! С твоим хозяином все в порядке? Впусти нас!

Я сбежал вниз и бросился по коридору. Консул и Теренция спешили за мной. Вместе с братьями Секстами и Квинтом мы разобрали преграду и отперли дверь. Как только она открылась, Цицерон и Аттик бросились в объятия друг друга под крики и рукоплескания тридцати всадников.

Когда солнце взошло, все подходы к дому Цицерона уже охранялись. Любой, кто хотел его видеть, включая вождей сенатских партий, должен был ждать в одном из мест пропуска. Консула извещали об этом, и, если Цицерон был готов встретиться с посетителем, выходил я, убеждался, что пришел тот самый человек, и вел его к хозяину. Катул, Исаврик, Гортензий и оба брата Лукулла посетили его именно таким образом, вместе с новоизбранными консулами Силаном и Муреной. Они принесли известие о том, что весь Рим теперь считает Цицерона героем. В его честь приносились жертвы, о его благополучии молились. Дом Катилины между тем забрасывали камнями. Все утро вверх по Эсквилинскому холму текли подарки и записки с добрыми пожеланиями — вино, цветы, пироги, оливковое масло превратили атриум в настоящий базар. Клавдия прислала самые изысканные фрукты, выращенные в ее саду на Палатине. Однако корзина была перехвачена Теренцией до того, как достигла консула. Я увидел, что ее лицо потемнело от подозрений, когда она прочитала записку Клавдии. Затем Теренция велела уничтожить подарок, объяснив, что он может быть отравлен.

Цицерон выдал предписание о задержании Варгунтея и Корнелия. Сенаторы также требовали, чтобы он приказал схватить Катилину живым или мертвым. Но Цицерон колебался.

— Для них это очень выгодно, — сказал он Квинту и Аттику, после того как сенатская делегация убыла. — На предписании не будет их подписей. Но если Катилину незаконно убьют по моему приказу, меня будут таскать по судам до конца моих дней. Кроме того, это лишь кратковременная мера. Ведь его сторонники все равно останутся в сенате.

— Но ведь ты не считаешь, что ему надо разрешить спокойно проживать в Риме? — запротестовал Квинт.

— Нет. Я просто хочу, чтобы он уехал. Уехал и забрал с собой своих дружков-предателей. Пусть они воссоединятся с полчищем бунтовщиков и погибнут на поле битвы, желательно в нескольких сотнях миль от меня. Клянусь небесами, я пообещаю им безопасность и дам почетный караул, если они вдруг решат покинуть Рим, — все что угодно, лишь бы убирались.

Но сколько Цицерон ни думал, он никак не мог найти приемлемого решения. Единственным выходом был созыв заседания сената. Квинт и Аттик немедленно возразили — мол, они не могут обеспечить безопасность Цицерона. Тот поразмыслил и предложил весьма разумный выход: перенести сенатские скамьи через форум, в храм Юпитера-защитника. Выгода была двойной. Во-первых, храм располагался ниже по холму, и его легче было защитить от сторонников Катилины. Во-вторых, это имело большое символическое значение. По преданию, храм посвятил Юпитеру сам Ромул на решающем отрезке войны с сабинянами. Именно на этом месте Рим собрал все свои силы, когда ему в первый раз угрожала опасность, и здесь же он соберет их во время нынешней опасности, под предводительством нового Ромула.

К тому времени, как Цицерон, окруженный телохранителями и ликторами, отправился к храму, над городом повис ужас, который, казалось, можно было потрогать руками. Улицы были мертвы. Люди не рукоплескали и не кричали — все попрятались по домам. В окнах виднелись бледные лица, молча провожавшие консула взглядом.

Когда мы подошли к храму, то увидели, что он окружен всадниками — включая довольно пожилых — с пиками и мечами в руках. Внутри было несколько сотен сенаторов, разбившихся на кучки. Они расступились, давая нам пройти. Некоторые похлопывали Цицерона по спине и желали ему всего самого хорошего.

Цицерон закивал в знак признательности, быстро выслушал авгуров, а затем в сопровождении ликторов направился в храм. Я еще никогда не был внутри и поразился увиденному. Столетние стены были сверху донизу покрыты знаками былых военных побед молодой республики — окровавленные штандарты, пробитые доспехи, носы кораблей, орлы легионов и статуя Сципиона Африканского во весь рост, раскрашенная столь искусно, что он, казалось, стоял среди нас. Я был одним из последних в свите Цицерона, сенаторы следовали за мной, и так как я с головой ушел в изучение этих предметов, то, видимо, слегка отстал. Лишь у самого помоста я смущенно осознал, что в храме раздаются только звуки моих шагов. Сенат безмолвствовал.

Цицерон как раз доставал свиток папируса и оглянулся, желая узнать, что происходит. Лицо его изменилось от потрясения. Я тоже повернулся и увидел, как Катилина спокойно усаживается на скамью. Чуть ли не все сенаторы стоя наблюдали за ним. Катилина уселся, и все, кто был рядом, стали отодвигаться от него, точно он болел проказой. Я никогда в жизни не видел такого всеобщего изъявления пристрастий. Даже Цезарь не подошел к нему. Катилина не обратил на это внимания и уселся, сложив руки на груди. Тишина затягивалась, пока наконец я не услышал за своей спиной спокойный голос Цицерона:

— Доколе же, Катилина, ты будешь злоупотреблять нашим терпением?[58]

Всю жизнь люди спрашивают меня о речи, произнесенной Цицероном в тот день. Им хочется знать, была ли она написана заранее, ведь он наверняка думал над тем, что скажет. Я всегда отвечаю: «Нет». Речь родилась сами собой. Мысли, которые он давно хотел высказать; кусочки, которые он проговаривал про себя; то, что приходило ему в голову во время бессонных ночей последние несколько месяцев, — все это сложилось в речь, когда он встал.

— Как долго еще ты, в своем бешенстве, будешь издеваться над нами?

Цицерон спустился с возвышения и медленно зашагал по проходу к тому месту, где сидел Катилина, подняв руки и знаком пригласив сенаторов занять свои места, что они и сделали. Этот учительский жест и покорность сотоварищей еще больше укрепили его авторитет. Он говорил от имени республики:

— До каких пределов ты будешь кичиться своей дерзостью, не знающей узды? Неужели ты не понимаешь, что твои намерения открыты? Не видишь, что твой заговор уже известен всем присутствующим и раскрыт? — Наконец он встал перед Катилиной, уперев руки в бока, и внимательно осмотрел его. — О времена! — Его голос был полон отвращения. — О нравы! Сенат все это понимает, консул видит, а этот человек все еще жив. Да разве только жив? — закричал он, двигаясь по проходу прочь от Катилины и обращаясь к людям, сидящим на скамьях в середине храма. — Нет, даже приходит в сенат, участвует в обсуждении государственных дел, намечает и указывает своим взглядом тех из нас, кто должен быть убит, а мы, храбрые мужи, воображаем, что выполняем свой долг перед государством, уклоняясь от его бешенства и увертываясь от его оружия. Мы вот уже двадцатый день спокойно смотрим, как притупляется острие полномочий сената. Правда, и мы располагаем таким постановлением сената, но оно таится в записях и подобно мечу, вложенному в ножны; на основании этого постановления сената, тебя, Катилина, следовало немедленно предать смерти, а между тем ты все еще живешь, и живешь не для того, чтобы отречься от своей преступной отваги, нет, — чтобы укрепиться в ней.

Думаю, к той минуте даже Катилина отчетливо понял, какую ошибку он совершил, появившись в храме. По силе и наглости он во много раз превосходил Цицерона. Но сенат — не место для использования грубой силы. Оружием здесь являются слова, а никто лучше Цицерона не умел управляться со словами. Двадцать лет изо дня в день, на всех судебных заседаниях, он оттачивал свое искусство. В какой-то степени вся его жизнь была подготовкой именно к этому часу.

— Припомни же, наконец, вместе со мной события достопамятной позапрошлой ночи. Я утверждаю, что ты в эту ночь пришел на улицу Серповщиков — буду говорить напрямик — в дом Марка Леки; там же собралось множество соучастников этого безрассудного преступления. Смеешь ли ты отпираться? Что ж ты молчишь? Докажу, если вздумаешь отрицать. Ведь я вижу, что здесь, в сенате, присутствует кое-кто из тех, которые были вместе с тобой. О бессмертные боги! В какой стране мы находимся? Что за государство у нас? В каком городе мы живем? Здесь, здесь, среди нас, отцы-сенаторы, в этом священнейшем и достойнейшем собрании, находятся люди, помышляющие о нашей всеобщей гибели, об уничтожении этого вот города, более того, об уничтожении всего мира! Итак, ты был у Леки в эту ночь, Катилина! Ты разделил на части Италию, ты указал, кому куда следовало выехать; ты распределил между своими сообщниками кварталы Рима, предназначенные для поджога, подтвердил, что ты сам в ближайшее время выедешь из города, но сказал, что ты все же еще ненадолго задержишься, так как я еще жив. Нашлись двое римских всадников, выразивших желание избавить тебя от этой заботы и обещавших тебе в ту же ночь, перед рассветом, убить меня в моей постели. Теперь, Катилина, продолжай идти тем путем, каким ты пошел; покинь, наконец, Рим; ворота открыты настежь, уезжай. Слишком уж долго ждет тебя, императора, твой славный Манлиев лагерь. Возьми с собой и всех своих сторонников; хотя бы не от всех, но от возможно большего числа их очисти Рим. Ты избавишь меня от сильного страха, как только мы будем отделены друг от друга городской стеной. Находиться среди нас ты уже больше не можешь; я этого не потерплю, не позволю, не допущу.

Он ударил себя правой рукой в грудь и посмотрел на купол храма, в то время как сенат вскочил на ноги и криками выражал свое одобрение.

Кто-то крикнул: «Убить его!» — и люди возопили: «Убить его! Убить его!» Цицерон знаком вернул их на свои места.

— Если я прикажу тебя казнить, то остальные люди из шайки заговорщиков в государстве уцелеют; но если ты, к чему я уже давно тебя склоняю, уедешь, то из Рима будут удалены обильные и зловредные подонки государства в лице твоих приверженцев. Что же, Катилина? Неужели же ты колеблешься сделать по моему приказанию то, что ты был готов сделать добровольно? И в самом деле, Катилина, что еще может радовать тебя в этом городе, где, кроме твоих заговорщиков, пропащих людей, не найдется никого, кто бы тебя не боялся, кто бы не чувствовал к тебе ненависти?

Цицерон еще долго говорил об этом, а затем перешел к заключительной части.

— Поэтому пусть удалятся бесчестные. Катилина, на благо государству, на беду и на несчастье себе, на погибель тем, кого с тобой соединили всяческие братоубийственные преступления, отправляйся на нечестивую и преступную войну. А ты, Юпитер, чью статую Ромул воздвиг при тех же ауспициях, при каких основал этот вот город, ты, которого мы справедливо называем оплотом нашего города и державы, отразишь удар Катилины и его сообщников от своих и от других храмов, от домов и стен Рима; а недругов всех честных людей ты обречешь — живых и мертвых — на вечные муки.

Он повернулся и пошел к возвышению. Теперь все вопили: «Убирайся! Убирайся! Убирайся!» Пытаясь спасти положение, Катилина вскочил на ноги, замахал руками и закричал что-то в спину Цицерону. Но было слишком поздно, и он не обладал нужным умением. Он был разоблачен, унижен и полностью раздавлен. Я разобрал слова «переселенец» и «изгнание», но вряд ли Катилина мог услышать их в этом шуме, а кроме того, от ярости он утратил способность мыслить. Какофония звуков вокруг него усиливалась, а он замолчал и стоял, тяжело дыша и поворачиваясь из стороны в сторону, как корабль, потерявший во время шторма все паруса и стоящий только на якорях. Потом в нем что-то сломалось, он задрожал и вышел в проход. Квинт и еще несколько сенаторов бросились ему наперерез, стараясь защитить консула. Но даже Катилина был не настолько сумасшедшим: если бы он бросился на своего врага, его разорвали бы на мелкие кусочки. Вместо этого он обвел всех последним презрительным взглядом — в нем отразился вся былая слава республики, которую добывали среди прочих и его предки, — и вышел вон.

Позднее, в тот же день, в сопровождении двенадцати сторонников, которых он назвал своими ликторами, под серебряным орлом, когда-то принадлежавшим Марию, Катилина покинул город и направился в Аррентий, где провозгласил себя консулом.

В государственных делах не существует окончательных побед — только цепь беспощадных событий, сменяющих друг друга. Думаю, в этом и заключается мой главный вывод. Цицерон одержал ораторскую победу над Катилиной, о которой будут говорить многие годы. Кнутом своего языка он изгнал этого монстра из Рима. Но подонки государства, как хозяин назвал их, не покинули город, на что он надеялся. Напротив, после отбытия своего предводителя Сура и иже с ним спокойно остались на своих местах и дослушали прения до конца. Они сидели все вместе, полагая видимо, что их много и потому им не грозит опасность: Сура, Цетег, Лонгин, Анний, Пет, новоизбранный трибун Бестий, братья Сулла и даже Марк Лека, из дома которого убийцы вышли на дело. Я видел, как Цицерон смотрел на них. Хотел бы я знать, о чем он думал в те минуты. Сура даже осмелился встать и предложил своим гнусавым голосом, чтобы сенат взял жену и детей Катилины под свою защиту. Последовали другие выступления. Затем слово попросил новоизбранный трибун Метелл Непот. Он сказал, что теперь, когда Катилина покинул город и, по-видимому, станет во главе бунтовщиков, самым мудрым решением будет немедленно пригласить Помпея Великого в Италию, чтобы тот встал во главе сенатского войска. Цезарь немедленно поддержал это предложение. Цицерон, который быстро просчитывал возможные ходы, увидел, что может расколоть силы своих противников. Притворившись, будто его снедает неподдельное любопытство, он спросил Красса, который был консулом вместе с Помпеем, о его мнении. Красс неохотно встал.

— Никто не уважает Помпея Великого больше, чем я, — начал он, а затем остановился, потому что стены храма затряслись от издевательского хохота. — Никто не уважает его больше, чем я, — повторил он. — Но я хотел бы сказать новоизбранному трибуну, если он еще не заметил этого, что сейчас зима, худшее время для перевозки войск морем. Как Помпей сможет добраться до Рима раньше весны?

— Тогда давайте пригласим Помпея Великого без войска, — возразил Непот. — Сопровождаемый небольшой свитой, он появится здесь через месяц. А одно его имя стоит десятка легионов.

Этого Катон выдержать не смог. Он мгновенно вскочил на ноги:

— Тех врагов, что нам угрожают, именами не победишь, даже если они заканчиваются словом «Великий». Нам нужны войска, полевые войска — такие, какие сейчас создает старший брат трибуна. Кроме того, если хотите знать, на мой взгляд, у Помпея и так слишком много власти.

Это заявление вызвало у собравшихся легкое потрясение.

— Если сенат не проголосует за передачу начальствования Помпею, — предупредил Непот, — я немедленно, после вступления в должность, предложу народу Рима соответствующий закон.

— А я немедленно наложу на него свое вето, — ответил Катон.

— Граждане, граждане! — Цицерону пришлось кричать, чтобы его услышали. — Ни государству, ни нам самим не станет лучше от того, что мы будем препираться, когда республике грозит опасность. Завтра состоится народное собрание. Я расскажу народу о том, что происходит, и надеюсь, — тут он посмотрел на Суру и его приятелей, — что те из нас, кто еще присутствует здесь, но чьи мысли с давних пор витают далеко отсюда, еще раз обдумают свое положение и поступят как истинные граждане республики. Заседание объявляется закрытым.

Обычно после окончания заседания Цицерон любил задержаться на улице и пообщаться с простыми сенаторами. Это было одно из орудий, с помощью которых он поддерживал свою власть над сенатом. Так он узнавал многое о людях, даже самых незаметных, — их слабые и сильные стороны, чего они желают и чего боятся, с чем могут смириться, а чего не примут ни за что на свете. Однако в тот день консул поспешил домой. На его лице было написано разочарование.

— Это все равно что биться с гидрой, — с отчаянием пожаловался он, когда мы вернулись. — Не успеваю я отрубить одну голову, как на ее месте вырастают две новые! Катилина убирается из сената, а его дружки спокойно сидят на своих местах и слушают прения. А теперь еще партия Помпея начинает поднимать голову… У меня остался месяц, — напыщенно произнес он, — всего один месяц — если я смогу его пережить — до того дня, как к власти придут новоизбранные консулы. Вот тогда действительно начнется борьба за возвращение Помпея. А пока даже нет уверенности, что в январе у нас будут два консула, из-за этого проклятого суда!

С этими словами он сбросил на пол все свитки, относившиеся к делу Мурены.

В таком настроении хозяин бывал довольно непредсказуемым, и за долгие годы, проведенные с ним, я понял, что лучше не пытаться отвечать. Он подождал моего ответа и, не получив его, пошел искать того, на кого можно было наорать. Я же нагнулся и спокойно собрал все свитки. Я знал, что рано или поздно хозяин вернется и станет готовить обращение к народному собранию; но время шло, спустились сумерки, зажгли свечи, и я стал беспокоиться. Позже я узнал, что Цицерон гулял, с телохранителями и ликторами, в общественном саду, причем ходил кругами с бешеной скоростью, и все подумали, что он продолбит дорожку в камнях. Наконец хозяин вернулся, бледный и печальный. У него родился замысел, и теперь он не знал, чего бояться больше: что замысел удастся или что он провалится.

На следующее утро Цицерон пригласил к себе Фабия Сангу. Вы, вероятно, не забыли, что именно этому сенатору консул написал записку в тот день, когда был обнаружен убитый мальчик. В ней он спрашивал о значении человеческих жертвоприношений в культах галлов. Санге было около пятидесяти, и он составил огромное состояние, удачно вкладывая деньги в Ближней и Дальней Галлии. Он никогда не покидал задних скамей сената и использовал свое положение только для защиты собственных деловых интересов. Сайга, весьма почтенный и набожный человек, вел скромный образ жизни и, как говорили, был строгим мужем и отцом. Выступал он, только если заходила речь о Галлии, причем его речи, по правде говоря, были невероятно скучными: когда Санга начинал говорить о природе Галлии, тамошней погоде, племенах, обычаях и так далее, люди покидали зал быстрее, чем сделали бы это при криках «пожар!».

— Санга, ты радеешь за отечество? — спросил Цицерон немедленно, как только я ввел гостя в его комнату для занятий.

— Думаю, да, консул, — ответил Санга. — А в чем дело?

— Я хочу, чтобы ты сыграл решающую роль в защите нашей обожаемой республики.

— Я? — Санга выглядел очень взволнованным. — Боги! Но ведь у меня подагра…

— Нет-нет! Я совсем не это имею в виду. Просто хочу, чтобы ты попросил одного человека поговорить с другим, а потом рассказал бы мне, о чем они беседовали.

Санга заметно расслабился.

— Ну что же, думаю, я смогу. А кто эти люди?

— Один из них — Публий Умбрен, вольноотпущенник Лентула Суры, который часто выступает как его письмоводитель. Он когда-то жил в Галлии. Может быть, ты его знаешь?

— Да, знаю.

— Другим человеком должен быть галл. Не важно, из какой области. Просто галл, которого ты знаешь. Лучше всего — представитель одного из племен. Человек, которого уважают здесь, в Риме, и которому ты полностью доверяешь.

— И что этот галл, по-твоему, должен сделать?

— Я хочу, чтобы он встретился с Умбреном и предложил ему поднять мятеж против Рима.

Когда Цицерон накануне объяснил мне свой замысел, я пришел в ужас; думаю, прямолинейный Санга чувствовал себя точно так же. Я думал, что он всплеснет руками и, может быть, даже выбежит из комнаты. Но деловых людей, как я позже убедился, очень сложно ошеломить. Гораздо сложнее, чем солдат или государственных мужей. Деловому человеку можно предложить все что угодно, и он всегда согласится хотя бы поразмыслить над вашим предложением. Санга просто поднял брови:

— Ты хочешь заставить Суру совершить государственную измену?

— Необязательно измену. Я хочу понять, до каких пределов безнравственности он и его соратники могут дойти. Мы уже знаем, что они без зазрения совести готовили убийство, резню, поджоги и восстание. Единственное преступление, которое, на мой взгляд, осталось, — это союз с врагами Рима… — Тут Цицерон быстро добавил: — Это не значит, что я считаю галлов врагами Рима, но ты понимаешь, к чему я веду.

— Ты уже остановил выбор на каком-нибудь племени?

— Нет, я предоставляю это тебе.

Санга замолчал, обдумывая услышанное. У него было удивительно подвижное лицо. Нос постоянно шевелился, Санга стучал по нему, вытягивал его. По внешнему виду Санги было понятно, что он чует поживу.

— У меня много дел в Галлии, а торговля возможна только в спокойные, мирные времена. Я боюсь лишь того, что моих галльских друзей станут любить в Риме еще меньше, чем сейчас.

— Обещаю тебе, Санга: если твои друзья помогут мне вывести на чистую воду участников этого заговора, то, когда я покончу с ними, галлы станут героями республики.

— Думаю, мы должны обсудить и мое участие во всем этом…

— Оно останется в тайне, и, с твоего согласия, о нем будут знать только наместники Дальней и Ближней Галлии. Оба — мои хорошие друзья, и я уверен, что они по достоинству оценят твой вклад.

Увидев возможность заработать, Санга впервые за все утро улыбнулся:

— Ну что же, если ты ставишь вопрос так, пожалуй, я знаю племя, которое тебе подойдет. Аллоброги, в чьих руках находятся альпийские перевалы, направили сюда посланников, чтобы пожаловаться на налоги, введенные Римом. Посланники прибыли пару дней назад.

— А они воинственные?

— Очень. Если я смогу им намекнуть, что к их прошению отнесутся с пониманием, уверен, что они согласятся на многое.

— Ты не одобряешь? — обратился ко мне Цицерон, после того как Санга ушел.

— Я не имею права голоса, Цицерон.

— Но я же вижу, что ты не одобряешь! Это видно по твоему лицу. Ты считаешь, что расставлять ловушки — это бесчестно. А хочешь, я тебе скажу, что действительно бесчестно, Тирон? Бесчестно продолжать жить в городе, который ты мечтаешь уничтожить! Если у Суры нет намерений совершить измену, он быстро отошьет этих галлов. Но если он согласится рассмотреть их предложение, то окажется у меня в руках. Тогда я лично выведу его к городским воротам и отвешу ему изрядный пинок. А потом Целер и его войско покончат со всеми ними. И никто никогда не скажет, что это бесчестно.

Он говорил с такой страстью, что почти убедил меня.

X

Суд над новоизбранным консулом Лицинием Муреной, обвиненным в подкупе избирателей, начался пятнадцатого ноября. На него отвели две недели. Сервий и Катон выступали от имени обвинения; Гортензий, Цицерон и Красс — от имени защиты. Это было значительное событие, проходившее на форуме, одних присяжных насчитывалось около девяти сотен. Сенаторы, всадники и уважаемые горожане были представлены в одинаковой мере: воздействовать на столь многочисленное собрание присяжных было почти невозможно, но одновременно никто не мог сказать, как эти люди проголосуют. Обвинители постарались на славу. У Сервия было множество свидетельств того, как Мурена покупал голоса, и он доложил о них сухим законническим языком, а потом долго распространялся о предательстве Цицероном их дружбы, потому что консул поддержал обвиняемого. Катон придерживался линии стоиков и говорил о нынешних гнилых временах, когда публичные должности можно купить за пиры и игры.

— Разве ты, — громыхал он, обращаясь к Мурене, — не хотел получить верховную власть и высшее влияние, стать, по сути, правительством страны, потворствуя самым низким инстинктам людей, пудря им мозги и одаривая их бесконечными развлечениями? Ты хотел стать сводником при шайке испорченных молодых людей или вести Рим к мировому господству?

Мурене все это не нравилось, и его постоянно успокаивал молодой Клавдий, который руководил его подготовкой к выборам. Каждый день он садился рядом с новоизбранным консулом и развлекал его своими остроумными замечаниями. Что же касалось защитников, вряд ли Мурена смог бы найти кого-нибудь лучше. Гортензий, не забывший своего позора во время разбирательства по поводу Рабирия, жаждал доказать, что он еще способен убедить суд в чем-нибудь. От Красса, надо признать, толку было немного, но одно его присутствие на суде придавало защите дополнительную мощь. Цицерона держали в запасе до последнего дня, когда он должен был сделать заключение для присяжных.

Во время слушаний хозяин сидел на рострах, читал или писал, и только изредка поднимал голову и смотрел на выступающих, притворяясь пораженным или восхищенным тем, что слышал. Я располагался сразу за ним, подавая консулу нужные записи и выслушивая его распоряжения. Почти все, что делал Цицерон на этих заседаниях, не имело отношения к самому суду, ведь он, вынужденный каждый день присутствовать там, теперь один отвечал за весь Рим и с головой ушел в управление государством. Со всей Италии поступали известия о волнениях: из каблука и подошвы, колена и бедра. Целер задерживал бунтовщиков в Пицене. Ходили даже слухи, что Катилина готов сделать отчаянный шаг и начать вербовать рабов в обмен на их освобождение; если бы это произошло, пожар бунтов вспыхнул бы по всей стране. Надо было срочно набирать новых солдат, и Цицерон убедил Гибриду стать во главе еще одного войска. Он сделал это, с одной стороны, чтобы показать единство консулов, а с другой — чтобы убрать Гибриду подальше от города, так как все еще не был до конца уверен в верности сотоварища, если бы Сура и его приспешники затеяли беспорядки в городе. Я счел сумасшествием отдать в руки человеку, которому не доверяешь, целое войско, но Цицерон отнюдь не был сумасшедшим. Помощником Гибриды он назначил сенатора с тридцатилетним военным опытом — Петрея — и вручил ему запечатанный конверт с указаниями, который надо было вскрыть только тогда, когда войско соберется вступить в открытый бой с противником.

С приходом зимы республика оказалась на грани краха. Во время народного собрания Метелл Непот яростно набросился на Цицерона, нелестно отозвавшись о его консульстве и обвинив его во всех смертных грехах и преступлениях — диктаторстве, слабости, трусости, опрометчивости и соглашательстве.

— Доколе? — вопрошал он. — Доколе граждане Рима будут лишены услуг, которые может оказать им только один человек на свете — Гней Помпей, справедливо называемый Великим?

Сам Цицерон на собрании не был, но получил подробный отчет о нем.

Как раз перед окончанием суда над Муреной — думаю, это было первого декабря — Цицерона посетил Санга. Глаза сенатора радостно блестели: он только что получил важные новости. Галлы сделали то, о чем их просили, и установили связь с Умбреном, вольноотпущенником Суры, на форуме. Беседа прошла в дружелюбном, непринужденном духе. Галлы жаловались на свое положение, проклинали сенат и объявили, что согласны со словами Катилины: лучше умереть, чем жить в таком рабском состоянии. Насторожив уши, Умбрен предложил продолжить разговор в более уединенном месте и отвел их в дом Децима Брута, который располагался неподалеку. Сам Брут — аристократ, который был консулом более четырнадцати лет назад, — не имел к заговору никакого отношения, а вот его жена, умная и хитрая женщина, одна из многочисленных любовниц Катилины, сама отдала себя в распоряжение заговорщиков. Умбрен ушел, чтобы пригласить одного из главарей заговора, и вернулся со всадником Капитоном, который заставил галлов поклясться, что они будут держать все в тайне, и сообщил им, что мятеж может начаться со дня на день. Как только Катилина с войсками подойдет к Риму, новоизбранный трибун Бестия созовет народное собрание и потребует задержать Цицерона. Это и будет сигналом для всеобщего восстания. Капитон и еще один всадник, Стацилий, во главе многочисленных поджигателей устроят пожары в двенадцати местах по всему городу. Среди нарастающего переполоха молодой сенатор Цетег возглавит добровольцев, которым поручат убить Цицерона; остальные займутся другими жертвами заговорщиков; многие молодые люди готовы собственноручно убить своих отцов; здание сената будет захвачено.

— И что ответили галлы? — спросил Цицерон.

— Как им было велено, они попросили список заговорщиков, — ответил Санга, — чтобы оценить надежду на успех. — Он достал восковую дощечку, на которой мелким почерком были написаны имена. — Сура, Лонгин, Бестий, Сулла, — начал читать он.

— Эти имена нам давно известны, — заметил Цицерон, но Санга поднял палец:

— Цезарь, Гибрида, Красс, Непот.

— Ну, это, конечно, выдумка. — Цицерон взял дощечку из рук Санги и пробежал список глазами. — Они просто хотят выглядеть сильнее, чем есть на самом деле.

— Ничего об этом не знаю. Могу только сказать, что этот список передал галлам Капитон.

— Консул, верховный понтифик, трибун и самый богатый человек в Риме, который уже, кстати, осудил заговор? Не верю… — Тем не менее Цицерон перебросил список мне. — Скопируй его, — приказал он, а затем покачал головой. — Воистину, прежде чем задать вопрос, подумай, хочешь ли ты знать на него ответ.

Это была одна из любимых максим хозяина, применявшихся им в судах.

— Что теперь должны сделать галлы? — спросил Санга.

— Если список верен, я посоветовал бы им примкнуть к заговору. Когда состоялась встреча?

— Вчера.

— А когда будет новая?

— Сегодня.

— Очевидно, заговорщики спешат.

— Галлы считают, что все начнется в ближайшие несколько дней.

— Скажи им, чтобы они потребовали доказательства участия этих людей в заговоре. Чем больше имен, тем лучше. — Цицерон задумался и наконец сказал: — Хорошо бы добыть письма с личными печатями, которые они смогут предъявить своим соплеменникам.

— А если заговорщики откажут?

— Тогда галлы должны ответить, что их племя может пойти на такой убийственный шаг, как война с Римом, лишь имея веские доказательства.

Санга кивнул, а затем произнес:

— Полагаю, после этого я выйду из игры…

— Почему?

— Потому что в Риме становится слишком опасно.

В качестве последней любезности он обещал сообщить ответ заговорщиков галлам, как только сам его узнает. Затем он уедет.

В это же время Цицерону приходилось присутствовать на суде над Муреной. Сидя рядом с Гортензием, он напускал на себя безразличный вид, но я замечал, как консул порой обводит взглядом присяжных, изредка останавливая его на Цезаре, который был в их числе, на Суре, который сидел вместе с преторами, и, наконец, на Крассе, восседавшем на той же скамье, что и Цицерон, но чуть дальше. Хозяин, видимо, чувствовал себя очень одиноким, и я впервые заметил, что у него на голове появились седые волосы, а под глазами — темные круги. Грозные события состарили его.

На седьмом часу Катон, выступавший с заключительной речью от имени обвинения, закончил говорить, и судья, которого звали Косконий, спросил Цицерона, готов ли он произнести такую же речь от имени защиты. Казалось, вопрос застал консула врасплох. После нескольких секунд копания в записях он встал и попросил перенести его выступление на следующий день, чтобы он мог собраться с мыслями. Косконий выглядел раздраженным, но, так как становилось поздно, он выполнил просьбу Цицерона, хоть и с неудовольствием.

Мы поспешили домой в ставшем уже привычном окружении телохранителей и ликторов. От Санги по-прежнему не было никаких известий. Цицерон тихо прошел в комнату для занятий и сел там, поставив локти на стол и прижав большие пальцы к вискам. Консул разглядывал горы свитков, лежавших перед ним, и потирал свой лоб, слово это помогло бы породить речь, которую он должен был произнести назавтра. Я никогда не жалел его больше, чем вечером того дня. Но когда я подошел к хозяину и предложил помощь, он, не глядя в мою сторону, махнул рукой — «оставь меня в покое».

В тот вечер я его больше не видел. Однако меня вдруг задержала Теренция и поделилась своим беспокойством относительно здоровья консула. Она сказала, что он плохо ест и плохо спит. Даже утренние упражнения, которые хозяин ежедневно делал со времен юности, были заброшены. Я был удивлен, что Теренция решила обсудить со мной такие личные вопросы, — сказать по правде, она меня всегда недолюбливала и вымещала на мне разочарование, которое иногда чувствовала по отношению к своему мужу. Я проводил с ним за работой большую часть времени. Я нарушал их общение с глазу на глаз, принося свитки и таблички, объявляя о посетителях. Однако в ту минуту она обратилась ко мне очень вежливо, почти по-дружески:

— Ты должен переговорить со своим хозяином. Иногда я думаю, что ты единственный человек, которого он слушает, мне же остается только молиться за него.

Наступило утро. Цицерон все не выходил. Я стал тревожиться: вдруг из-за чрезмерного беспокойства он не сможет произнести свою речь? Помня о разговоре с Теренцией, я даже предложил ему еще раз перенести заседание суда.

— Ты что, спятил? Сейчас не время показывать свою слабость. Со мной все будет хорошо, как и всегда, — набросился он на меня.

Но, несмотря на показную храбрость, я никогда не видел, чтобы хозяин так волновался, начиная выступление. Голос его был почти не слышен. На форуме собралась толпа, хотя над Римом стояли тяжелые серые тучи, время от времени проливавшиеся дождями. Однако потом оказалось, что Цицерон вставил в свою речь много шуток, сравнивая достоинства Сервия и Мурены как возможных консулов.

— Ты не спишь ночей, чтобы давать разъяснения по вопросам права, он — чтобы вовремя прибыть с войском в назначенное место, — сказал Цицерон Сервию. — Тебя будит пение петухов, его — звуки труб. Ты составляешь жалобу, он расставляет войска. Он умеет отвратить нападение войска врагов, ты — отвести дождевую воду[59]. Он привык расширять наши рубежи, ты — проводить их[60]. — Присяжным это очень понравилось. Еще сильнее они рассмеялись, когда он начал поддевать Катона с его философскими взглядами. — Знайте, судьи: те выдающиеся качества, какие мы видим у Марка Катона, даны ему самой природой; ошибки же его происходят не от природы, а от его учителя. Ибо жил некогда муж необычайного ума, Зенон; ревнителей его учения называют стоиками. Его мысли и наставления следующие: мудрый никогда и никому не прощает проступков; муж не должен ни уступать просьбам, ни смягчаться; все погрешности одинаковы, и задушить петуха, когда в этом не было нужды, не меньшее преступление, чем задушить отца; мудрец ни в чем не раскаивается, ни в чем не ошибается, своего мнения никогда не изменяет. Вот взгляды, которые себе усвоил Марк Катон, и не для того, чтобы вести споры, но чтобы так жить[61].

— А консул наш, оказывается, любит пошутить! — громко выкрикнул Катон, стараясь перекрыть смех собравшихся. Но Цицерон еще не закончил.

— Признаюсь, и я в молодости искал помощи в изучении философии; повторяю, мои учителя — последователи Платона и Аристотеля, люди умеренные и сдержанные, — говорят, что и мудрец порой руководствуется приязнью, что хорошему человеку свойственно проявлять сострадание, что проступки бывают разные, потому неодинаковы и наказания; что и непоколебимый человек может прощать; что даже мудрец иногда высказывает предположение насчет того, чего не знает; что он иногда испытывает чувство гнева, доступен просьбам и мольбам, изменяет ранее сказанное им, если это оказывается более правильным, порой отступает от своего мнения; что все доблести смягчаются соблюдением известной меры. Если бы судьба направила тебя, Катон, к этим учителям, то ты, при своем характере, конечно, не был бы ни более честным, ни более стойким, ни более воздержанным, ни более справедливым мужем (ведь это и невозможно), но несколько более склонным к мягкости. Но ты, пожалуй, скажешь, что выступаешь с обвинением ради пользы государства. Верю, Катон, что ты пришел именно с таким намерением и с такими мыслями; но ты поступаешь неразумно. То, что сам я делаю, судьи, я делаю из дружеского отношения к Луцию Мурене и ввиду его высоких достоинств. Кроме того, я — во всеуслышание заявляю и свидетельствую — поступаю так во имя мира, спокойствия, согласия, свободы, благополучия и, наконец, нашей всеобщей личной безопасности. Слушайте, слушайте консула, судьи! Не стану хвалиться; скажу только — консула, дни и ночи думающего о делах государства. Среди наших граждан, судьи, возникли планы разрушения города, истребления граждан, уничтожения имени римлянина. Напоминаю вам, судьи: мое консульство уже приходит к концу. Не отнимайте у меня человека, столь же бдительного, способного меня заменить, не устраняйте того, кому я желаю передать государство невредимым, дабы он защищал его от этих столь грозных опасностей.

Цицерон говорил три часа, иногда останавливаясь, чтобы глотнуть разбавленного вина или стереть со лба капли дождя. Мощь его слов крепла с каждой минутой. Он напомнил мне сильную, изящную рыбу, которую бросили в воду мертвой, а она, почувствовав себя в своей стихии и взмахнув хвостом, возродилась; так же и Цицерон получал дополнительные силы от самого говорения. Он закончил под длительные рукоплескания не только толпы, но и присяжных. Это оказалось хорошим знаком: большинство высказалось за оправдание Мурены. Сервий и Катон тут же удалились, объятые унынием. Цицерон задержался, чтобы поздравить избранного консула и получить множество похлопываний по спине — от Клавдия, Гортензия и даже Красса, — а затем мы двинулись домой.

Выйдя на улицу, мы заметили тележку, вывезенную из дома, а подойдя ближе, увидели, что она полна серебряных безделушек, статуэток, ковров и картин. За ней виднелась повозка с похожим товаром. Цицерон поспешил вперед. Санга ждал нас у входной двери, с лицом серым, как устрица.

— Ну же? — потребовал хозяин.

— Заговорщики написали письма.

— Прекрасно! — Консул хлопнул в ладоши. — Ты взял их с собой?

— Подожди, это еще не все. Вообще-то, писем у галлов еще нет. Им велено прибыть к Фонтинальским воротам в полночь и быть готовыми покинуть город. Там их встретят вооруженные люди, которые передадут послания.

— А зачем нужны вооруженные люди?

— Чтобы отвезти их на встречу с Катилиной. А оттуда они должны отправиться прямиком в Галлию.

— Боги! Если мы сможем заполучить эти письма, заговорщики наконец будут у нас в руках. — Цицерон расхаживал по узкому проходу. — Мы должны устроить засаду и взять их с поличным. — Он повернулся ко мне. — Немедленно пошли за Аттиком и Квинтом.

— Тебе понадобятся солдаты, — заметил я. — И опытные начальники, чтобы их возглавить.

— Это должны быть люди, которым мы можем полностью доверять.

Я достал дощечку и стилус.

— Как насчет Флакка? Или Помптина?

Оба они, преторы с большим военным опытом, доказали свою надежность во время опасности.

— Отлично. Пошли за обоими.

— А где взять солдат?

— Мы можем послать центурию из Реате, она все еще в казармах. Но легионерам нельзя говорить о порученном им задании. Пока нельзя.

Он позвал Сосифея и Лаврею, быстро отдал необходимые распоряжения, потом повернулся, собираясь что-то сказать Санге, но проход уже был пуст, входная дверь открыта, а улица безлюдна. Сенатор исчез.

Квинт и Аттик прибыли через час, а вскоре после них явились два претора, сильно озадаченные внезапным вызовом. Не раскрывая всех подробностей, Цицерон сообщил, что, по его сведениям, посланцы галлов выедут из города в полночь в сопровождении вооруженных людей и есть все основания предполагать, что они направляются на встречу с Катилиной. С собой у них могут быть обличающие записи.

— Мы должны любой ценой захватить их. Но только после того, как галлы отъедут на приличное расстояние. Не должно быть сомнения в том, что они действительно покидают город.

— По моему опыту, ночная засада всегда труднее, чем кажется, — сказал Квинт. — В темноте кто-нибудь непременно убежит и прихватит с собой все твои улики. Ты уверен, что их нельзя схватить прямо у ворот?

— Чушь! Не знаю, в каком войске ты служил, но в этом нет ничего сложного, — немедленно возразил Флакк, солдат старой закалки, служивший еще при Исаврике. — Я даже знаю место для засады. Если они поедут по Фламиниевой дороге, им придется переходить Тибр по Мульвиеву мосту. Там мы и устроим ловушку. Когда они дойдут до середины моста, то уже не смогут сбежать, если, конечно, не захотят броситься в реку и утонуть.

Квинт выглядел очень недовольным и с этого дня полностью отстранился от обсуждения наших действий. И когда Цицерон предложил ему присоединиться к Флакку и Помптину на мосту, он обиженно сказал, что эти люди не нуждаются в его советах.

— В таком случае мне придется поехать самому, — сказал Цицерон, но все стали в один голос возражать ему, говоря, что это небезопасно. — Тогда отправишься ты, Тирон, — решил он и, увидев ужас на моем лице, добавил: — Там должен быть гражданский человек. Завтра мне надо представить сенату показания свидетеля, который все это видел. Флакк и Помптин будут слишком заняты самой засадой.

— А если Аттик? — предложил я. Сейчас я понимаю, что с моей стороны это было нахальством, но, к счастью, Цицерон в ту минуту думал о другом.

— Он, как всегда, отвечает за мою безопасность здесь, в Риме. — (Аттик пожал плечами за его спиной.) — Итак, Тирон, будь уверен, что ты тщательно запишешь все, что увидишь, и, самое главное, получишь эти письма с нетронутыми печатями.

Мы отправились верхом, когда уже совсем стемнело: два претора, восемь ликторов, еще четыре телохранителя и, к сожалению, я. Надо сказать, что я ужасный наездник. Я подскакивал в седле, пустой футляр для свитков колотил меня по спине. Мы промчались по мостовым и через городские ворота с такой скоростью, что мне пришлось изо всех сил схватиться за гриву лошади, иначе я бы упал. К счастью, то было терпеливое животное, явно предназначенное для женщин и неумех, и, когда дорога стала прямой и пошла вниз по холму, а затем по равнине, лошадь уже двигалась без моего вмешательства, и даже не отставала от тех, кто скакал впереди.

Это была одна из тех волшебных ночей, когда на небе, сверкая, двигается луна, пробивающаяся сквозь неподвижное море облаков. В этом божественном свете сверкали вершины погребальных памятников, стоявших вдоль Фламиниевой дороги. Проехав рысью около двух миль, мы приблизились к реке, остановились и прислушались. В темноте я услышал звук журчащей воды, а когда посмотрел вперед, с трудом различил плоские крыши двух домов и темные очертания деревьев на фоне неподвижных облаков. Где-то неподалеку мужской голос потребовал назвать условное слово. Преторы ответили: «Эмиль Скар». Неожиданно с обеих сторон дороги появились солдаты из реатской центурии. Они вылезли из канав, лица их были измазаны грязью и краской. Преторы быстро разделили их на два отряда. Помптин со своими людьми оставался на одной стороне моста, Флакк переходил на другую. Мне отчего-то показалось, что с Флакком и его легионерами безопаснее, поэтому я перешел через мост.

Река была широкой, мелкой и очень быстро бежала по каменной плите, которая служила ей дном. Я посмотрел, как вода пенится около опор моста, футах в сорока внизу, и понял, насколько действенной была ловушка на мосту. Попытка спрыгнуть с него была самоубийством чистой воды.

В доме на том берегу спала семья. Сначала они не хотели нас впускать, но, когда Флакк предложил выломать двери, те немедленно распахнулись. Хозяева сильно разозлили претора, и он приказал запереть их в подвале. Из комнаты наверху, где мы расположились, дорога прекрасно просматривалась, и нам оставалось только ждать. Мы договорились, что все путешественники, с какой бы стороны они ни ехали, будут спокойно переходить реку по мосту, а там их начнут останавливать и допрашивать, прежде чем отпустить. Прошло несколько часов, но на дороге никто не появлялся. Я начал думать, что все это обман: или галлов вообще не существовало, или они выбрали другую дорогу. Я поделился этими мыслями с Флакком, но он лишь покачал своей лохматой головой:

— Вот увидишь, они придут. — А когда я спросил, откуда такая уверенность, он ответил: — Потому что боги защищают Рим.

После этого Флакк сложил руки на своем обширном животе и заснул. Видимо, я тоже задремал вслед за ним. Помню только, как кто-то тронул меня за плечо и свистящим голосом сообщил, что на мосту появились люди. Напрягая глаза в темноте, я услышал звуки лошадиных копыт, прежде чем смог различить очертания всадников. Человек пятьдесят или чуть больше не спеша переходили мост. Флакк натянул шлем и бросился вниз по лестнице со скоростью, которую я никак не ожидал от человека его телосложения. Он перепрыгнул через несколько ступенек и выбежал на дорогу. Когда я пустился за ним, то услышал звуки свистков и трубы и увидел, как со всех сторон появляются легионеры с обнаженными мечами, а некоторые — еще и с факелами. Они выстраивались поперек моста. Приближавшиеся лошади остановились. Какой-то мужчина закричал, что надо прорубить дорогу сквозь строй. Он пришпорил своего коня и бросился на нас, направляясь прямо туда, где стоял я, и размахивая мечом. Кто-то рядом со мной попытался ухватиться за поводья его лошади; к своему изумлению, я увидел, как отрубленная рука упала чуть ли не к моим ногам. Раненый закричал, а всадник, поняв, что через стольких людей ему не пробиться, развернулся и поскакал к другому краю моста, приказав остальным следовать за ним. Все они попытались отойти в сторону Рима. Однако люди Помптина уже заняли противоположный конец моста. Мы видели их факелы и слышали взволнованные крики. Все бросились вдогонку отступавшим; даже я полностью забыл о страхе и горел только одним желанием — заполучить письма, прежде чем их выбросят в реку.

Когда мы добежали до середины моста, бой почти закончился. Галлы, легко отличимые по длинным волосам и одеждам из шкур, бросали оружие и спешивались. По-видимому, их предупредили о засаде. Вскоре в седле остался только настырный всадник, который призывал своих сопровождающих к сопротивлению. Но оказалось, что все сопровождающие были рабами, и страх перед убийством римского гражданина пропитал всю их сущность. Для них это означало немедленное распятие. Они сдались один за другим. Наконец и предводитель бросил окровавленный меч, и я увидел, как он поспешно развязывает седельную сумку. С удивительным присутствием духа я бросился вперед и схватился за нее. Всадник был молод, очень силен, и ему почти удалось выбросить сумку в воду, однако я почувствовал еще чьи-то руки, которые протянулись вверх и стащили его с лошади. Мне кажется, это были приятели раненого, потому что они здорово намяли предводителю бока, прежде чем Флакк лениво велел им оставить мужчину в покое. Пленника потащили за волосы, и Помптин, узнавший его, сказал, что это Тит Вольтурций, всадник из Кротона. Я тем временем схватил сумку и подозвал солдата с факелом, чтобы как следует рассмотреть содержимое. В ней лежали шесть писем, все с неповрежденными печатями.

Я немедленно послал донесение Цицерону о том, что задача выполнена. Затем всем, кроме галлов, обладавших посольской неприкосновенностью, связали руки за спиной. Пленников поставили друг за другом и обмотали им шеи одной веревкой. В таком строю они двинулись в Рим.

Мы вошли в город перед самым рассветом. Некоторые жители уже проснулись. Они останавливались и провожали взглядами нашу процессию, когда мы пересекали форум, направляясь к дому Цицерона. Пленников мы оставили на улице под хорошей охраной. Консул принял нас в присутствии Квинта и Аттика, стоявших по бокам. Он выслушал доклады преторов, сердечно поблагодарил их и попросил привести Вольтурция. Всадника втащили в дом. Распухший и испуганный, он сразу же завел глупый рассказ о том, как Умбрен попросил его проводить галлов и в последний миг дал ему какие-то письма, о содержании которых он не подозревает.

— Тогда почему ты начал драться на мосту? — задал вопрос Помптин.

— Я подумал, что вы разбойники.

— Разбойники в солдатской одежде? Под началом преторов?

— Уведите преступника, — распорядился Цицерон. — Я не хочу видеть его до тех пор, пока он не начнет говорить правду.

После того как пленника увели, Флакк сказал:

— Надо действовать быстро, пока новость не разлетелась по Риму.

— Ты прав, — согласился Цицерон.

Он попросил показать ему письма, и мы вместе занялись их изучением. Два из них, как я быстро установил, сочинил городской претор Лентул Сура: на печати был портрет его деда, исполнявшего должность консула сто лет назад. В отношении остальных четырех мы воспользовались списком заговорщиков, который имелся у нас. Мы решили, что их написали молодой сенатор Корнелий Цетег и три всадника: Капитон, Статилий и Цепарий. Преторы нетерпеливо наблюдали за нами.

— Мы ведь можем все узнать прямо сейчас, — сказал Помптин. — Давайте вскроем письма.

— Это будет расценено как нарушение целостности улик, — ответил Цицерон, продолжая внимательно изучать печати.

— Со всем уважением, консул, — проворчал Флакк, — но мы теряем время.

Теперь я понимаю, что Цицерон намеренно тянул время, давая заговорщикам возможность бежать. Он все еще предпочитал решить вопрос на поле битвы. Однако медлить слишком долго консул не мог и наконец велел нам привести подозреваемых.

— Имейте в виду, я не хочу, чтобы вы их задерживали, — предупредил он. — Просто скажите, что консул будет благодарен, если они смогут обсудить с ним кое-что, и попросите их прийти ко мне.

Было видно, что преторы считают его мягкотелым, но они выполнили приказ. Я пошел вместе с Флакком к Суре и Цетегу, которые жили на Палатине; Помптин отправился разыскивать остальных. Помню, как странно было подойти к громадному старинному дому Суры и обнаружить, что жизнь в нем продолжает идти своим чередом. Он не убежал, совсем напротив: его клиенты терпеливо ожидали встречи с ним. Узнав, кто пришел, он послал своего пасынка, Марка Антония, выяснить, что нам надо. Антонию едва исполнилось двадцать лет; он был очень высоким и сильным, с модной козлиной бородкой и с лицом, все еще усыпанным прыщами. Тогда я видел его впервые и хотел бы рассказать о нашей встрече побольше, однако мне запомнились только прыщи. Он ушел, чтобы передать отчиму слова консула, а вернувшись, сказал претору, что консул явится, как только приведет себя в порядок после ночи.

То же самое произошло и в доме Корнелия Цетега, молодого, несдержанного патриция, который, как и его родственник Сура, был членом семьи Корнелиев. Просители стояли в очереди, чтобы переговорить с ним, однако он оказал нам честь и сам вышел в атриум. Он осмотрел Флакка так, словно тот был бездомной собакой, выслушал его и ответил, что не в его правилах бежать куда-либо по первому зову, но из уважения к должности, а не к человеку он придет к консулу очень скоро.

Мы вернулись к Цицерону, который явно не ожидал, что оба сенатора остались в Риме. Он тихо прошептал мне:

— О чем только они думают?

В конце концов оказалось, что только один из пяти, Цепарий, всадник из Террацины, убежал из города. Все остальные появились в доме консула в течение следующего часа, настолько они верили в свою полную неприкосновенность. Иногда я думаю: в какой миг они поняли, что трагически просчитались? Когда, подходя к дому Цицерона, увидели, что он набит вооруженными людьми и пленниками, окружен зеваками? Или когда встретили не только Цицерона, но и новоизбранных Силана и Мурену вместе с виднейшими сенаторами — Катулом, Исавриком, Гортензием, Лукуллами и другими, которых Цицерон пригласил наблюдать за происходящим? А может быть, когда увидели на столе свои письма с неповрежденными печатями? Или когда поняли, что галлов принимают как почетных гостей в соседней комнате? Или когда Вольтурций внезапно передумал и решил спасти свою жизнь, давая показания против них? Думаю, они чувствовали себя, как тонущий человек, который постепенно понимает, что оказался на глубоком месте и отдаляется от спасительного берега. Лишь когда Вольтурций бросил Цетегу прямо в лицо обвинение в том, что тот хвастался, как убьет Цицерона, а затем захватит здание сената, Цетег вскочил и заявил, что больше не останется здесь ни на секунду. Однако два легионера из реатской центурии бесцеремонно пихнули его назад в кресло.

— А что можно сказать о Лентуле Суре? Что он говорил тебе? — спросил Цицерон, опять повернувшись к новому главному свидетелю.

— В книгах Сивилл, говорил он, есть предсказание, что Римом будут править три члена семьи Корнелиев, что Цинна и Сулла были первыми двумя, а третьим будет он сам и что он скоро получит власть в городе.

— Это правда, Сура? — Тот ничего не ответил, глядя перед собой и быстро моргая. Цицерон вздохнул. — Еще час назад ты мог спокойно уехать из города. Теперь же я буду так же виновен, как и ты, если позволю тебе исчезнуть.

Он кивнул солдатам, и те вошли, встав по двое за каждым из заговорщиков.

— Да откройте же письма! — закричал Катул, который не мог больше сдерживаться. Он был вне себя от того, что Рим предал потомок одной из шести семей, которые основали город. — Откройте письма, посмотрим, до чего дошла эта свинья!

— Не сейчас, — ответил Цицерон. — Мы сделаем это перед всеми сенаторами. — Он печально посмотрел на заговорщиков, которые теперь были его пленниками. — Что бы ни случилось, я не хочу, чтобы потом меня обвинили в подтасовывании улик или выбивании признаний.

Была середина утра, и, по нелепому совпадению, дом стал наполняться зеленью и цветами: готовилась ежегодная церемония в честь Благой Богини, на которой должна была председательствовать Теренция как жена верховного магистрата. В то время как рабы вносили корзины с миртом, зимними розами и омелой, Цицерон распорядился провести заседание сената в храме богини Конкордии, чтобы дух богини, покровительствующей согласию внутри государства, направлял мысли сенаторов. Он также велел немедленно поставить на форуме, перед рострами, статую Юпитера, созданную для Капитолия. Позже хозяин сказал мне: «Пусть боги будут моими защитниками, ибо, когда все это закончится, мне — попомни мои слова — понадобится вся защита, которую я только смогу получить».

Пятеро заговорщиков находились под охраной в атриуме, Цицерон же пошел в комнату для занятий, чтобы расспросить галлов. Их показания вызвали не меньшее, если не большее потрясение, чем признания Вольтурция. Оказалось, что перед выездом из Рима посла пригласили в дом Цетега и показали ему ящики с оружием: его собирались раздать, когда будет получен знак к началу резни. Меня и Флакка отправили обследовать эти запасы; мы обнаружили их в таблинуме, где ящики стояли от пола и до потолка. И мечи, и ножи, еще совсем новые, блестящие, были какого-то неизвестного вида, со странной гравировкой на лезвиях. Флакк сказал, что, по его мнению, это оружие сделано не в Италии. Я провел пальцем по одному из лезвий. Оно было острым как бритва и я с дрожью подумал, что им могли бы перерезать горло не только Цицерону, но и мне.

Когда, изучив ящики, я вернулся в дом хозяина, настало время идти в сенат. Нижние комнаты украсили приятно пахнущими растениями, с улицы внесли множество амфор с вином. Было ясно, что, какие бы таинства ни подразумевало поклонение Благой Богине, умеренности ждать не стоит. Теренция отвела мужа в сторону и обняла его. Я не слышал, что она ему говорила, да и не прислушивался, но видел, как она сильно сжала его руку. Затем мы отправились в храм Конкордии, окруженные легионерами; каждого заговорщика сопровождал один из бывших консулов. Заговорщики выглядели подавленными, даже Цетег растерял все свое высокомерие. Никто из нас не знал, чего ожидать. Когда мы пришли на форум, Цицерон взял Суру за руку в знак своего уважения, но патриций даже не обратил на это внимания. Я шел прямо за ними с коробкой, в которой лежали письма. Особое впечатление на меня произвел не размер толпы — почти все горожане собрались на форуме, наблюдая за нами, — а полнейшая тишина, висевшая над форумом.

Храм был оцеплен вооруженными людьми. Сенаторы с удивлением смотрели на Цицерона, который вел за руку Суру. Заговорщиков заперли в небольшой комнате рядом со входом, а Цицерон сразу прошел к возвышению, на котором, под статуей богини Конкордии, стояло его кресло.

— Граждане, — начал он. — Сегодня рано утром, как только взошло солнце, храбрые преторы Луций Флакк и Гай Помптин, действуя по моему распоряжению, во главе отряда вооруженных людей остановили на Мульвиевом мосту верховых, направлявшихся в сторону Этрурии…

Никто ничего не шептал, не слышно было даже покашливания. Стояла тишина, какой еще никогда не было в сенате, — полная страха, зловещая, давящая. Изредка я поднимал глаза от своих записей и смотрел на Цезаря и Красса. Оба сенатора сидели, откинувшись на спинку скамьи, и внимательно слушали Цицерона, боясь пропустить хоть одно слово.

— Благодаря верности наших союзников, посланцев галльских племен, потрясенных сделанным им предложением, я уже знал, что некоторые жители города собираются совершить государственную измену, и подготовился к этому…

Когда консул закончил свой доклад, упомянув о намерении заговорщиков поджечь город в нескольких местах и вырезать многих сенаторов и других известных горожан, раздался всеобщий вздох, похожий на стон.

— Теперь, граждане, надо понять, что мы будем делать с этими преступниками. Предлагаю для начала изучить улики против обвиняемых и послушать, что они нам скажут. Приведите свидетелей!

Сперва появились четыре галла. Они с удивлением осматривали ряды сенаторов в белых тогах, таких не похожих на их одежду. Затем ввели Тита Вольтурция, который дрожал так сильно, что еле мог идти по проходу. Когда они расположились на своих местах, Цицерон крикнул Флакку, стоявшему около входа:

— Введи первого из пленников!

— Кого ты хочешь допросить первым? — выкрикнул в ответ Флакк.

— Того, кто первый попадется под руку, — серьезно ответил Цицерон.

Первым оказался Цетег. Двое сопровождающих привели его из помещения, где находились все пленники, в зал, где ожидали Цицерон и сенаторы. Увидев вокруг себя сотоварищей, молодой сенатор слегка приободрился. Он почти спокойно прошагал по проходу, и, когда консул показал на письма, спросив, которое из них его, он небрежно взял свое письмо:

— Думаю, вот это мое.

— Дай его мне.

— Если ты настаиваешь, — сказал Цетег, протягивая письмо. — Должен сказать, меня всегда учили, что читать чужие письма — верх неучтивости.

Цицерон пропустил это мимо ушей, открыл письмо и громко зачитал его: «От Гая Корнелия Цетега Катугнату, вождю аллоброгов, — привет! Этим письмом я заверяю тебя, что я и мои товарищи выполним все обещания, данные твоим представителям, и, если твое племя поднимется на борьбу со своими поработителями в Риме, у тебя не будет более верных союзников».

Услышав это, присутствующие сенаторы издали возгласы негодования. Цицерон поднял руку.

— Это написано твоей рукой? — спросил он Цетега.

Цетег заколебался, а затем тихо сказал:

— Да.

— Что ж, молодой человек, очевидно, у нас были разные учителя. Мне всегда говорили, что верхом неучтивости является не чтение чужих писем, а сговор с другой державой для измены отечеству! А теперь… — продолжил Цицерон, сверившись со своими записями, — этим утром у тебя в доме нашли сто мечей и столько же боевых ножей. Что ты можешь сказать в свою защиту?

— Я собираю оружие… — начал Цетег.

Видимо, он хотел ответить как можно остроумнее, но, если это было так, вышло глупо и несмешно. Остальные его слова были заглушены возмущенными криками, раздававшимися повсюду.

— Мы уже достаточно послушали тебя, — сказал Цицерон. — Ты сам признался в своей вине. Уведите его и приведите следующего.

Цетега увели — теперь он выглядел уже не таким беспечным. За ним появился Статилий. Повторилось то же самое: он определил свою печать, письмо было открыто и прочитано (в нем говорилось почти то же самое, что и в письме Цетега), он подтвердил, что сам написал его; однако в ответ на просьбу объясниться он сказал, что письмо было шуткой.

— Шуткой? — с удивлением повторил Цицерон. — Приглашение чужеземного племени для уничтожения римских жителей — мужчин, женщин и детей — это шутка?

Статилий повесил голову.

Затем пришла очередь Капитона — с теми же последствиями, а за ним появился растрепанный Цепарий. Он единственный попытался покинуть город на рассвете, но был схвачен по пути в Апулию с письмами к заговорщикам. Его признание было самым подобострастным. Остался только Лентул Сура, и в воздухе стало ощущаться сильнейшее напряжение: следует помнить, что Сура был не только городским претором, а значит, третьим по значению магистратом в стране, но и бывшим консулом. Ему было пятьдесят с лишним лет, он прекрасно выглядел и происходил из очень знатного рода. Войдя, он обвел молящим взором своих сотоварищей, с которыми заседал в высшем совете республики почти четверть века, но все избегали его взгляда. Сура нехотя определил последние два письма как свои — на них была его печать. То, которое предназначалось галлам, ничем не отличалось от уже зачитанных. Второе письмо было для Катилины. Цицерон открыл его.

«От подателя сего письма ты узнаешь, кто я. Будь мужчиной. Помни о том, в каком непростом положении ты оказался. Подумай, что тебе надо сделать в первую очередь, и ищи помощь, где только сможешь, — даже у стоящих ниже всех».

Консул протянул письмо Суре и спросил:

— Это твой почерк?

— Да, — ответил тот с большим достоинством. — Но я не вижу в этом ничего преступного.

— А что такое «стоящие ниже всех»?

— Имеются в виду бедные люди — пастухи, крестьяне-арендаторы и им подобные.

— Не странно ли, что так называемый защитник бедняков говорит о них столь надменно? — Цицерон повернулся к Вольтурцию. — Ты должен был доставить это письмо к Катилине, правильно?

Вольтурций опустил глаза:

— Да.

— Что именно Сура хотел сказать словами «стоящие ниже всех»? Он тебе это говорил?

— Да, он сказал мне, консул. Он имеет в виду, что Катилина должен поднять восстание рабов.

Гневный рев, последовавший за этим откровением, стал настоящим ударом по ушам. Поддержать восстание рабов, после того ужасающего хаоса, который устроил Спартак со своими соратниками, было еще хуже, чем договариваться с галлами. «В отставку! В отставку! В отставку!» — кричали сенаторы городскому претору. Некоторые подбежали к несчастному и стали сдирать с него пурпурную тогу. Он упал на пол и на короткое время исчез под телами сенаторов и охраны. Из кучи тел вылетали большие куски его тоги, и очень скоро он остался в одном нижнем белье. Из носа у него текла кровь, а волосы, обычно напомаженные и расчесанные, стояли торчком. Цицерон велел принести свежую тунику, и, когда ее наконец нашли, он сам спустился с постамента и помог Суре одеться.

После того как был восстановлен относительный порядок, Цицерон поставил на голосование вопрос об отставке Суры. Сенат единогласно провозгласил «да», что было очень важно, так как в этом случае Сура лишался неприкосновенности. Его увели, и по дороге он все время утирал нос. Консул же продолжил допрос Вольтурция:

— Здесь у нас пять заговорщиков, которых мы вывели на чистую воду, и теперь им некуда спрятаться от народа. Ты можешь сказать, есть ли еще заговорщики?

— Да, есть.

— И их зовут…

— Автроний Паэт, Сервий Сулла, Кассий Лонгин, Марк Лека, Луций Бестия.

Все немедленно стали оглядываться, пытаясь понять, находятся ли эти люди в зале; все они отсутствовали.

— Знакомые имена, — сказал Цицерон. — Сенат согласен, что эти люди тоже должны быть задержаны?

— Да! — раздалось в ответ.

Цицерон опять повернулся к Вольтурцию:

— А есть ли другие?

Вольтурций заколебался и беспокойно оглядел присутствующих. Затем тихо сказал:

— Гай Юлий Цезарь и Марк Лициний Красс.

Зал наполнился свистом удивления. И Цезарь, и Красс гневно затрясли головами.

— Но у тебя нет доказательств их участия?

— Нет, консул. Все это лишь слухи.

— Тогда вычеркни их имена из списка, — приказал мне Цицерон. — Граждане, мы будем действовать только на основании имеющихся улик. — Ему пришлось повысить голос, чтобы его услышали: — Улик, а не слухов!

Прошло какое-то время, прежде чем он смог продолжить. Цезарь и Красс продолжали трясти головами в знак отрицания и жестами доказывали соседям свою невиновность. Время от времени они поглядывали на Цицерона, но по выражениям их лиц трудно было что-нибудь понять. Даже в солнечные дни в храме царил полумрак. Теперь же зимний день быстро сходил на нет, и становилось трудно различать лица, хотя бы человек и сидел рядом.

— У меня предложение! — кричал Цицерон, хлопая в ладоши, чтобы восстановить порядок. — У меня есть предложение, граждане! — (Шум начал затихать.) — Совершенно очевидно, что мы не сможем решить судьбу этих людей сегодня. Поэтому они должны оставаться под охраной до завтра, пока мы не постановим, что с ними делать. Если все будут содержаться в одном месте, есть опасность, что сообщники попытаются их отбить. Я предлагаю следующее: разделить пленников и передать каждого на поруки члена сената в должности не ниже претора. Есть возражения?.. Очень хорошо, — сказал Цицерон, когда в зале повисла тишина. — Кто выступит добровольцем? — (Таковых не нашлось.) — Ну, давайте же, граждане. Ведь никакой опасности нет. Каждого пленника охраняют. Квинт Корнифиций, — сказал он наконец, указывая пальцем на бывшего претора с незапятнанным именем. — Ты согласишься присмотреть за Цетегом?

Корнифиций осмотрелся, затем встал и с неохотой ответил:

— Если ты этого хочешь, консул.

— Спинтер, возьмешь Суру?

Тот встал:

— Хорошо, консул.

— Теренций, приютишь Цепария?

— Если такова воля сената, — мрачно ответил Теренций.

Цицерон вертел головой, выискивая возможных надсмотрщиков, как вдруг его взгляд упал на Красса.

— Как ты думаешь, Красс, — спросил он, словно это только что пришло ему в голову, — есть ли лучший способ доказать свою невиновность — не мне, ведь я не нуждаюсь в доказательствах, но тому меньшинству, которое все еще сомневается, — чем взять под опеку Капитона? И в этой же связи, Цезарь, наш новоизбранный претор, сможешь ты найти место для Статилия в доме верховного понтифика?

И Красс, и Цезарь смотрели на него с открытыми ртами. Но что им оставалось делать, как не кивнуть в знак согласия? Они попали в ловушку. Отказ равнялся признанию вины, так же как и побег пленника.

— Тогда мы обо всем договорились, — объявил Цицерон. — Заседание объявляется закрытым до завтрашнего утра.

— Минуточку, консул! — раздался резкий голос. Поднялся Катул, отчетливо скрипя старческими суставами. — Граждане! Прежде чем мы разойдемся по домам, чтобы за ночь обдумать, как голосовать завтра, я считаю, что мы должны отметить того из нас, кто проявлял постоянство в государственных делах, за что вечно подвергался нападкам, и, как показали нынешние события, неизменно оказывался прав. Итак, я предлагаю следующее: признавая, что Марк Туллий Цицерон спас Рим от пожара, его жителей — от резни, а Италию — от гражданской войны, сенат объявляет в его честь трехдневные благодарственные молебствия, в каждом храме, всем бессмертным богам, которые наградили нас таким консулом в это тяжелое время.

Я онемел. Цицерон был совершенно ошеломлен. Впервые в истории республики публичные благодарственные речи богам предлагались не в честь полководца, а в честь гражданского магистрата. Голосования не потребовалось. Весь сенат встал в едином порыве. Только один человек остался неподвижен — это был Цезарь.

XI

А теперь я перехожу к самой важной части своего рассказа, к тому стержню, вокруг которого жизнь Цицерона и многих связанных с ним людей будет вращаться до самого конца. И этим стержнем стало решение относительно того, как поступить с пленниками.

Цицерон покинул здание; в его ушах все еще звучали рукоплескания. Сенаторы стали выходить вслед за ним, а он немедленно прошел через форум к рострам, чтобы рассказать о случившемся народу. Сотни жителей города стояли на морозном вечернем воздухе, надеясь узнать, что происходит. Среди них я заметил родственников и друзей обвиненных. Я обратил внимание, что Марк Антоний переходит от одной кучки людей к другой, пытаясь заручиться поддержкой для своего отчима Суры.

Та речь, которую Цицерон опубликовал позже, сильно отличается от первоначальной, которую он произнес, — я еще расскажу, почему так случилось. Ни в малейшей степени не превознося собственных заслуг, хозяин сделал весьма беспристрастный доклад, почти такой же, какой незадолго до этого представил сенату. Он рассказал жителям о намерении заговорщиков поджечь город и перебить магистратов, об их желании вступить в сговор с галлами, о стычке на Мульвиевом мосту. Далее — о том, как открывались письма и как вели себя обвиняемые. Горожане хранили молчание, которое можно было назвать и восхищенным, и угрюмым — смотря как его истолковать. Лишь когда Цицерон сообщил, что сенат объявляет трехдневный государственный праздник, дабы отметить его достижения, люди наконец захлопали. Цицерон вытер пот с лица, улыбнулся и помахал всем рукой, хотя, думаю, он понимал, что рукоплещут скорее празднику, чем ему.

— То, что эту статую устанавливали как раз тогда, когда по моему приказу пленников вели через форум в храм Конкордии, говорит о том, что мне помог Юпитер Всемогущий! Если бы я сказал, что разрушил их замыслы в одиночку, я бы слишком много взял на себя. Их замыслы разрушил всемогущий Юпитер, который не допустил уничтожения Капитолия, всех нас и нашего города, — закончил консул, указав на статую Юпитера, которую приказал установить еще утром.

Это замечание встретили вежливыми рукоплесканиями, которые относились скорее к божеству, чем к оратору. В итоге Цицерон покинул помост, сохранив видимое достоинство. Хозяин поступил мудро, решив не задерживаться. Как только он спустился по ступеням, его окружили телохранители, а ликторы стали прокладывать дорогу в сторону Квиринальского холма. Я говорю об этом, желая показать, что обстановка в Риме в ту ночь была очень неспокойной и что Цицерон далеко не был так уверен в своих действиях, как рассказывал впоследствии. Он хотел бы вернуться домой и переговорить с Теренцией, но обстоятельства сложились так, что единственный раз в жизни хозяин не смог переступить порог своего дома: во время службы в честь Благой Богини ни один мужчина не допускался в здание, где находились жрицы культа, увели даже маленького Марка. Вместо этого мы взобрались по улице Здоровья к жилищу Аттика, где консул должен был провести ночь. Поэтому в тот день дом Аттика был окружен вооруженными людьми и забит посетителями — сенаторами, работниками казначейства, всадниками, ликторами, посыльными. Они входили и выходили из атриума, в котором Цицерон отдавал распоряжения по защите города. Он также послал записку Теренции, сообщив обо всем, что произошло в сенате. Затем хозяин удалился в тишину библиотеки, пытаясь решить, что же делать с пятью пленниками. Из четырех углов комнаты на его мучения равнодушно смотрели бюсты Аристотеля, Платона, Зенона и Эпикура, украшенные свежими гирляндами цветов.

— Если я соглашусь на казнь этих людей, меня до конца дней будут преследовать их соратники — ты сам видел, какой угрюмой была сегодняшняя толпа. Если же я позволю им удалиться в изгнание, те же самые соратники будут постоянно требовать их возвращения, у меня никогда не будет покоя и Рим скоро вновь начнет лихорадить. — Он уныло взглянул на бюст Аристотеля. — Философия золотого сечения ничем тут не поможет.

Измученный, он уселся на край стула, закинул руки за голову и уставился в пол. В советчиках у Цицерона не было недостатка. Его брат Квинт выступал за жесткое решение: вина заговорщиков настолько очевидна, говорил он, что весь Рим — да что там Рим, весь мир — посчитает его мягкотелым, если он не казнит их. Время военное! Мягкий Аттик предлагал прямо противоположное: он напомнил, что Цицерон всегда стоял на страже закона. Многие сотни лет любой житель города имел право воззвать к народному собранию, если не был удовлетворен приговором суда. Ведь суд над Верресом касался именно этого. «Я — римский гражданин!» Когда пришел мой черед, я предложил трусливый выход. Цицерону осталось всего двадцать шесть дней в должности консула. Почему бы не запереть задержанных где-нибудь в безопасном месте, и пусть его преемники решают их судьбу… Квинт и Аттик замахали руками, а Цицерон сразу увидел все преимущества этого выхода. Много лет спустя хозяин сказал мне, что я был прав.

— Но все это понимаешь задним умом, а историю не повернуть вспять, — сказал он мне тогда. — Если ты вспомнишь все те обстоятельства, солдат на улицах и вооруженные шайки, собиравшиеся недалеко от города, слухи о том, что Катилина может напасть в любое время, намереваясь освободить своих сторонников, — как я мог отложить это на потом?

Самым решительным был совет Катула, прибывшего поздним вечером, когда Цицерон уже собирался ложиться. Вместе с ним прибыли несколько бывших консулов, включая братьев Лукуллов, Лепида, Торквата и бывшего наместника Ближней Галлии Гая Пизона. Они пришли требовать, чтобы консул задержал Цезаря.

— На каком основании? — спросил Цицерон, устало поднимаясь на ноги, чтобы поприветствовать их.

— За государственную измену, конечно, — ответил Катул. — Ты ведь не сомневаешься, что он участвовал во всем этом с самого начала?

— Нисколько, но это еще не повод для задержания.

— Так найди этот повод, — мягко сказал старший Лукулл. — Надо только получить более подробные показания Вольтурция относительно действий Цезаря, и тогда мы наконец прищучим его.

— Ручаюсь, что большинство сената проголосует за его задержание, — сказал Катул. Его товарищи закивали в знак согласия.

— А потом что?

— Казнишь его вместе с другими.

— Казнить главу государственной религии по ложному обвинению? Начнется гражданская война.

— Гражданская война и так начнется когда-нибудь из-за Цезаря, — возразил Лукулл, — но если ты будешь действовать быстро, то сможешь ее предотвратить. Вспомни о своей власти. Сегодня в честь тебя объявили молебствия. Ты стоишь в глазах сенаторов как никогда высоко!

— Молебствия в мою честь объявили не затем, чтобы я вел себя как тиран, убивающий своих противников.

— Правильно. Их объявили, — вмешался Катул, — потому что я это предложил.

— А ты ослеп от своей ненависти к Цезарю, отобравшему у тебя должность верховного жреца, и не видишь ничего вокруг себя.

Я никогда не слышал, чтобы Цицерон говорил так с одним из старейших патрициев. Было видно, как Катул дернулся, будто наступил на что-то острое.

— Послушайте меня, — продолжил консул, подняв палец. — Внимательно слушайте меня, все вы! Я загнал Цезаря туда, куда и хотел. Наконец я держу это чудовище за хвост. Если он позволит своему пленнику бежать сегодня ночью, то, согласен, мы можем его задержать, ибо получим доказательство его вины. Но именно по этой причине он не позволит ему сбежать. На сей раз он подчинится воле сената. И я сделаю все, чтобы это вошло у Цезаря в привычку.

— Пока он опять не возьмется за старое, — сказал Пизон, которого Цезарь недавно хотел отправить в изгнание по обвинению в мздоимстве.

— Тогда придется снова перехитрить его, — ответил Цицерон. — И опять. И опять. Нам предстоит делать это, пока будет необходимо. Но мне кажется, что сейчас я его прижал. А то, как я справлялся с опасностью в течение этого года, показывает, что в таких делах я обычно бываю прав.

Его посетители замолчали. Цицерон стал первым человеком в Риме. Его влияние достигло высшей точки. Теперь никто не смел противоречить ему, даже Лукулл. Наконец Пизон спросил:

— А что же будет с заговорщиками?

— Это должен решить сенат, а не я.

— Но они станут ждать знака от тебя.

— Ну что же, они зря потеряют время. О боги! Разве я недостаточно сделал?! — закричал вдруг Цицерон. — Я раскрыл заговор. Я не дал Катилине стать консулом. Я изгнал его из Рима. Я не позволил сжечь город и уничтожить нас в наших собственных домах. Я отдал пленников под надзор сенаторов. И я должен еще взять на себя позор, связанный с их убийством? Граждане, вам самим пора что-нибудь сделать!

— А что, по-твоему, нам нужно сделать? — спросил Торкват.

— Встаньте завтра в сенате и прямо скажите, как, по-вашему, надо поступить с задержанными. Подайте знак другим сенаторам. Не ждите, что я буду и дальше тащить эту ношу в одиночку. Я вызову вас по одному. Выскажите свое пожелание — полагаю, это смертная казнь, — но ясно и громко, чтобы, представ перед народом, я мог бы сказать, что являюсь орудием сената, а не диктатором.

— Можешь на нас положиться, — заверил его Катул, оглядывая остальных. — Но в отношении Цезаря ты не прав. У нас никогда не будет лучшей возможности остановить его. Умоляю тебя, подумай над этим.

После того как они ушли, пришлось заняться малоприятными делами. Если сенат проголосует за смертную казнь, возникнут вопросы: когда будут казнены приговоренные, каким образом, где и кем? Ведь раньше такого не было. На вопрос «когда» ответ был простой — немедленно после оглашения приговора, чтобы пресечь попытки отбить пленников. «Кем» — тоже было понятно: городским палачом, это еще раз покажет, что приговоренные — обычные уголовные преступники. На вопросы «где» и «как» ответить было труднее. Сбрасывать их с Тарпейской скалы[62] не стоило — это могло вызвать волнения. Цицерон переговорил с начальником своих государственных телохранителей, ликтором-проксимой, и тот сказал, что лучшее место — камера казней под Карцером: ее легче всего защитить в случае нападения, а кроме того, она находится совсем рядом с храмом Конкордии. Помещение было слишком маленьким и темным, чтобы рубить головы, поэтому приговоренных постановили задушить. Ликтор пошел предупредить палача и его помощников.

Я видел, что эти обсуждения не нравятся Цицерону. Он отказался от еды, сказав, что у него нет аппетита. Хозяин согласился только выпить немного вина Аттика, которое принесли в прекрасных бокалах из неаполитанского стекла. Руки его так дрожали, что он уронил бокал на мозаичный пол, и тот разлетелся вдребезги. Когда осколки убрали, Цицерон счел, что ему необходим свежий воздух. Аттик приказал рабу отпереть двери, и мы вышли из его библиотеки на узкую террасу. Внизу, в долине, простирался город — темный из-за запретного часа, похожий на призрак. Только освещенный фонарями храм Луны на склоне Палатинского холма был виден хорошо. Казалось, он висит в ночи, как большой белый корабль, прибывший со звезд, чтобы наблюдать за нами. Мы облокотились на перила и попытались разглядеть знакомые очертания зданий.

— Интересно, что люди будут думать о нас через тысячу лет? Может быть, Цезарь прав — эту республику надо разрушить и построить заново? — Цицерон задавал вопросы скорее самому себе, чем нам. — Знаете, мне перестали нравиться эти патриции так же, как не нравится плебс. Они ведь не могут оправдать свое поведение бедностью или необразованностью. — Через несколько минут он продолжил: — У нас так много всего — искусство и наука, законы, деньги, рабы, красота Италии, колонии по всему миру; что за побуждения постоянно заставляют нас гадить в собственном гнезде?

Я тщательно записал обе его мысли.

В ту ночь я очень плохо спал в своей комнатенке, рядом со спальней Цицерона. Шум шагов и шепот легионеров, обходивших сад, проникали в мои сны. Вечерняя встреча с Лукуллом навеяла воспоминания об Агате, и мне приснилась ужасная сцена: я спрашиваю Лукулла о ней, а он отвечает, что не знает, о ком я говорю, но все его рабы в Мизене умерли. Когда я, измученный, проснулся, в окно смотрел серый рассвет, и я ощущал такую усталость, будто на моей груди всю ночь лежал громадный камень. Я заглянул в комнату Цицерона, но его кровать была пуста. Я нашел его неподвижно сидящим в библиотеке, с закрытыми ставнями и маленькой лампой, зажженной у кресла. Хозяин спросил, рассвело ли уже, так как хотел пойти домой и переговорить с Теренцией.

Вскоре после этого мы отправились к дому Цицерона, сопровождаемые новым отрядом телохранителей, на этот раз под предводительством Клавдия. После начала горестных событий печально известный развратник постоянно вызывался сопровождать консула, и эта выставляемая напоказ преданность, вместе с блестящей защитой Цицерона на процессе Мурены, сильно укрепила их отношения. Думаю, Клавдия привлекала возможность научиться ведению государственных дел у знатока — на следующий год он намеревался избираться в сенат, — а Цицерону нравилась его юношеская нескромность. Так или иначе, хотя я не любил Клавдия, в тот день я был рад его обществу, зная, что Клавдий поднимет консулу настроение последними сплетнями. И действительно, он сразу же начал свой рассказ:

— Ты слышал, что Мурена опять женится?

— Правда? — удивился Цицерон. — И на ком же?

— На Семпронии.

— А разве она не в браке?

— Она разводится. Мурена станет ее третьим мужем.

— Третьим мужем! Ну и ветреница!

Какое-то время они шли молча.

— У нее пятнадцатилетняя дочь от первого брака, — задумчиво сказал Клавдий. — Ты слышал об этом?

— Нет, не слышал.

— Я думаю жениться на ней. Как ты на это смотришь?

— Неплохая мысль. Это поможет тебе продвинуться наверх.

— К тому же она очень богата. Наследница Гракхов.

— Тогда почему ты еще здесь? — спросил Цицерон, и Клавдий расхохотался.

К тому времени, как мы появились у дома Цицерона, служительницы культа, предводительствуемые девственницами-весталками, медленно выходили на улицу. Вокруг собралась толпа зевак. Одни, как Помпея, жена Цезаря, нетвердо держались на ногах, и их поддерживали служанки. Другие, включая Аврелию, мать Цезаря, казалось, остались совершенно равнодушны к тому, что с ними произошло. Аврелия прошла мимо Цицерона с каменным лицом, и я понял: ей известно о том, что делалось в сенате прошлым вечером. Удивительно, но очень многие женщины, выходившие из дома, были так или иначе связаны с Цезарем. Я заметил по крайней мере трех его бывших любовниц — Муцию, жену Помпея Великого, Постумию, жену Сервия, и Лоллию, жену Авла Габиния. Клавдий возбужденно наблюдал за этим благоухающим шествием. Наконец появилась последняя и самая большая любовь Цезаря — Сервилия, жена новоизбранного консула Силана. Она не отличалась особой красотой: привлекательная, но как-то по-мужски, сказал бы я. Зато Сервилия в высшей степени была наделена умом и твердостью. Единственная из всех жен высших магистратов, она остановилась и спросила Цицерона, каковы его предсказания на наступающий день. Это было вполне в ее духе.

— Все решит сенат, — осторожно ответил он.

— И что, по-твоему, они решат?

— Это их дело.

— Но ты подашь им знак?

— Если подам — прости, но я сообщу об этом в сенате, а не на улице.

— Ты что, не доверяешь мне?

— Доверяю, но наш разговор могут подслушать.

— Не знаю, что ты имеешь в виду, — ответила она обиженным голосом, но в ее проницательных голубых глазах плясали сумасшедшие огоньки.

— Несомненно, это самая умная из женщин Цезаря, — заметил Цицерон, когда она отошла. — Умнее его матери, что о многом говорит. Ему надо за нее держаться.

Комнаты дома Цицерона все еще были горячими от присутствия множества женщин, воздух — влажным от духов и благовоний, от запаха сандала и можжевельника. Рабыни мыли полы, делали уборку после празднества; на алтаре в атриуме лежала горка белого пепла. Клавдий даже не пытался скрыть свое любопытство. Он ходил по дому, хватал разные предметы и внимательно их изучал. Было видно, что молодой человек вот-вот лопнет от вопросов, которые он жаждал задать, особенно когда появилась Теренция. Она все еще была в одеянии верховной жрицы, но даже его мужчинам запрещалось видеть, поэтому Теренция накинула сверху плащ, который крепко держала под горлом. Ее лицо раскраснелось, голос звучал необычно высоко.

— Был знак, — объявила Теренция. — Не больше часа назад, от самой Благой Богини! — Цицерон подозрительно посмотрел на нее, но она, слишком возбужденная, не заметила это. — Девственницы-весталки дозволили рассказать тебе о нем. Вот здесь, — указала она театральным жестом, — прямо на алтаре, огонь совсем выгорел. Пепел, можно сказать, был уже холодным. А затем вдруг вспыхнул яркий огонь. Самое невероятное знамение из всех, которые мы смогли вспомнить.

— И что, по-твоему, оно значит? — спросил Цицерон, полюбопытствовав помимо своей воли.

— Это знак благоволения, явленный прямо в твоем доме, в день необычайной важности. Он обещает тебе славу и безопасность.

— Неужели?

— Ничего не бойся, — сказала Теренция, взяв его за руку. — Делай то, что считаешь правильным. Тебя будут вечно прославлять. И с тобой ничего не случится. Это послание от Благой Богини.

Все последующие годы я пытался понять, не повлияло ли это на решение Цицерона. Действительно, он много раз говорил мне, что предсказания и приметы — полная бессмыслица. Но позже я понял, что даже величайшие скептики в чрезвычайных обстоятельствах начинают молиться всем известным богам подряд, если думают, что это может им помочь. Было видно, что Цицерон доволен. Он поцеловал Теренции руку, поблагодарил ее за терпение и поддержку, а затем удалился наверх, чтобы приготовиться к сенатскому заседанию. А слухи о знамении уже летели по городу, передаваемые из уст в уста по его же распоряжению. В это время Клавдий нашел под одним из диванов какой-то предмет женской одежды; я увидел, как он прижал его к носу и сделал глубокий вдох.

По распоряжению консула заключенных оставили там, где они провели ночь. Цицерон объяснил это соображениями безопасности, но мне кажется, что ему просто было тяжело смотреть им в глаза. Заседание опять проходило в храме Конкордии, и на нем присутствовали все выдающиеся граждане республики, исключая Красса, который сказался больным. В действительности же он не хотел голосовать ни за, ни против смертной казни. Кроме того, он боялся обвинений — многие среди патрициев и всадников считали, что он тоже должен быть задержан. Цезарь же выглядел предельно спокойным и протолкался сквозь охранников, не обращая внимания на проклятия и угрозы. Он втиснулся на свое место на передней скамье, откинулся назад и вытянул ноги далеко в проход. Узкий череп Катона виднелся прямо напротив него: наклонив голову, стоик, как всегда, изучал отчеты казначейства. Было очень холодно. Двери в дальнем конце храма были настежь распахнуты для толпы наблюдателей, и по проходу мела хорошо заметная поземка. Исаврик надел пару старых серых перчаток, собравшиеся кашляли и шмыгали носом, а когда Цицерон встал, чтобы призвать собравшихся к порядку, из его рта шел пар, как из кипящей кастрюли.

— Граждане, — торжественно начал он. — Это самое сложное заседание из всех, которые я помню. Мы собрались здесь, чтобы решить, как быть с преступниками, изменившими нашей республике. Я считаю, что каждый, кто хочет выступить, должен это сделать. Сам я не собираюсь высказывать свое мнение. — Он поднял руку, чтобы пресечь возражения. — Никто не может обвинить меня в том, что в этом деле я не взял на себя роль вождя. Но сейчас я хочу быть вашим слугой и обещаю исполнить любое ваше постановление. Я требую только, чтобы его вынесли сегодня, пока не наступила ночь. Мы не можем откладывать это в долгий ящик. Наказание, каким бы оно ни было, следует назначить быстро. А теперь я даю слово Дециму Юнию Силану.

Новоизбранный консул удостаивался чести открывать дебаты, но я уверен, что в тот день Силан с удовольствием отказался бы от нее. До этого я не очень много рассказывал о Силане, отчасти из-за того, что плохо его помню: в тот век гигантов он был карликом — уважаемым, серым, скучным, подверженным приступам болезни и уныния. Он никогда бы не выиграл выборы, если бы не честолюбие и напор Сервилии, которая так хотела, чтобы отец ее трех дочерей стал консулом, что даже залезла в постель к Цезарю, желая обеспечить будущность своего мужа. Бросая беспокойные взгляды на переднюю скамью, где сидел человек, сделавший его консулом, Силан говорил о взаимоисключающих вещах: справедливости и сострадании, безопасности и свободе, своей дружбе с Лентулом Сурой и ненависти к изменникам. Что он хотел этим сказать? Из его слов понять было невозможно. Наконец Цицерон прямо спросил его, какое наказание он предлагает. Силан глубоко вздохнул и закрыл глаза.

— Смертную казнь, — ответил он наконец.

Сенат зашевелился, когда прозвучали эти страшные слова. Следующим выступал Мурена. Тогда я понял, почему Цицерон желал, чтобы он был консулом во время опасности. Мурена стоял, расставив ноги и положив руки на пояс, в нем чувствовались сила и надежность.

— Я солдат, — сказал он. — В моей стране идет война. В провинциях убивают женщин и детей, жгут храмы, вытаптывают посевы, а сейчас наш проницательный консул выяснил, что такой же хаос должен был начаться и в столице. Если бы я поймал в своем лагере человека, который намеревался поджечь его и убить моих офицеров, то, ни секунды не колеблясь, казнил бы его. Наказание для изменников всегда одно — смерть, и только смерть!

Цицерон продолжал вызывать одного бывшего консула за другим. Катул, произнесший леденящую кровь речь о пожарах и кровопролитии, тоже выступил за смертную казнь, как и братья Лукуллы, Пизон, Курий, Котта, Фигул, Волкаций, Сервилий, Торкват и Лепид; даже Луций, двоюродный брат Цезаря, нехотя согласился с высшей мерой. Считая Силана и Мурену, четырнадцать человек, имевших консульское достоинство, выступили за смертную казнь. Ни один человек не высказался против. Единодушие было таким полным, что, как позже признался мне Цицерон, он боялся, что его обвинят в давлении на выступавших. Обсуждение, длившееся несколько часов, вертелось вокруг одного и того же — смертной казни. Наконец он встал и спросил, хочет ли кто-нибудь из сидящих в зале предложить что-либо другое. Естественно, все головы повернулись к Цезарю. Но первым на ноги вскочил бывший претор Тиберий Клавдий Нерон. Он был одним из подручных Помпея во время войны с пиратами и говорил от имени своего начальника:

— Куда мы так торопимся? Заговорщики надежно заперты и охраняются. Думаю, мы должны пригласить Помпея Великого, чтобы он разобрался с Катилиной. Когда главарь будет повержен, мы, не торопясь, решим, что делать с его прислужниками.

Когда Нерон закончил, Цицерон спросил:

— Кто-нибудь еще хочет выступить против немедленной казни?

Вот тогда Цезарь медленно выпрямил ноги и встал. В зале немедленно раздались крики и топот, но Цезарь, видимо, ожидал этого и приготовился. Он стоял, сцепив руки за спиной, и спокойно ждал, когда шум прекратится.

— Тот, кто пытается решить трудный вопрос, граждане, — начал он своим слегка угрожающим голосом, — должен забыть о ненависти и гневе, так же как о привязанности и сострадании. Трудно найти истину, когда человек находится под влиянием порывов чувств. — Он проговорил последнее слово с таким яростным презрением, что все на минуту замолчали. — Вы можете спросить меня, почему я против смертной казни…

— Потому, что ты тоже виновен! — крикнул кто-то из зала.

— Будь я виновен, — спокойно ответил Цезарь, — самым легким способом скрыть это было бы проголосовать за смертную казнь вместе с остальными. Нет, я против такого наказания не из-за того, что эти люди были моими друзьями: занимаясь государственными делами, следует отрешиться от дружбы. И не потому, что я считаю их преступления слишком обыденными. Честно говоря, я считаю, что нет такой пытки, которой они бы не были достойны за свои дела. Но у людей короткая память. Как только преступников осудят, их вина очень скоро забудется. Что не забывается никогда, так это наказание, выходящее за пределы обычного. Я уверен, что Силан сделал свое предложение, думая об отечестве. Но оно поразило меня — не своей жестокостью, потому что по отношению к этим преступникам ни одно наказание не будет слишком жестоким, а своим несоответствием обычаям и правилам нашей республики. Плохие примеры рождаются из самых добрых намерений. Двадцать лет назад, когда Сулла приказал казнить Брута и других преступников, кто из нас не поддержал его? Те люди были убийцами и разбойниками, и все решили, что они должны умереть. Но те казни оказались первым шагом на пути к большому бедствию. Очень скоро любой, положивший глаз на имущество или землю соседа, мог подвести того под смертную казнь, просто объявив его предателем. Поэтому те, кто радовался смерти Брута, сами оказались под угрозой смерти, и казни не прекращались до тех пор, пока Сулла не наградил своих сторонников с великой щедростью. Конечно, я далек от мысли о том, что Цицерон собирается сделать нечто подобное. Но в такой великой стране, как наша, есть разные люди с разными нравами. Может случиться, что в будущем, при другом консуле, опирающемся, как и нынешний, на войско, лжи могут поверить как истине. И если такое произойдет, а у консула перед глазами к тому же будет этот пример, кто сможет его остановить?

Услышав свое имя, Цицерон вмешался:

— Я слушал верховного понтифика с огромным вниманием. Он предлагает, чтобы пленников отпустили и позволили им соединиться с Катилиной?

— Ни в коем случае, — ответил Цезарь. — Да, я согласен, они лишили себя права вдыхать тот же воздух и видеть тот же свет, что и мы. Но смерть придумана бессмертными богами не как наказание, а как избавление человека от горестей и невзгод. Убив их, мы прекратим их страдания. Поэтому я предлагаю для них куда более страшную участь: забрать в казну все их имущество, а их самих обречь на пожизненное заключение, поместив каждого в отдельный город. Приговоренные не получат права на обжалование, всякая попытка любого гражданина сделать это от их имени должна рассматриваться как государственная измена. Пожизненное заключение, граждане, в этом случае будет действительно пожизненным.

Невероятная наглость со стороны Цезаря — но как все звучало разумно и убедительно! Записывая его предложение и передавая табличку Цицерону, я уже слышал восхищенный шепот, прокатившийся по рядам сенаторов. Консул взял ее с озабоченным видом. Он понимал, что враг сделал умный ход, но не мог просчитать все его последствия и не знал, как он сам должен вести себя. Цицерон прочитал предложение Цезаря вслух и спросил, хочет ли кто-нибудь высказаться. Сразу же откликнулся Силан, новоизбранный консул и главный рогоносец Рима.

— На меня слова Цезаря произвели большое впечатление, — объявил он, потирая руки. — Настолько большое, что я не буду голосовать за свое предложение. Я тоже считаю, что пожизненное заключение уместнее смертной казни.

Раздался приглушенный ропот удивления, за которым последовало шуршание на скамьях, я счел его признаком того, что мнение сенаторов быстро меняется. При выборе между смертью и изгнанием многие сенаторы предпочли смерть. Но если речь шла о смерти и пожизненном заключении, они были готовы пересмотреть свое решение. И кто осудил бы их? Ведь, на первый взгляд, это было лучшим выходом: заговорщики жестоко наказаны, однако при этом на руках сенаторов нет крови. Цицерон оглядывался в поисках сторонников смертного приговора, однако выступавшие один за другим вставали и высказывались за пожизненное заключение. Гортензий поддержал Цезаря; то же самое сделал, как ни удивительно, Исаврик. Метелл Непот сказал, что казнь без возможности обжалования незаконна, и вновь присоединился к Нерону, требуя вызвать Помпея. Так продолжалось час или два, и лишь несколько человек теперь выступили за смертную казнь. Затем Цицерон объявил короткий перерыв перед голосованием. Сенаторы смогли покинуть зал заседаний, чтобы облегчиться и перекусить. В это же время Цицерон провел короткий «военный совет» со мной и Квинтом. Очень быстро темнело, и с этим ничего нельзя было поделать — зажигать огонь в храме строго запрещалось. Неожиданно я понял, что у нас осталось не так уж много времени.

— Ну, — тихо спросил нас Цицерон, наклоняясь из кресла, — что вы думаете обо всем этом?

— Пройдет предложение Цезаря, — шепотом ответил Квинт. — В этом нет никаких сомнений. Даже патриции склоняются к нему.

— Вот и верь после этого их обещаниям… — тяжело вздохнул Цицерон.

— Но для тебя это совсем неплохо, — радостно заявил я, так как всегда был сторонником взаимных уступок. — Ты соскакиваешь с этого крючка.

— Но его предложение — полнейшая нелепость, — прошипел Цицерон, бросив злобный взгляд в сторону Цезаря. — Сенат не может принять закон, который навечно свяжет обязательством будущих сенаторов, и Цезарь это прекрасно знает. А если на будущий год какой-нибудь магистрат скажет, что выступать за освобождение преступников не значит совершать государственную измену, и народное собрание с этим согласится? Понтифику просто нужно, чтобы это тяжелое положение сохранялось, так как он будет под шумок обделывать свои делишки.

— По крайней мере, это уже будет забота следующего консула, — ответил я. — А не твоя.

— Ты проявишь слабость в глазах всех, — предупредил Квинт. — Что станут думать о тебе будущие поколения? Ты должен выступить.

Плечи Цицерона опустились. Ведь именно этого он больше всего и боялся. Я никогда не видел, чтобы хозяин так мучился, принимая решение.

— Ты прав, — сказал он. — Хотя любой итог будет для меня разрушительным.

После перерыва он сообщил, что все-таки выскажется.

— Я вижу ваши лица и глаза, граждане, обращенные в мою сторону, поэтому скажу то, что обязан сказать как консул. Внесено два предложения: одно — Децимом Силаном, который полагает, что людей, пытавшихся уничтожить наше государство, следует покарать смертью; другое — Гаем Цезарем, который отвергает смертную казнь, но предлагает любое из других тягчайших наказаний. Цезарь предусматривает строжайшее заключение, он даже отнимает у них надежду, которая только одна и утешает человека в его несчастьях. Кроме того, он предлагает продать их имущество в пользу казны; одну только жизнь сохраняет он нечестивцам; если бы он отнял у них также и ее, он сразу избавил бы их от многих страданий души и тела и от всех наказаний за злодейства. Если вы последуете предложению Гая Цезаря, избравшего в своей государственной деятельности путь, считающийся защитой интересов народа, то мне, пожалуй, притом что это предложение вносит и защищает именно он, в меньшей степени придется страшиться нападок сторонников народа. Если же вы последуете другому предложению, то у меня могут возникнуть значительно большие затруднения. Но все же пусть благо государства будет выше соображений о моей личной безопасности. Скажите мне: если отец, глава семьи, найдя своих детей убитыми рабом, жену зарезанной, а дом сожженным, не подвергнет своих рабов жесточайшей казни, то кем сочтем мы его — милосердным ли и сострадательным или же бесчувственным и жестоким? Мне лично кажется отвратительным и бессердечным тот, кто не облегчит своих страданий и мук, покарав преступника[63].

— В рассуждениях консула есть только один недостаток, — заявил мгновенно вставший Цезарь, — эти люди не совершали преступлений, их судят за намерения, а не за действия.

— Вот именно, — раздался голос с другой стороны зала, и все головы повернулись в сторону Катона.

Если бы голосование началось в ту минуту, предложение Цезаря, я почти уверен, было бы принято, несмотря на мнение консула. Приговоренных рассовали бы по разным городам и оставили бы гнить там, оставив на милость государственных мужей с их прихотями, а будущее Цицерона оказалось бы совсем другим. Но именно предсказуемость итогов голосования заставила подняться с последней скамьи около стенки это неухоженное, странное существо с торчащими в разные стороны волосами, обнаженными, несмотря на мороз, плечами и с поднятой рукой, означавшей желание говорить.

— Марк Порций Катон, — настороженно произнес Цицерон, так как никто не мог предсказать, куда заведет Катона его странная логика. — Ты хочешь говорить?

— Да, я хочу говорить, — ответил тот. — Я хочу говорить, ведь должен найтись хоть один человек, который объяснит этому собранию суть дела. Все дело в том, граждане, что мы действительно судим намерения, а не преступления. Именно по этой простой причине мы не можем сейчас пользоваться существующими законами — толпа разорвет нас. — (По скамьям разнесся шепот согласия: он говорил правду. Я взглянул на Цицерона, тот кивал в знак согласия.) — Слишком многие из сидящих здесь, — объявил Катон, чей голос становился все громче, — думают гораздо больше о своих виллах и памятниках, чем о своей стране. Люди, во имя богов, проснитесь! Проснитесь, пока не поздно, и протяните руку помощи республике. На карту поставлены наша свобода и сама жизнь! И в такое время кто-нибудь решится рассказывать мне о милосердии и снисходительности?

Он стоял в проходе босой; его резкий, визгливый голос напоминал скрежет лезвия по точильному камню. Казалось, знаменитый прапрадед Катона поднялся из могилы и с остервенением трясет перед нами своими грязными космами.

— Не думайте, что предки наши с помощью оружия сделали государство из малого великим. Будь это так, оно было бы у нас гораздо прекраснее, так как союзников и граждан, а кроме того, оружия и лошадей у нас больше, чем было у них. Но они обладали другими качествами, возвеличившими их и отсутствующими у нас: на родине — трудолюбие, за рубежом — справедливая власть, в советах — свобода духа, не отягощенная ни совершенными проступками, ни пристрастием. А у нас вместо этого развращенность и алчность, в государстве — бедность, в частном быту — роскошь. Заговор устроили знатнейшие граждане, чтобы предать отечество огню; галльское племя, яростно ненавидящее все, что именуется римским, склоняют к войне; вражеский полководец с войском у нас на плечах. А вы? Медлите даже теперь и не знаете, как поступить с врагами, схваченными внутри городских стен? — Он прямо-таки источал сарказм, заражая им сидящих вокруг него. — Я предлагаю: пощадите их — преступление ведь совершили юнцы из честолюбия. Отпустите их, даже с оружием. Но берегитесь, как бы ваши мягкость и сострадание, если люди эти возьмутся за оружие, не обернулись несчастьем! Положение само по себе, разумеется, трудное, но, быть может, вы не боитесь его. Да нет же, оно необычайно страшит вас, но вы, по лености и вялости своей — каждый ожидает, что начнет другой, — медлите, очевидно полагаясь на бессмертных богов. Не обеты и не бабьи молитвы обеспечивают нам помощь богов, бдительность, деятельность, разумные решения — вот что приносит успех во всем. Мы окружены со всех сторон; Катилина с войском хватает нас за горло; внутри наших стен, и притом в самом сердце города, находятся и другие враги, и тайно мы ничего не можем ни подготовить, ни обсудить; тем более нам надо торопиться. Поэтому предлагаю — записывай тщательно, писец: «Так как вследствие нечестивого замысла преступных граждан государство оказалось в крайней опасности и так как они сознались в том, что подготовили против своих сограждан и отечества резню, поджоги и другие гнусные и жестокие злодеяния, то сознавшихся, как схваченных с поличным на месте преступления, надлежит казнить по обычаю предков»[64].

Я тридцать лет присутствовал на заседаниях сената и слышал много великих и выдающихся речей. Но я никогда не слышал ни одной, действительно ни одной, которая по силе воздействия могла бы сравниться с этим кратким выступлением Катона. Что такое ораторское искусство, как не умение выражать движения чувств с помощью точно подобранных слов? Катон высказал то, что чувствовало большинство собравшихся, не умея это выразить даже для самих себя. Он вразумлял их, и за это они его обожали. По всему залу сенаторы, рукоплеща, вставали и подходили к Катону, давая понять, на чьей они стороне. Он больше не был странным человеком с задней скамьи. Он превратился в глашатая и опору старой республики. Цицерон в потрясении наблюдал за этим. Что касается Цезаря, то он вскочил и потребовал слова — и, собственно, начал говорить. Однако все видели, что его основной целью было заболтать предложение Катона и не допустить голосования, так как на улице стремительно темнело и зал заполнился тенями. От того места, где стоял Катон, раздались крики и свист. Несколько всадников, наблюдавших за происходящим от дверей, бросились в толпу сенаторов с обнаженными мечами. Цезарь пытался сбросить со своих плеч руки, которые давили на него и заставляли сесть. Он все еще пытался продолжить свою речь. Всадники смотрели на Цицерона, ожидая указаний. Ему стоило только кивнуть головой или пошевелить пальцем, и Цезаря разорвали бы на месте. И на какой-то неуловимый миг он заколебался, но затем покачал головой, Цезаря отпустили, и, по-видимому, в этом хаосе он выбежал из храма, так как я больше не видел его. Цицерон спустился со своего возвышения, устремившись вдоль по проходу и крича на сенаторов. Он и его ликторы смогли развести непримиримых врагов, вернув кое-кого на свои места. Когда был наведен некоторый порядок, консул вернулся на помост.

— Граждане, — обратился он к сенаторам высоким и напряженным голосом, при этом его лицо в темноте выглядело как белая маска. — Решение данного собрания очевидно. Принимается предложение Марка Катона. Приговор — смертная казнь.

Теперь важнее всего была скорость. Приговоренных следовало мгновенно перевести в помещение для казни, пока их друзья и союзники не поняли, что́ им грозит. Цицерон послал за приговоренными отряды стражников, во главе которых стояли бывшие консулы: Катулу предстояло привести Цетега, Торквату — Капитона, Пизону — Цепария, Лепиду — Статилия. Уладив все и распорядившись, чтобы сенаторы оставались на своих местах, пока дело не будет сделано, сам консул отправился за Лентулом Сурой, старшим из приговоренных.

Солнце уже село. Форум был забит людьми, но они расступались перед нами. Все вели себя так, словно присутствовали на жертвоприношении, — серьезно и уважительно, полные благоговейного страха перед таинством жизни и смерти. Мы направились по Палатину в дом Спинтера, одного из родственников Суры, и нашли претора в атриуме, играющим в кости с одним из охранников. Бывший претор только что метнул кости: они еще катились по столу, когда мы вошли. По выражению лица консула Сура, видимо, сразу понял, что для него игра закончилась. Он посмотрел на кости, а затем поднял глаза на нас и сказал со слабой улыбкой:

— Кажется, я проиграл.

Не могу осуждать Суру за его поведение. Его дед и отец были консулами, и они могли бы гордиться им в эти последние часы его жизни. Претор протянул кошелек с деньгами, чтобы их раздали стражникам, а затем вышел из дома так спокойно, будто направлялся в бани. Он только слегка упрекнул Цицерона, сказав:

— Ты заманил меня в ловушку.

— Ты сам себя заманил в ловушку, — ответил консул.

Пока мы пересекали форум, Сура не говорил ни слова. Он шел твердым шагом, высоко подняв голову. На нем все еще была простая туника, которую ему достали накануне. Глядя на них, можно было подумать, что смертельно бледный Цицерон, несмотря на пурпурную консульскую одежду, — преступник, а Сура охраняет его. Я чувствовал на себе взгляды громадного числа людей; все они были любопытными и глупыми, как овцы. У лестницы, ведущей наверх, к Карцеру, к Суре подбежал его приемный сын Марк Антоний и спросил, что происходит.

— Мне предстоит короткая встреча, — спокойно ответил Сура. — Она скоро закончится. Возвращайся и успокой свою мать. Сейчас ты нужен ей больше, чем мне.

Антоний взревел от горя и ярости и попытался дотронуться до Суры, но ликторы отбросили его в сторону. Мы поднялись по лестнице между рядами солдат и нырнули в дверной проем, низкий и узкий, как подземный ход, и оказались в комнате без окон, освещенной факелами. Воздух был затхлым, полным вони от человеческих испражнений и запаха смерти. Когда мои глаза привыкли к полумраку, я узнал Катула, Пизона, Торквата и Лепида, которые прикрывали носы полами тог, а также приземистого государственного палача, одетого в кожаный передник и окруженного помощниками. Остальные преступники уже лежали на земле, с руками, крепко связанными за спиной. Капитон, проведший день с Крассом, тихо плакал. Статилий, ранее находившийся в обиталище верховного понтифика — Цезаря, — ничего не соображал, будучи мертвецки пьяным. Цепарий, казалось, полностью отрешился от всего и застыл на земле, свернувшись в клубок. Цетег громко протестовал, утверждая, что суд был незаконным, и требуя дать ему возможность обратиться к сенату; кто-то ударил его под ребра, и он замолчал. Палач схватил Суру за руки и стал быстро связывать ему локти и запястья.

— Консул, — обратился Сура к Цицерону, морщась от боли, когда веревки затягивали. — Ты можешь дать мне слово, что с моей женой и семьей ничего не случится?

— Да, я даю тебе слово.

— И ты передашь наши тела семьям для погребения?

— Да. — позже Марк Антоний утверждал, что Цицерон этого не сделал, — еще одна ложь обиженного пасынка.

— Не так я должен был умереть. Авгуры предсказывали совсем другое.

— Ты позволил преступникам увлечь себя.

Через несколько секунд палач закончил связывать Суру, и тот, оглянувшись вокруг, выкрикнул с вызовом:

— Я умираю как благородный римлянин и радетель за отечество!

Это было слишком даже для Цицерона, поэтому он кивнул палачу и сказал:

— Нет, ты умираешь предателем.

После этих слов Суру потащили к большой черной дыре в полу посередине комнаты. Это был единственный ход в камеру казней, которая располагалась под нами. Два мощных помощника палача опустили его туда, и я в последний раз увидел его красивое, растерянное и глупое лицо при свете факелов. По-видимому, внизу его подхватили сильные руки, и он неожиданно исчез. Статилия опустили сразу после Суры; затем наступила очередь Капитона, который дрожал так, что его зубы выбивали громкую дробь; за ними последовал Цепарий, все еще в обмороке от ужаса; и наконец, Цетег, который кричал, рыдал и сопротивлялся так отчаянно, что двум помощникам палача пришлось сесть на него, пока третий связывал ему ноги. В конце концов его засунули в отверстие головой вперед, и он упал с глухим ударом. После этого были слышны лишь какие-то полузадушенные звуки; однако и они постепенно стихли. Позже мне рассказали, что их повесили в ряд на крючьях, ввинченных в потолок. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем палач наконец сообщил, что все закончилось. Цицерон нехотя подошел к отверстию и посмотрел вниз. Казненных заговорщиков осветили факелом. Пятеро повешенных уже лежали в ряд на полу и таращились на нас невидящими глазами. Я не испытал никакой жалости: перед моими глазами стояло тело мальчика, принесенного в жертву, чтобы закрепить их договоренности. Катон прав, подумал я, они заслужили смерть. И мое мнение не изменилось до сих пор.

Убедившись, что заговорщики мертвы, Цицерон поспешил покинуть то, что позже назвал «преддверием ада». Мы протиснулись через узкий вход и выпрямились на свежем воздухе — и тут же увидели невероятную сцену. На форум спустилась темнота, но он был освещен факелами — невероятный ковер из мерцающих желтых огней. Повсюду стояли неподвижные молчаливые люди, включая сенаторов, которые покинули храм Конкордии, располагавшийся рядом с тюрьмой. Все смотрели на Цицерона. По-видимому, люди ожидали, что он объявит о случившемся, хотя предсказать, как поведет себя толпа после подобного сообщения, было невозможно. Кроме того, существовало еще одно препятствие, о котором впопыхах никто не подумал: в те времена бытовало суеверие, что государственный чиновник не должен произносить на форуме слова «смерть» или «умереть», иначе он навлечет проклятие на город. Цицерон задумался, прочистил горло от слюны, расправил плечи и очень громко произнес:

— Они прожили свою жизнь!

Его слова отразились от стен зданий, а затем наступила тишина, такая глубокая, что я испугался: вдруг нас сейчас же повесят рядом с преступниками? Как я думаю теперь, люди просто пытались понять, что Цицерон имел в виду. Несколько сенаторов захлопали. Остальные присоединились к ним. Рукоплескания перешли в крики восторга. И наконец вся площадь стала восклицать:

— Да здравствует Цицерон! Да здравствует Цицерон! Спасибо богам за то, что у нас есть Цицерон! Цицерон — спаситель республики!

Стоя всего в нескольких футах от хозяина, я увидел, как его глаза наполняются слезами. Казалось, внутри прорвалась какая-то плотина и все чувства — не только последних часов, но и всего времени его консульства — теперь рвались наружу. Он попытался что-то сказать, но не смог. Это лишь усилило рукоплескания. Цицерону оставалось только спуститься по ступенькам, и, когда хозяин достиг площади, сопровождаемый восторженными криками и друзей, и врагов, он уже не мог сдерживать себя. Сзади нас крюками тащили тела казненных.

О последних днях Цицерона в должности консула много говорить нечего. Никогда за всю историю республики ни один гражданин не превозносился так, как он в то время. После нескольких месяцев страха город, казалось, вздохнул с облегчением. В тот вечер, когда казнили заговорщиков, консула сопровождал домой весь сенат, и освещенная факелами процессия проследовала по всему городу. Его дом был очень красиво освещен: крыльцо, на котором ждала Теренция с детьми, было украшено лавром; рабы встречали его в атриуме рукоплесканиями. Странное возвращение! Консул был слишком измучен, чтобы заснуть, и слишком голоден, чтобы есть. Он так хотел как можно скорее забыть об ужасах казни, что не мог говорить ни о чем другом. Я решил, что былое равновесие вернется к хозяину через пару дней. И только позже понял: в тот день что-то в Цицероне изменилось навсегда, сломалось, как тележная ось. На следующее утро сенат пожаловал ему титул «Отец Отечества»[65]. Цезарь предпочел не присутствовать на этом заседании, однако Красс голосовал вместе со всеми и превозносил Цицерона до небес.

Не все восхищались случившимся. Метелл Непот, вступая в должность трибуна, продолжал утверждать, что казнь была незаконной. Он предсказал, что когда Помпей вернется в Италию, чтобы восстановить порядок, то разберется не только с Катилиной, но и с мелким тираном Цицероном. Последнему пришлось даже тайно встретиться с Клавдией и попросить ее передать своему деверю, что, если он будет продолжать в том же духе, консулу придется вновь рассмотреть связи самого Непота с Катилиной. Лучезарные глаза Клавдии расширились при мысли, что она может принять участие в государственных делах. Однако Непот равнодушно отнесся к предупреждению, правильно рассудив, что Цицерон никогда не посмеет выступить против Помпея, своего ближайшего союзника. Поэтому теперь все зависело от того, как быстро будет разбит Катилина.

Когда неблагоприятные новости о казни заговорщиков достигли лагеря Катилины, многие последователи немедленно отстали от него (вряд ли они сделали бы это, если бы сенат проголосовал за пожизненное заключение). Понимая, что Рим теперь твердо стоит против них, Катилина и Манлий решили вести войско на север, с целью перейти Альпы и скрыться в Ближней Галлии, где они надеялись укрыться среди гор и так существовать долгие годы. Но приближалась зима, а нижние перевалы блокировал Метелл Целер во главе трех легионов. В то же время бунтовщиков по пятам преследовало другое войско, во главе которого стоял Гибрида. С ним-то Катилина и решил сразиться в первую очередь, выбрав для битвы узкую долину возле Пиз.

Неудивительно, что возникли подозрения — не угасшие и по сей день, — что Катилина и его старый союзник Гибрида тайно поддерживали связь. Цицерон это предвидел, и, когда стало очевидно, что битвы не избежать, Петрей, военный легат Гибриды и ветеран многих сражений, вскрыл печати с приказа, который получил еще в Риме. Его назначали начальником над войском; Гибрида должен был сказаться больным и не принимать участие в сражении; в случае отказа Петрей обязан был его задержать.

Когда все это сообщили Гибриде, он сразу же согласился и объявил, что страдает от приступа подагры. Таким образом, Катилина, неожиданно для себя, оказался лицом к лицу с одним из лучших военачальников Рима, стоящим во главе сил, которые превосходили его собственные и по численности, и по вооружению.

Утром, перед битвой, Катилина обратился к своим солдатам, многие из которых были вооружены только вилами и охотничьими дротиками:

— Братья, мы сражаемся за свою страну, свободу и жизнь, тогда как наши противники защищают продажных богачей. Они превосходят нас числом, но мы крепче их духом и потому победим. А если этого не случится, если Фортуна отвернется от нас, не дайте перерезать себя как скотину, но бейтесь, как настоящие мужчины, — так, чтобы победа врагов стала кровавой и горестной.

Раздались звуки труб, и первые ряды двух войск начали сближение.

Последовала страшная бойня, и Катилина провел в ее гуще весь день. Ни один из его начальников не отступил. Они бились с яростным отчаянием людей, которым уже нечего терять. Только когда Петрей бросил в бой когорту преторианцев[66], войско бунтовщиков наконец рассыпалось. Сторонники Катилины, включая Манлия, умерли там же, где и стояли: все свои раны они получили в грудь — и ни одной в спину. Вечером после битвы, в глубине рядов своих противников, был найден Катилина, окруженный трупами изрубленных врагов. Он еще дышал, но вскоре умер от ужасных ран. Гибрида велел поместить его голову в ведро со льдом и отправить в Рим, чтобы показать сенаторам. Но Цицерон, переставший быть консулом за несколько дней до этого, отказался смотреть на голову своего врага. Так закончился заговор Луция Сергия Катилины.

Часть вторая

Pater Patriae

62–58 гг. до н. э

Ведь я люблю нашего Катона не меньше, чем ты, а между тем он, с наилучшими намерениями и со своей высокой добросовестностью, иногда наносит государству вред. Он высказывается так, словно находится в государстве Платона, а не среди подонков Ромула[67].

Цицерон. Из письма Аттику 3 июня 60 г. до н. э.

XII

В течение первых нескольких недель после того, как хозяин перестал быть консулом, все жаждали услышать историю о том, как Цицерон разоблачил заговор Катилины. Для него были открыты лучшие дома Рима. Он очень часто обедал в гостях — ненавидел оставаться один. Я нередко сопровождал хозяина, стоял за его ложем вместе с остальной свитой и слушал, как Отец Отечества потчует других участников обеда отрывками из своих речей. Он любил рассказывать о том, как ему удалось избежать покушения в день голосования на Марсовом поле, или о том, как он устроил ловушку для Лентула Суры на Мульвиевом мосту. Обычно он показывал, как все было, передвигая по столу блюда и чашки, совсем как Помпей, описывавший прошлые битвы. Если кто-нибудь прерывал его или хотел поговорить о другом, хозяин нетерпеливо дожидался промежутка в беседе, бросал на прервавшего убийственный взгляд и продолжал:

— И вот, как я говорил…

Каждое утро величайшие представители великих семейств приходили к хозяину в дом, и он показывал им, где именно стоял Катилина, предлагая сделать его пленником, какими столами и стульями завалили подступы к дверям, когда заговорщики осадили его дом. Когда Отец Отечества вставал для выступления в сенате, в зале мгновенно наступала уважительная тишина, и он никогда не упускал случая напомнить всем сенаторам: они могут собираться здесь только потому, что он спас республику. Короче, он стал — разве можно было ожидать такого от Цицерона? — невероятно нудным.

Для него было бы гораздо лучше покинуть Рим на год-два и отбыть в провинцию — большое видится на расстоянии; в этом случае он превратился бы в легенду. Но свои провинции хозяин отдал Гибриде и Целеру, так что ему пришлось остаться в Риме и вновь заняться судебными делами. Образ любого, даже самого великого героя тускнеет, если видишь его постоянно: наверное, нам надоело бы видеть самого Юпитера Всемогущего, если бы тот каждый день проходил мимо нас по улице. Постепенно блеск славы Цицерона начал тускнеть. Несколько недель он занимался тем, что диктовал мне громадный отчет о своем консульстве, который хотел направить Помпею. Он был размером с хорошую книгу; Цицерон подробно описывал и оправдывал все свои действия. Я понимал, что отправка его Помпею будет большой ошибкой, и старался, как мог, избежать этого — но тщетно. Особый гонец повез отчет на Восток, а Цицерон, ожидая ответа Великого Человека, занялся приглаживанием речей, которые произносил в те тревожные дни. Он вставил туда множество похвал самому себе, особенно в речь, произнесенную с ростр в день, когда были задержаны заговорщики. Меня это так беспокоило, что в одно прекрасное утро, когда Аттик выходил из дома, я отвел его в сторону и прочитал ему несколько таких вставок:

«День спасения нашего города так же радостен и светел для нас, как и день его основания. И так же, как мы благодарим богов за человека, основавшего этот город, мы должны возблагодарить их за человека, спасшего его».

— Что? — воскликнул Аттик. — Я не помню, чтобы он говорил подобное.

— Он и не говорил, — ответил я. — В тот миг подобное сравнение с Ромулом показалось бы ему нелепым… А послушай-ка вот это. — Я понизил голос и оглянулся, убеждаясь, что хозяина нет рядом. — «В благодарность за эти великие дела я не потребую от вас, граждане, никаких наград, никаких знаков отличия, никаких памятников, кроме одного: об этом дне должны помнить вечно, и вы вознесете хвалу великим богам за то, что в это время встретились два человека, — один расширил пределы нашей империи до горизонта, а второй сохранил ее для будущих поколений…»

— Дай я сам посмотрю, — потребовал Аттик. Он выхватил запись из моих рук, прочитал ее до конца и с сомнением покачал головой. — Ставить себя рядом с Ромулом — одно, но сравнивать себя с Помпеем — совсем другое. Даже если подобное произнесет кто-то другой, это будет для него очень опасно, но говорить так самому… Будем надеяться, что Помпей об этом не узнает.

— Обязательно узнает.

— Почему?

— Сенатор приказал мне послать Помпею копию. — Я еще раз убедился, что нас никто не слышит. — Прости, что я лезу не в свои дела, но он меня очень беспокоит. Хозяин сам не свой после этой казни. Плохо спит, никого не слушает и в то же время не может провести и часа в одиночестве. Мне кажется, вид мертвых тел сильно повлиял на него — ты же знаешь, как он брезглив.

— Дело не в нежном желудке Цицерона, а в его сознании, которое не дает ему покоя. Если бы он был полностью уверен, что сделал все правильно, то не пускался бы в эти бесконечные оправдания.

Аттик подметил точно, и сейчас, задним умом, мне жаль Цицерона еще больше, чем тогда, — ведь человек, возводящий себе прижизненный памятник, должен быть очень одинок. Но его главной ошибкой в то время следует считать не тщеславное письмо, посланное Помпею, и не бесконечные похвальбы, вставленные в речи задним числом, а покупку дома.

Цицерон не первым и не последним из государственных деятелей приобрел дом, который был ему явно не по карману. В его случае это оказалась обширная вилла на Палатинском холме по соседству с домом Целера, на которую он положил глаз, когда уговаривал претора встать во главе войска, посылавшегося против Катилины. Тогда дом принадлежал Крассу, однако построен он был для невероятно богатого трибуна Марка Ливия Друза. Зодчий якобы сказал, что возведет здание, которое полностью оградит Друза от любопытствующих взглядов. Говорят, что Друз ответил: «Нет. Ты должен построить такой дом, в котором я буду виден всем жителям этого города». Именно таким он и был: расположенный высоко на холме, широкий, выделяющийся своей роскошью, хорошо видный с любого места на форуме и Капитолии. С одной стороны к нему примыкал дом Целера, а с другой — большой общественный сад, где стоял портик, воздвигнутый отцом Катула. Не знаю, кто заронил в голову Цицерона мысль о приобретении этого дома. Возможно, Клавдия. Знаю только одно: как-то за обедом она сказала ему, что дом все еще не продан и будет «совершенно очаровательно», если Цицерон окажется ее соседом. Естественно, с этой минуты Теренция стала главным противником покупки.

— Он слишком новомодный и кричащий, — сказала она мужу. — Выглядит как воплощение мечты плебея о доме благородного человека.

— Я Отец Отечества. Людям понравится, что я буду смотреть на них сверху вниз, как настоящий отец. И мы заслужили жить именно там, среди Клавдиев, Эмилиев Скавров, Метеллов, теперь мы, Цицероны, тоже великая семья. И потом, я думал, что наш нынешний дом тебе не нравится.

— Я не против переезда вообще, муж мой, я против переезда именно в этот дом. А кроме того, откуда ты возьмешь деньги? Это одно из самых больших поместий в Риме — стоит не меньше десяти миллионов.

— Я поговорю с Крассом. Может быть, он сделает мне скидку.

Жилище Красса тоже находилось на Палатинском холме и выглядело снаружи очень скромно, особенно если принять во внимание слухи о том, что у этого человека имелось восемь тысяч амфор, доверху наполненных серебром. Сам Красс был дома, с абакусом[68], счетными книгами и множеством рабов и вольноотпущенников, которые вели его дела. Я сопровождал Цицерона, и после короткой беседы о государственных делах хозяин заговорил о доме Друза.

— Ты что, хочешь купить его? — сразу насторожился Красс.

— Возможно. Сколько ты хочешь?

— Четырнадцать миллионов.

— Ого! Боюсь, для меня это дороговато.

— Тебе я отдам за десять.

— Очень щедро с твоей стороны, но все-таки это слишком дорого для меня.

— Восемь?

— Нет, Красс. Большое спасибо, но мне не стоило начинать весь этот разговор.

Цицерон начал подниматься из кресла.

— Шесть? — предложил Красс. — Четыре?

— А если три с половиной?

Позже, когда мы возвращались домой, я попытался обратить внимание Цицерона на то, что покупка такого дома за четверть его действительной стоимости может не понравиться избирателям. Сделка вызовет слишком много вопросов.

— А при чем здесь избиратели? — ответил Цицерон. — Что бы я ни делал, я не могу притязать на консульство в течение ближайших десяти лет. И в любом случае совсем не обязательно раскрывать подробности сделки.

— Так или иначе, об этом станет известно, — предупредил я.

— Ради всех богов, не надо учить меня жить. Достаточно того, что это делает моя жена, а тут еще письмоводитель… Разве я наконец не заслужил права на кое-какую роскошь? Половина этого города была бы кучей пепла и битого кирпича, если бы не я!.. Кстати, от Помпея ничего нет?

— Ничего, — ответил я, наклонив голову.

Больше мы к этому не возвращались, но мое беспокойство усилилось. Я был уверен, что Красс потребует за свои деньги каких-нибудь уступок, — или же он ненавидит Цицерона настолько сильно, что готов пожертвовать десятью миллионами, лишь бы только вызвать к нему зависть и неприязнь простых людей. Я втайне надеялся, что через день-два Цицерон откажется от этой затеи, — еще и потому, что, как я хорошо знал, у него не было нужной суммы. Однако хозяин всегда считал, что доходы должны соответствовать расходам, а не наоборот. Он твердо решил поселиться среди великих семей республики и должен был найти деньги. Очень скоро он придумал, как это сделать.

В тот период на форуме почти каждый день шли суды над заговорщиками. Подсудимыми были Автроний Пет, Кассий Лонгин, Марк Лека, двое предполагаемых убийц Цицерона, Варгунтей и Корнелий, и многие, многие другие. В каждом случае Цицерон выступал как свидетель обвинения, и так как он пользовался громкой славой, одного его слова хватало для вынесения неблагоприятного приговора. Одного за другим заговорщиков признавали виновными, однако теперь уже не обрекали на смерть, так как опасность отступила. Вместо этого их лишали гражданства и имущества — и отправляли в вечное изгнание. Поэтому заговорщики и их родные люто ненавидели Цицерона, и он продолжал ходить в сопровождении телохранителей.

Наверное, с особым нетерпением римляне ждали суда над Публием Корнелием Суллой, который погряз в заговоре по самую свою благородную шею. Когда приблизилось разбирательство, его защитник — естественно, Гортензий — пришел к Цицерону.

— Мой клиент хотел бы попросить тебя об одной услуге, — сказал он.

— Позволь, я сам догадаюсь: он не хочет, чтобы я выступал в суде против него?

— Вот именно. Он совершенно невиновен и всегда был сторонником республики.

— Давай не будем притворяться. Он виновен, и ты это прекрасно знаешь. — Цицерон внимательно посмотрел на бесстрастное лицо Гортензия, как бы оценивая своего посетителя. — Впрочем, ты можешь сказать Сулле, что я готов придержать свой язык, но при одном условии.

— При каком же?

— Если он заплатит мне миллион сестерциев.

Я, как обычно, записывал этот разговор и должен сказать, что моя рука замерла, когда я это услышал. Даже Гортензий, которого после тридцати лет защитнической деятельности в Риме было трудно чем-то удивить, выглядел пораженным. Однако он отправился к Сулле и вернулся к вечеру того же дня.

— Мой клиент хотел бы сделать тебе встречное предложение. Если ты выступишь в его защиту, то он готов заплатить тебе два миллиона.

— Согласен, — сказал Цицерон, ни минуты не колеблясь.

Понятно, что, если бы эта сделка не была заключена, Суллу приговорили бы, как и всех остальных, — говорили даже, что он уже перевел большую часть своих богатств за границу. Поэтому, когда в первый день суда Цицерон появился и расположился на скамье, предназначенной для защиты, Торкват — старый союзник Цицерона — едва сдержал ярость и разочарование. В заключительной речи он обрушился на Цицерона, назвав его тираном, обвинив в том, что он взял на себя обязанности и судьи, и присяжных, и в том, что он третий чужеземный царь Рима, после Тарквиния и Нумы Помпилия. Это было больно слышать; хуже того, кое-кто из присутствовавших на форуме стал рукоплескать Торквату. Даже Цицерон, надевший на себя панцирь самоуважения, не остался нечувствительным к народному мнению, выраженному таким образом. Когда пришло его время выступать, он произнес что-то вроде извинения:

— Соглашусь, что мои достижения и заслуги, возможно, сделали меня высокомерным гордецом. Но я могу сказать только одно: буду считать себя полностью вознагражденным за все то, что я сделал для этого города и его жителей, если услуги, оказанные всему человечеству, не повлекут для меня никакой опасности. На форуме полно людей, которые больше не угрожают вам, но продолжают угрожать мне.

Речь, как всегда, удалась, и Суллу оправдали. Уже тогда Цицерону надо было обратить внимание на первые признаки надвигавшейся бури. Однако в то время все его мысли были заняты поиском денег для покупки дома, поэтому он быстро забыл об этом случае. До требуемой суммы не хватало полутора миллионов сестерциев, и он обратился к ростовщикам. Те потребовали обеспечения, и ему пришлось рассказать, по крайней мере двоим из них, — на условиях полной тайны — о договоренностях с Гибридой и ожидаемой части доходов от Македонии. Этого оказалось достаточно, чтобы закрыть сделку, и к концу года мы переехали на Палатинский холм.

Дом был так же великолепен внутри, как и снаружи. Столовую украшал деревянный потолок с позолоченными стропилами. В зале стояли покрытые золотом статуи юношей, в вытянутые руки которых вставлялись факелы. Цицерон сменил убогую, заваленную свитками комнату для занятий, в которой мы провели столько незабываемых часов, на роскошную библиотеку. Я тоже получил комнату побольше — она помещалась в подвале, но была сухой, с небольшим решетчатым окном, через которое проникали ароматы сада; по утрам слышалось пение птиц. Конечно, я предпочел бы свободу и собственное жилье, но Цицерон об этом не заикался, а просить самому мне мешали застенчивость и, как ни странно, гордость.

Разложив свой скудный скарб и найдя, куда спрятать накопления, я присоединился к Цицерону, и мы отправились осматривать поместье. Тропа, обозначенная колоннами, привела нас мимо дачного домика и открытой беседки в розарий. Те несколько цветков, которые еще держались на кустах, были поникшими и увядшими; когда Цицерон дотронулся до них, они осыпались. Мне казалось, что за нами следит весь город: я чувствовал себя неуютно, но такова была плата за открывавшийся вид, действительно великолепный. Чуть ниже храма Кастора были хорошо видны ростры, а еще ниже — здание сената. Если же поглядеть в другую сторону, просматривалась усадьба верховного понтифика, где обитал Цезарь.

— Наконец-то я достиг этого, — сказал Цицерон, глядя вниз с легкой улыбкой. — Мой дом лучше, чем его.

Церемония восхваления Благой Богини, как всегда, приходилась на четвертый день декабря. Это было ровно через год после задержания заговорщиков и через неделю после переезда в новый дом. У Цицерона не было заседаний в суде, а вопросы, разбиравшиеся в тот день сенатом, мало занимали его. Он сказал мне, что в город мы не пойдем, а займемся его воспоминаниями.

Хозяин решил сочинить два собственных жизнеописания: одно на латинском языке, для общего пользования, а другое, отличавшееся от него, — на греческом, для более узкого круга читателей. Он также пытался убедить кого-нибудь из римских поэтов создать на основе его этого эпическую поэму. Первый, кому он это предложил, — Архий, который сделал нечто подобное для Лукулла, — отказался: мол, он уже слишком стар и боится, что ему не хватит времени, дабы по достоинству отобразить столь великие деяния. Второй поэт, которого выбрал Цицерон, модный в то время Фиилл, скромно заметил, что не считает свой талант достаточным для выполнения столь непомерной задачи.

— Поэты, — ворчал Цицерон. — Не знаю, что с ними происходит. История моего консульства — это золотая находка для любого, обладающего хоть каплей воображения. Все идет к тому, что мне придется самому заняться поэмой.

Эти слова вселили в мое сердце ужас.

— А нужно ли это? — спросил я.

— Что ты имеешь в виду?

Я почувствовал, как покрываюсь потом.

— Но ведь даже Ахиллу потребовался Гомер. История Ахилла не получила бы такого, я бы сказал, эпического звучания, если бы он рассказал ее сам, от своего имени.

— Ну, с этой загвоздкой я справился вчера ночью. Я решил, что расскажу свою историю от имени богов, которые будут по очереди рассказывать о той или иной части моей жизни, приветствуя меня среди бессмертных на Олимпе. — Он вскочил и откашлялся. — Сейчас я покажу тебе, что имею в виду:

…Тебя же, в расцвете

Юности вырванного из среды их, отечество, вызвав, послало

В гущу борьбы за все доблестное. Ныне ж, заботам

Дав передышку, тебя истерзавшим, ты этим занятьям,

Родине нужным, себя посвятил, и мне, твоей музе[69].

Это было совершенно ужасно. Боги, наверное, сами рыдали, слушая эти вирши. Но когда он был в настроении, Цицерон мог выкладывать гекзаметры так же легко, как каменщик кирпичную стену: выдать три, четыре, пять сотен строк для него было детской игрой. Он метался по библиотеке, играя Юпитера, Минерву, Уранию, и стихи лились таким потоком, что я не поспевал за ним, даже используя скоропись. Должен признаться, что я почувствовал большое облегчение, когда в библиотеку на цыпочках вошел Сосифей и сообщил, что Цицерона ждет Клавдий. Было около шести часов утра, а хозяин был охвачен таким вдохновением, что я испугался, не отошлет ли он посетителя. Однако Цицерон знал, что Клавдий наверняка принес последние сплетни, и любопытство пересилило вдохновение. Он приказал Сосифею ввести гостя. Клавдий появился в библиотеке с аккуратно уложенными локонами и подстриженной козлиной бородкой, распространяя вокруг себя запах шафрана. Ему уже исполнилось тридцать, и он был женатым мужчиной, после того как летом вступил в брак с Фульвией, пятнадцатилетней наследницей Гракхов. В это же время он стал магистратом. Однако женитьба не слишком изменила Клавдия. Приданое супруги включало большой дом на Палатинском холме, и именно там она по большей части проводила вечера в полном одиночестве, пока муж веселился в тавернах Субуры.

— Очень занятные новости, — объявил Клавдий. — Но ты должен обещать, что никому ничего не скажешь.

Цицерон жестом предложил ему сесть.

— Ты же знаешь, я умею хранить тайны.

— Тебе действительно понравится, — сказал Клавдий, усаживаясь. — Сногсшибательная новость.

— Надеюсь, ты меня не разочаруешь.

— Ни за что. — Клавдий подергал себя за бородку. — Повелитель Земли и Воды разводится.

Цицерон сидел, развалясь в кресле, с полуулыбкой на лице — его обычная поза, когда он слушал Клавдия. Услышав это, он медленно выпрямился:

— Ты совершенно уверен?

— Я только что услышал это от твоей соседки — моей очаровательной сестрички, которая, кстати, шлет тебе привет, — а она получила это известие с особым посыльным, прибывшим прошлой ночью от ее мужа, Целера. Как я понимаю, Помпей написал Муции и велел ей покинуть дом к тому времени, как он вернется в Рим.

— А когда это будет?

— Через несколько недель. Его флот недалеко от Брундизия. Может быть, он уже высадился.

Цицерон тихонько присвистнул:

— Так он наконец возвращается. Спустя шесть лет — я думал, что уже никогда его не увижу.

— Скорее надеялся, что больше его не увидишь.

Замечание было дерзким, однако Цицерон, слишком занятый будущим возвращением Помпея, не обратил на него внимания.

— Если он разводится, значит собирается жениться вновь. Клавдия знает на ком?

— Нет. Только то, что Муция получила по своей хорошенькой попке, а дети остаются с Помпеем, хотя он едва знает их. Как ты понимаешь, оба ее брата взбешены. Целер клянется, что его предали. Непот кричит о том же. Естественно, Клавдия находит все это очень смешным. И все же какая черная неблагодарность — после всего, что они для него сделали, — развестись с их сестрой, обвинив ее в супружеской неверности!

— А она действительно была неверна?

— Неверна? — Клавдий хихикнул. — Мой дорогой Цицерон, эта сука лежала на спине, не вставая, все шесть лет, пока его не было. Только не говори, что ты с ней не переспал! Если это верно, ты единственный такой мужчина во всем Риме!

— Ты что, пьян? — спросил Цицерон. Он наклонился и принюхался, а затем сморщил нос. — Ну конечно! Тебе лучше пойти и протрезветь и не забывать о правилах приличия.

В какой-то миг я испугался, что Клавдий его ударит. Но он ухмыльнулся и стал качать головой из стороны в сторону.

— Какой я ужасный человек! Ужасный, ужасный человек…

Он выглядел так комично, что Цицерон забыл про свой гнев и рассмеялся.

— Убирайся, — сказал он. — И проказничай в другом месте.

В этом был весь Клавдий — непостоянный человек, испорченный, очаровательный мальчик, каким я запомнил его до того, как все произошло.

— Этот юнец восхищает меня, — сказал Цицерон, после того как Клавдий ушел. — Но не могу сказать, что я к нему привязан. Хотя я готов выслушать пару ругательств от любого, кто принесет мне такие любопытные новости.

С этой минуты он был слишком занят, пытаясь просчитать все возможные последствия возвращения Помпея и его новой женитьбы, поэтому диктовки в этот день больше не было. Я был благодарен за это Клавдию, однако больше о его посещении в тот день не вспоминал.

Несколько часов спустя в библиотеку пришла Теренция, чтобы попрощаться с мужем. Она отправлялась на ночные празднества, посвященные Благой Богине. Предполагалось, что она вернется только на следующее утро. Отношения супругов заметно охладели. Теренция получила в свое распоряжение прекрасные покои на верхнем этаже, но все еще ненавидела сам дом, особенно из-за пользовавшихся дурной славой ночных бдений у Клавдии, жившей по соседству, а также близости форума с его шумной толпой — люди таращились на «жену Цицерона» всякий раз, когда она выходила со служанками на террасу. Чтобы успокоить ее, Цицерон лез из кожи вон.

— И где же сегодня будут чествовать Благую Богиню? Если, конечно, — добавил он с улыбкой, — простому смертному позволено знать эту священную тайну?

Празднование всегда происходило в доме одного из высших чиновников. Его жена отвечала за подготовку праздника, и места проведения ежегодно менялись.

— В доме Цезаря.

— Хозяйкой будет Аврелия?

— Нет, Помпея.

— Интересно, придет ли Муция?

— Думаю, да. А почему нет?

— Ей должно быть стыдно показываться на людях.

— Это еще почему?

— Да вроде бы Помпей разводится с ней.

— Не может быть! — Несмотря на все старания, Теренция не смогла скрыть любопытства. — Откуда ты знаешь?

— Заходил Клавдий и рассказал мне.

— Тогда, скорее всего, это вранье. — Теренция немедленно с неодобрением поджала губы. — Тебе надо тщательнее подбирать знакомых.

— Это мое дело, с кем я общаюсь.

— Конечно твое. Но ты не мог бы избавить от своих знакомых всех нас? Нам вполне достаточно его сестры в двух шагах от нас, чтобы терпеть под своей крышей еще и брата.

Она повернулась и, не попрощавшись, зацокала по мраморному полу. Цицерон состроил гримасу за ее спиной.

— Старый дом был слишком далеко от всего, теперь новый — слишком близко… Тебе повезло, что ты не женат, Тирон.

Я с трудом удержался, чтобы не сказать, что меня об этом как-то забыли спросить.

Несколько недель назад Цицерона позвали на обед к Аттику, который должен был состояться в этот вечер. Кроме него, были приглашены Квинт и, как ни странно, я. По замыслу нашего хозяина, мы вчетвером должны были собраться в том же месте, что и год назад, и провозгласить тост за то, что и мы, и Рим выжили. Мы с хозяином появились в доме Аттика, когда наступил вечер. Квинт уже был там. Однако, хотя еда и питье были безукоризненны, Помпей дал обильную пищу для разговоров, а библиотека располагала к приятной неторопливой беседе, обед явно не удался. Все были в расстроенных чувствах. Цицерон не мог забыть стычку с Теренцией и все время думал о возвращении Помпея. Квинт, чье преторство заканчивалось, ходил в долгах как в шелках и беспокоился о том, какая из провинций достанется ему по жребию. Даже Аттик со своим эпикурейством, обычно не поддававшийся влиянию внешнего мира, был погружен в какие-то посторонние мысли. Как всегда, я старался подстроиться под них и говорил только тогда, когда меня спрашивали. Мы выпили за «великое четвертое декабря», но никто, даже Цицерон, не ударился в воспоминания. Неожиданно всем показалось, что это неправильно — праздновать смерть пятерых человек, пусть и преступников. Прошлое опустилось на нас тяжелой тенью, и все замолчали. Наконец Аттик сказал:

— Я подумываю о том, чтобы возвратиться в Эпир.

Несколько минут все молчали.

— Когда? — тихо спросил Цицерон.

— Сразу после сатурналий.

— Ты не подумываешь о возвращении, — сказал Квинт неприятным голосом. — Ты уже все решил и просто ставишь нас в известность.

— А почему ты хочешь ехать именно сейчас? — спросил Цицерон.

Аттик покрутил бокал в руке.

— Я приехал в Рим два года назад, чтобы помочь тебе с выборами. С тех пор я всегда был рядом с тобой, во всем тебя поддерживал. Мне кажется, что сейчас твое положение упрочилось и я тебе больше не нужен.

— Неправда, — заметил Цицерон.

— Кроме того, у меня там есть дела, которые я совсем забросил.

— Ах вот как, — сказал Квинт в свой бокал, — дела. Теперь ты говоришь правду.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Аттик.

— Да так, ничего.

— Нет уж, пожалуйста. Договори, если начал.

— Оставь его, Квинт, — предупредил Цицерон.

— Только одно, — продолжил Квинт. — Я и Марк подвергаемся опасностям публичной жизни и взваливаем на себя всю тяжелую работу, а ты порхаешь между своими поместьями и занимаешься делами по своему усмотрению. Ты зарабатываешь на своей близости к нам, а у нас вечно не хватает денег. Вот и все.

— Но вы пользуетесь преимуществами государственных деятелей — вы известны, обладаете властью, и вас будут помнить потомки. А я — никто.

— Никто! Никто, который знает всех! — Квинт сделал еще глоток. — Мне не стоит надеяться, что ты заберешь в Эпир свою сестрицу, да?

— Квинт! — прикрикнул на него Цицерон.

— Если твоя семейная жизнь не удалась, — мягко сказал Аттик, — мне очень жаль. Но моей вины в этом нет.

— Ну вот, опять, — сказал Квинт. — Даже свадьбы ты умудрился избежать… Клянусь, этот парень постиг тайну беспечной жизни. Почему бы тебе не взять на себя часть забот о стране, как это делаем все мы?

— Все, хватит, — произнес Цицерон, поднимаясь. — Мы, пожалуй, пойдем, Аттик, прежде чем кое-кто не сказал слов, о которых завтра будет жалеть. Квинт? — Он протянул руку брату, который скривился и отвернулся от него. — Квинт! — повторил он со злостью и еще раз протянул руку.

Тот нехотя повернулся и поднял на него взгляд, в котором я увидел столько ненависти, что от страха у меня перехватило дыхание. Однако в следующий миг он отбросил салфетку и встал. Его качнуло, и он чуть не упал на стол, но я схватил его за руку и поддержал. Шатаясь, Квинт вышел из библиотеки, а мы последовали за ним.

Ранее Цицерон вызвал для нас носилки, но теперь настоял, чтобы ими воспользовался Квинт. «Отправляйся домой, брат, а мы прогуляемся». Мы помогли Квинту усесться в носилки, и Цицерон велел отнести его в наш старый дом на Эсквилинском холме, рядом с храмом Теллуса, в который Квинт переехал после того, как Цицерон обзавелся новым жилищем. Квинт заснул еще перед тем, как носилки тронулись. Пока мы провожали его глазами, я подумал, что нелегко быть младшим братом великого человека. Ведь жизнь Квинта — положение в обществе, домашние дела и даже семейные — целиком зависела от намерений его блестящего, честолюбивого брата, который умел добиваться своего.

— Он не имел в виду ничего плохого, — сказал Цицерон Аттику. — Просто очень волнуется за будущее. Как только сенат назовет провинции на этот год и Квинт узнает, куда поедет, он успокоится.

— Ты совершенно прав. Но боюсь, в кое-что из сказанного он действительно верит. Надеюсь, что он выражал не твои мысли.

— Мой дорогой друг, я очень хорошо знаю, что за нашу дружбу ты заплатил больше, чем заработал на ней. Просто мы с тобой выбрали разные дороги. Я боролся за публичное признание, а ты — за свою независимость, и лишь боги знают, кто из нас окажется прав. Но ты всегда будешь самым важным, что есть у меня в жизни. С этим мы разобрались?

— Да.

— И ты зайдешь ко мне перед отъездом, а потом будешь мне часто писать?

— Обещаю.

С этими словами Цицерон поцеловал его в щеку, и два друга расстались: Аттик вернулся в свой прекрасный дом, к книгам и сокровищам, а бывший консул направился вниз по холму, сопровождаемый телохранителями. Если рассуждать о том, что такое приятная жизнь и как ее вести, — в моем случае это чисто умозрительные соображения, — я выбираю то же, что и Аттик. Тогда мне казалось — и с годами я все больше убеждаюсь в правильности своего предположения, — что лишь сумасшедший станет бороться за власть, когда есть возможность сидеть на солнышке и читать книги. Кроме того, я хорошо знаю, что, даже если бы я родился свободным, у меня никогда не было бы всепоглощающей жажды власти и честолюбия, без которых не создаются и не разрушаются города.

Так вышло, что по дороге домой мы прошли мимо всех мест, связанных с триумфами Цицерона, и все равно он был очень молчалив — вспоминал разговор с Аттиком. Мы прошли мимо запертого, пустынного здания сената, где он произнес столько памятных речей; мимо изогнутых, украшенных статуями героев ростр, с которых он обращался к тысячам римлян; наконец, мимо храма Кастора, где он впервые выступил с обвинительной речью по делу Верреса, с которой и начался его великолепный путь наверх.

Большие общественные здания и памятники, такие величественные и молчаливые, казались мне в ту ночь сотканными из воздуха. В отдалении слышались какие-то голоса, поблизости от нас — шуршание, но это оказались всего лишь крысы, рывшиеся в горах мусора. Мы вышли с форума, и перед нами раскинулись мириады огней на Палатинском холме, которые повторяли его очертания: желтоватые отблески фонарей и факелов на террасах, темно-розовое пламя свечей и ламп в окнах, между деревьев. Внезапно Цицерон остановился.

— Разве это не наш дом? — спросил он, указывая на длинный ряд огней. Я проследил за его рукой и согласился: да, наверное, наш.

— Очень странно, — сказал он. — Большинство окон освещены. Такое впечатление, что Теренция вернулась.

Мы стали быстро взбираться по склону холма.

— Если Теренция покинула церемонию так рано, — задыхаясь, сказал Цицерон, — это произошло не по ее воле. Что-то случилось.

Он почти бегом промчался по улице и забарабанил в дверь. Внутри, в атриуме, мы обнаружили Теренцию, стоявшую среди служанок, которые при виде Цицерона затарахтели, как стая сорок. На госпоже опять был плащ, туго завязанный под горлом и скрывавший священные одежды.

— Теренция, — потребовал Цицерон ответа, бросаясь к ней, — что случилось? С тобой все в порядке?

— Со мной — да, — ответила она голосом, дрожащим от ярости. — А вот Рим тяжело болен.

То, что такой смехотворный случай мог иметь далеко идущие последствия, может показаться нелепым будущим поколениям. Даже в то время это выглядело нелепостью: именно так обычно и выглядит борьба за общественную нравственность, которая нелепа сама по себе. Но человеческая жизнь изменчива и непредсказуема. Какой-нибудь шут разбивает яйцо, и это приводит к трагедии.

Сама история была довольно простой: Теренция в тот же вечер поведала обо всем Цицерону, и никто не ставил ее рассказ под сомнение. Когда Теренция прибыла в дом Цезаря, ее приветствовала Абра, комнатная служанка Помпеи, — разбитная девчонка, лишенная нравственных устоев, что полностью отвечало нраву не только ее хозяйки, но и хозяина, которого, естественно, не было дома. Абра провела Теренцию в главный зал, где уже были Помпея, хозяйка вечера, девственницы-весталки и мать Цезаря, Аврелия. В течение часа там собралось большинство представительниц высшего общества Рима, и началось исполнение обряда. Теренция напрочь отказалась сообщить, что они делали, заметив только, что дом был погружен во тьму, когда обряд прервали крики. Они бросились на звуки и сразу же наткнулись на вольноотпущенницу Аврелии, пребывавшую чуть ли не в исступлении. Служанка рассказала, что подошла к одной из музыкантш и обнаружила, что это переодетый мужчина. Именно в этот миг Теренция поняла, что Помпеи нигде не видно.

Аврелия тут же стала распоряжаться: велела закрыть все священные предметы, а также запереть и затем охранять двери и окна. Затем она и несколько самых смелых женщин, включая Теренцию, стали тщательно обыскивать громадный дом. Через какое-то время в спальне Помпеи обнаружился некто в женских одеждах, державший лиру и пытавшийся спрятаться за занавеской. Они погнали незнакомца в триклиний, где тот, споткнувшись о диван, упал, и с его головы слетело покрывало. Почти все узнали мужчину, который под ним прятался. Он сбрил свою крохотную бородку, намазал щеки румянами, нанес помаду и краску для глаз, но этого не хватило, чтобы полностью скрыть всем известные черты хорошенького мальчика Публия Клавдия Пульхра. «Твоего друга, Цицерон», — горько добавила Теренция.

Клавдий, изрядно пьяный, понял, что его раскрыли, вскочил на стол, задрал полы одежд и стал трясти своими сокровищами перед женщинами, включая девственниц-весталок. А затем под визг и крики выбежал из комнаты и умудрился удрать через кухонное окно. Только после этого появилась Помпея в сопровождении Абры, и Аврелия немедленно назвала их соучастницами непотребства. Обе отнекивались как могли, но старшая девственница-весталка объявила, что их возражения ничего не значат: совершилось осквернение святынь, празднество следует прекратить, и все должны разойтись по домам.

Таков был рассказ Теренции; Цицерон выслушал его с недоверием, отвращением и еле скрываемым восторгом.

Было очевидно, что на людях и при Теренции Цицерон станет изображать поборника нравственности, однако втайне он считал, что это одна из самых смешных историй, которую он когда-либо слышал. Когда же хозяин представил Клавдия, трясущего своим хозяйством перед испуганными лицами самых чванливых матрон Рима, он хохотал до слез. Но это было уже в уединении его библиотеки. Что же касается государственных дел, то Отец Отечества решил, что Клавдий наконец раскрылся как круглый дурак — «ему уже тридцать, а не тринадцать, ради всех богов» — и что его путь к магистратским должностям оборвался в самом начале. Еще хозяин с радостью подумал, что и у Цезаря могут возникнуть неприятности: бесчинство произошло в его доме, в нем была замешана его жена, и это наверняка будет иметь последствия для самого Цезаря.

Именно с таким настроением Цицерон на следующее утро направился в сенат, ровно через год и один день после прений о судьбе бунтовщиков. Многие из старших членов сената уже слышали от своих жен о том, что случилось, и, ожидая в сенакулуме, что скажут авгуры, обсуждали только это происшествие. Отец Отечества торжественно переходил от одной кучки мужчин к другой, напустив на лицо глубочайшую серьезность и скорбь, скрестив руки под тогой и печально качая головой. Он с мнимой неохотой распространял эти новости среди тех, кто еще ничего не знал. Заканчивая, Цицерон говорил, бросая взгляд, через зал: «Смотрите, вон стоит несчастный Цезарь. Как ему сейчас, должно быть, неловко».

И действительно, Цезарь, мрачный и зловещий, тем серым декабрьским днем стоял совсем один — молодой верховный понтифик, чьи дела находились в полном упадке. Его преторство, подходившее к концу, оказалось бесславным: однажды он даже попал под подозрение, и ему сильно повезло, что его не привлекли к суду вместе с другими сообщниками Катилины. Цезарь с нетерпением ждал, куда его пошлют на кормление: он нуждался в богатой провинции, потому что был по уши в долгах. А теперь возмутительное происшествие с участием Клавдия и Помпеи грозило превратить его во всеобщее посмешище. Его можно было пожалеть, видя, как он неотрывно следит за Цицероном, передвигающимся по залу и разносящим это известие. Гроза римских мужей — сам рогоносец! Менее великий человек постарался бы не показываться в сенате в ближайшие дни, но это было не в духе Цезаря. Когда знамения наконец были истолкованы, он прошел к своему месту на скамье преторов, недалеко от Квинта. Цицерон же направился к скамье бывших консулов по другую сторону прохода.

Как только заседание началось, бывший претор Корнифиций, считавший себя борцом за чистоту религии, вскочил и потребовал немедленно обсудить «бесстыдное и безнравственное» происшествие, которое, по рассказам, случилось в доме верховного понтифика прошлой ночью. Сейчас я понимаю, что это могло бы стать концом Клавдия: из-за своей молодости он еще не имел права занять место в сенате. Однако, на его счастье, в тот день председательствовал Мурена, его отчим. Независимо от того, что думал сам Мурена, он вовсе не хотел, чтобы трепали доброе имя его семьи.

— Дело не относится к ведению сената, — объявил он. — Если что-либо произошло, это должна расследовать коллегия понтификов.

Вскочил Катон, с глазами, сверкавшими при одной мысли о подобном упадке нравов.

— Тогда я предлагаю, чтобы сенат обратился в коллегию понтификов. Пусть они проведут расследование и доложат нам о его итогах, — предложил он. — Причем доложат как можно скорее.

Мурене пришлось поставить предложение на голосование, и его приняли без всякого обсуждения. Ранее Цицерон говорил мне, что не собирается вмешиваться в прения. «Я предоставлю Катону и остальным вдоволь наговориться, если они этого хотят; сам я в этом участвовать не буду; так достойнее». Но когда дело дошло до обсуждения, он не смог сдержаться. Торжественно поднявшись на ноги, он посмотрел прямо на Цезаря:

— Так как поругание, о котором мы говорим, произошло под крышей верховного понтифика, быть может, он освободит нас от необходимости ждать итогов расследования и расскажет прямо сейчас, было совершено преступление или нет?

Лицо Цезаря настолько исказилось, что даже с моего места у двери, куда мне пришлось вернуться, после того как Цицерон перестал быть консулом, я видел, как двигаются у него желваки, когда он встал, чтобы ответить.

— Культ Благой Богини не относится к ведению верховного понтифика, так как даже ему не позволяется присутствовать на празднествах.

И Цезарь опустился на свое место.

Изобразив на лице недоумение, Цицерон встал вновь:

— Но ведь жена верховного понтифика была хозяйкой церемонии. Он должен знать, хотя бы в общих чертах, что произошло.

Он сел на скамью.

Цезарь секунду колебался, а затем встал и негромко произнес:

— Эта женщина — больше не жена мне.

По рядам сенаторов пробежал взволнованный шепот. Цицерон встал опять. Теперь его недоумение было неподдельным.

— Итак, мы можем предположить, что оскорбление богине все-таки было нанесено?

— Совсем не обязательно, — ответил Цезарь и опять сел.

Цицерон опять встал:

— Но если поругания не произошло, почему верховный понтифик разводится со своей женой?

— Потому что жена верховного понтифика должна быть вне подозрений.

Этот хладнокровный ответ вызвал восхищение среди сенаторов. Цицерон больше не вставал и знаком показал Мурене, что не хочет продолжать обсуждение. Позже, когда мы возвращались домой, он сказал мне не без доли восхищения:

— Это самый безжалостный поступок, который я когда-либо наблюдал в сенате. Как ты думаешь, сколько лет Цезарь и Помпея женаты?

— Лет шесть-семь.

— И я уверен, что Цезарь решился на развод с ней только в тот миг, когда я задал ему вопрос. Он понял, что это лучший способ выбраться из ловушки. Да, Цезарю надо отдать должное — большинство не смогло бы с такой легкостью расстаться даже с собакой, не говоря уже о жене.

Я печально думал о красавице Помпее. Известно ли ей, что ее муж только что публично расторг их брак? Зная, как быстро действует Цезарь, я был уверен, что к вечеру она окажется на улице.

Когда мы пришли домой, Цицерон сразу прошел в библиотеку, чтобы избежать встречи с Теренцией. Там он лег на ложе и сказал:

— Хочу послушать чистый греческий язык, чтобы смыть с себя всю грязь государственных дел.

Сосифей, который обычно читал ему, был болен и попросил меня занять его место. По его просьбе я достал свиток с Еврипидом и развернул его под лампой. Это были «Просительницы». Думаю, Цицерон выбрал именно их, поскольку в тот день думал только о казни заговорщиков и надеялся походить на Тесея хотя бы тем, что разрешил предать тела преступников земле. Я дошел до его любимых строк: «Опоры нет ни в дерзком вожде, ни в моряке. Они должны и в бурю быть спокойны. Осторожность. Нет мужества надежней меж людей…»[70] Тут вошел раб и сообщил, что в атриуме его ждет Клавдий.

— Иди и вели ему убираться из моего дома. Меня больше не должны видеть с ним.

Произнеся эти слова, хозяин грубо выругался.

Это поручение мне не очень понравилось, но я отложил Еврипида и направился в атриум. Я думал, что увижу Клавдия в расстроенных чувствах, однако на его губах блуждала улыбка.

— Добрый день, Тирон. Я подумал, что лучше сразу прийти к учителю, получить нагоняй и забыть об этом.

— Боюсь, что моего хозяина нет.

Улыбка Клавдия несколько увяла — он считал, что я лгу.

— Но я приготовил для него восхитительный рассказ о случившемся. Он просто обязан выслушать его. Это смешно. Он не может прогнать меня.

Он оттолкнул меня и через большой зал прошел прямо в библиотеку. Я шагал за ним, заламывая руки. Но, к нашему удивлению, комната была пуста. В противоположном ее конце имелась маленькая дверца для рабов, и, когда мы вошли, она еще закрывалась. Еврипид лежал там, где я оставил его.

— Что ж, — сказал Клавдий нетвердым голосом, — не забудь передать ему, что я приходил.

— Обязательно, — ответил я.

XIII

Приблизительно в это время, как и предсказывал Клавдий, Помпей Великий вернулся в Италию, высадившись в Брундизии. Гонцы сената передавали друг другу эту весть на расстоянии почти четыреста миль, чтобы доставить новости в Рим. Вместе с Помпеем прибыло двадцать тысяч его легионеров, к которым он на следующий день обратился с речью, собрав всех на городском форуме.

— Солдаты, я благодарю вас за службу. Мы покончили с Митридатом, величайшим врагом Рима со времен Ганнибала, и вместе совершили героические деяния, которые будут помнить и через тысячу лет. Горько сознавать, что нам пора расстаться. Но мы живем в стране законов, а сенат и народ не дали мне разрешения держать войско в Италии. Возвращайтесь в свои родные города. Возвращайтесь в свои дома. Я говорю вам, что вы будете вознаграждены за службу. Все вы получите деньги и землю. Это я вам обещаю. А пока ждите, когда я позову вас присоединиться ко мне в Риме, где вы получите свою долю добычи, и мы вместе отпразднуем величайший триумф, какой только знала столица нашей разросшейся империи, — торжественно произнес Великий Человек.

После этого он отправился в Рим, сопровождаемый только ликторами и несколькими ближайшими друзьями. Когда новости о его скромной свите распространились по стране, они произвели потрясающее воздействие. Люди боялись, что полководец двинется на север во главе всего войска, оставляя за собой безжизненную просеку, будто по ней прошли полчища саранчи. Вместо этого Повелитель Земли и Воды ехал, наслаждаясь неторопливым путешествием, останавливаясь в придорожных гостиницах, и вел себя так, будто он простой путник, возвращающийся домой из чужих земель. Во всех городах, лежавших на его пути, — в Таренте и Венузии, Капуе и Минтурнах — собирались толпы, приветствовавшие Помпея. Сотни людей решили оставить свои дома и двинулись вслед за полководцем в Рим, и скоро сенату сообщили, что к Риму направляется почти пять тысяч человек.

Все эти донесения Цицерон читал с возрастающей тревогой. Ответа на его длинное письмо к Помпею все еще не было, и даже хозяин начал понимать, что его хвастовство по поводу своего консульства не принесет ничего хорошего. Хуже того, от разных людей приходили вести о том, что Помпей недоволен Гибридой. Проехав через Македонию и наглядно убедившись в мздоимстве и беспомощности наместника, Великий Человек собирался по прибытии в Рим потребовать его немедленного отзыва. Подобный шаг грозил Цицерону разорением, ведь он еще не получил от Гибриды ни одного сестерция. Хозяин вызвал меня в библиотеку и продиктовал длинное письмо бывшему сотоварищу: «Я приложу все старания, чтобы прикрыть тебя здесь, только если буду видеть, что мои усилия не тратятся впустую. Но если я не увижу благодарности с твоей стороны, то никому не позволю делать из себя дурака. Даже тебе».

Через несколько дней после сатурналий состоялся прощальный обед в честь Аттика, под конец которого Цицерон вручил ему это письмо и попросил лично передать его Гибриде. Аттик поклялся выполнить поручение, как только достигнет Македонии. А затем, среди слез и объятий, друзья попрощались. Оба были очень расстроены тем, что Квинт не удосужился прийти и попрощаться с Аттиком.

После того как Аттик покинул город, неприятности, казалось, навалились на Цицерона со всех сторон. Он, как и я, очень беспокоился о Сосифее, своем младшем письмоводителе, здоровье которого сильно ухудшилось. Я сам учил этого юношу латинской грамматике, греческому языку и скорописи. Все очень любили его. Благодаря мелодичному голосу он стал чтецом Цицерона. Сосифею было лет двадцать шесть, и он спал в подвале, в каморке рядом с моей комнатой. У него начался кашель, затем лихорадка, и Цицерон послал к нему своего личного врача. Кровопускание не помогло, пиявки тоже. На Цицерона все это произвело очень сильное впечатление; хозяин почти каждый день присаживался на лежанку больного и держал у него на лбу холодную примочку. Я проводил с Сосифеем каждую ночь в течение недели, прислушиваясь к его горячечному бреду, пытаясь успокоить его и заставить выпить немного воды.

Как часто бывает во время лихорадки, последнему приступу предшествовало затишье. Я хорошо помню, как это произошло с Сосифеем. Было далеко за полночь. Я лежал на соломенном матрасе рядом с его лежанкой, укрывшись от холода одеялом и овечьей шкурой. Больной вдруг совсем затих, и в этой тишине и тусклом желтом свете я тоже задремал. Но что-то меня разбудило, и когда я повернулся к нему, то увидел, что Сосифей сидит на лежанке, уставившись на меня с выражением ужаса на лице.

— Письма, — сказал он.

Он всегда так волновался о своей работе, что я чуть не расплакался.

— С письмами все в порядке, — ответил я. — Все хорошо. Спи.

— Я скопировал письма.

— Конечно-конечно. Ты скопировал письма. А теперь спи.

Я попытался уложить его, но больной стал вырываться из моих рук. К этому времени он совершенно исхудал и был хрупок, как ласточка. И все-таки Сосифей не хотел ложиться. Он собирался сказать мне что-то важное.

— Красс об этом знает.

— Конечно, Красс об этом знает, — сказал я успокаивающе. И вдруг что-то толкнуло меня. — О чем знает Красс?

— О письмах.

— Каких письмах? — (Сосифей не отвечал.) — Ты имеешь в виду письма без подписи? Те, в которых говорилось о возможных погромах в Риме? Ты их скопировал?

Он кивнул.

— А откуда Красс знает о них? — прошептал я.

— Я сказал ему. — его исхудавшая рука вцепилась в мою кисть. — Не сердись на меня.

— Я не сержусь, — ответил я, вытирая пот с его лба. — Он, должно быть, запугал тебя.

— Он сказал, что все уже знает.

— Хочешь сказать, он обманул тебя?

— Мне так жаль…

Он замолчал, а затем издал жуткий стон, слишком громкий для такого тщедушного тела, — по нему прошла судорога. Его веки опустились, глаза широко распахнулись в последний раз, и он устремил на меня взгляд, который я не забуду до конца жизни: в нем мне открылась бездна, — после чего откинулся на мои руки и потерял сознание. Я был в ужасе от увиденного; это было все равно что посмотреться в самое черное зеркало — ничего не различить, кроме бесконечности. И в тот миг я понял, что умру так же, как и Сосифей, — бездетным и не оставившим после себя никакого следа. После той ночи я удвоил свои усилия по написанию этих заметок — для того, чтобы моя жизнь имела хоть этот крохотный смысл.

Сосифей промучился еще около суток и умер в последний день старого года. Я сразу же доложил об этом Цицерону.

— Бедняга, — вздохнул консул. — Его смерть расстроила меня больше, чем должна была бы опечалить смерть раба. Проследи за тем, чтобы все присутствующие на похоронах поняли, как он был мне дорог. — Цицерон отвернулся к книге, которую читал, но, заметив, что я все еще в комнате, спросил: — Что еще?

Передо мной стоял трудный выбор. Нутром я понимал, что Сосифей выдал мне свою величайшую тайну, но я не был уверен, что все сказанное было правдой, а не игрой больного воображения. Я разрывался между ответственностью перед умершим и обязательствами перед живыми. Сохранить в тайне исповедь друга или предупредить Цицерона? В конце концов я выбрал последнее.

— Думаю, тебе надо кое-что знать, — сказал я и, достав свою табличку, зачитал хозяину последние слова Сосифея, которые тщательно записал.

Сжав подбородок рукой, Цицерон изучающе смотрел на меня. Когда я закончил, он сказал:

— Я знал, что надо было попросить тебя скопировать эти письма.

До той минуты я все еще не верил в услышанное и постарался скрыть свое потрясение.

— И почему же ты этого не сделал?

— Ты чувствуешь себя оскорбленным? — Хозяин бросил на меня еще один оценивающий взгляд.

— В некоторой степени.

— Не надо. Это просто подчеркивает твою честность. Иногда ты слишком щепетилен для грязных дел, Тирон, и мне было бы трудно провернуть это под твоим осуждающим взглядом. Выходит, мне удалось обвести тебя вокруг пальца?

Казалось, сенатор очень гордился собой.

— Да, — ответил я, — именно так.

И это было правдой. Когда я вспоминаю удивленный взгляд хозяина в ночь, когда Красс, Сципион и Марцелл привезли письма, то не могу не восхищаться его актерскими способностями.

— Жаль, что пришлось тебя обмануть. Однако, как оказалось, Лысую Голову мне провести не удалось. По крайней мере, сейчас ему все известно. — Цицерон опять вздохнул. — Бедный Сосифей. Мне кажется, я точно знаю, когда Красс вытряс из него правду. Наверное, в тот день, когда я послал его забрать записи на этот дом.

— Надо было послать меня.

— Правильно, но тебя не было на месте, а никому больше я доверить все это не мог. Какой ужас бедняга, наверное, испытал, когда старый лис заставил его во всем признаться. Если бы он рассказал мне, что случилось, я бы успокоил его.

— А тебя не волнует то, что может сделать Красс?

— Зачем мне волноваться? Красс получил все, что хотел, кроме начальствования над войском, которое разбило Катилину; то, что он вообще об этом попросил, потрясло меня! А все остальное, особенно эти письма, которые Сосифей написал под мою диктовку и оставил у него на пороге, было для Красса даром богов. Он открестился от заговора и предоставил мне чистить конюшни, да еще и не допустил вмешательства Помпея. Надо признать, что Красс получил от этого гораздо больше, чем я. А пострадали в итоге только виновные.

— А если он решит обо всем рассказать?

— Я буду все отрицать — ведь свидетелей нет. Но Красс этого не сделает. Он совсем не хочет копаться в давно истлевшем грязном белье. — Хозяин вернулся к книге. — Иди и положи монету в рот нашего друга[71]. Будем надеяться, что по ту сторону вечной реки он найдет больше благородства, чем видел по эту.

Я сделал, как он приказал, и на следующий день тело Сосифея сожгли на Эсквилинском поле. Большинство домочадцев появились на похоронах, и я вовсю тратил деньги Цицерона на цветы, флейтистов и благовония. Похороны прошли ничуть не хуже любых других: можно было подумать, что мы прощаемся с вольноотпущенником или даже с горожанином. Обдумав все услышанное, я не стал осуждать нравственную сторону действий Цицерона и не обиделся на него за недостаток доверия. Однако я боялся, что Красс попытается отомстить, и, когда дым погребального костра смешался с низкими облаками, меня наполнили дурные предчувствия.

Помпей приблизился к городу в январские иды. Накануне его приезда Цицерон получил приглашение встретиться с императором в Общественном доме, служившем тогда для государственных приемов. Приглашение было составлено в уважительной форме, и причин отвергать его не было. Более того, отказ мог быть воспринят как оскорбление.

— Однако, — признался мне Цицерон, когда слуга одевал его следующим утром, — я чувствую себя как побежденный, вызванный, чтобы приветствовать победителя, а не как равный ему, приглашенный для обсуждения дел государственной важности.

Когда мы прибыли на Марсово поле, там уже собрались тысячи горожан, ожидавших прибытия своего героя, который, по слухам, находился всего в одной миле от города. Я увидел, что Цицерон несколько огорчен тем, что толпа стоит к нему спиной и не обращает на него никакого внимания, а когда мы вошли в Общественный дом, его достоинству был нанесен еще один удар. Он думал, что встретится с Помпеем один на один, а вместо этого обнаружил еще нескольких сенаторов с помощниками, включая новых консулов, Пупия Пизона и Валерия Мессалу, ожидавших аудиенции. Комната была мрачной и холодной, как во всех государственных зданиях, которыми редко пользуются. В ней стоял резкий запах сырости, но никто не подумал зажечь огонь. Цицерону пришлось ждать, сидя на жестком позолоченном стуле и ведя беседу с Пупием, немногословным помпеевским центурионом, которого он знал много лет и не любил.

Где-то через час шум за окном усилился, и я понял, что Помпей появился перед толпой. Вскоре гомон стал таким, что сенаторам пришлось прекратить разговоры и сидеть молча, как незнакомцам, оказавшимся вместе случайно, в поисках укрытия от дождя. Было слышно, как снаружи бегают люди и раздаются приветственные крики. Прозвучала труба. Наконец приемную заполнил звук шагов, и какой-то мужчина произнес:

— Что же, император, ты не можешь пожаловаться на то, что народ Рима тебя не любит.

Помпей ответил своим звучным голосом:

— Да, все прошло неплохо. Совсем неплохо.

Цицерон встал вместе с другими сенаторами, и через мгновение в комнату вошел великий полководец в парадном одеянии: пурпурная накидка и блестящий бронзовый нагрудник с выгравированным солнцем. Он отдал свой шлем с перьями помощнику, а его центурионы и ликторы заполнили всю комнату. Волосы Помпея были очень густыми, и он провел по ним мясистыми пальцами, придав им знакомый вид волны, изогнувшейся над его широким, загорелым лицом. Военачальник не сильно изменился за прошедшие шесть лет, только стал — если это было возможно — еще более впечатляющим внешне. Его тело было громадным. Император поздоровался с консулами и сенаторами, обменявшись с каждым несколькими словами, пока Цицерон, чувствуя себя неловко, наблюдал за всем этим. Наконец он подошел к моему хозяину.

— Марк Туллий! — воскликнул он. Отступив на шаг, Повелитель Земли и Воды внимательно осмотрел Цицерона, притворно удивившись его блестящим красным кальцеям[72], тоге с пурпурной полосой и безупречной прическе. — Ты прекрасно выглядишь. Ну подойди же, — сказал Великий Человек, раскрывая объятия. — Дай же мне обнять человека, без которого у меня не было бы страны, в которую я могу вернуться. — Он обхватил Цицерона, прижав его к груди, и подмигнул нам поверх его плеча. — Я знаю, так и есть, ведь он не устает напоминать мне об этом!

Все рассмеялись, и Цицерон хотел сделать то же самое. Однако объятия Помпея не давали ему дышать, и он смог только издать еле слышный хрип.

— Ну что же, граждане, — продолжил Помпей, двигаясь по комнате, — присядем?

Принесли большое кресло, в которое уселся император. В руки ему дали указку из слоновой кости. У ног Помпея раскатали ковер, на котором была выткана карта Востока, и под взглядами сенаторов, помогая себе указкой, он стал рассказывать о своих достижениях. По рассказу полководца, за время войны он захватил тысячу укрепленных пунктов, девятьсот городов и четырнадцать стран, включая Сирию, Палестину, Аравию, Месопотамию и Иудею. Указка забегала вновь. Он основал тридцать девять новых городов, причем только три разрешил назвать полисами. Великий Человек ввел на Востоке налог на имущество, который увеличит ежегодные поступления в казну на две трети. Из своих собственных средств император немедленно внесет в казначейство двести миллионов сестерциев.

— Я вдвое увеличил размеры нашей империи, граждане. Римская граница теперь проходит по Красному морю.

Записывая, я обратил внимание на единственное число, которое он постоянно употреблял в своем рассказе. Он употреблял только местоимения «я», «мой», «мое» и так далее. Но разве все эти города, страны и деньги принадлежали только ему — или все-таки Риму?

— Как вы понимаете, мне потребуется указ сената, чтобы узаконить все это.

Повисло молчание. Цицерон, который только к этому времени смог восстановить дыхание, поднял бровь:

— Правда? Всего один указ?

— Да, один указ, — подтвердил Помпей, передавая указку помощнику. — И в нем должно быть всего одно предложение: «Сенат и народ Рима подтверждают правильность всех решений Помпея Великого во время войны на Востоке». Разумеется, вы можете при желании добавить слова благодарности, но смысл должен быть именно этот.

Цицерон посмотрел на других сенаторов. Те отводили глаза, предоставляя ему вести разговор.

— А что еще ты хочешь получить?

— Консульство.

— Когда?

— На следующий год. После моего первого прошло десять лет, так что все законно.

— Но чтобы участвовать в выборах, ты должен войти в город, а значит, отказаться от своего империя. А ведь ты наверняка потребуешь триумф?

— Конечно. Он состоится в сентябре, на мой день рождения.

— Но как такое возможно?

— Очень просто. Еще один указ. Опять одно предложение: «Сенат и народ Рима позволяют Помпею Великому участвовать в выборах консула заочно». Не думаю, что мне надо готовиться к выборам. Люди меня знают.

Он улыбнулся и оглядел присутствующих.

— А твое войско?

— Разоружено и распущено. Но их придется наградить. Я дал им слово.

Заговорил консул Мессала:

— Нам доложили, что ты обещал им землю?

— Совершенно верно. — Даже Помпей почувствовал враждебность в повисшем молчании. — Послушайте, граждане, — сказал он, нагибаясь в своем кресле, как в простом стуле, — давайте поговорим начистоту. Вы знаете, что я мог появиться под стенами Рима во главе войска и потребовать все, что заблагорассудится. Но я хочу служить сенату, а не диктовать ему свою волю, и сейчас я проехал по Италии со всей возможной скромностью, чтобы показать это. И хочу показывать это и дальше. Все слышали, что я развожусь? — Сенаторы кивнули. — А как вы посмотрите на то, что моя следующая женитьба навсегда свяжет меня с сенаторской партией?

— Думаю, что выражу всеобщее мнение, — осторожно произнес Цицерон, поглядывая на остальных сенаторов, — сказав, что сенат ничего не жаждет так сильно, как работать с тобой, и эта свадьба нам очень поможет. У тебя уже есть кто-нибудь на примете?

— Можно сказать, да. Мне сказали, что Катон сейчас набирает силу в сенате, а у него есть племянницы и дочери подходящего возраста. Мой замысел таков: я женюсь на одной из этих девиц, а мой старший сын — на другой. Вот так. — он удовлетворенно выпрямился в кресле. — Как вам?

— Очень нравится, — ответил Цицерон, бросив еще один быстрый взгляд на членов сената. — Союз Катонов и Помпеев обеспечит мир на несколько поколений. Все популяры умрут от потрясения, а все добрые люди возрадуются. — Он улыбнулся. — Поздравляю с блестящим ходом, император. А что говорит Катон?

— Он еще ничего не знает.

Улыбка застыла на лице Цицерона.

— Ты развелся с Муцией и разрушил свои связи с Метеллами, чтобы жениться на женщине из рода Катонов, но еще не выяснил, как отнесется к этому Катон?

— Можно сказать и так. А в чем дело? Думаешь, могут быть трудности?

— Если бы мы говорили о ком-нибудь другом, я бы сказал — нет. Но Катон… Дело в том, что никто не знает, куда может завести его непоколебимый стоицизм. Ты уже многим рассказал о своих намерениях?

— Нескольким людям.

— В таком случае, император, могу я предложить прервать это обсуждение и попросить тебя направить посланца к Катону как можно быстрее?

Солнечное выражение лица Помпея потемнело. Ему, видимо, не приходило в голову, что Катон может ему отказать. В этом случае Помпей испытал бы страшное унижение. Поэтому он нехотя согласился с Цицероном. Когда мы уходили, он уже совещался с Луцием Афранием, своим ближайшим доверенным лицом.

Толпа на улице не поредела. И хотя охрана Помпея приоткрыла ворота, только чтобы дать нам пройти, она с трудом смогла их закрыть под давлением рвавшихся внутрь людей. Люди кричали Цицерону и консулам, пока те пробивались назад в город: «Вы с ним говорили?», «Что он сказал?», «Правда, что он превратился в бога?».

— Он был не очень похож на бога, когда я взглянул на него последний раз, — весело отвечал Цицерон. — Хотя и не так уж далек от него! Он ждет, когда сможет присоединиться к нам в сенате. — Потом хозяин сказал мне уголком рта: — Что за насмешка судьбы! Даже Плавт не придумал бы более нелепого повествования.

Случилось именно то, чего боялся Цицерон. В тот же день Помпей послал за другом Катона Мунацием, который и передал Катону предложение Великого Человека о двойной женитьбе. Это произошло в доме Катонов, где в честь праздника собралась вся семья. Женская ее половина была в восторге: Помпей был величайшим римским героем и обладал, несомненно, представительной внешностью. Однако Катон мгновенно взбеленился и, ни на секунду не задумавшись и не посоветовавшись со своими домочадцами, ответил: «Иди, Мунаций, иди, и передай Помпею, что Катона не завоюешь с помощью женщин. Катон благодарен за доброе расположение, и если Помпей будет себя достойно вести, то Катон одарит его такой дружбой, перед которой померкнут все семейные связи. Но Катон никогда не станет заложником Помпея, если тот захочет нанести вред своей стране!»

Помпей, по общему мнению, был потрясен грубостью ответа («если Помпей будет себя достойно вести»), немедленно покинул Общественный дом и в плохом настроении отправился к себе на Альбанские холмы. Но даже там его продолжали преследовать мучители, казалось поставившие цель уколоть его побольнее. Его девятилетняя дочь, которую он видел в последний раз, когда она едва могла говорить, по совету своего учителя, известного грамматика Аристодема Нисского, решила поприветствовать отца стихами Гомера. К сожалению, первое, что он услышал, переступив порог, было начало обращения Елены к Парису: «С боя пришел ты? О, лучше бы, если бы там и погиб ты…»[73]

Слишком многие присутствовали при этом, и известие разлетелось. Боюсь, Цицерону случай показался таким смешным, что он внес свою лепту в распространение этой истории по городу.

Во всей этой кутерьме казалось, что о происшествии на праздновании Благой Богини уже забыли. Со времени поругания прошло больше месяца, и все это время Клавдий благоразумно не показывался на публике. Люди стали говорить о других вещах. Но через пару дней после возвращения Помпея коллегия понтификов наконец сообщила сенату свое мнение о случившемся. Пупий, консул, который тогда председательствовал в сенате, был приятелем Клавдия и пытался замять скандал. Однако он был вынужден зачитать отчет жрецов, а их мнение было совершенно недвусмысленным. Действия Клавдия сочли грехом — нечестивым поступком, преступлением против богини, мерзостью.

Первым взял слово Лукулл. Он, по-видимому, наслаждался, когда, торжественно поднявшись, объявил бывшего шурина преступником, опорочившим древние обычаи и рисковавшим навлечь на город гнев бессмертных богов.

— Только самое жестокое наказание, — сказал он, — сможет успокоить их гнев.

После этого оскорбленный муж предложил обвинить Клавдия в попытке нарушить безгрешность девственниц-весталок — преступление, за которое забивали камнями до смерти. Катон поддержал предложение. Два вождя патрицианской партии, Гортензий и Катул, тоже поддержали предложение, и было очевидно, что большинство сенаторов на их стороне.

Они потребовали, чтобы городской претор, самый могущественный магистрат после консулов, созвал особый суд, назначил особых присяжных из числа сенаторов и как можно скорее провел судебные слушания. При подобном раскладе решение суда было очевидным. Пупий нехотя согласился поставить указ на голосование, и к концу заседания Клавдия можно было считать мертвецом.

В тот день, поздно вечером, кто-то постучался к нам в дверь, и я был уверен, что это Клавдий. Несмотря на отказ от дома наутро после происшествия на празднике Благой Богини, молодой человек постоянно приходил к нам, надеясь на встречу с хозяином. Однако у меня было строжайшее указание не принимать его, поэтому, несмотря на все уловки, он не смог проникнуть дальше атриума. Теперь же, пересекая атриум, я приготовился к еще одной неприятной сцене. Но, к своему удивлению, открыв дверь, я увидел на пороге Клавдию. Обычно она передвигалась по городу в окружении целого табуна служанок, однако сейчас была совершенно одна. Клавдия холодно спросила, на месте ли мой хозяин, и я пообещал проверить. Я пригласил ее в зал, предложил подождать и чуть ли не бегом бросился в библиотеку, где работал Цицерон. Когда я доложил, кто прибыл к нему, хозяин отложил ручку и задумался на несколько мгновений.

— Теренция уже поднялась к себе?

— Полагаю, да.

— Тогда пригласи нашу гостью. — Я был потрясен, что он идет на такой риск, и, видимо, хозяин сам понимал всю опасность положения. Перед тем как я вышел, он сказал: — Не оставляй нас наедине ни на минуту.

Я привел женщину. Перешагнув порог библиотеки, она сразу прошла туда, где стоял Цицерон, и быстро опустилась перед ним на колени.

— Я пришла молить о помощи, — сказала она, склонив голову. — Мой мальчик сходит с ума от страха и угрызений совести, однако он слишком горд, чтобы опять обратиться к тебе, поэтому я пришла одна. — Она взяла полу его тоги и поцеловала ее. — Мой дорогой друг, отпрыску рода Клавдиев не так легко встать на колени, но я умоляю тебя о помощи.

— Встань с колен, Клавдия, — ответил Цицерон, тревожно поглядывая на дверь. — Кто-нибудь может нас увидеть, и завтра об этом узнает весь Рим… Я не буду с тобой разговаривать, пока ты не встанешь, — сказал он уже мягче, увидев, что она никак не откликнулась на его слова. Женщина поднялась, но осталась стоять с опущенной головой. — А теперь слушай меня внимательно. Я скажу это только один раз, а потом ты уйдешь. Ты ведь хочешь, чтобы я помог твоему брату? — (Клавдия кивнула.) — Передай ему, что он должен точно исполнить все, что я скажу. Написать письма с извинениями каждой женщине, которую оскорбил, подчеркнуть, что находился в припадке безумия и недостоин дышать с ними одним воздухом, ну и так далее, — и пусть не боится переусердствовать. Затем он должен отказаться от квесторства. Покинуть Рим. Отправиться в изгнание. Не появляться в городе несколько лет. Когда все немного успокоится, он вернется и начнет все сначала. Это лучший совет из тех, что я могу дать. А теперь прощай.

Он хотел отвернуться от нее, но Клавдия схватила его за руку:

— Он умрет, если оставит Рим.

— Нет, он умрет, если останется в Риме. Суд неизбежен, и его обязательно признают виновным. Лукулл об этом позаботится. Но Лукулл стар и ленив, а твой брат молод и полон сил. Сейчас время — его лучший союзник. Передай то, что я сказал. Скажи, что я желаю ему только хорошего. И пусть уезжает завтра же.

— Если он останется в Риме, лично ты будешь преследовать его?

— Постараюсь держаться от этого как можно дальше.

— А если состоится суд, — продолжила она, все еще держа хозяина за руку, — ты будешь защищать его?

— Нет, это совершенно исключено.

— Почему?

— Почему? — Цицерон недоверчиво рассмеялся. — Да по любой из тысячи возможных причин.

— Потому что ты веришь в его виновность?

— Моя дорогая Клавдия, весь мир знает, что он виноват.

— Но ты ведь защищал Публия Суллу, а весь мир тоже знал, что он виноват.

— Сейчас все совсем по-другому.

— Почему?

— Например, из-за моей жены, — мягко сказал Цицерон, вновь бросив взгляд на дверь. — Моя жена была там и видела все от начала и до конца.

— Ты хочешь сказать, что жена разведется с тобой, если ты будешь защищать моего брата?

— Да. Думаю, да.

— Тогда возьми себе другую жену, — сказала Клавдия, отступив, но все еще не спуская глаз с Цицерона.

Она быстро развязала накидку, и та соскользнула с ее плеч. Под накидкой ничего не было. Темный бархат натертой маслом кожи блестел в пламени свечей. Я стоял прямо за ней. Она знала, что я смотрю на нее, однако беспокоилась обо мне не больше, чем о столе или стуле. Воздух сгустился. Сейчас, думая о том вечере, я вспоминаю заседание сената, сумятицу после спора о заговорщиках, когда одного слова или жеста Цицерона было достаточно, чтобы Цезарь умер, после чего мир — наш с вами мир — был бы совсем другим. В тот вечер все было так же. После долгого молчания хозяин едва заметно покачал головой, нагнулся и подал Клавдии накидку.

— Надень ее, — тихо сказал он.

Казалось, женщина его не услышала. Вместо этого она положила руки на бедра.

— Эта старая богобоязненная кляча тебе и вправду дороже меня?

— Да. — Казалось, хозяин сам удивлен своему ответу. — Если хорошенько подумать, то да.

— Какой же ты глупец, Цицерон! — произнесла Клавдия, поворачиваясь, чтобы он мог водрузить накидку ей на плечи. Движение было небрежным, будто она уходила домой со званого обеда.

Женщина поймала мой взгляд и ответила на него своим — таким, что я немедленно опустил глаза.

— Ты еще вспомнишь этот миг, — сказала она, быстро завязывая накидку, — и будешь жалеть о нем всю жизнь.

— Нет, потому что сразу же забуду о нем. И тебе советую сделать то же самое.

— А зачем мне забывать о нем? — улыбнулась Клавдия, покачав головой. — Вот уж мой братец нахохочется, когда узнает.

— Ты что, расскажешь ему?

— Конечно. Это была его мысль.

— Я не хочу никогда об этом слышать, — сказал мне Цицерон, после того как Клавдия ушла, и сделал предупреждающий жест.

Хозяин не хотел говорить об этом, и мы не говорили. Слухи о том, что между ними что-то было, ходили многие годы, но я всегда отказывался обсуждать сплетни. Полвека я свято хранил эту тайну.

Честолюбие и похоть часто связаны между собой. Кое в ком — в Цезаре, в Клавдии — они сплетены тесно, как нити в канате. С Цицероном все было наоборот. Я думаю, что он был чувственным человеком, но это его пугало. Цицерон считал чувственность недостатком, который можно победить порядком и строгостью, так же, как заикание, юношеские болезни или излишнюю тревожность. И он старался, чтобы эта его черта проявлялась как можно меньше. Но боги неумолимы, и, несмотря на решение не связываться с Клавдией и ее братом, он скоро попал во все ускорявшийся водоворот, вызванный тем позорным происшествием.

Сейчас уже трудно представить себе, насколько дело об оскорблении Благой Богини захватило римское общество, а ведь тогда остановились все государственные дела. На первый взгляд, положение Клавдия казалось безнадежным. Говоря простым языком, он совершил это странное преступление, и весь сенат решил его наказать. Но в общественной жизни слабость может обернуться силой, и с того дня, как сенат принял предложение Лукулла, жители Рима стали выступать в защиту Клавдия. Если подумать, в чем был виноват молодой человек, кроме неумеренности в питье? И разве из-за простой шалости его надо забить камнями? Когда Клавдий появился на форуме, он увидел, что горожане, вместо того чтобы забрасывать его навозом, хотят пожать ему руку.

В Риме проживали тысячи плебеев, недовольных усилением власти сената и тосковавших по тем временам, когда на улицах царил Катилина. Эти люди тянулись к Клавдию, толпами собирались вокруг него. Он стал вскакивать на ближайший прилавок или телегу и яростно нападать на сенат. От Цицерона он хорошо усвоил правила, ведущие к успеху в государственной деятельности: выступление должно быть коротким, все имена следует помнить наизусть, надо шутить, устраивать представление и, главное, уметь изложить самый сложный вопрос понятными для всех словами. История Клавдия была до невозможности простой: одинокий, несчастный житель города, которого несправедливо обвиняют знатные особы.

— Будьте осторожны, друзья мои, — кричал он. — Если такое случилось со мной, патрицием, это легко может случиться и с вами!

Скоро он стал устраивать еженедельные публичные сборища, на которых порядок поддерживали его приятели из таверн и игорных заведений, многие из которых ранее были сторонниками Катилины.

Клавдий нападал на Лукулла, Гортензия и Катула, громко называя их имена; когда же речь доходила до Цицерона, он повторял старую шутку о том, что бывшему консулу «обо всем сообщили». Хозяина так и подмывало ответить, и Теренция требовала от него именно этого, однако он помнил об обещании, данном Клавдии, и обуздывал свой нрав. Однако дело разрасталось, несмотря на его молчание. Я был с Цицероном в тот день, когда сенатский указ о создании особого суда вынесли на рассмотрение народного собрания. Шайки уличных громил, поддерживавшие Клавдия, творили с собранием что хотели, заняв все проходы и захватив урны для голосования. Их поведение настолько вывело из себя консула Пупия, что он в конце концов выступил против своего же указа, особенно против той его части, которая позволяла городскому претору самому отбирать присяжных. Многие сенаторы повернулись к Цицерону, надеясь, что он возьмет все в свои руки, но Отец Отечества остался на скамье, кипя от гнева и возмущения, поэтому убийственную атаку на консула повел Катон. Заседание остановили, и сенаторы проголосовали четырьмястами голосами «за» против пятнадцати «против» за принятие указа, даже если это будет грозить народными волнениями. Фуфий, трибун, сочувствовавший Клавдию, немедленно заявил, что он накладывает свое вето. Положение стало неуправляемым. Цицерон покинул сенат и направился домой, пунцовый от возмущения.

Поворотной точкой стало предложение Фуфия созвать народное собрание за городом, чтобы вызвать Помпея и узнать его мнение о происходящем. Громко возмущаясь тем, что его беспокоят и отнимают у него время, Повелитель Земли и Воды был вынужден покинуть Альбанские холмы и появиться во Фламиниевом цирке. Здесь ему пришлось отвечать на нахальные вопросы трибуна перед толпой, многочисленной, как в рыночный день. Все отложили свои каждодневные дела и пялились на Великого Человека.

— Ты знаешь о так называемом поругании Благой Богини? — спросил Фуфий.

— Знаю.

— Ты поддерживаешь предложение сената о том, что Клавдий должен предстать перед судом?

— Поддерживаю.

— Ты согласен с тем, что его должны судить сенаторы, отобранные городским претором?

— Согласен.

— Даже если городской претор сам войдет в состав суда?

— Думаю, да, если так решил сенат.

— А где же здесь справедливость?

Помпей посмотрел на Фуфия как на надоедливое насекомое, которое никак от него не отвяжется.

— Я с величайшим уважением отношусь к сенату, наделенному высокими полномочиями, — ответил он и начал излагать основы государственного строя Римской республики так, словно перед ним был четырнадцатилетний школьник.

Стоя вместе с хозяином перед громадным троном Помпея, я чувствовал, что толпа за нами постепенно теряет интерес к его бубнению. Люди принялись разговаривать и переходить с места на место. Продавцы колбас и сладостей на краю толпы начали бойкую торговлю. Даже в лучшие времена Помпей был скучным оратором, а сейчас, когда он стоял на помосте, ему, видимо, казалось, что он пребывает в страшном сне. Все эти мечты о триумфальном возвращении домой, которые он лелеял ночами, лежа под сверкающими звездами Аравии, были напрасны? Сенат и народ обсуждают не его победы, а какого-то шалопая в женских одеждах!

Когда наконец собрание закончилось, Цицерон провел Помпея через Фламиниев цирк к храму Беллоны, где собрались сенаторы, чтобы поприветствовать его. Императора встретили уважительными рукоплесканиями, он уселся на передней скамье вместе с Цицероном и стал ждать, когда же начнутся восхваления. Вместо этого полководца опять стали пытать по поводу того, что он думает об осквернении. Помпей повторил то, что произнес перед толпой, и я заметил, как, возвращаясь на свое место, он что-то раздраженно сказал Цицерону (впоследствии хозяин передал мне в точности слова императора: «Надеюсь, теперь мы сможем поговорить о чем-нибудь еще»). Все это время я внимательно наблюдал за Крассом, который сидел на самом краешке скамьи, готовый вскочить при первой же возможности. Что-то в его желании выступить и в коварном выражении лица насторожило меня.

— Как прекрасно, граждане, — начал Красс, когда наконец получил слово, — что под этой священной крышей присутствует тот, кто расширил пределы нашей империи, а рядом с ним сидит тот, кто спас нашу республику! Да будут благословенны боги, которые позволили этому свершиться. Я знаю, что Помпей со своим войском был готов в случае надобности прийти на помощь отечеству, — но, хвала небесам, ему не пришлось этого делать благодаря мудрости и дальновидности тогдашнего консула. Думаю, что не отберу славу у Помпея, если скажу, что я не был бы ни сенатором, ни гражданином без Цицерона: ему я благодарен за свою свободу и саму жизнь. Когда я смотрю на свою жену, своих детей, свой родной город, я вижу дары, которые принес мне Цицерон…

Были времена, когда Цицерон учуял бы эту простейшую ловушку за целую милю. Однако я боюсь, что во всех людях, удовлетворивших свои самые честолюбивые желания, граница между достоинством и тщеславием, действительностью и мечтами, славой и саморазрушением почти стирается. Вместо того чтобы скромно сидеть на месте и спокойно выслушивать дифирамбы, Цицерон встал и произнес длинную речь, соглашаясь с каждым словом Красса, а Помпей рядом с ним медленно закипал от зависти и негодования. Сидя у двери и наблюдая за всем этим, я хотел выбежать вперед и крикнуть хозяину, чтобы он остановился, особенно когда Красс встал и спросил его, как Отца Отечества, не считает ли он Клавдия вторым Катилиной.

— Ну конечно, — ответил тот, не в силах упустить возможность еще раз вернуться к дням своего триумфа в присутствии Помпея. — Ведь те же самые распутники, которые поддерживали Катилину, собрались теперь вокруг Клавдия, действуя точно таким же образом. Только единство, граждане, даст нам надежду на спасение, как и в те роковые дни. Единство сената и всадников, всех сословий по всей Италии. Пока мы будем помнить о великом согласии, царившем тогда под моим руководством, нам нет нужды бояться, ведь дух единства, который избавил нас от Сергия Катилины, избавит нас и от этого ублюдка.

Сенаторы стали рукоплескать, и Цицерон вернулся на свое место, весь светясь от сознания хорошо проделанной работы, а между тем весть о том, что он сказал, немедленно распространилась по Риму и достигла ушей Клавдия. После заседания, когда Цицерон со своей свитой возвращался домой, Клавдий, окруженный приспешниками, поджидал его на форуме. Они преградили нам дорогу, и я был уверен, что сейчас полетят головы, но Цицерон был спокоен. Он остановил процессию.

— Не поддавайтесь на подстрекательство! — крикнул хозяин. — Не позволяйте им начать ссору. — А затем, повернувшись к Клавдию, сказал: — Тебе надо было послушаться моего совета и отправиться в изгнание. Дорога, по которой ты решил пойти, ведет в одно-единственное место.

— И куда же? — издевательски улыбнулся Клавдий.

— Вон туда, — ответил Цицерон, показывая на Карцер, — на конец веревки.

— Ответ неправильный, — ответил Клавдий и показал в противоположном направлении на ростры, окруженные статуями. — Когда-нибудь я буду стоять там, среди героев Рима.

— Да неужели? А скажи, тебя изобразят с лирой или в женских одеждах? — (Мы все рассмеялись.) — Публий Клавдий Пульхр: первый герой общества мужчин в женском наряде? Сомневаюсь. Дай мне пройти.

— С удовольствием, — ответил Клавдий с улыбкой.

Но когда он сделал шаг в сторону, пропуская Цицерона, я был потрясен тем, насколько он изменился по сравнению с тем мальчиком, который приходил к нам недавно. Он не просто казался больше и сильнее: в его глазах появилась решимость, которой раньше не было. Я понял, что он растет на дрожжах своей дурной славы, подпитываясь от толпы.

— Жена Цезаря была одной из лучших моих женщин, — тихо сказал Клавдий, когда Цицерон проходил мимо него. — Почти так же хороша, как Клавдия. — Он схватил его за локоть и громко произнес: — Я хотел быть твоим другом. Ты должен был стать моим.

— Клавдии — ненадежные друзья… — ответил Цицерон, освобождая руку.

— Это да, но зато мы очень надежные враги.

Он доказал, что умеет держать слово. С тех пор, выступая на форуме, Клавдий всегда указывал туда, где на склоне Палатинского холма, высоко над головами толпы, стоял дом Цицерона, — как на превосходный символ диктаторского правления:

— Посмотрите, как тиран, который убивает граждан без суда и следствия, смог на этом нажиться. Неудивительно, что он опять жаждет крови.

Цицерон не оставался в долгу. Взаимные оскорбления становились все более резкими. Иногда мы с Цицероном стояли на террасе и наблюдали за работой начинающего демагога. Мы были слишком далеко и не слышали, что он говорил, но отчетливо различали рукоплескания толпы, и я хорошо видел, что происходит: чудовище, которое Цицерон однажды уничтожил, возвращалось к жизни.

XIV

В середине марта к Цицерону пришел Гортензий. За ним следовал Катулл, как никогда похожий на старую черепаху, лишенную панциря. Ему недавно удалили последние зубы; боль, испытанная им во время извлечения, предшествовавшие этому многомесячные страдания и почти полное изменение очертаний рта привели к тому, что он выглядел старше своих шестидесяти. Изо рта у него постоянно текла слюна, в руках он держал влажный платок, испачканный чем-то желтым. Он напоминал мне кого-то. Сначала я не мог уразуметь, а потом сообразил — Рабирия. Цицерон вскочил, чтобы помочь ему сесть, но Катул отмахнулся, прошамкав, что с ним все в порядке.

— Эта глупая заварушка с Клавдием не может продолжаться вечно, — начал Гортензий.

— Полностью с тобой согласен, — сказал Цицерон, который, как я знал, уже начал жалеть о том, что ввязался в эту разрушительную словесную битву. — Правительство совсем не работает. Наши враги смеются над нами.

— Суд должен начаться как можно скорее. Предлагаю отказаться от требования, чтобы присяжные назначались городским претором.

— А как в этом случае они будут отбираться?

— Как всегда, по жребию.

— А не получится так, что в число присяжных попадут сомнительные личности? Мы же не хотим, чтобы негодяя оправдали? Это будет страшным несчастьем.

— Оправдание исключено. Когда суд, какой угодно, увидит улики, собранные против него, обвинительный приговор последует сам собой. Ведь нам нужно простое большинство. Думаю, надо больше доверять здравомыслию римлян.

— Он будет раздавлен свидетельскими показаниями, — вставил Катул, прижимая испачканный платок ко рту, — и чем скорее, тем лучше.

— А Фуфий согласится отозвать вето, если мы откажемся от назначения присяжных?

— Он обещал мне, при условии, что мы также заменим приговор с казни на изгнание.

— А что говорит Лукулл?

— Ему нужен суд на любых условиях. Ты же знаешь, он много лет готовился к этому дню. У него целая когорта свидетелей, готовых под присягой заявить о развратности Клавдия, даже рабыни, которые в Мизене меняли простыни после того, как он имел своих сестер.

— О боги! А надо ли сообщать толпе такие подробности?

— Я никогда не слышал о столь отвратительном поведении, — пробормотал Катул. — Пора вычистить эти авгиевы конюшни, иначе мы все захлебнемся в навозе.

— Но даже в этом случае… — Цицерон скривился и не закончил предложения. Я видел, что они его не убедили; полагаю, в ту минуту хозяин впервые почувствовал себя в опасности. Он не мог точно определить, что это было, но что-то было не так.

Еще какое-то время Отец Отечества продолжал выдвигать возражения: «Не лучше ли совсем распрощаться с указом? Разве мы уже не сказали всего, что хотели? Не превратим ли мы этого молодого дурака в жертву?» — пока нехотя не согласился с Гортензием.

— Думаю, мы должны поступить, как ты считаешь нужным. Ты с самого начала руководил этим делом. Однако хочу, чтобы все вы понимали: я к этому не имею никакого отношения.

Я с облегчением услышал эти слова: кажется, впервые после окончания срока своего консульства Цицерон принял разумное решение. Гортензий выглядел расстроенным, так как, очевидно, надеялся, что Цицерон выступит на стороне обвинения, но спорить не стал и отправился договариваться с Фуфием. Таким образом, указ был принят, и жители Рима, облизываясь, стали готовиться к тому, что обещало стать самым постыдным судебным разбирательством за всю историю республики.

Правительство возобновило свою обычную деятельность, предложив преторам тянуть жребий: в какой провинции каждому из них предстоит наместничать. За несколько дней до этой церемонии Цицерон отправился в Альбанские холмы для встречи с Помпеем, попросив его не настаивать на отзыве Гибриды.

— Но этот человек — позор нашей империи, — возразил Помпей. — Я еще никогда не слышал о таком воровстве и такой неспособности ни к чему.

— Уверен, что он не так уж плох.

— Ты что, сомневаешься в моих словах?

— Нет. Но буду благодарен, если ты сделаешь мне такое одолжение. Я дал ему слово, что поддержу его.

— Полагаю, ты с этого что-то имеешь? — подмигнул Помпей, сделав характерный жест пальцами.

— Конечно нет. Просто считаю делом чести помочь ему в благодарность за то, что он сделал для спасения республики.

Это не убедило Помпея. Но он вдруг улыбнулся и похлопал Цицерона по плечу. В конце концов, что такое Македония для Повелителя Земли и Воды? Овощная грядка.

— Ну хорошо, пусть останется еще на год. Но я надеюсь, ты приложишь все силы, чтобы три мои закона благополучно прошли через сенат.

Цицерон согласился. Поэтому, когда стали тянуть жребий, Македонии, главной награды, в списках не оказалось. Вместо нее были пять обычных провинций, которые надо было разделить между восемью преторами. Участники сидели в ряд на передней скамье, Цезарь — на противоположном от Квинта конце. Если я правильно помню, Вергилий тащил первым и вытянул, по-моему, Сицилию. Затем пришел черед Цезаря пытать удачу. Для него это была важная минута. Из-за развода ему пришлось вернуть Помпее приданое, и, кроме того, ростовщики преследовали его по пятам: ходили даже слухи о неплатежеспособности Цезаря и о том, что ему придется покинуть сенат. Он сунул руку в урну и передал жребий консулу. Когда огласили итог — Цезарь получил Дальнюю Испанию, — он скривился. К несчастью для него, в этой отдаленной провинции не ожидалось никакой войны; ему больше подошли бы Азия или Африка, где деньги было сделать куда легче. Цицерону удалось скрыть триумфальную улыбку, однако уже в следующий миг он был на ногах и сиял, поздравляя своего брата — первым из всех. Квинту досталась Азия, и Цицерон не сдержал слез счастья. Вернувшись оттуда, Квинт, по всей видимости, стал бы консулом. Зарождалась консульская династия, и в тот вечер меня, среди прочих, пригласили на веселое празднование. Цицерон и Цезарь находились в противоположных частях колеса Фортуны: Цицерон — на самом верху, а Цезарь — в самом низу. Обычно новые наместники немедленно отправлялись в свои провинции; вообще говоря, это должно было произойти еще несколько месяцев назад. Но сенат запретил им покидать город до окончания суда на тот случай, если им придется поддерживать порядок.

Суд начался в мае, и обвинителями стали три молодые члена семьи Корнелия Лентула — Крус, Марцелин и Нигер; последний являлся верховным жрецом Марса. Они были давними врагами Клавдиев, которые соблазнили нескольких их родственниц. Главным защитником Клавдий выбрал бывшего консула Скрибония Куриона, отца одного из своих ближайших друзей. Курион сделал состояние на Востоке, сражаясь под знаменами Суллы, и был довольно медлительным, с плохой памятью. Его прозвали «Мухобойкой» из-за привычки размахивать руками во время выступлений.

Оценивать свидетельства должны были шестьдесят шесть граждан, выбранных по жребию. Они представляли все население города, начиная от патрициев и заканчивая изгоями вроде Тальны и Спонгии. Изначально отобрали девяносто присяжных, но обвинение и защита имели право на двенадцать отводов, чем они не замедлили воспользоваться. Те, кто остался, расположились на скамьях друг рядом с другом и чувствовали себя неловко.

Происшествия, связанные с плотскими делами, всегда привлекают толпы любопытных; что уж говорить о тех, в которых замешаны представители правящих сословий. Чтобы вместить всех желающих, суд решили провести перед храмом Кастора. Были отведены места для сенаторов, и именно там в первый день уселся Цицерон, рядом с Гортензием. Бывшая жена Цезаря благоразумно покинула Рим, не желая давать показаний. Однако Аврелия, мать верховного понтифика, и его сестра Юлия явились свидетельствовать и указали на Клавдия как на человека, посмевшего вмешаться в священный обряд. Особенно сильное впечатление произвела Аврелия, когда она направила когтеобразный палец на обвиняемого, сидевшего в десяти футах, и твердым голосом заявила, что Благую Богиню успокоит только изгнание преступника, а иначе город ждет беда. Этим закончился первый день.

На второй день ее место занял Цезарь. Я опять был поражен сходством между матерью и сыном — жесткие, сильные, уверенные в себе до нахальства, до такой степени, что все остальные люди — аристократы или плебеи, не важно — стояли, как им представлялось, гораздо ниже их (думаю в этом была причина популярности Цезаря среди простых людей: он настолько превосходил их, что не мог быть высокомерным). При перекрестном допросе он заявил, что ничего не может рассказать о случившемся в ту ночь: его там не было. Потом холодно заметил, что ничего не имеет против Клавдия, в сторону которого так ни разу и не посмотрел, поскольку не знает, виновен тот или нет; было очевидно, что Клавдий ему неприятен. Что же касается развода, сказал Цезарь, остается только повторить ответ, данный Цицерону в сенате: он бросил Помпею не из-за ее виновности, а потому что, как жена верховного понтифика, она должна быть вне подозрений. Так как все хорошо знали похождения самого Цезаря, включая его победу над женой Помпея, этот великолепный образец изворотливости вызвал долгий хохот, который Цезарь спокойно переждал, скрываясь за своей обычной маской полнейшего равнодушия.

Он спустился с помоста как раз в тот миг, когда Цицерон встал, чтобы покинуть заседание. Они почти столкнулись друг с другом, и короткий разговор был неизбежен.

— Что ж, Цезарь, ты, должно быть, рад, что все уже позади.

— Почему ты так думаешь?

— Полагаю, для тебя это было не очень приятно.

— Со мной такого не бывает. Однако ты прав: я рад, что с этим вздором покончено, ведь теперь я могу отправиться в Испанию.

— И когда же ты уезжаешь?

— Сегодня.

— А я слышал, что сенат запретил новым наместникам уезжать в провинции до окончания суда.

— Ты прав, но у меня нет ни минуты. Ростовщики идут за мной по пятам. Как-то так получилось, что мне нужно двадцать пять миллионов сестерциев для выплаты долгов.

Цезарь пожал плечами; помню, он совсем не выглядел обеспокоенным — и отправился в дом верховного понтифика. Еще через час он отбыл в сопровождении небольшой свиты, а Крассу пришлось доказывать его платежеспособность перед ростовщиками.

Показания Цезаря были довольно любопытными, однако по-настоящему все началось на третий день, когда появился Лукулл. Говорят, что при входе в храм Аполлона в Дельфах написаны три максимы: «Познай самого себя», «Ничего слишком» и «Сдерживай гнев». Был ли на свете еще один человек, который с такой же готовностью отмел эти заповеди, как Лукулл на том суде? Забыв о том, что является героем войны, он взошел на помост, дрожа от желания уничтожить Клавдия, и очень скоро перешел к рассказу о том, как застал Клавдия в постели со своей женой, когда тот гостил у них на берегу Неаполитанского залива десять лет тому назад. К тому времени, рассказал Лукулл, он уже многие недели следил за ними — за тем, как они касались друг друга, как шептались за его спиной. Они принимали его за глупца, а он приказал комнатным служанкам своей жены каждое утро приносить ее простыни и доносить обо всем, что те видели.

Этих рабынь вызвали в суд, и, когда они выстроились в одну линию, испуганные, с опущенными глазами, я увидел среди них мою обожаемую Агату, образ которой я так и не смог забыть за два года, прошедшие с нашей единственной встречи. Служанки робко стояли, пока зачитывали их показания, а я хотел, чтобы она подняла глаза и посмотрела в мою сторону. Я махал ей рукой. Я свистел. Люди вокруг меня, должно быть, подумали, что я сошел с ума. Наконец я приставил сложенные ладони ко рту и выкрикнул ее имя. Девушка подняла глаза, но на форуме было так много зрителей, шум был таким сильным, а солнце светило в глаза так беспощадно, что я не мог надеяться быть увиденным. Я пытался пробиться через плотную толпу, но люди, которые стояли так уже несколько часов, не пропустили меня. В отчаянии я услышал, что защитники Клавдия отказались от опроса этих свидетелей, так как их показания не имели отношения к делу. После этого служанкам приказали покинуть помост. Я провожал Агату глазами, когда она спускалась.

Лукулл продолжил свои показания, и я почувствовал, как во мне подымается ненависть к этому разложившемуся богатею, который, сам того не зная, владел сокровищем, за которое я готов был отдать жизнь. Я настолько задумался, что потерял нить его выступления, и лишь когда услышал смех толпы, снова стал внимать ему. Он рассказывал о том, как спрятался в спальне своей жены и наблюдал, как она и ее брат совершали, по его словам, «акт совокупления по-собачьи». И ведь желания Клавдия не ограничивались одной сестрой, он хвастался своими победами и над двумя другими. Так как муж Клавдии, Целер, только что вернулся из Ближней Галлии, намереваясь избираться в консулы, эти слова вызвали особое оживление. Все это время Клавдий сидел, широко улыбаясь своему бывшему шурину, прекрасно понимая, что какой бы урон показания Лукулла ни наносили его доброму имени, себе Лукулл делал еще хуже. Так закончился третий день, в конце которого обвинители закончили опрашивать свидетелей. Я надеялся, что после окончания заседания смогу увидеть Агату, но она исчезла.

На четвертый день защитники принялись отмывать Клавдия от всей этой грязи. Это было трудной задачей: никто, даже Курион, не сомневался в виновности Клавдия. Однако Курион попытался сделать все, что было в его силах. Главный его довод заключался в том, что личность преступника установили ошибочно. Свет был очень тусклым, женщины в истерике, злоумышленник переодет — как можно увериться, что это был именно Клавдий? Все это строилось на шатких основаниях. Но ближе к полудню защита Клавдия вызвала неожиданного свидетеля. Человек по имени Кавсиний Схола, уважаемый житель города Интерамны, в девяноста милях от Рима, заявил, что в ту ночь Клавдий был у него дома. Даже при перекрестном допросе он твердо держался этой версии, и, хотя он был один против десятка свидетелей обвинения, включая мать Цезаря, он выглядел очень убедительно.

Цицерон, наблюдавший за допросом со скамьи сенаторов, наклонился и подозвал меня к себе:

— Этот парень или лжец, или сумасшедший, — прошептал он. — В день праздника Благой Богини Клавдий приходил ко мне. Помню еще, что после этого мы поссорились с Теренцией.

Как только хозяин заговорил об этом, я тоже вспомнил и подтвердил, что он прав.

— О чем вы там? — спросил Гортензий, который, как всегда, сидел рядом с Цицероном и прислушивался к нашему разговору.

— Я говорил о том, что в тот день Клавдий был у меня дома и не мог вечером оказаться в Интерамне, — повернулся к нему Цицерон. — Его алиби — обман.

Он говорил без задней мысли. Если бы он обдумал последствия, то наверняка был бы осторожнее.

— Тогда ты должен дать показания, — сразу же заявил Гортензий. — Его алиби надо разрушить.

— Ну нет, — быстро сказал Цицерон. — Я с самого начала предупредил, что не хочу иметь к этому никакого отношения.

Знаком велев мне идти за ним, сенатор встал и сразу же ушел с форума в сопровождении двух мускулистых рабов, которые охраняли его в те дни.

— Это было глупо с моей стороны, — сказал Цицерон, когда мы взбирались на холм. — Наверное, я старею.

Я услышал, как люди за нами засмеялись какому-то замечанию одного из сторонников Клавдия: улики могли говорить против него, но толпа была на его стороне. Я почувствовал, что Цицерон недоволен слушаниями этого дня. Совершенно неожиданно защита стала брать верх.

Когда заседание закрылось, все три обвинителя пришли к Цицерону. С ними же прибыл Гортензий. Увидев их, я сразу понял, чего они хотят, и про себя проклял Гортензия, поставившего Цицерона в столь неудобное положение. Я провел их в сад, где Цицерон и Теренция наблюдали, как маленький Марк играет с мячом.

— Мы хотим, чтобы ты дал показания, — начал Крус, главный обвинитель.

— Я ждал, что ты скажешь именно это, — сказал Цицерон, бросив злой взгляд на Гортензия. — И полагаю, что тебе заранее известен мой ответ. Думаю, в Риме найдется еще сотня людей, которые видели Клавдия в тот день.

— Но нам не удалось найти ни одного, — сказал Крус. — Или никто не желает свидетельствовать.

— Клавдий всех запугал, — добавил Гортензий.

— А кроме того, никто не сравнится с тобой по авторитету, — добавил Марцелин, который всегда был сторонником Цицерона, начиная с суда над Верресом. — Если завтра ты сделаешь нам одолжение и подтвердишь, что Клавдий был у тебя, у присяжных не будет выбора. Это алиби — единственное, что стоит между ним и изгнанием.

Цицерон с недоверием посмотрел на них:

— Подождите минутку. Хотите сказать, без моего свидетельства его оправдают? — (Они повесили головы.) — Как такое могло случиться? Никогда еще перед судом не представал более виновный человек. — Он повернулся к Гортензию. — Ты же сказал, что «оправдание исключено». «Надо больше доверять здравомыслию римлян» — разве это не твои слова?

— Он стал очень популярен. А те, кто его не любит, боятся его сторонников.

— Да, и Лукулл нам здорово напакостил. Все эти рассказы о простынях, о прятанье в спальне сделали нас посмешищем, — сказал Крус. — Даже некоторые присяжные говорят о том, что Клавдий извращен не более, чем те, кто его обвиняет.

— И теперь я должен все это исправлять?

Цицерон в отчаянии взмахнул руками.

Теренция качала Марка на коленях. Неожиданно она поставила его на землю, велела идти в дом и, повернувшись к мужу, сказала:

— Пусть тебе это не нравится, но ты должен это сделать — если не для республики, то для себя самого.

— Я уже сказал. Я не хочу в это вмешиваться.

— Но никто не выиграет больше тебя, если Клавдий отправится в изгнание. Он стал твоим главным врагом.

— Да, стал! Вот именно! И кто в этом виноват?

— Ты! Ведь ты с самого начала поощрял его восхождение наверх.

Так они пререкались несколько минут; сенаторы с недоумением наблюдали за всем этим. По Риму давно уже ходили слухи, что Теренция совсем не скромная, безмолвная жена, и эту сцену должны были, конечно, широко обсуждать. Но хотя Цицерон и злился на нее за то, что она спорила с ним в присутствии посторонних, я знал, что в конце концов он согласится с супругой. Цицерон злился, так как понимал, что у него нет выбора: он попал в ловушку.

— Очень хорошо, — сказал он наконец. — Как всегда, я выполню свой долг перед Римом, хотя и за счет моей собственной безопасности. Но мне, наверное, пора к этому привыкнуть. Встретимся утром, граждане.

Хозяин взмахом руки отпустил их. После того как они ушли, он сидел, размышляя. Наконец спросил:

— Хотя бы ты понимаешь, что это ловушка?

— Ловушка для кого? — спросил я.

— Для меня, конечно. — Он повернулся к Теренции. — Только представь себе: во всей Италии нашелся только один человек, который может разрушить алиби Клавдия, и этого человека зовут Цицерон. Думаешь, это случайное совпадение?

Теренция не отвечала; мне это тоже не приходило в голову, пока Цицерон не объяснил нам.

— Этот свидетель из Интерамны, — сказал он мне, — Кавсиний Схола, или как там его, — надо выведать что-нибудь о нем. Кого мы знаем в Интерамне?

Я подумал секунду, а затем, с тяжелым предчувствием в сердце, сказал:

— Целия Руфа.

— Целий Руф, — повторил Цицерон, ударив по ручке стула. — Ну конечно.

— Еще один человек, которого ты не должен был вводить в наш дом, — сказала Теренция.

— Когда мы видели его в последний раз?

— Много месяцев назад, — ответил я.

— Целий Руф! Он пил с Клавдием и ходил с ним по шлюхам еще тогда, когда был моим учеником. — чем больше Цицерон размышлял, тем увереннее он становился. — Сначала он связался с Катилиной, а потом примкнул к Клавдию. Ну и змея! Этот чертов свидетель из Интерамны окажется клиентом его отца, готов поспорить.

— Считаешь, что Руф и Клавдий сговорились заманить тебя в ловушку?

— А ты сомневаешься, что они на это способны?

— Нет. Я просто не понимаю, для чего все эти сложности с ложным алиби, если цель — заставить тебя выступить и разрушить это алиби?

— Так ты думаешь, что за всем этим стоит кто-то третий?

Я заколебался.

— Кто? — потребовала Теренция.

— Красс.

— Но ведь мы с Крассом полностью помирились, — сказал Цицерон. — Ты же слышал, как он превозносил меня до небес в присутствии Помпея. А потом, он так дешево продал мне дом…

Он хотел еще что-то сказать, но замолчал.

Теренция включила всю свою проницательность, обращаясь ко мне:

— Зачем, по-твоему, Крассу идти на это? Только чтобы досадить твоему хозяину?

— Не знаю, — ответил я и почувствовал, что краснею.

— Ты могла бы еще спросить, зачем скорпион жалит тех, кого выбрал жертвой? Потому, что так делают все скорпионы, — мягко заметил Цицерон.

Вскоре разговор закончился. Теренция ушла заниматься с Марком. Я отправился в библиотеку — разбирать письма Цицерона. Цицерон остался на террасе в одиночестве, задумчиво глядя через форум на Капитолий. На город спускались вечерние сумерки.

На следующее утро, бледный, предельно напряженный — он прекрасно понимал, как его встретят, — Цицерон отправился на форум в сопровождении стольких же телохранителей, что и в дни заговора Катилины. Распространился слух, что обвинение неожиданно затребовало его в качестве свидетеля, и, когда сторонники Клавдия увидели его, пробирающегося сквозь толпу к помосту, они начали свой кошачий концерт. Когда он взбирался по ступеням храма, в него полетели яйца и куски навоза. И тут произошло нечто совершенно невероятное: почти все присяжные встали и окружили Цицерона, защищая его от этих снарядов. Некоторые даже повернулись к толпе, обнажили шею и провели по ней ребром ладони, как бы говоря молодчикам Клавдия: «Прежде чем вы убьете его, придется убить нас».

Цицерон часто выступал как свидетель. Только за последний год он делал это раз десять — во время судов над сторонниками Катилины. Но никогда еще он не сталкивался с подобной публикой, и городскому претору пришлось приостановить разбирательство, пока наконец не установился относительный порядок. Клавдий смотрел на Цицерона, сложив руки на груди и глубоко задумавшись. По-видимому, действия присяжных насторожили его. Впервые после начала суда рядом с Клавдием сидела его жена, Фульвия. Это был тонкий ход со стороны защиты — показать ее толпе: Фульвии было всего шестнадцать, и она казалась скорее дочерью Клавдия, чем его женой, — именно та беззащитная девочка, вид которой наверняка растопит сердца присяжных; кроме того, она происходила от Гракхов, все еще горячо любимых народом. У нее было застывшее, злое лицо, но супружеская жизнь с Клавдием заставила бы обозлиться любое, даже самое мягкое существо.

Когда наконец главному обвинителю Лентулу Крусу разрешили задавать вопросы свидетелю, толпа замерла в ожидании. Он подошел к Цицерону:

— Хотя все тебя хорошо знают, назови, пожалуйста, свое имя.

— Марк Туллий Цицерон.

— Ты клянешься богами говорить только правду?

— Клянусь.

— Ты знаком с обвиняемым?

— Да.

— Где он находился между шестью и семью часами утра в прошлом году, в день праздника Благой Богини? Ты можешь сообщить суду об этом?

— Да. Я прекрасно помню. — Цицерон повернулся к присяжным. — Он был у меня дома.

Волна удивления прокатилась по присяжным и толпе зрителей. Клавдий очень громко сказал: «Лгун!» — и его шайка опять закричала и замяукала. Претор, которого звали Воконий, призвал всех к порядку и знаком велел обвинителю продолжать.

— Ты хорошо помнишь? — спросил Крус.

— Отлично. Другие мои домочадцы тоже видели его.

— С какой целью он приходил?

— Ни с какой — просто пришел в гости.

— Как ты считаешь, мог ли обвиняемый, побывав у тебя дома, к вечеру оказаться в Интерамне?

— Ни в коем случае. Если только он не отращивает крылья так же легко, как переодевается в женские одежды.

Здесь раздался смех. Даже Клавдий улыбнулся.

— Фульвия, жена обвиняемого, которая сегодня находится здесь, утверждает, что вместе с мужем была тем вечером в Интерамне. Что ты на это скажешь?

— Скажу, что счастливые часов не наблюдают. Поэтому молодожены иногда путают часы и дни недели.

Смех стал еще сильнее, и Клавдий опять присоединился к нему, а Фульвия смотрела только перед собой, и лицо ее было похоже на детский кулачок — маленький, белый и крепко сжатый; уже тогда она была очень уродливой.

У Круса больше не осталось вопросов, и он вернулся на свою скамью, освобождая место для Куриона, защитника Клавдия. Тот наверняка был храбрецом на поле битвы, но в суде чувствовал себя неуютно и подошел к великому оратору с опаской, как мальчик, который хочет палкой дотронуться до змеи.

— Мой клиент долгое время был твоим врагом, не правда ли?

— Неправда. До того как он совершил святотатство, мы были хорошими друзьями.

— А потом его обвинили в этом преступлении — и ты покинул его?

— Нет, сначала его покинул разум, а потом он совершил преступление.

Опять раздался смех. Защитник выглядел растерянным.

— Ты говоришь, что четвертого декабря прошлого года мой клиент пришел навестить тебя?

— Именно.

— Удивительно вовремя ты вспомнил, не правда ли, что Клавдий пришел к тебе именно в этот день?

— По-моему, удивления достойно то, что произошло с твоим клиентом.

— Что ты имеешь в виду?

— Думаю, он не так часто бывает в Интерамне в течение года. Поразительно, что в тот день, когда он якобы пребывал в этом отдаленном городе, около десяти свидетелей видели его в Риме, переодетым в женское платье.

Так продолжалась эта забава, и Клавдий перестал улыбаться. Судя по всему, ему надоело, что его защитника возят носом по полу, и Клавдий знаком подозвал его к своей скамье. Однако Курион, почти шестидесятилетний и не привыкший к подобным издевательствам, вспылил и начал размахивать руками:

— Некоторые глупцы, без сомнения, подумают, что это очень остроумная игра слов, но я хочу сказать, что ты ошибаешься и мой клиент приходил к тебе в совсем другой день.

— Я совершенно уверен в дне, и на то есть веская причина. Прошел ровно год с той поры, когда я спас республику. Поверь мне, до конца жизни у меня будет особая причина, чтобы помнить четвертое декабря.

— Так же, как у жен и детей людей, которых ты убил! — выкрикнул Клавдий, вскочив на ноги. Воконий немедленно потребовал порядка, но Клавдий отказался сесть и продолжал выкрикивать оскорбления: — Тогда ты вел себя как тиран, и сейчас тоже!

Повернувшись к своим сторонникам, он жестом показал, что ждет их поддержки. Вторично их просить не пришлось. Как один, они бросились вперед, и в воздухе замелькали новые снаряды. Второй раз за день присяжные пришли Цицерону на помощь: окружили и постарались прикрыть его голову. Городской претор кричал, пытаясь выяснить у Куриона, есть ли у защиты еще вопросы. Курион, по виду совершенно потрясенный поведением присяжных, сделал знак — «я закончил», и разбирательство поспешно прекратили. Присяжные, телохранители и клиенты расчистили Цицерону путь по форуму и далее на Палатинский холм.

Я думал, что случившееся произведет на хозяина тяжелое впечатление, и на первый взгляд так и было. Его волосы торчали в разные стороны, а тога запачкалась. Однако хозяин сохранил присутствие духа. Объятый волнением, он ходил по библиотеке, вновь и вновь возвращаясь к основным положениям своих показаний. Цицерон ощущал себя так, будто вторично победил Катилину.

— Видел, как присяжные сомкнули ряды вокруг меня? Сегодня, Тирон, тебе довелось увидеть все лучшее, что есть в римском правосудии.

Однако хозяин решил не возвращаться в суд, чтобы выслушать заключительные слова обвинителя и защитника. Еще через два дня был готов вердикт, и он отправился к храму Кастора, чтобы услышать, как приговорят Клавдия.

В тот день присяжные потребовали вооруженной защиты, и помост, на котором расположился суд, окружала центурия легионеров. Когда Цицерон проходил к своему месту на одной из сенаторских скамей, он поприветствовал присяжных. Некоторые ответили ему, но многие отводили глаза и старались смотреть в другую сторону.

— Полагаю, они боятся обнаруживать свои настроения перед шайкой Клавдия, — сказал мне Цицерон. — Может, после того, как они проголосуют, мне пойти и встать рядом с ними, чтобы выразить им свою поддержку? Как думаешь?

Мне казалось, что это небезопасно, но ответить я не успел: претор уже выходил из храма. Я оставил Цицерона и присоединился к толпе, встав неподалеку от него.

Обвинитель и защитник уже сказали свое последнее слово; городскому претору оставалось только подвести итог и просветить присяжных насчет законодательства. Клавдий опять сидел рядом с женой. Иногда он наклонялся и что-то говорил ей, а она пристально смотрела на мужчин, которые через несколько минут должны были решить судьбу ее мужа. В суде все занимает больше времени, чем предполагалось изначально: следует дать ответы на вопросы, зачитать законы, найти записи. Поэтому только через час присяжным стали раздавать восковые жетоны для голосования. На одной стороне жетона было нацарапано «В» — виновен, а на другой «Н» — невиновен. Все было рассчитано на сохранение тайны — хватало нескольких секунд, чтобы пальцем стереть одну из букв и опустить жетон в урну, которую пускали по кругу. Когда все жетоны были опущены, урну принесли к столу претора, на который высыпали жетоны. Все вокруг меня стояли на цыпочках, стараясь рассмотреть, что происходит. Некоторым тишина казалась слишком напряженной, и они нарушали ее криками «Давай, Клавдий!», «Да здравствует Клавдий!». Эти крики вызывали рукоплескания в толпе, ожидавшей приговора. Над помостом на случай дождя была натянута парусина. Я помню, как она хлопала на ветру, точно парус. Наконец подсчет завершился, и жетоны передали претору. Он встал, и судьи тоже. Фульвия схватила Клавдия за руку. Я зажмурил глаза и вознес молитву бессмертным богам. Нам надо тридцать четыре голоса, чтобы Клавдий отправился в изгнание до конца своей жизни.

— За наказание обвиняемого проголосовали тридцать человек, за его оправдание — тридцать четыре. Согласно приговору суда, Публий Клавдий Пульхр оправдывается по выдвинутым против него обвинениям, и это дело…

Последние слова претора потонули в криках одобрения. Земля ушла у меня из-под ног. Я почувствовал, как у меня закружилась голова, а когда открыл глаза, мигая от блеска солнца, Клавдий шел по помосту, обмениваясь рукопожатиями с членами суда. Легионеры сцепили руки, чтобы не позволить толпе занять помост. Все кричали и танцевали. По обеим сторонам от меня сторонники Клавдия хотели пожать мне руку, а я старался выдавить из себя улыбку — иначе они могли избить меня или сделать что-нибудь похуже. Среди этого беснования скамьи сенаторов были неподвижны, как поляна, засыпанная свежевыпавшим снегом. Я смог рассмотреть лица некоторых: у Гортензия — ошарашенное, у Лукулла — непонимающее, Катул поджал губы от страха. Цицерон надел свою маску и смотрел вдаль с выражением, подобающим государственному мужу.

Через несколько минут Клавдий подошел к краю помоста. Он не обращал внимание на крики претора: «это суд, а не народное собрание!» — и поднял руки, призывая толпу к тишине. Шум сразу же прекратился.

— Друзья мои, горожане, — сказал он. — Это не моя победа. Это ваша победа, народная победа!

Раздался еще один вал рукоплесканий, который разбился о стены храма, а Клавдий повернул лицо к его источнику — Нарцисс перед своим зеркалом. На этот раз он позволил людям сполна выказать свое восхищение.

— Я был рожден патрицием, но мое сословие ополчилось на меня. А вы меня поддержали. Вам я обязан своей жизнью. Я хочу быть одним из вас. И поэтому я посвящу свою жизнь вам, — продолжил оправданный после паузы. — Пусть все узнают в этот день великой победы, что я намерен отречься от своего патрицианства и стать плебеем! — (Я взглянул на Цицерона. Весь его вид государственного мужа куда-то исчез, и он смотрел на Клавдия с изумлением.) — И если мне это удастся, я буду удовлетворять свое честолюбие не в сенате, который наполнен распухшими от денег взяточниками, а как ваш представитель, как один из вас — как трибун! — Послышались новые, еще более громкие рукоплескания, которые он опять пресек, подняв руку. — И если вы, жители Рима, выберете меня вашим трибуном, я даю вам обет и торжественно клянусь, что те, кто отнял жизни римлян без справедливого суда, очень скоро почувствуют вкус народной справедливости!

Позже Цицерон вместе с Гортензием, Лукуллом и Катулом уединились в библиотеке, чтобы обдумать приговор, а Квинт отправился разузнать, что же все-таки произошло. Когда потрясенные сенаторы уселись, Цицерон попросил меня подать вина.

— Четыре голоса, — не переставал бормотать он. — Всего четыре голоса — и все бы изменилось, и сейчас этот безответственный нечестивец уже ехал бы к границам Италии. Четыре голоса.

Он повторял это снова и снова.

— Что же, граждане, для меня все кончено, — объявил Лукулл. — Я оставляю общественные дела.

Со стороны казалось, что Лукулл ведет себя как прежде, но, когда я подошел ближе, чтобы передать ему чашу с вином, я увидел, что он безостановочно мигает. Он был оскорблен до глубины души и не мог этого перенести. Быстро осушив чашу, Лукулл потребовал еще вина.

— Наши собратья-сенаторы будут страшно перепуганы, — предположил Гортензий.

— Я очень ослабел, — сказал Катул.

— Четыре голоса!

— Я буду ухаживать за своими рыбками, изучать философию и готовить себя к смерти. Для меня больше нет места в этой республике.

Появился Квинт с новостями из суда. Он переговорил с обвинителями и тремя присяжными, которые поддержали обвинение.

— Мне кажется, что история римского правосудия еще не знала такого подкупа. Ходят слухи, будто некоторым влиятельным лицам предлагали по четыреста тысяч сестерциев за то, чтобы решение вынесли в пользу Клавдия.

— Четыреста тысяч? — повторил Гортензий с недоверием.

— А откуда у Клавдия такие деньги? — удивился Лукулл. — Эта сучка, его жена, богата, но…

— По слухам, деньги дал Красс, — ответил Квинт.

Во второй раз за день земля, казалось, ушла у меня из-под ног. Цицерон бросил на меня быстрый взгляд.

— Не могу поверить, — сказал Гортензий. — С чего это Красс вдруг решил заплатить целое состояние за Клавдия?

— Я только повторяю то, что говорят на улицах, — ответил Квинт. — Вчера вечером у Красса, один за другим, побывали двадцать членов присяжной коллегии. Каждого из них он спрашивал, что ему надо. Одним он оплатил счета, другим обеспечил выгодные подряды, остальные взяли наличными.

— Но это все же не большинство присяжных, — заметил Цицерон.

— Нет, но говорят, что Клавдий и его жена тоже не сидели сложа руки, — продолжил Квинт. — И здесь замешано не только золото. Во многих благородных домах прошлой ночью громко скрипели кровати, там, где люди решили получить свое живой монетой — женщинами или мальчиками. Мне сказали, что сама Клавдия постаралась для нескольких присяжных.

— Катон совершенно прав! — воскликнул Лукулл. — Сердцевина нашей республики полностью прогнила. Нам конец. И Клавдий — это та мерзость, которая нас уничтожит.

— Вы можете себе представить патриция, который становится плебеем? — спросил Гортензий с удивлением. — Вы можете себе представить, чтобы такая мысль вообще пришла кому-нибудь в голову?

— Граждане, граждане, — вмешался Цицерон. — Мы проиграли суд, и только, давайте не будем терять голову. Клавдий — не первый преступник, которому удалось избежать наказания.

— Теперь он займется тобой, брат, — сказал Квинт. — Если он станет на сторону плебса, то непременно будет избран трибуном: он слишком популярен, чтобы его можно было остановить. Ну а став трибуном, он сможет причинить тебе множество хлопот.

— Этого никогда не произойдет. Никто никогда не разрешит ему этого. Но даже если это случится каким-то таинственным образом, неужели вы действительно думаете, что я — после всего того, чего я достиг в этом городе, начав с нуля, — неужели вы действительно думаете, что я не смогу справиться с хихикающим недоразвитым извращенцем, таким, как наш Красавчик? Да я сломаю ему хребет первой же речью.

— Ты прав, — сказал Гортензий. — И я хочу, чтобы ты знал: мы всегда будем с тобой. Если он попытается атаковать, можешь быть уверен в нашей поддержке. Я правильно говорю, Лукулл?

— Конечно.

— А ты согласен, Катул? — (Старый патриций не отвечал.) — Катул? — Опять никакого ответа. Гортензий вздохнул. — Боюсь, за последнее время он сильно сдал. Разбуди его, пожалуйста, Тирон.

Я положил руку Катулу на плечо и легонько потряс его. Голова патриция склонилась на одну сторону, и мне пришлось схватить его, чтобы он не упал на пол, при этом его морщинистое лицо оказалось прямо передо мной. Глаза Катула были широко открыты. Рот открылся, из него капала слюна. Потрясенный, я отдернул руку, а Квинт, который пощупал шею Катула, объявил, что он умер.

Так, в шестьдесят один год, ушел из жизни Квинт Литаций Катул: консул, понтифик и яростный борец за права сената. Он был осколком другой, более жестокой эпохи, и, вспоминая о его смерти, я вспоминаю также и о кончине Метелла Пия — обе стали вехами на пути угасания республики. Гортензий, который был шурином Катула, взял у Цицерона свечу и поднес ее к лицу старика, мягко призвав его вернуться к жизни. Я впервые ясно осознал смысл этого старинного обычая: действительно, казалось, что дух Катула на секунду вышел из этой комнаты и сразу же вернется, если только правильно позвать его. Мы подождали, не оживет ли старик, но этого, конечно, не произошло; чуть позже Гортензий поцеловал его в лоб и опустил ему веки. Он немного поплакал, и даже у Цицерона покраснели глаза — первоначально они были врагами, но потом объединились в борьбе за общее дело, и хозяин уважал старика за прямоту и честность. Казалось, только на Лукулла все это не произвело впечатления, но он, пожалуй, уже достиг того состояния, когда рыбы для него стали важнее людей.

Естественно, все разбирательства были прекращены. Вызвали рабов Катула, чтобы отнести прах их хозяина домой. После этого Гортензий отправился сообщить печальное известие родным и близким покойного. Лукулл отправился домой на обед, наверняка состоявший из крылышек жаворонков и соловьиных язычков, которые он съел, сидя в одиночестве посреди громадного зала Аполлона. Что касается Квинта, то он поведал, что на рассвете надолго отправится в Азию. Цицерон знал, что брату велели отбыть к месту назначения немедленно, сразу же после окончания суда, но все-таки, как я видел, в тот день для хозяина это стало самым тяжелым ударом. Он позвал Теренцию и маленького Марка, чтобы они попрощались, а затем неожиданно уединился в библиотеке, предоставив мне проводить Квинта до дверей.

— До свидания, Тирон, — сказал Квинт, беря мою руку двумя своими: у него были жесткие, мозолистые ладони по сравнению с мягкими, «защитническими» ладонями его брата. — Мне будет не хватать твоих советов. Обещаешь часто писать мне и рассказывать о том, как поживает мой брат?

— С удовольствием.

Он уже готовился выйти на улицу, но вдруг повернулся и сказал:

— Брат должен был освободить тебя, после того как закончилось его консульство. И собирался это сделать. Ты знал?

Я был потрясен его признанием и, заикаясь, произнес:

— Хозяин перестал говорить об этом. Я подумал, что он изменил свое решение.

— Брат говорил, что боится отпустить тебя, потому что ты слишком много знаешь.

— Но я никогда не выдам и слова из того, что услышал в разговоре с глазу на глаз!

— Я знаю, да и он тоже — в глубине души. Не волнуйся. Это просто отговорка. Правда состоит в том, что брат боится даже подумать, что ты тоже можешь покинуть его, как Аттик и я. Ты нужен Цицерону больше, чем сам об этом думаешь.

Я потерял дар речи.

— Когда я вернусь из Азии, — продолжил Квинт, — ты получишь свободу, обещаю тебе. Ты принадлежишь всей семье, а не только моему брату. А покамест присматривай за ним, Тирон. В Риме что-то происходит, и все это мне не нравится.

Он помахал мне рукой на прощание и в сопровождении слуг направился вниз по улице. Я стоял на крыльце, наблюдая за знакомой фигурой. Коренастый и широкоплечий Квинт твердой походкой спускался по склону холма, пока не скрылся из виду.

XV

Клавдий должен был сразу же направиться на Сицилию в качестве младшего магистрата. Вместо этого он предпочел остаться в Риме и наслаждаться своей победой. Ему даже хватило наглости, чтобы прийти в сенат и занять место, которое отныне полагалось ему. Это произошло на майские иды, через два дня после суда, — в сенате обсуждали последствия оправдательного приговора. Клавдий вошел в зал как раз в то время, когда говорил Цицерон. Он был встречен громким неодобрительным свистом и улыбнулся сам себе, будто нашел подобное проявление ненависти забавным. Никто из сенаторов не подвинулся, чтобы освободить ему место, так что Клавдий прислонился к стене, скрестил руки на груди и уставился на оратора с самодовольной, глуповатой улыбкой. Красс, сидевший, как всегда, на передней скамье, явно чувствовал себя неуютно и изучал царапину на своей кальцее. Цицерон же не обратил на Клавдия внимания и продолжил свою речь.

— Граждане, — сказал он, — мы не должны ослабеть или поколебаться из-за этого единичного удара. Да, наш авторитет пошатнулся, но это не значит, что мы должны поддаваться смятению. Глупо делать вид, что ничего не случилось, но мы будем трусами, если испугаемся из-за этого. Суд освободил врага государства…

— Меня освободили не как врага государства, а как того, кто призван очистить Рим! — выкрикнул Клавдий.

— Ты ошибаешься, — спокойно сказал Цицерон, даже не посмотрев на него. — Суд сохранил тебя не для римских улиц, а для камеры смерти. Они хотели не столько оставить тебя среди нас, сколько лишить тебя возможности спрятаться в изгнании. — Он продолжил: — Поэтому, граждане, крепитесь и не теряйте чувства собственного достоинства.

— А где твое достоинство, Цицерон?! — закричал Клавдий. — Ты ведь берешь взятки.

— Согласие между честными людьми в государственных делах все еще сохраняется…

— Ты взял взятку, чтобы купить дом.

— По крайней мере, я не покупал суд, — возразил Цицерон, повернувшись к Клавдию.

Сенат затрясся от хохота. Цицерон напоминал мне старого льва, который шлепает расшалившегося детеныша. Однако Клавдий не унимался:

— Я скажу вам, почему меня оправдали, — потому что показания Цицерона были ложью и суд ему не поверил.

— Напротив, тридцать присяжных мне поверили, а тридцать четыре не поверили тебе, предпочтя получить с тебя деньги вперед.

Сейчас это не кажется таким уж смешным, но в ту минуту казалось, что Цицерон сделал самое остроумное замечание в своей жизни. Думаю, сенаторы так много смеялись потому, что хотели показать Цицерону свою поддержку, и каждый раз, когда Клавдий пытался ответить, смех становился все громче, поэтому в конце концов он, взбешенный, выбежал из здания.

Это едкое замечание считалось большой победой Цицерона, потому что через пару дней Клавдий уехал на Сицилию, и на ближайшие месяцы Цицерон мог забыть о нем.

Помпею Великому разъяснили, что если он хочет стать консулом, то должен вернуться в Рим и начать готовиться к выборам. Этого он сделать не мог: как бы он ни любил саму власть, еще больше он любил ее показную сторону — роскошные одеяния, ревущие трубы, рык и вонь диких животных в клетках, железную поступь и восторженный рев своих легионеров, обожание толпы. Поэтому он отказался избираться консулом, и его триумфальный вход в город назначили, как он того хотел, на конец сентября, когда полководцу предстояло отметить свой сорок пятый день рождения. Однако достижения Помпея были столь велики, что шествие — которое должно было растянуться на двадцать миль — пришлось разделить на два дня. Цицерон и сенаторы направились на Марсово поле, чтобы поприветствовать императора накануне его дня рождения. Помпей не только выкрасил свое лицо в красный цвет, но и оделся в роскошную золотую броню, покрытую великолепной накидкой, которая некогда принадлежала Александру Великому. Вокруг полководца двигались тысячи ветеранов и сотни повозок с военной добычей.

До того Цицерон не понимал, насколько богат Помпей. Как он мне сам сказал: «Один миллион, или десять, или сто — что это? Просто слова. Человек не в состоянии вообразить, что стоит за ними». Но Помпей собрал все эти богатства в одном месте и, сделав это, показал свое истинное могущество. Для примера, в то время хороший ремесленник, работая целый день, зарабатывал одну серебряную драхму. В утро триумфа Помпей выставил открытые сундуки, где сверкали семьдесят пять миллионов серебряных драхм — больше, чем все налоги, собираемые в империи за год. И это были только наличные. На повозке, которую тащили четыре быка, возвышалась двенадцатифутовая статуя Митридата, отлитая из чистого золота. Там же были трон и скипетр Митридата, тоже из чистого золота. Тридцать три короны Митридата, сделанные из жемчуга, а также три золотые статуи Аполлона, Минервы и Марса. Пирамидоподобная гора из золота с животными и фруктами на ней, обвитая золотой виноградной лозой. Игровая доска в клетку, три на четыре фута, сделанная из драгоценных камней, синих и зеленых, с луной из чистого золота на крышке; вес ее составлял тридцать фунтов. Солнечный диск, выложенный жемчугом. Еще пять повозок понадобилось, чтобы везти самые драгоценные книги из царской библиотеки.

Все это произвело сильное впечатление на Цицерона, который понял, что подобное богатство окажет громадное влияние на Рим и государственные дела республики. Он подошел к Крассу и с удовольствием сказал:

— Ну что же, Красс. Раньше ты был самым богатым человеком в Риме, но сейчас все иначе. После этого даже ты будешь обращаться к Помпею за ссудой!

Красс криво улыбнулся; было ясно, что вид богатств угнетает его.

Все это Помпей послал в город в первый день, но сам остался за городской стеной. На следующий день, в его день рождения, началось триумфальное шествие как таковое. Шли пленники, захваченные на Востоке: военачальники, затем чиновники империи Митридата, предводители пиратов, иудейский царь, царь Армении в сопровождении своей жены и сына и, наконец, украшение этой процессии, семеро детей Митридата и одна из его сестер. Тысячи римлян на Бычьем форуме и в Большом цирке веселились и бросали в них куски навоза и комья земли — ко времени выхода на Священную дорогу все пленники выглядели как ожившие глиняные статуи. Здесь, под наблюдением палача и его помощников, они ждали и тряслись от страха за свою участь. Шум, шедший от Триумфальной арки, возвестил о том, что их покоритель наконец въехал в город. Цицерон тоже ждал, вместе с другими сенаторами, у входа в здание сената. Я находился на противоположной стороне форума и, когда участники шествия проходили между нами, порой терял его из виду среди всех этих излияний величия. Тут были телеги с восковыми табличками, где подробно описывались покоренные Помпеем страны — Албания, Сирия, Палестина, Аравия и так далее, — а за ними следовало около восьмисот оправленных в бронзу корабельных таранов, снятых с кораблей, которые Помпей отобрал у пиратов. На повозках лежали горы доспехов, щитов и оружия, захваченных у Митридата. Далее маршировали ветераны Помпея, хором распевавшие непристойные стихи о своем начальнике, и, наконец, на форум выехал сам Помпей на своей украшенной драгоценными камнями колеснице, в пурпурной тоге, расшитой золотыми звездами и накрытой плащом Александра. Позади него стоял раб, обязанный непрерывно повторять на ухо Помпею, что он — «просто человек», и не более того. Я не завидовал бедняге; было видно, что он выводит Помпея из себя, и, как только возница остановил колесницу перед Карцером, Великий Человек столкнул несчастного с помоста и повернул свое выкрашенное красным лицо к грязной толпе пленников:

— Я, Помпей Великий, покоритель трехсот двадцати четырех народов, получивший право казнить и миловать от сената и граждан Рима, объявляю, что вы, как подданные Римской империи, должны немедленно… — он помолчал, — быть прощены и отправлены в те земли, где вы родились. Идите и расскажите всему миру о моем милосердии.

Это было так же великолепно, как и неожиданно, потому что у Помпея в юности была кличка «Мясник» и он редко проявлял такое великодушие. Сначала собравшиеся выглядели разочарованными, а затем раздались рукоплескания; пленники, после того как им перевели слова Помпея, протянули к нему руки, прославляя его на чужеземных языках. Полководец принял изъявления благодарности, крутанув рукой, потом спрыгнул с колесницы и направился к Капитолию, где должен был совершить жертвоприношение. Сенаторы, включая Цицерона, последовали за ним, и я был готов поступить так же, когда сделал удивительное открытие.

Шествие завершилось, повозки с доспехами и оружием стали покидать форум, и я в первый раз увидел эти мечи и ножи вблизи. Я плохо разбираюсь в оружии, но даже я понял, что эти новые клинки с изогнутыми восточными лезвиями и непонятными гравировками точно такие же, как те, которые я осматривал в доме Цетега накануне его казни. Я сделал шаг вперед, чтобы взять один из мечей и показать его Цицерону, но легионер, охранявший повозку, грубо приказал мне убираться. Я уже собирался сказать ему, кто я такой и зачем мне это нужно, но, к счастью, передумал. Без лишних слов я повернулся и отошел в сторону, а когда оглянулся, увидел, что легионер провожает меня подозрительным взглядом.

Цицерон должен был присутствовать на большом пиршестве, которое давал Помпей после жертвоприношения, и вернулся домой поздно вечером — в плохом настроении, что случалось всякий раз, когда он проводил слишком много времени в обществе полководца. Он был удивлен, что я жду его, и внимательно выслушал рассказ о моем открытии. Я был очень горд своей проницательностью и ожидал, что он поблагодарит меня. Вместо этого он вдруг сильно рассердился:

— Хочешь сказать, Помпей посылал оружие, захваченное у Митридата, чтобы вооружить заговорщиков Катилины?

— Я знаю только, что сами клинки и клейма были такими же.

— Это слова предателя! Ты не смеешь так говорить! — прервал меня Цицерон. — Ты же видел, как могуществен Помпей. Не смей больше упоминать об этом, слышишь?

— Прости, — сказал я, задохнувшись от смущения, — мне очень жаль.

— А кроме того, как Помпей смог бы доставить их в Рим? Он же был очень далеко отсюда.

— Может быть, их привез Метелл Непот.

— Иди спать. Ты говоришь глупости.

Но, очевидно, хозяин думал об этом всю ночь — наутро его отношение к случившемуся изменилось.

— Думаю, ты прав, говоря, что оружие принадлежало Митридату. В конце концов, они захватили все, что было у царя, и вполне возможно, что Непот привез часть этого в Рим. Но это не значит, что Помпей серьезно помогал Катилине.

— Конечно нет, — согласился я.

— Это было бы слишком ужасно. Ведь те клинки предназначались для того, чтобы перерезать мне горло.

— Помпей никогда не сделал бы ничего, способного причинить вред тебе или государству.

На следующий день Помпей пригласил Цицерона к себе.

Повелитель Земли и Воды расположился в своем старом доме на Эсквилинском холме. За лето его сильно перестроили. Десятки таранов с пиратских кораблей украшали стены. Некоторые были отлиты из бронзы в виде головы Медузы горгоны. Другие были усеяны мордами и рогами диких животных. Цицерон до этого не видел их и теперь рассматривал с неудовольствием.

— Представь, что тебе пришлось бы спать здесь каждую ночь, — сказал он, пока мы ждали, когда откроют ворота. — Это выглядит как гробница фараона.

И с тех пор хозяин в частных беседах нередко называл Помпея Фараоном.

Перед домом стояла большая толпа людей, восхищенно оглядывавших его. Приемные комнаты были заполнены теми, кто надеялся воспользоваться щедротами хозяина. Здесь были разорившиеся сенаторы, готовые продать свои голоса, деловые люди, рассчитывавшие уговорить Помпея вложиться в их предприятия, владельцы кораблей, объездчики лошадей, ювелиры и просто попрошайки, надеявшиеся разжалобить полководца своими историями. Они проводили нас завистливыми взглядами, когда нас провели мимо них в большой внутренний покой. В одном его углу стоял портновский истукан в триумфальной тоге Помпея и плаще Александра, в другом — большой бюст Помпея, сделанный из жемчуга, который я видел во время шествия. В середине комнаты, на двух козлах, располагалась модель громадного скопления зданий, над которой стоял Помпей, держа в каждой руке по небольшому деревянному храму. Позади Помпея стояли люди и, видимо, с нетерпением ждали его решения.

— А, — сказал он, подняв глаза, — вот и Цицерон. Он умный малый, со своим мнением. Как ты думаешь, Цицерон? Мне построить здесь три храма или четыре?

— Я всегда строю по четыре храма, — ответил Цицерон, — если хватает места.

— Отличный совет, — воскликнул Помпей. — Так пусть их будет четыре. — И он поставил модели в ряд под рукоплескания собравшихся. — Позже мы решим, каким богам их посвятить. Итак? — проговорил он, обращаясь к Цицерону и показывая на макет. — Что ты думаешь?

Цицерон посмотрел на сложное сооружение:

— Впечатляет. А что это? Дворец?

— Театр на десять тысяч зрителей. Здесь будет общественный сад, окруженный портиками. А вот здесь — храмы. — Помпей повернулся к одному из мужчин, который, как я понял, был архитектором. — Напомни, каковы размеры?

— Все вместе — четверть мили в длину, светлейший.

— И где же это построят? — спросил Цицерон.

— На Марсовом поле.

— А где люди будут голосовать?

— Ну-у-у, где-то там, — неопределенно махнул рукой Помпей. — Или около реки. Места хватит. Уберите это, — приказал он, — уберите и начинайте рыть яму под основание. А о цене не беспокойтесь.

— Не хочу показаться мрачным, Помпей, но боюсь, что у тебя могут возникнуть неприятности с цензорами, — сказал Цицерон, после того как строители ушли.

— Почему?

— Они всегда запрещали строительство постоянного театра в черте города, по нравственным соображениям.

— Об этом я подумал. Я скажу, что строю святилище Венеры. Его как-то вставят в эту сцену. Архитекторы знают свое дело.

— И ты думаешь, цензоры тебе поверят?

— А почему нет?

— Святилище Венеры в четверть мили длиной? Они могут подумать, что твоя набожность слишком велика.

Однако Помпей был не в настроении выслушивать шутки, особенно от Цицерона. Его большой рот мгновенно превратился в куриную гузку. Губы сжались. Он был известен своими вспышками гнева, и я впервые увидел, как неожиданно они начинаются.

— Этот город, — закричал он, — полон пигмеев, завистливых пигмеев! Я хочу построить для жителей Рима самое прекрасное здание за всю историю мира — и какую же благодарность я получаю? Никакой! Никакой! — Он пихнул ногой козлы. В эту минуту Помпей напоминал маленького Марка в детской, которому велели закончить все игры. — Кстати, о пигмеях, — сказал он угрожающе, — почему сенат все еще не принял законы, о которых я просил? Где закон о городах, основанных на Востоке? И о земле для моих ветеранов? Что с ними происходит?

— Такие вещи быстро не делаются…

— Мне казалось, что мы обо всем договорились: я поддержу тебя в деле Гибриды, а ты обеспечишь голосование по моим законам в сенате. Я свое обещание выполнил. А ты?

— Все не так просто. Я только один из шести сотен сенаторов, а противников у тебя хватает.

— Кто они? Назови!

— Ты знаешь их имена лучше меня. Целер никогда не простит тебе, что ты развелся с его сестрой. Лукулл не может забыть, как ты отобрал у него начальствование над восточными легионами. Красс всегда был твоим врагом. Катон считает, что ты ведешь себя как царь.

— Катон! Не называй его имени в моем присутствии. Только благодаря Катону у меня нет жены! — Рык Помпея разносился по всему дому, и я заметил, что некоторые слуги собрались у двери, наблюдая за происходящим. — Я не говорил с тобой об этом до моего триумфа, надеясь, что ты сам все понимаешь. Но сейчас я снова в Риме и требую к себе заслуженного уважения! Ты слышишь? Требую!

— Конечно, я тебя слышу. Думаю, тебя услышал бы и мертвец. Я твой друг и продолжу защищать твои интересы, как делал это всегда.

— Всегда? Ты в этом уверен?

— Назови мне хоть один раз, когда я предал бы их.

— А как насчет Катилины? Ты же мог вызвать меня для защиты республики.

— Ты должен быть благодарен мне за то, что я этого не сделал. Тебе не пришлось проливать кровь римлян.

— Да я бы вот так с ним разобрался, — сказал Помпей, щелкнув пальцами.

— Но только после того, как он уничтожил бы всю верхушку сената, включая меня. Или, может быть, ты на это и надеялся?

— Конечно нет.

— Ведь ты же знал, что он намеревается это сделать? Мы нашли оружие, спрятанное в этом городе именно для этой цели.

Помпей уставился на него, но Цицерон не отвел взгляда: на этот раз глаза пришлось отвести Помпею.

— Не знаю ничего ни о каком оружии, — пробормотал он. — Я не могу спорить с тобой, Цицерон. И никогда не мог. Для меня ты чересчур находчив. Дело в том, что я больше привык к солдатской жизни, чем к государственным делам. — Он натянуто улыбнулся. — Наверное, мне надо привыкать к тому, что теперь я не могу просто приказать — и ожидать, что весь мир станет повиноваться. «Меч, пред тогой склонись, языку уступите, о лавры…» — это ведь твоя строчка? Или вот еще: «О счастливый Рим, моим консулатом творимый…» Видишь, как я тщательно изучаю твои работы.

Помпей был не склонен к чтению стихов, и раз уж он смог наизусть процитировать только что появившуюся поэму о консульстве Цицерона, то, значит, смертельно завидовал хозяину. Однако он заставил себя похлопать Цицерона по руке, и его домашние вздохнули с облегчением. Они отошли от дверей, возобновился шум, сопровождающий хлопоты по дому, в то время как Помпей, чье добродушие проявлялось так же внезапно, как и его гнев, неожиданно предложил выпить вина. Кувшин принесла очень красивая женщина, — как я выяснил позже, ее звали Флорой. Одна из самых известных римских куртизанок, она жила под крышей Помпея в те времена, когда он не был женат. Флора все время носила на шее шарф — по ее словам, чтобы скрыть укусы, которые оставлял Помпей в то время, когда они занимались любовью. Она чинно налила вино и исчезла, а Помпей стал показывать нам накидку Александра, которую нашли в личных покоях Митридата. Мне она показалась слишком новой, и я видел, что Цицерон с трудом сохраняет серьезность.

— Только подумать! — сказал он приглушенным голосом, щупая материал. — Прошло уже триста лет, а выглядит так, будто ее соткали десять лет назад.

— Она обладает волшебными свойствами, — сказал Помпей. — Пока она у меня, со мной не случится ничего плохого. — Провожая Цицерона до двери, он очень серьезно сказал: — Поговори с Целером и с другими, хорошо? Я обещал своим ветеранам землю, а Помпей Великий не может нарушить данное им слово.

— Я сделаю все, что в моих силах.

— Я хотел бы получить поддержку сената, но, если мне придется искать друзей еще где-нибудь, я это сделаю. Так и передай им.

По пути домой Цицерон сказал:

— Ты слышал его? «Я ничего не знаю об оружии»! Наш Фараон, может быть, и великий военачальник, но врать он совсем не умеет.

— И что ты будешь делать?

— А что мне остается? Конечно поддерживать его. Мне не нравится, когда он говорит, что может найти друзей на стороне. Надо любой ценой не допустить того, чтобы он кинулся в объятия Цезаря.

И Цицерон, отбросив свои подозрения и предпочтения, стал обходить сенаторов от имени Помпея — так же, как много лет назад, когда был начинающим сенатором. Для меня это было еще одним уроком ведения важных государственных дел: если заниматься этим серьезно, требуется недюжинное умение владеть собой — качество, которое многие ошибочно принимают за двуличность.

Сначала Цицерон пригласил на обед Лукулла и без толку потратил несколько часов, убеждая его не противодействовать законам Помпея; но Лукулл не мог простить Фараону того, что ему достались все лавры за победу над Митридатом, и отказал Цицерону. Затем Цицерон поговорил с Гортензием — с тем же успехом. Он даже пошел к Крассу, который, несмотря на сильное желание уничтожить своего посетителя, принял его вполне учтиво. Он сидел в кресле, прикрыв глаза, соединив перед собой кончики пальцев обеих рук, внимательно слушая.

— Итак, — подвел он итог, — Помпей боится потерять лицо, если его законы не будут приняты, просит меня забыть былые обиды и поддержать его ради республики?

— Совершенно верно.

— Я еще не забыл, как он пытался приписать себе заслугу победы над Спартаком — победы, которая была только моей. Можешь передать ему вот что: я и пальцем не пошевелю, чтобы помочь ему, даже если от этого будет зависеть моя жизнь. А как, кстати, твой новый дом?

— Очень хорошо, спасибо.

После этого Цицерон решил переговорить с Метеллом Целером, которого недавно избрали консулом. Ему пришлось собраться с духом, чтобы пройти в соседнюю дверь: он впервые переступал этот порог после того, как Клавдий совершил святотатство на празднестве Благой Богини. Целер, как и Красс, вел себя очень дружелюбно. Будущая власть радовала его — Целер был взращен для нее, как скаковая лошадь для скачек, — и он внимательно выслушал все, что сказал Цицерон.

— Высокомерие Помпея волнует меня не больше, чем тебя, — сказал в заключение мой хозяин. — Но, так или иначе, сейчас он самый могущественный человек в мире, и, если он противопоставит себя сенату, это будет великим несчастьем. А это произойдет, если мы не примем нужные ему законы.

— Думаешь, он будет мстить?

— Он сказал, что ему останется лишь искать друзей на стороне, то есть трибунов или, что еще хуже, Цезаря. А если он пойдет по этому пути, у нас будут бесконечные народные собрания, вето, волнения, бессилие власти, народ и сенат вцепятся друг другу в глотки, — короче, случится беда.

— Да, картина безрадостная, я согласен, — сказал Целер, — но боюсь, что помочь тебе не смогу.

— Даже ради государства?

— Помпей унизил мою сестру, когда развелся с таким шумом. Он также оскорбил меня, моего брата и мою семью. Я понял, что он за человек: совсем ненадежный, думающий только о себе. Будь с ним осторожнее, Цицерон.

— У тебя есть повод для обиды, никто не спорит. Но подумай, как велик ты будешь, если скажешь в инаугурационной речи, что ради нашего отечества желания Помпея должны быть удовлетворены.

— Это покажет не мое величие, а мою слабость. Метеллы — не самый древний род в Риме и не самый великий, но уж точно самый успешный, и мы стали такими, потому что никогда не уступали ни дюйма своим врагам. Ты знаешь, какое животное изображено на нашем гербе?

— Слон?

— Вот именно. Не только потому, что наши предки победили карфагенян, но и потому, что слон очень похож на нашу семью — большой, двигается не торопясь, ничего не забывает и всегда одерживает верх над врагами.

— А еще он очень глуп, и его легко заманить в ловушку.

— Может быть, — согласился Целер, слегка обиженный. — Но мне кажется, что ты уделяешь Помпею слишком много внимания.

Он встал, показывая, что беседа окончена, и провел нас в атриум, где были выставлены маски его предков. Проходя мимо, Целер указал на них, точно это собрание слепых, мертвых лиц выражало его мысль лучше всяких слов. Мы подошли ко входу, и тут появилась Клавдия со своими служанками. Не знаю, было ли это случайно или преднамеренно, — подозреваю последнее, поскольку она была безукоризненно причесана и тщательно накрашена для такого раннего часа. Позже Цицерон сказал: «В полном ночном вооружении». Он поклонился ей.

— Цицерон, — ответила она, — ты стал меня избегать.

— Да, увы, но не по своей воле.

— Мне сказали, что вы очень подружились, пока меня не было. Рад, что вы опять встретились, — вмешался Целер.

Эти слова были произнесены до крайности небрежно, и я понял: ему неизвестно, что говорят о его жене. Мир гражданских людей был совсем неведом ему — черта, которая часто встречается у военных.

— Надеюсь, Клавдия, у тебя все в порядке? — вежливо поинтересовался Цицерон.

— Все прекрасно, — ответила она, посмотрев на него из-под длинных ресниц. — Как и у моего брата в Сицилии, несмотря на все твои старания.

Она одарила его улыбкой, такой же мягкой, как обнаженный клинок, и прошла мимо, оставив за собой почти неуловимый аромат духов. Целер пожал плечами и сказал:

— Вот так. Я бы хотел, чтобы она поговорила с тобой подольше, как с этим дурацким поэтом, который постоянно увивается вокруг нее. Но она непоколебимо верна Клавдию.

— А он все еще хочет стать плебеем? — спросил Цицерон. — Не думаю, что твои знаменитые предки захотели бы иметь плебея в своем роду.

— Этого никогда не случится. — Целер оглянулся, убеждаясь, что Клавдия ушла. — Между нами, я думаю, что этот парень — позор для семьи.

Это немного порадовало Цицерона, однако все его усилия ни к чему не привели, и на следующий день он направился к Катону: то была его последняя надежда. Стоик жил на Авентинском холме, в прекрасном, но донельзя запущенном доме, где пахло испортившейся пищей и грязной одеждой. Сидеть можно было только на деревянных стульях. Ни украшений на стенах, ни ковров на полу. Через открытую дверь я увидел двух серьезных, неприбранных девушек-подростков и подумал: что, если это те дочери или племянницы Катона, на которых хотел жениться Помпей? Насколько изменился бы Рим, если бы Катон согласился на этот брак!

Хромоногий слуга провел нас в небольшую, мрачную комнату. Катон занимался делами под бюстом Зенона. Цицерон еще раз объяснил, почему надо договариваться с Помпеем, но Катон, как и все остальные до него, не согласился с ним.

— У него и так слишком много власти, — повторил он свой всегдашний довод. — Если мы позволим его ветеранам создавать колонии на территории Италии, он постоянно будет иметь под рукой войско. И почему он ожидает, что мы утвердим все его договоры, даже не изучив их? Мы верховная власть в стране или маленькие девочки, которым говорят, когда вставать, а когда садиться?

— Все верно, — ответил Цицерон, — но надо трезво смотреть на происходящее. Когда я был у него, он высказался недвусмысленно: если мы не будем с ним работать, он найдет трибуна, который вынесет его законы на обсуждение народного собрания, а это повлечет бесконечные препирательства. Или, что еще хуже, он объединится с Цезарем, когда тот вернется из Испании.

— А чего ты боишься? Препирательства тоже иногда полезны. Все лучшее рождается в борьбе.

— Поверь мне, в борьбе народа с сенатом нет ничего хорошего. Это как на суде над Клавдием, только еще хуже.

— А-а, — фанатичные глаза Катона расширились, — ты путаешь две разные вещи. Клавдия оправдали не из-за толпы, а потому, что присяжные были подкуплены. Для борьбы с подкупом присяжных есть простое средство, и я намерен применить его.

— Что ты имеешь в виду?

— Я собираюсь предложить сенату новый закон. Согласно ему, все присяжные, не являющиеся сенаторами, отныне могут преследоваться за подкуп.

Цицерон схватился за голову.

— Ты не сделаешь этого!

— Почему нет?

— Это будет выглядеть как поход сената против народа.

— Ничего подобного. Это поход сената против нечестности и мздоимства.

— Может быть, ты и прав, но в государственных делах подчас важнее то, как выглядит то или иное предложение, а не то, что оно значит.

— Тогда надо вести их по-другому.

— Умоляю тебя, не делай этого хотя бы сейчас — хватит нам и всего остального.

— Никогда не поздно исправлять плохое.

— Послушай меня, Катон. Твоя твердость ни с чем не сравнима, однако она лишает тебя способности разумно мыслить, и, если ты будешь продолжать в том же духе, твои благородные намерения уничтожат страну.

— Пусть лучше она будет уничтожена, чем превратится в развращенную монархию.

— Но Помпей не желает быть монархом. Он распустил войско. Все, чего он хочет, — это совместная работа с сенатом, а все, что он получает, — это постоянные отказы. И он сделал больше для установления римского владычества в мире, чем любой другой человек, живущий на земле, а отнюдь не развратил этот город.

— Нет, — сказал Катон, покачав головой, — ты ошибаешься. Помпей порабощал страны, с которыми мы никогда не ссорились, шел в земли, которые нам не нужны, и принес домой богатство, которое нам не принадлежит. Он уничтожит нас. И мой долг — помешать ему.

Даже Цицерон с его изворотливым умом не смог ничего возразить. Позже, в тот же день, он отправился к Помпею, чтобы сообщить о своем провале; полководец сидел в полутьме и с наслаждением разглядывал деревянный театр. Встреча оказалась слишком короткой, записывать было нечего. Помпей выслушал новости, крякнул и, когда мы уходили, крикнул в спину Цицерону:

— Я хочу, чтобы Гибриду немедленно отозвали из Македонии.

Это грозило Цицерону большими злоключениями, потому что на него сильно давили ростовщики. Он не только не выплатил полностью долг за дом на Палатинском холме, но и приобрел новую недвижимость; если бы Гибрида прекратил посылать Цицерону его часть доходов от Македонии — что он стал наконец делать, — тот оказался бы в трудном положении. Выходом могло стать продление срока наместничества Квинта в Азии еще на один год. Цицерон смог получить в казначействе все деньги, предназначенные для покрытия расходов брата (тот выдал ему доверенность на любые сделки), и отдал их ростовщикам, чтобы те угомонились.

— И не смотри на меня с такой укоризной, Тирон, — предупредил он меня, когда мы вышли из храма Сатурна с поручением выдать полмиллиона сестерциев, спрятанным в моей сумке для свитков. — Если бы не я, он никогда не стал бы наместником. И, кроме того, я верну ему эти деньги.

Тем не менее я очень жалел Квинта, который никак не мог привыкнуть к далекой, громадной, чужой ему провинции и очень тосковал по дому.

В следующие несколько месяцев все происходило именно так, как предсказал Цицерон. Красс, Лукулл, Катон и Целер, вступившие в союз, не дали принять законы Помпея, и тот обратился к знакомому трибуну по имени Фульвий, который предложил народному собранию рассмотреть новый закон о земле. Целер с такой яростью набросился на это предложение, что Фульвий посадил его в тюрьму. Тогда консул разобрал заднюю стену камеры и оттуда продолжил нападать на закон. Подобное сопротивление настолько понравилось горожанам и подорвало доверие к Фульвию, что Помпей отказался от закона. Потом Катон решительно поссорил сенат и всадников, лишив последних судебной неприкосновенности и отказавшись обнулить долги, которые появились у многих из-за неудачных денежных спекуляций на Востоке. С точки зрения нравственности он был совершенно прав в обоих случаях, но как государственный муж допустил очень серьезные ошибки.

Все это время Цицерон почти не выступал, сосредоточившись на своих судебных делах. Ему было очень одиноко без Квинта и Аттика, и я часто слышал, как хозяин вздыхает и разговаривает сам с собой, думая, что вокруг никого нет. Он плохо спал, просыпаясь в середине ночи, и долго лежал, размышляя, не в силах вновь заснуть — до самого рассвета. Сенатор признался мне, что в эти часы к нему впервые стали приходить мысли о смерти, как часто бывает с мужчинами его возраста (в то время Цицерону было сорок шесть лет).

«Я так покинут всеми, — писал он Аттику, — что отдыхаю только в обществе жены, дочки и милейшего Марка. Ведь эта льстивая, притворная дружба создает некоторый блеск на форуме, но дома радости не доставляет. Поэтому, когда в утреннее время мой дом переполнен, когда я схожу на форум, окруженный толпами друзей, то я не могу найти в этом множестве людей никого, с кем я мог бы свободно пошутить или откровенно повздыхать»[74].

Хотя он был слишком горд, чтобы признаться в этом, мысли о Клавдии неотступно преследовали его. В начале нового заседания трибун Геренний предложил закон, согласно которому жители Рима должны были прийти на Марсовом поле и голосованием решить, может ли Клавдий стать плебеем. Это не насторожило Цицерона: он знал, что другие трибуны наложат вето. Насторожило его другое: Целер выступил в поддержку этого закона, и после завершения заседания хозяин перехватил консула:

— Я думал, ты против того, чтобы Клавдий превращался в плебея.

— Ты прав, но Клавдия пилит меня день и ночь. Закон в любом случае не пройдет, и я надеялся, что мое выступление даст мне хоть несколько недель покоя. Не беспокойся, — добавил он, — если дело дойдет до серьезной драки, я выскажу все, что думаю по этому поводу.

Этот ответ не полностью удовлетворил Цицерона, и он стал думать, как покрепче привязать к себе Целера.

Между тем положение в Дальней Галлии стало неблагополучным: германцы в большом числе — говорили о ста двадцати тысячах — перешли Ренус и расположились на землях гельветов, воинственного племени, которое, в свою очередь, двинулось на запад, вглубь Галлии, ища, где поселиться. Это сильно обеспокоило сенат, и было решено, что консулы должны тянуть жребий: кто станет управлять провинцией, если потребуется военное вмешательство. То была превосходная должность, дававшая возможность прославиться и заработать. За нее боролись оба консула — одним был Целер, другим Афраний, шут Помпея, — и Цицерону выпала честь провести жеребьевку. Я не могу наверняка сказать, что он подправил ее итоги, как сделал это для Целера, — но выигравшим снова оказался Целер. Он очень быстро возвратил долг. Через несколько недель, когда Клавдий вернулся из Сицилии после окончания своего квесторства и выступил в сенате, требуя предоставить ему право стать плебеем, Целер возглавил его противников.

— Ты был рожден патрицием, — заявил он, — и если ты откажешься от преимуществ, положенных тебе по праву рождения, то разрушишь самую суть понятий семьи, крови, наследования и всего, что является основой нашей республики.

Я стоял у дверей, когда Целер сделал это заявление, и увидел на лице Клавдия удивление и ужас.

— Может быть, я и родился патрицием, — запротестовал он, — но не хочу им умереть.

— И все-таки ты непременно умрешь патрицием, — ответил Целер. — Правда, если ты будешь продолжать в том же духе, это случится скорее, чем ты предполагаешь.

Услышав эту угрозу, сенаторы в изумлении зашевелились, и, хотя Клавдий пытался что-то возразить, он, видимо, понял, что его надежды стать плебеем — и таким образом трибуном — в ту минуту обратились в прах.

Цицерон был очень доволен. Он совсем перестал бояться Клавдия, который по глупости не упускал возможности уколоть хозяина. Мне хорошо запомнился один случай, который произошел вскоре после этого заседания. Цицерон и Клавдий оказались рядом по дороге на форум, где они должны были назвать кандидатам сроки выборов. И хотя вокруг было очень много народа, Клавдий стал громко хвастаться, что теперь он стал покровителем Сицилии вместо Цицерона. Поэтому он будет предоставлять сицилийцам места на играх.

— Думаю, ты никогда этого не делал, — издевался он.

— Нет, не делал, — согласился Цицерон.

— Хочу сказать, что места очень трудно найти. Даже моя сестра, жена консула, смогла выделить мне лишь место размером с одну ее ногу.

— В случае с твоей сестрой я бы не расстраивался. Ведь она очень легко поднимает вверх другую, — ответил ему Цицерон.

До этого я никогда не слышал, чтобы хозяин произносил двусмысленные шутки, и позже он сожалел, что повел себя так «не по-консульски». Однако тогда шутка показалась удачной, судя по хохоту всех присутствовавших и лицу Клавдия, приобретшему цвет пурпурной полосы на сенаторской тоге. Острота разлетелась по всему Риму, хотя, к счастью, никто не решился пересказать ее Целеру.

А потом все изменилось в один миг, и, как всегда, виноват оказался Цезарь, — хотя он находился вдали от Рима уже год, Цицерон не забывал о нем.

Однажды в конце мая Цицерон сидел рядом с Помпеем в сенате, на первой скамье. По какой-то причине он припозднился — иначе, я уверен, он сразу понял бы, откуда дует ветер. А так он услышал новость вместе со всеми. После того как были истолкованы знамения, Целер встал и объявил, что получено послание от Цезаря из Дальней Испании, которое он предлагает зачитать.

«Сенату и народу Рима от Гая Юлия Цезаря, императора… — При слове „император“ по сенату прокатился удивленный шум; Цицерон выпрямился и что-то сказал Помпею. — …от Гая Юлия Цезаря, императора, — повторил Целер, выделив голосом слово „император“, — привет. С войском все в порядке. Я перешел с легионом и тремя когортами через горы, называемые Герминий, и принудил к миру население по обоим берегам реки Дурий. Из Гадеса я направил флотилию на север и завоевал Бриганций. Я покорил племена, населяющие Каллецию и Лузитанию, и войско провозгласило меня императором на поле битвы. Я заключил соглашения, которые принесут казне дополнительный ежегодный доход в двадцать миллионов сестерциев. Власть Рима теперь распростерлась до самых дальних берегов Атлантического моря. Да здравствует наша республика!»

Цезарь всегда писал очень кратко, и сенаторам понадобилось несколько минут, чтобы понять, как величественны события, о которых они только что услышали. Цезарь был послан править Дальней Испанией, более-менее мирной провинцией, но каким-то образом умудрился завоевать соседнюю страну! Красс, его казначей, немедленно вскочил и предложил отметить достижение Цезаря трехдневными благодарственными молебствиями. На этот раз даже Катон был слишком потрясен, чтобы возражать, и предложение приняли единогласно. После этого сенаторы вышли на яркое солнце. Большинство с восторгом обсуждало этот блестящий подвиг. Но не Цицерон: среди радостного шума он шел медленно, как на похоронах, с глазами, опущенными в землю.

— После всех его выходок и банкротств я думал, что с ним покончено, — прошептал он мне, когда подошел к двери, — по крайней мере, на несколько ближайших лет.

Сенатор знаком велел мне идти за ним, и мы расположились в тенистом уголке сенакулума, где к нам вскоре присоединились Гортензий, Лукулл и Катон, — все трое тоже выглядели печальными.

— Чего же еще ждать от Цезаря? — мрачно спросил Гортензий. — Теперь он будет избираться в консулы?

— Думаю, что это обязательно. Вы согласны? — ответил Цицерон. — Цезарь легко может оплатить подготовку к выборам, — если он отдает двадцать миллионов казне, можете представить, сколько он кладет в свой карман.

Мимо нас с задумчивым видом прошел Помпей. Все замолчали и подождали, пока он не отойдет на изрядное расстояние.

— А вот идет Фараон. Думаю, сейчас он усиленно обдумывает произошедшее, — тихо проговорил Цицерон. — Знаете, к какому выводу пришел бы я на его месте?

— И к какому же? — спросил Катон.

— Я бы договорился с Цезарем.

Остальные покачали головами в знак несогласия.

— Этого никогда не случится, — сказал Гортензий. — Помпей не выносит, когда кто-то другой получает хоть чуточку славы.

— А вот сейчас он с этим смирится, — заметил Цицерон. — Вы, граждане, не помогли ему провести нужные законы, а Цезарь пообещает все, что угодно, и всю землю в придачу, за поддержку на выборах.

— По крайней мере, не этим летом, — твердо произнес Лукулл. — Между Римом и Атлантикой лежит слишком много гор и водных преград. Цезарь не успеет прибыть до того времени, когда надо будет заявить о своих намерениях.

— И не забывайте еще об одной вещи, — добавил Катон. — Цезарь потребует триумфа и будет вынужден оставаться за пределами города, пока не получит его.

— А мы сможем держать его там долгие годы, — заметил Лукулл, — так же, как он заставил меня ждать целых пять лет. Месть за эту обиду будет слаще любого, даже самого изысканного, блюда.

Однако Цицерона все это не убедило.

— Может, вы и правы, но я знаю из предыдущего опыта, что никогда не следует недооценивать нашего друга Гая.

Это было мудрое замечание, потому что через неделю из Испании прибыл новый гонец. И опять Целер громко зачитал сенаторам письмо: поскольку вновь завоеванные страны полностью подчинились власти Рима, Цезарь объявлял о своем возвращении.

— Наместники должны находиться в своих провинциях, пока это собрание не разрешит их покинуть. Предлагаю повелеть Цезарю остаться на своем месте, — высказался Катон.

— Поздно уже! — крикнул человек, стоявший у двери рядом со мной. — Я только что видел его на Марсовом поле.

— Это невозможно, — настаивал возбужденный Катон. — Последний раз, когда мы о нем слышали, он хвастал, что находится на берегу Атлантики.

Целер все-таки послал раба на Марсово поле, чтобы проверить слух. Час спустя тот возвратился и объявил, что все оказалось правдой: Цезарь обогнал собственного гонца и остановился в доме своего друга, за городской чертой.

Узнав об этом, Рим принялся лихорадочно восхвалять героя. На следующий день Цезарь направил в сенат своего посланца с просьбой предоставить ему триумф в сентябре, а до этого времени позволить участвовать в выборах заочно. Многие были готовы согласиться с его требованиями, понимая, что этого нового Цезаря, с его новоприобретенным богатством, почти невозможно остановить. Если бы выборы прошли в те дни, приверженцы Цезаря выиграли бы их. Однако каждый раз, когда вносилось предложение о триумфе, вставал Катон и забалтывал его. Он говорил об освобождении Рима от владычества царей. Он беспокоился о древних законах. Он докучал всем, требуя подчинить легионы сенату. Он не уставал повторять об опасности, возникавшей, если в выборах примет участие обладатель военного империя, — сегодня Цезарь просит о консульстве, завтра потребует его.

Сам Цицерон не принимал участия в спорах, но показывал, что поддерживает Катона, появляясь в сенате каждый раз, когда тот выступал, и усаживаясь на ближайшую к нему скамью. Время стремительно уходило, и казалось, что Цезарь не успеет вовремя заявить о своем желании избираться. Естественно, все ожидали, что он предпочтет триумф выборам: так поступил Помпей, так поступал каждый победоносный полководец в истории Рима — ничто в мире не могло сравниться со славой триумфатора. Но Цезарь был не тем человеком, который мог перепутать показную сторону власти с ее сущностью. Поздно днем, на четвертый день разглагольствований Катона, когда скамьи были почти пусты и на них лежали зеленые тени, в сенат вошел Цезарь. Сенаторы, которые находились в зале, числом около двадцати, не поверили своим глазам. Он снял военную одежду и надел тогу.

Цезарь поклонился председательствующему и занял свое место на первой скамье, напротив Цицерона. Он вежливо кивнул моему хозяину и стал слушать Катона. Но великий нравоучитель мгновенно растерял все свои слова. Потеряв желание говорить, он резко прервал свое выступление и сел.

А в следующем месяце Цезарь был единогласно избран консулом всеми центуриями — первый из кандидатов после Цицерона, достигший этого.

XVI

Теперь весь Рим ждал, что же будет делать Цезарь.

— Мы можем ожидать только одного, — заметил Цицерон, — что это будет совершенно неожиданным.

Так и произошло. Потребовалось пять месяцев, прежде чем Цезарь сделал свой следующий ловкий ход.

В конце декабря, незадолго до того, как Цезарь должен был принести клятву, к Цицерону наведался видный испанец Луций Корнелий Бальб.

Этому весьма примечательному существу было в то время сорок лет. Финикиец, он родился в Гадесе, занимался торговлей и славился своим богатством. Кожа его была темной, волосы и борода — цвета воронового крыла, а зубы и белки глаз — как полированная слоновая кость. Он очень быстро говорил, много смеялся, откидывая маленькую голову, как бы в восторге от услышанной остроты, и большинство самых скучных людей в Риме чувствовали себя в его присутствии неутомимыми шутниками. У Бальба был дар пристраиваться к могущественным людям — сначала к Помпею, под чьим началом он служил в Испании и благодаря которому получил римское гражданство, а затем к Цезарю, который подхватил его в Гадесе, будучи наместником, и назначил главным военным строителем во время покорения Лузитании, а затем привез в Рим как своего посыльного. Бальб знал всех, даже если эти «все» не знали его, и в то декабрьское утро он вошел к Цицерону с широко раскрытыми объятиями, как к ближайшему другу.

— Мой дорогой Цицерон, — сказал посетитель с резким выговором, — как ты поживаешь? Выглядишь ты просто прекрасно, как и всегда, когда мы встречаемся!

— Как видишь, я мало изменился, — Цицерон знаком предложил ему сесть. — А как поживает Цезарь?

— Великолепно, — ответил Бальб, — просто великолепно. Он просил меня передать тебе самые теплые приветствия и заверить в том, что он твой самый большой и верный друг во всем мире.

— Тирон, пора считать ложки, — обратился ко мне Цицерон. Бальб захлопал в ладоши, засучил ногами и буквально зашелся от смеха.

— Очень смешно — «считать ложки»! Я передам это Цезарю, ему очень понравится! Ложки! — Он вытер глаза и восстановил дыхание. — О боги! Но если серьезно, Цицерон, когда Цезарь предлагает свою дружбу, он делает это не просто так. Он считает, что в этом мире дела гораздо важнее слов.

Перед Цицероном лежала гора свитков, требовавших его внимания, поэтому он устало сказал:

— Бальб, ты, видимо, пришел с поручением. Говори и не тяни время, хорошо?

— Ну конечно. Ты очень занят, я же вижу. Прости меня. — он прижал руку к сердцу. — Цезарь просил меня передать тебе, что они с Помпеем договорились. Они собираются раз и навсегда решить вопрос с земельными преобразованиями.

— И на каких же условиях? — спросил хозяин у Бальба, при этом взглянув на меня: все происходило именно так, как он и предсказывал.

— Общественные земли в Кампании поделят между разоруженными легионерами Помпея и теми римскими бедняками, которые захотят получить надел. Всем будет руководить совет из двадцати человек. Цезарь очень надеется на твою поддержку.

— Но ведь это почти тот же закон, который он пытался протащить в начале моего консульства! — недоверчиво рассмеялся Цицерон — Я тогда выступил против.

— Да, но с одним большим отличием, — сказал Бальб, состроив гримасу. — Только пусть это останется между нами, хорошо? — Его брови танцевали от восторга. Розовым языком он провел по краю своих белых зубов. — Кроме гласного совета из двадцати человек, будет еще один, внутренний, негласный, из пяти человек. Именно он станет принимать все решения. Цезарь будет польщен — на самом деле польщен, — если ты согласишься войти него.

— Правда? А кто же остальные четверо?

Услышанное стало для Отца Отечества полной неожиданностью.

— Кроме тебя — Цезарь, Помпей, тот, чье имя назовут позже… — Бальб помолчал, чтобы усилить впечатление от своих слов, как фокусник, собирающийся достать из пустой шляпы заморскую птичку, — и Красс.

До этой минуты Цицерон смотрел на испанца с некоторым презрением, как смотрят на шута — одну из тех рыбешек, которые кормятся вокруг крупных хищников, государственных дельцов. Теперь же хозяин поглядел на него с любопытством.

— Красс, — повторил он. — Но он смертельно ненавидит Помпея. Как же он сможет сидеть рядом с ним в совете из пяти человек?

— Красс — близкий друг Цезаря. И Помпей тоже близкий друг Цезаря. Поэтому ради блага государства Цезарь подрядился быть сватом.

— Думаю, он поступил так ради собственного блага. Но это не сработает!

— Именно это и сработает. Три человека встретились и договорились между собой. И ничто в Риме не устоит против такого союза.

— Но если все уже решено, при чем здесь я?

— Ты — Отец Отечества и влиятелен, как никто другой.

— Выходит, меня приглашают в последнюю минуту, чтобы придать всему этому приличный вид?

— Нет, конечно нет. Ты будешь полноправным участником, полноправным во всех смыслах. Цезарь просил передать тебе, что ни одно решение, касающееся управления империей, не будет принято без твоего согласия.

— Значит, совет становится истинным правительством страны?

— Именно.

— И сколько времени он будет существовать?

— Прости?

— Когда его распустят?

— Его никогда не распустят. Он будет существовать всегда.

— Но это возмутительно! В нашей истории нет подобных примеров. Это первый шаг на пути к диктатуре!

— Мой дорогой Цицерон, послушай…

— Ежегодные выборы станут ненужными. Консулы сделаются орудиями в чужих руках, а сенат можно будет упразднить. Внутренний совет станет распределять землю и вводить налоги.

— Это принесет нам устойчивость.

— Это принесет нам власть мошенников!

— Так что же, ты отказываешься от предложения Цезаря?

— Скажи своему хозяину, что я благодарен ему за внимание и уважение, что я не желаю в жизни ничего, кроме его дружбы, но на это предложение никогда не соглашусь.

— Ну что же, — сказал Бальб, и было видно, что он поражен, — он будет разочарован, так же как Помпей и Красс. Думаю, они захотят получить твердые заверения в том, что ты не станешь выступать против них.

— Конечно захотят!

— Да, потому что им не нужны внезапные неприятности. Ты же понимаешь, если им придется столкнуться с противодействием, они должны быть к этому готовы.

— Можешь передать им, что я больше года сражался за то, чтобы ветеранов Помпея справедливо вознаградили, и сражался большей частью с Крассом. Можешь передать им, что от этого я не отступлюсь, — произнес Цицерон, едва сдерживаясь. — Но я не хочу участвовать в тайных переговорах с целью привести к власти кучку злонамеренных людей. Это будет издевательством над всем, за что я боролся. А теперь, я думаю, ты можешь убираться.

Бальб убрался. Цицерон молча сидел в своей библиотеке, пока я на цыпочках ходил вокруг него и раскладывал почту.

— Нет, ты только представь себе, — сказал он мне наконец, — послать средиземноморского торговца коврами, чтобы он предложил мне пятую часть страны по сходной цене… Наш Цезарь считает себя очень порядочным человеком, а в действительности он просто мелкий проходимец.

— Надо ждать беды, — предупредил я.

— Ну так пусть она приходит. Я не боюсь.

Но было видно, что хозяин боится. И здесь опять проявилась та его черта, которой я всегда восхищался, — находить верное решение в самой тревожной обстановке. Цицерон, по всей видимости, понимал, что с этого дня его положение в Риме станет невыносимым. После длительных размышлений он произнес:

— Пока вещал этот испанский проходимец, я вспоминал то, что Каллиопа говорит мне в моем стихотворном жизнеописании. Ты помнишь эти строки? — Он прикрыл глаза и процитировал по памяти:

Но своему ты пути, что в юности ранней ты выбрал

И что доныне держал столь доблестно, смело, как консул,

Верен останься; умножь хвалу ты и славу у честных людей…[75]

У меня тоже есть недостатки, Тирон, и ты их знаешь лучше всех, не стоит сейчас на них останавливаться, — но я не такой, как Помпей, Цезарь или Красс. Что бы я ни делал, какие бы ошибки ни совершал, я делал это ради моей страны; они же делают все ради себя, даже когда поддерживают предателя Катилину… — Хозяин тяжело вздохнул; казалось, что он сам удивлен своей твердостью. — Ну вот и пришел конец мечтам о спокойной старости, примирении с врагами, власти, богатстве, расположении народа…

Он сложил руки и стал рассматривать свои ноги.

— Слишком многое стоит на кону, — сказал я.

— Да, многое. Может, тебе стоит догнать Бальба и сказать, что я передумал?

— Так мне бежать? — спросил я с готовностью: так хотелось пожить спокойно…

Но, казалось, Цицерон меня не слышит. Он продолжил размышлять об истории и мужестве, а я вернулся к его письмам.

Я надеялся, что Трехглавое Чудовище — как прозвали триумвират Цезаря, Помпея и Красса — повторит свое предложение, но больше к Цицерону от них никто не приходил. На следующей неделе Цезарь стал консулом и сразу предложил свой закон сенату. Я наблюдал, стоя у двери, вместе с толпой зевак, толкавшихся локтями, как он спрашивает у старших сенаторов их мнение относительно закона. Начал он с Помпея. Естественно, Великий Человек поддержал закон, как и Красс. Следующим оказался Цицерон, который под пристальным взглядом Цезаря все-таки дал свое согласие — правда, со множеством оговорок. Гортензий был против. Лукулл был против. Целер был против. Когда же Цезарь, следуя списку, дошел до Катона, тот тоже высказался против. Однако, вместо того чтобы изложить свое мнение и сесть на скамью, как все до него, Катон продолжил делать разоблачения, уходя все дальше вглубь истории в поисках примеров, пытаясь доказать, что общественные земли всегда были всенародной собственностью и ими не могут распоряжаться по своему усмотрению государственные деятели, «которые сегодня есть, а завтра их уже и след простыл».

Через час стало очевидно, что он не собирается заканчивать, взяв на вооружение свой излюбленный способ — забалтывание. Цезарь все больше и больше терял терпение и начал притопывать ногой. Наконец он встал.

— Мы достаточно слушали тебя, — прервал он Катона на середине предложения, — а теперь, лицемерный пустослов, сядь и дай выступить другим.

— Каждый сенатор имеет право говорить столько, сколько он считает нужным, — ответил Катон. — Ты должен изучить правила этого собрания, если хочешь здесь председательствовать.

С этими словами он продолжил свое выступление.

— Сядь на место, — прорычал Цезарь.

— Меня ты не запугаешь, — сказал Катон и отказался покинуть трибуну.

Вы когда-нибудь видели, как сокол вертит головой из стороны в сторону, высматривая добычу? Именно так выглядел Цезарь в ту минуту. Его патрицианский профиль наклонился сначала вправо, потом влево, после чего он вытянул длинный палец, поманил начальника своих ликторов, указал на Катона и распорядился:

— Уберите его.

Ликтор-проксима колебался.

— Я сказал, — повторил Цезарь громовым голосом, — уберите его.

Напуганному парню не пришлось повторять дважды. Собрав с полдесятка своих подчиненных, он направился в сторону Катона, который не умолк даже тогда, когда ликторы взяли его под руки и потащили к выходу; один из них нес его казначейские таблички. Сенаторы в ужасе наблюдали за всем этим.

— Что с ним сделать? — выкрикнул ликтор-проксима.

— Бросьте его в Карцер, — велел Цезарь, — и пусть пару дней выступает перед крысами.

Когда Катона вытащили из зала, некоторые сенаторы стали возмущаться тем, как с ним обошлись. Великого стоика протащили мимо меня — он не прекращал говорить что-то о скантийских лесах. Целер встал с первой скамьи и поспешил за Катоном, за ним последовал Лукулл и, наконец, второй консул — Марк Бибул. По моим подсчетам, свое отношение к происходящему выразили таким образом около сорока сенаторов. Цезарь спустился с возвышения и попытался остановить кое-кого. Помню, как он поймал за руку старого Петрея, который разбил Катилину под Пизами.

— Петрей, — сказал он, — ты такой же солдат, как и я. Почему ты уходишь?

— Потому что я, — сказал Петрей, освобождаясь, — скорее пойду в тюрьму с Катоном, чем останусь в сенате с тобой.

— Тогда иди! — крикнул ему вслед Цезарь. — И вы все тоже можете убираться! Но запомните: пока я консул, воля народа Рима не будет зависеть от крючкотворства и древних обычаев. Этот закон предложат народу, хотите вы этого или нет. И голосование по нему состоится в конце месяца!

Консул вернулся к своему креслу и осмотрел зал в поисках смельчаков, которые пойдут против его воли.

Цицерон остался сидеть на своем месте. После заседания к нему подошел Гортензий и с упреком спросил, почему Отец Отечества не вышел вместе со всеми остальными.

— Не надо сваливать на меня вину за то, что вы все натворили, — ответил Цицерон. — Я предупреждал вас, что произойдет, если вы не захотите пойти навстречу Помпею.

Однако я видел, что он смущен, и, как только представилась возможность, Цицерон отправился домой.

— Я попал в ужасное положение, — пожаловался он, пока мы взбирались на холм. — Я ничего не получил, поддержав Цезаря, а его противники теперь считают меня перебежчиком. Похоже, я перехитрил сам себя!

В любое другое время Цезарь проиграл бы или был бы вынужден искать соглашения. Ведь против его предложения в первую очередь выступил второй консул, Бибул, гордый и вспыльчивый патриций. Главным несчастьем в его жизни стало то, что он был консулом одновременно с Цезарем, затмившим своего сотоварища настолько, что люди часто забывали его имя.

— Я устал быть Поллуксом при этом Касторе, — злобно заявил Бибул и объявил, что теперь, когда он председательствует в сенате, все изменится.

Кроме того, против Цезаря выступили ни много ни мало трое трибунов: Анхарий, Кальвин и Фанний — каждый наложил вето. Но Цезарь был готов добиваться своего, чего бы это ни стоило, и начал целенаправленно подрывать устои римского государства — дело, за которое, я в этом уверен, его будут проклинать до скончания века.

Сначала он включил в закон статью, согласно которой каждый сенатор должен был принести клятву, что он под страхом смерти не будет пытаться изменить закон после того, как тот будет занесен в кодекс. Затем Цезарь созвал народное собрание, на котором появились Красс и Помпей. Цицерон вместе с другими сенаторами наблюдал, как Помпей впервые выступил с прямым запугиванием.

— Это справедливый закон, — объявил он. — Мои люди проливали кровь за земли Рима, и будет справедливо, если они, вернувшись с войны, получат в награду их часть.

— А вдруг, — задал Цезарь заранее подготовленный вопрос, — противники закона перейдут к насильственным действиям?

— Если кто-то достанет меч, у меня есть щит, — ответил Помпей и, помедлив, добавил с подчеркнутой угрозой: — И я тоже достану свой меч.

Толпа заревела от восторга. Цицерон больше не мог выносить этого. Он повернулся, протолкался через сенаторов и покинул народное собрание.

Слова Помпея были открытым призывом к оружию. Через несколько дней Рим стал наполняться ветеранами Помпея. Тот заплатил им, чтобы они собрались со всей Италии, и разместил их в палатках за городской чертой или в дешевых римских гостиницах. С собой они привезли запрещенное оружие, которое скрывали до поры до времени, ожидая последнего дня января, на который назначили голосование. Тех сенаторов, которые выступали против закона, освистывали на улицах, а их дома забрасывали камнями.

Все эти безобразия по поручению триумвирата устраивал трибун Публий Ватиний, известный всем как самый уродливый человек в Риме. В детстве он переболел золотухой, так что его лицо и шею покрывали свисающие наросты сине-пурпурного цвета. У Ватиния были жидкие волосы и рахитичные ноги, поэтому при ходьбе его коленки расходились далеко в стороны, будто он только что слез с лошади или обмочился. При всем том он обладал определенной привлекательностью и совершенно не обращал внимания на то, что о нем говорили: на каждую шутку относительно его уродства он отвечал своей собственной, еще более смешной. Люди Помпея, как и плебеи, были чрезвычайно преданы ему. Он созвал множество собраний в поддержку закона Цезаря, а однажды даже заставил второго консула Бибула пройти через перекрестный допрос на помосте трибунов. Бибул постоянно пребывал в раздражении, и Ватиний, зная об этом, приказал своим сторонникам связать между собой несколько скамеек и довести эту дорожку от трибунского помоста до Карцера. Когда, будучи спрошен, Бибул резко осудил закон — «В этом году вы ни за что не получите этого закона, даже если вы все хотите его», — Ватиний задержал консула и заставил пройти по этим скамейкам прямо до тюрьмы, как захваченных пиратов заставляли идти по корабельному планширю.

Цицерон наблюдал за происходящим из своего сада, закутавшись в плащ из-за январского холода. Он чувствовал себя отвратительно и старался держаться подальше от всего этого. Кроме того, очень скоро на него свалились неприятности личного свойства.

Однажды утром, в самый разгар этих ужасных событий, я открыл дверь и увидел на нашем пороге Антония Гибриду. Я не видел Гибриду три с лишним года и поначалу не узнал его. Он очень растолстел от мясных блюд и вин Македонии и еще больше покраснел, словно его завернули в толстый слой красного жира. Когда я привел его в библиотеку, Цицерон вскочил, будто увидел призрак, что, в общем-то, было недалеко от истины: его прошлое явилось, чтобы получить по счетам. В начале своего консульства, когда они заключили сделку, Цицерон дал письменное согласие стать защитником Гибриды, если того когда-нибудь отдадут под суд: теперь его бывший сотоварищ пришел, чтобы получить обещанное. Вместе с ним был раб, который нес обвинительный приговор, и, когда Гибрида протянул свиток Цицерону, рука хозяина тряслась так, что я испугался: не хватит ли его удар? Цицерон поднес свиток к свету, чтобы прочитать.

— И когда тебе это вручили?

— Сегодня.

— Ты понимаешь, что это такое, да?

— Нет. Именно поэтому я принес этот чертов свиток прямо тебе. Никогда не мог разобраться в этой судебной чепухе.

— Это предписание явиться в суд по обвинению в государственной измене. — Цицерон читал свиток со все возрастающим удивлением. — Странно. Я думал, что тебя прихватят за мздоимство.

— Послушай, Цицерон, у тебя вина не найдется?

— Подожди минуту. Давай потерпим, чтобы решить все на трезвую голову. Здесь говорится, что ты потерял войско в Истрии.

— Только пехоту.

— Только пехоту! — рассмеялся Цицерон. — И когда же это произошло?

— Год назад.

— И кто обвинитель? Его уже назначили?

— Да, вчера он принес клятву. Это молодой Целий Руф, которому ты покровительствуешь.

Цицерон был потрясен. Ни для кого не было тайной, что Руф полностью отошел от своего бывшего наставника. Но он решил начать общественную жизнь с обвинения бывшего соконсула Цицерона — настоящее предательство. Хозяин даже сел, так он был подавлен.

— А я думал, что это Помпей хочет непременно засудить тебя, — сказал он.

— Именно так.

— Тогда почему он позволяет Руфу участвовать в столь важном деле?

— Не знаю. Так как насчет вина?

— Да забудь ты об этом проклятом вине хоть на минуту! — Цицерон скатал свиток и теперь похлопывал им по ладони. — Мне это не нравится. Руф слишком много обо мне знает. Он может вспомнить что угодно. — Хозяин бросил свиток на колени Гибриде. — Тебе надо найти другого защитника.

— Но я хочу, чтобы меня защищал именно ты! Ведь ты самый лучший! И потом, ты не забыл, что у нас есть договоренность? Я передаю тебе часть денег, а ты прикрываешь меня от обвинений.

— Я согласился защищать тебя против обвинений во взяточничестве, но ничего не говорил о государственной измене.

— Это нечестно. Ты нарушаешь наши договоренности.

— Послушай, Гибрида, я готов выступить в твою защиту как свидетель, но это может быть ловушкой, устроенной Крассом или Цезарем, и я буду последним глупцом, если попадусь в нее.

Глаза Гибриды, глубоко спрятанные в складках жира, все еще были синими-синими, как сапфиры, воткнутые в кусок красной глины.

— Люди говорят, что ты здорово преуспел за это время. Везде собственные дома…

Цицерон устало отмахнулся:

— Не пытайся угрожать мне.

— Все это, — Гибрида обвел рукой вокруг, — очень красиво. А люди знают, откуда ты взял деньги?

— Предупреждаю: я могу так же легко стать свидетелем обвинения, как и защиты.

Но угроза звучала очень слабо, и Цицерон, видимо, сам понял это, потому что провел руками по лицу, как бы отгоняя неприятное видение.

— Думаю, нам надо выпить, — сказал Гибрида с глубоким удовлетворением. — После выпивки жизнь всегда кажется веселее.

Вечером, перед голосованием по закону Цезаря, мы слышали громкий шум, поднимавшийся с форума, — стук молотков, визжание пил, пьяное пение, приветствия, ор и звуки бьющейся посуды. Наутро за храмом Кастора, где должно было проходить голосование, поднялся коричневый дым.

Цицерон тщательно оделся и спустился на форум в сопровождении двух телохранителей, двух домочадцев — меня и младшего письмоводителя — и полудесятка клиентов, которые хотели, чтобы их увидели рядом с ним. Все дороги и проулки, что вели к месту голосования, были забиты жителями города. Многие из них, узнав Цицерона, расступались, давая ему пройти. Но почти столько же горожан намеренно встали у него на пути, и телохранителям Цицерона приходилось расчищать нам дорогу. Мы с трудом продвигались вперед, и, когда наконец подошли достаточно близко, чтобы видеть ступени храма, Цезарь уже начал свое выступление. С такого расстояния почти ничего не было слышно. Между нами и храмом стояла плотно сбитая многотысячная толпа. Большинство людей, похоже, были ветеранами Помпея: они провели на площади ночь, разжигая костры для обогрева и приготовления пищи.

— Эти люди не пришли на собрание, — заметил Цицерон, — а полностью завладели им.

Через некоторое время от Священной дороги, с другой стороны толпы, донесся шум, и распространился слух, что там появился Бибул с тремя трибунами, готовыми наложить вето. С их стороны это был очень смелый поступок. Стоявшие вокруг нас люди стали вытаскивать из-под одежды ножи и даже мечи. Было понятно, что Бибул и его сторонники не смогут пробиться к ступеням храма. Мы не видели их самих и могли следить за тем, как они продвигаются, только по гомону и мелькавшим в воздухе кулакам. Трибунов отсекли на дальних подступах к храму, однако Бибулу, а за ним и Катону, которого освободили из тюрьмы, удалось достичь своей цели.

Отбиваясь от людей, пытавшихся его остановить, второй консул взобрался на помост. Его тога была разорвана, одно плечо оголено, а по лицу текла кровь. Цезарь мельком взглянул на него, но своей речи не прервал. Охваченная яростью толпа оглушительно шумела. Бибул показал на небеса и провел ребром ладони по шее. Ему пришлось повторить это несколько раз, пока не стало ясно, что он, как консул, изучил знамения и те оказались неблагоприятными, поэтому ничего нельзя предпринимать. И все-таки Цезарь не обращал на него внимания. А потом на помосте появились два крепких молодчика, несших большую открытую бочку вроде тех, в которые собирают дождевую воду. Они подняли ее над головой Бибула и опрокинули содержимое на него. Должно быть, люди испражнялись в эту бочку всю ночь: она почти до краев была заполнена вонючей коричневой жидкостью, которая мгновенно залила Бибула. Он попытался отступить, поскользнулся и упал на спину, ударившись так сильно, что на мгновение замер, не шевелясь. Однако, увидев, что на помост поднимают еще одну бочку, он предпочел уползти с помоста на четвереньках под оглушительный хохот тысяч горожан. Бибул и его сторонники исчезли с форума и нашли убежище в храме Юпитера-охранителя, из которого Цицерон своей речью изгнал Сергия Катилину.

Именно в этих невероятных условиях был принят земельный закон Цезаря, даровавший участки двадцати тысячам ветеранов Помпея и, после них, тем городским беднякам, которые смогли доказать, что у них больше трех детей. Цицерон не стал дожидаться подсчетов — все было очевидно — и вернулся домой, не став общаться ни с кем, даже с Теренцией.

На следующий день ветераны Помпея вновь вышли на улицы. Они провели всю ночь в празднованиях, а теперь переключили внимание на сенат, столпившись на форуме и ожидая, посмеют ли сенаторы поставить под сомнение законность вчерашнего голосования. Ветераны оставили узкий проход, по которому могло пройти не больше трех-четырех человек в ряд, и я чувствовал себя очень неуютно, когда шел по нему вслед за Цицероном, хотя его провожали вполне дружелюбными выкриками: «Давай, Цицерон!», «Не забудь о нас, Цицерон!». Внутри здания я увидел удручающую картину. Было первое число месяца, и Бибул с забинтованной головой занял кресло председательствующего. Он сразу же встал и потребовал осудить отвратительную жестокость, имевшую место накануне, подчеркнув, что принятый закон не имеет силы, потому что знамения были неблагоприятны. Но никто не хотел брать на себя такую ответственность — за стенами стояло несколько сотен хорошо вооруженных людей. Столкнувшись с молчанием, Бибул взорвался.

— Правительство республики превратилось в карикатуру на само себя! — выкрикнул он. — Я не хочу принимать в этом участия! Вы показали себя недостойными имени римских сенаторов! Я не буду собирать вас на заседания в те дни, когда председательствую в сенате. Оставайтесь дома, граждане, как сделаю я, загляните себе в душу и задайтесь вопросом, с честью ли вы вышли из этого испытания.

Многие склонили головы, пряча глаза от стыда. Но Цезарь, который сидел между Помпеем и Крассом и слушал все это с легкой усмешкой на губах, немедленно встал и сказал:

— Прежде чем Марк Бибул и его душа покинут это помещение и заседания прервутся на месяц, хочу напомнить, что согласно принятому закону мы должны поклясться не изменять его. Поэтому предлагаю всем пройти на Капитолийскую площадь и произнести слова клятвы, а заодно показать гражданам Рима, что мы едины.

Катон, с рукой на перевязи, тут же вскочил на ноги.

— Это возмутительно! — запротестовал он, недовольный тем, что духовным вождем противников триумвирата на какое-то время стал Бибул. — Я не подпишусь под вашим неправедным законом!

— И я тоже, — откликнулся Целер, который отложил ради борьбы с Цезарем свой отъезд в Дальнюю Галлию. Еще несколько сенаторов сказали то же самое. Среди них я заметил молодого Марка Фавония, приверженца Катона, и бывшего консула Луция Геллия, которому было уже за семьдесят.

— Тогда пусть это останется на вашей совести, — пожал плечами Цезарь. — Но помните — за отказ выполнять закон полагается смертная казнь.

Я не думал, что Цицерон захочет говорить, но он очень медленно поднялся на ноги, и все, из уважения к нему, замолчали.

— Я не против этого закона, — заявил он, глядя прямо в глаза Цезарю, — однако я полностью осуждаю способы, с помощью которых он был принят. И тем не менее, — продолжил он, повернувшись лицом к сенату, — это закон, который хотят простые люди, и согласно ему мы должны дать клятву. Поэтому я говорю Катону, и Целеру, и другим моим друзьям, которые ныне предпочитают играть в героев: народ не поймет вас, потому что нельзя бороться с нарушением закона, продолжая его нарушать, и при этом ожидать, что вас будут уважать за это. Граждане, нас ждут тяжелые времена. Может быть, сейчас вы думаете, что Рим уже не нужен вам; но поверьте, что вы еще нужны Риму. Сохраните себя для будущих сражений, не жертвуйте собой в том, которое уже проиграно.

Его речь произвела впечатление, и, когда сенаторы вышли из здания, почти все направились на Капитолий вслед за Отцом Отечества, где и произнесли слова клятвы.

Когда ветераны Помпея увидели, что́ собираются сделать сенаторы, они приветствовали их громкими криками (Бибул, Катон и Целер вышли из здания позже). Священный камень Юпитера, упавший с небес много веков назад, вынесли из храма, и сенаторы выстроились в очередь, чтобы положить на него руку и поклясться соблюдать закон. И хотя они делали то, чего добивался Цезарь, тот выглядел обеспокоенным. Я видел, как он подошел к Цицерону, отвел его в сторону и стал что-то объяснять с очень серьезным видом. Позже я спросил Цицерона, что говорил ему Цезарь.

— Он поблагодарил меня за сказанное в сенате, — ответил хозяин. — Однако отметил, что ему не понравился дух моего выступления и он надеется, что я не собираюсь чинить препятствия ему, Помпею или Крассу. Если же это произойдет, ему придется принять меры, а это сильно его расстроит. Он сказал, что предложил мне присоединиться к их совету, но я отказался и теперь должен пожинать плоды своего отказа. Как тебе все это нравится? — Хозяин грязно выругался, что было совсем не похоже на него, и добавил: — Катул был прав: эту змею следовало раздавить, когда у меня имелась такая возможность.

XVII

Несмотря на свое возмущение, Цицерон не принимал участия в общественной жизни весь следующий месяц — что было не так уж сложно, так как сенат не собирался на заседания. Бибул заперся у себя в доме и отказывался выходить, а Цезарь объявил, что он будет управлять страной через народное собрание, которое Ватиний, как трибун, собирал от его имени. Бибул в ответ на это дал знать, что он, как консул, постоянно изучает знамения у себя на крыше и они по-прежнему неблагоприятны — поэтому любая государственная деятельность остается незаконной. В ответ Цезарь приказал устроить перед домом Бибула несколько шумных выходок и продолжил принимать законы посредством народного собрания, не обращая внимания на то, что говорил второй консул (Цицерон остроумно заметил, что Рим живет при совместном консульстве Юлия и Цезаря). Вообще-то, управление через народ было совершенно правомерным — есть ли что-нибудь более честное? — но этот «народ» был толпой, которой руководил Ватиний, и все, кто выступал против желаний Цезаря, быстро замолкали. Римская республика стала диктатурой во всем, кроме названия, и многие уважаемые сенаторы возмущались этим. Но так как Цезаря поддерживали Помпей и Красс, мало кто решался высказываться вслух. Цицерон предпочитал оставаться в своей библиотеке и не принимать во всем этом участия. Однако в конце марта он был вынужден появиться на форуме, чтобы защищать Гибриду от обвинения в государственной измене. К его неудовольствию, слушания должны были происходить на самом комиции, прямо перед зданием сената. Полукруглые ступени ростр, похожие на амфитеатр, были отгорожены для размещения судей и присяжных, и перед ними уже собралась большая толпа зевак, жаждавших услышать, как великий оратор будет защищать своего клиента, чья вина была очевидна для всех.

— Ну что же, Тирон, — тихо сказал мне Цицерон, когда я открыл свой футляр для свитков и достал его заметки, — вот доказательство, что и у богов есть чувство юмора: именно здесь мне приходится защищать этого негодяя! — Он повернулся и улыбнулся Гибриде, который с трудом взбирался на помост. — Доброе утро, Гибрида. Надеюсь, ты сдержал свое обещание и не пил вина за завтраком? Сегодня нам надо мыслить ясно и трезво!

— Конечно, — ответил Гибрида, однако по тому, как он взбирался на ступени, и по его неразборчивой речи было видно, что полностью воздержаться ему не удалось.

Кроме меня и всегдашних писцов, Цицерон привел на суд в помощь себе своего зятя Фруги. В отличие от Цицерона, Руф появился один, и, когда я увидел его идущим к нам через комиций в сопровождении одного письмоводителя, у меня исчезла последняя слабая надежда на благоприятный исход дела. Руфу не было еще и двадцати трех лет, и он только что вернулся из Африки, где провел год на службе у наместника. Уехал он туда мальчиком, а вернулся мужчиной, и я понял, что резкое различие между этим загорелым, высоким обвинителем и толстым, опухшим Гибридой стоило последнему десятка голосов присяжных еще до того, как начался суд. Цицерон также проигрывал от сравнения с ним. Он был в два раза старше Руфа, подошедшего, чтобы пожать руку своему противнику и пожелать ему удачи, и выглядел сутулым и потасканным. На стене бань можно было бы поместить объявление об этом суде: «Молодость против Старости». Далее полукругом расположились шестьдесят присяжных, а претор, высокомерный Корнелий Лентул Клодиан, уселся в судейское кресло между обвинителем и защитником.

Первым выступал Руф. Как мы скоро поняли, он был гораздо более внимательным учеником Цицерона, чем можно было предположить. Свое обвинение Руф разделил на пять частей: первое — Гибрида сосредоточил все свои усилия на выкачивании из Македонии денег для собственных нужд; второе — деньги, которые должны были идти его солдатам, были присвоены им; третье — он не исполнил свой начальнический долг во время похода к берегам Черного моря для замирения взбунтовавшихся племен; четвертое — он показал себя трусом на поле битвы, сбежав от врага; пятое — из-за его неумелых действий империя потеряла земли вокруг Гистрии, в нижнем течении Данубия.

Руф вещал со смесью священного негодования и убийственной насмешки, достойной самого мастера в его лучшие годы. Особенно хорошо я запомнил яркое описание того, как Гибрида нарушил свой долг утром перед битвой с бунтовщиками.

— Этого человека нашли пьяным до бесчувствия, — рассказывал Руф, прохаживаясь за спиной Гибриды и указывая на него пальцем, словно тот был выставленной напоказ диковиной, — храпящим во всю силу своих легких и временами икающим, а уважаемые женщины, проживавшие вместе с ним, раскинулись в вольных позах на кушетках или на полу. Полумертвые от ужаса, знавшие, что враг близко, они тормошили Гибриду, звали его по имени и пытались усадить, но тщетно; некоторые шептали ему на ухо непристойности; одна или две залепили пару звонких пощечин. Он узнал их голоса и почувствовал прикосновения, поэтому попытался обнять ближайшую к себе. Наместник был слишком возбужден, чтобы спать, и слишком пьян, чтобы бодрствовать: хмельной, едва проснувшийся, он попал в руки своих центурионов и любовниц.

Обращаю ваше внимание на то, что Руф говорил без каких-либо записей, по памяти. Одного этого случая было достаточно для приговора. Но главные свидетели обвинения — несколько начальников Гибриды, пара его любовниц и заведующий войсковым хозяйством — подлили масла в огонь. В конце дня Цицерон поздравил Руфа с блестящим выступлением, а вечером честно предложил своему помрачневшему клиенту продать недвижимость в Риме за любые деньги и купить на них драгоценности, которые легко взять с собой в изгнание.

— Ты должен приготовиться к худшему.

Я не буду описывать все подробности. Скажу только, что, хотя Цицерон использовал все свое умение, стараясь разрушить обвинения Руфа, у него ничего не вышло, а свидетели, которых представил Гибрида, были очень ненадежными — в основном его старые собутыльники или чиновники, которых он подкупил. К концу четвертого дня неясным остался только один вопрос: должен ли Цицерон вызвать Гибриду для дачи показаний, в слабой надежде разжалобить присяжных, или Гибриде надо смириться с поражением и тихо покинуть Рим до вынесения приговора, избежав позора быть вышвырнутым из города? Цицерон пригласил Гибриду в библиотеку, чтобы принять совместное решение.

— Как ты считаешь, что я должен сделать? — спросил Гибрида.

— На твоем месте я бы уехал, — ответил Цицерон, жаждавший положить конец собственным мучениям. — Боюсь, твои показания только ухудшат положение. Зачем доставлять Руфу такое удовольствие?

При этих словах Гибрида сломался.

— Что я сделал этому молодому человеку, почему он хочет уничтожить меня таким способом?

И он залился слезами жалости к самому себе.

— Послушай, Гибрида, возьми себя в руки и вспомни своих великих предков. — Цицерон похлопал его по колену. — Здесь нет ничего личного. Это просто умный молодой человек из провинции, весьма честолюбивый. Он во многом похож на меня в его возрасте. К сожалению, ты дал ему прекрасную возможность прославиться, так же как Веррес дал ее мне.

— Будь он проклят! — неожиданно произнес Гибрида, выпрямляясь. — Я дам показания.

— Ты уверен в этом? Перекрестный допрос — не шутка.

— Ты согласился меня защищать, — сказал Гибрида, демонстрируя свой былой боевой дух. — Так давай же выстраивать защиту.

— Очень хорошо, — сказал Цицерон, с трудом скрывая разочарование. — В этом случае мы должны отрепетировать твои показания, а это займет время. Тирон, принеси-ка сенатору вина.

— Нет, — твердо отказался Гибрида. — Сегодня обойдемся без вина. Я пил всю свою публичную жизнь и хочу закончить ее трезвым.

Мы работали до поздней ночи, репетируя вопросы Цицерона и ответы Гибриды. После этого Цицерон взял на себя роль Руфа: он задавал бывшему сотоварищу самые неприятные вопросы, которые приходили ему в голову, и помогал тому находить наилучшие для него ответы. Я был удивлен, как быстро Гибрида все схватывал. Оба легли в полночь — Гибрида остался ночевать у нас — и встали на рассвете, чтобы продолжить свое занятие. Позже, когда мы вместе шли на суд — Гибрида со слугами впереди, — Цицерон сказал мне:

— Я начинаю понимать, почему он достиг таких высот. Если бы он показал свою хватку раньше, ему бы не пришлось думать сейчас об изгнании.

Когда мы пришли на комиций, Гибрида весело сказал:

— Все как раньше, Цицерон! Как во времена нашего консульства, когда мы плечом к плечу защищали республику!

Они вдвоем поднялись на помост, и, когда Цицерон объявил о том, что он вызывает Гибриду, по рядам присяжных пронесся шум любопытства. Я увидел, как Руф что-то сказал своему письмоводителю и тот достал стилус.

Гибриду быстро привели к присяге, и Цицерон задал ему все те вопросы, которые они отрепетировали накануне, начиная с военного опыта, полученного Гибридой у Суллы четверть века назад, и кончая его ролью в раскрытии заговора Катилины.

— Ведь в то время ты отбросил мысли о былой дружбе, — спросил Цезарь, — и возглавил войско сената, чтобы раздавить предателя, не так ли?

— Именно так.

— И ты прислал голову этого чудовища в сенат как доказательство твоей победы?

— Да.

— Запомните это хорошенько, — сказал Цицерон, обращаясь к присяжным. — Разве это похоже на действия предателя? Молодой Руф, сидящий здесь, поддерживал Катилину — пусть он попытается это опровергнуть, — а потому тихо сбежал из Рима, чтобы не разделить его судьбу. А сейчас он рискнул вернуться в Рим и имеет наглость обвинять в измене того самого человека, который спас всех нас! — Он опять повернулся к Гибриде. — А после того как ты покончил с Катилиной, ты освободил меня от необходимости править Македонией, с тем чтобы я мог выкорчевать все корни этого заговора?

— Так точно.

Допрос продолжался довольно долго — Цицерон вел Гибриду по его показаниям, как отец, который за ручку ведет своего сына по опасной тропе. Он попросил рассказать, как ему удалось законными способами повысить доходы от Македонии, как он отчитывался за каждую драхму, как набрал и вооружил два легиона и повел их через горы в опасный поход на восток, к Черному морю. Он поведал о том, как ужасные, воинственные племена — геты, бастарны и гистрийцы — нападали на колонну римлян, двигавшуюся по долине Дуная.

— Обвинение утверждает, что, услышав о больших силах противника, ты разделил свое войско на две части, забрав с собой конницу для собственной охраны и оставив пехоту беззащитной. Это правда?

— Нет, неправда.

— Ведь ты же отважно преследовал гистрийцев.

— Именно так.

— А пока тебя не было, бастарны переправились через Дунай и напали на пехоту с тыла?

— Правильно.

— И ты ничего не мог поделать?

— Боюсь, что ничего.

Гибрида наклонил голову и вытер глаза, как велел ему Цицерон.

— Должно быть, от рук варваров погибло много твоих друзей и товарищей по оружию.

— Да, очень много.

После долгого молчания — в суде стояла полнейшая тишина — Цицерон повернулся к присяжным:

— Война, граждане, иногда бывает жестокой и коварной, но при чем же здесь измена?

Он вернулся на свое место под длительные рукоплескания — не только зевак, но и кое-кого из присяжных. Впервые за все время у меня появилась надежда: вдруг искусство Цицерона как защитника снова выручит нас? Руф улыбнулся и сделал глоток разбавленного вина, прежде чем подняться на ноги. В ожидании перекрестного допроса он разминал плечи, как атлет, закинув руки за голову и вращая торсом в разные стороны. Когда я увидел это, мне показалось, что время повернуло вспять, и я вспомнил, как Цицерон посылал Руфа выполнять различные поручения и издевался над ним за небрежность в одежде и длину волос. А еще я вспомнил, как этот мальчик подворовывал у меня деньги, пил и играл на них всю ночь, а я все равно не мог долго злиться на него. Какие боги свели нас в этом суде?

Руф прошел к трибуне свидетелей совершенно спокойный. С тем же успехом он мог идти в таверну на встречу с приятелем.

— У тебя хорошая память, Антоний Гибрида?

— Думаю, да.

— Тогда, полагаю, ты помнишь раба, которого убили накануне твоего вступления в должность консула?

— Не уверен. Столько лет, так много рабов…

На лице Гибриды появилось удивление, и он недоуменно посмотрел на Цицерона.

— Но этого-то ты должен помнить? — настаивал Руф. — Он был из Смирны. Около двенадцати лет. Его тело сбросили в Тибр. Цицерон присутствовал при обнаружении останков. У него было перерезано горло и удалены все внутренности.

По суду пронесся крик ужаса, и мой рот пересох не только от воспоминаний о несчастном мальчике, но и оттого, что я понял, куда могут привести все эти вопросы. Цицерон тоже понял. Он немедленно вскочил и обратился к претору:

— Но ведь это совсем не важно. Смерть раба, случившаяся больше четырех лет назад, не имеет никакого отношения к тому, что произошло во время проигранной битвы на побережье Черного моря.

— Пусть обвинитель задаст свои вопросы, — решил Клодиан и философски добавил: — Я давно понял, что в жизни многие вещи взаимосвязаны.

— Теперь, когда ты сказал, я что-то припоминаю…

Гибрида, как и прежде, беспомощно смотрел на Цицерона.

— Надеюсь, — ответил Руф. — Не каждый день случается наблюдать за человеческим жертвоприношением! Думаю, даже для тебя, окруженного всяческими мерзостями, это редкость!

— Я ничего не знаю ни о каких человеческих жертвоприношениях, — пробормотал Гибрида.

— Его убил Катилина, а потом заставил тебя и остальных присутствующих поклясться…

— Разве? — Гибрида состроил гримасу, будто пытался вспомнить давние события. — Нет, не думаю. Нет, ты ошибаешься.

— Именно так он и поступил. И ты поклялся на крови этого зарезанного ребенка убить второго консула — того, кто сейчас сидит рядом с тобой и защищает тебя.

Эти слова произвели ошеломляющее воздействие, и, когда шум утих, Цицерон поднялся на ноги.

— Очень жаль, — сказал он, с сожалением качая головой, — очень жаль, потому что до этой минуты мой молодой друг искусно вел обвинение. Он ведь был моим учеником, граждане, и я искренне гордился и им, и самим собой как учителем. А вот сейчас он взял и разрушил всю свою работу этим невероятным утверждением. Боюсь, мне придется вновь заняться его обучением.

— Я знаю, что это правда, — ответил Руф, широко улыбаясь, — ведь ты сам рассказал мне об этом.

Всего на секунду Цицерон заколебался, и, к своему ужасу, я понял, что он совершенно забыл о своей беседе с Руфом много лет назад.

— Ты неблагодарный подлец, — резко произнес он, — я никогда не говорил ничего подобного.

— В первую неделю твоего консульства, через два дня после Латинских празднеств, ты позвал меня к себе домой и спросил, говорил ли Катилина в моем присутствии о том, что тебя надо убить. По твоим словам, Гибрида признался, что поклялся именно в этом на крови убитого мальчика. И еще ты попросил меня следить за всем, что происходит у Катилины.

— Полная ложь! — воскликнул Цицерон, но его волнение не смазало впечатления от точного и хладнокровного рассказа Руфа.

— Этому человеку ты доверял как своему сотоварищу, второму консулу, — продолжил Руф, спокойно указывая на Гибриду. — Этого человека ты посадил на шею жителям Македонии, сделав его наместником, зная, что он участвовал в гнусном убийстве и желает твоей смерти. А сегодня ты защищаешь его. Почему же?

— Я не должен отвечать на твои вопросы, мальчик.

— Вот вопрос, граждане: почему Цицерон, известный римский защитник, который создал себе имя, обвиняя продажных наместников, сейчас защищает вот этого? — обратился Руф к присяжным.

— Клодиан, прошу тебя, ради всех богов, наведи порядок у себя в суде. — Цицерон еще раз протянул руку к претору. — Это перекрестный допрос, а не разглагольствования обвинителя о защитнике.

— Он прав, Руф, — сказал претор, — вопросы должны касаться рассматриваемого дела.

— Но так оно и есть. Я утверждаю, что Гибрида и Цицерон сговорились.

— Этому нет никаких доказательств, — возмутился Цицерон.

— Нет, есть, — ответил Руф. — Меньше чем через год после того, как ты спустил Гибриду на многострадальных жителей Македонии, ты купил себе новое жилище, вон там! — и он указал на Палатинский холм, где стоял дом, освещенный лучами солнца. Головы всех присяжных повернулись в ту сторону. — Незадолго до этого за дом просили четырнадцать миллионов сестерциев! Четырнадцать миллионов! Спросите себя, граждане: где мог Цицерон, который кичится своим скромным происхождением, взять такую сумму, если не у того, кого он и запугивал, и защищал? Не у Антония Гибриды? Разве не правда, — он повернулся к обвиняемому, — что ты передавал часть денег, украденных в Македонии, своему сообщнику в Риме?

— Нет-нет, — возразил Гибрида. — Время от времени я посылал Цицерону небольшие подарки, — (оба договорились, что он скажет это, если Руф предъявит доказательства передачи денег), — но не более того.

— Подарки? — повторил Руф. Он еще раз взглянул, нарочито медленно, на дом Цицерона, заслоняясь рукой от яркого солнца. По террасе дома шла женщина под зонтиком, и я понял, что это Теренция. — Неплохой подарочек!

Цицерон сидел неподвижно и внимательно смотрел на Руфа. Некоторые присяжные в изумлении качали головами. Из толпы зевак донесся глумливый смех.

— Граждане, — закончил Руф. — Думаю, я закончил. Я показал, как из-за предательского небрежения Гибриды Рим потерял целую страну. Я явил вам его трусость и жадность. Я выяснил, как деньги, предназначенные для войска, оседали в его собственных сундуках. Тени легионеров, брошенных своим начальником и беспощадно убитых варварами, взывают о справедливости. Такому чудовищу нельзя было вверять высоких должностей, и этого не случилось бы, если бы не помощь его соконсула. Все успехи обвиняемого достигнуты кровью и развратом, и убийство несчастного мальчика — лишь небольшая часть всего этого. К сожалению, мертвых уже не вернуть, но, приговорив этого человека, вы очистите воздух Рима от его вони. Давайте сегодня же отправим Гибриду в изгнание.

Под продолжительные рукоплескания Руф занял свое место. Претор выглядел удивленным и попросил подтвердить, что обвинитель закончил свое выступление. Руф сделал соответствующий знак.

— Ну что ж. А я думал, что тебе понадобится по крайней мере еще один день, — заявил Клодиан. Он повернулся к Цицерону. — Ты хочешь выступить от имени защиты немедленно или предпочитаешь подождать до завтра, чтобы подготовиться?

Лицо Цицерона было пунцовым от возмущения, и я сразу понял, что он совершит серьезную ошибку, если начнет говорить сразу же, не успокоившись. Я сидел в стороне от писцов, прямо под помостом. Встав, я подошел к Цицерону и стал умолять его дать согласие на перенос слушаний. Но хозяин отмахнулся от меня прежде, чем я смог произнести хоть слово. В его глазах горел странный огонь. Не уверен даже, что он вообще заметил меня.

— Такую ложь, — произнес он с отвращением и встал, — такую ложь надо убивать немедленно, как таракана, а не позволять ей торжествовать целую ночь.

Площадь перед судом и так была полна народа, сейчас же люди спешили к комицию со всего форума. Цицерон, выступающий в суде, был одним из символов Рима, и никто не хотел пропустить его речь. Ни один из тех, кто составлял триумвират, не появился, однако в толпе я заметил их соглядатаев — Бальба, Афрания и Аррия. У меня не было времени рассматривать собравшихся: Цицерон начал говорить, и мне пришлось записывать.

— Должен признаться, — начал он, — что я без всякой радости шел в этот суд, дабы защищать моего старого друга и сотоварища Антония Гибриду. Однако человек, который ведет публичную жизнь в Риме так же долго, как я, имеет множество таких обязательств. Да, Руф, «обязательства» — это слово, которое тебе не дано понять, иначе ты не говорил бы обо мне подобным образом. Но сейчас я счастлив, что все-таки пришел сюда, так как наконец-то смогу сказать о том, о чем молчал долгие годы. Да, я работал вместе с Гибридой, нуждался в нем — и не скрываю этого. Я закрывал глаза на разницу во взглядах и подходах к жизни. Я закрывал глаза на многое, потому что у меня не было выбора. Чтобы спасти республику, мне требовались союзники, и я не очень следил за тем, откуда они берутся. Вспомните то ужасное время. Вы думаете, что Катилина действовал в одиночку? Вы думаете, что один человек, каким бы деятельным и развращенным он ни был, смог бы достичь того, чего достиг Катилина, — смог бы поставить этот город и нашу республику на грань разрушения, — если бы у него не было сторонников? Я не имею в виду эту шайку разорившихся патрициев, игроков, пьяниц, надушенных юношей и бродяг, которые все время вились вокруг него, среди них, кстати, был и наш самолюбивый молодой обвинитель. Нет, я имею в виду людей, кое-что значащих в нашем обществе. Людей, которые увидели в Катилине возможность удовлетворить свое собственное честолюбие, опасное и неистовое. Эти люди не были казнены по решению сената пятого декабря того памятного года и не погибли на поле битвы под натиском легионов Гибриды. Они не отправились в изгнание на основе моих свидетельских показаний. Они и сегодня свободны. Более того, они управляют республикой!

До этого Цицерона слушали в полной тишине. Теперь же многие слушатели выдохнули и повернулись к своим соседям, потрясенные услышанным. Бальб стал что-то записывать на восковой табличке. Я подумал: понимает ли хозяин, что он делает? И рискнул взглянуть на Цицерона. Казалось, ему было неведомо, где он: сенатор забыл о суде, о присутствующих, обо мне, о раскладах в государственных делах и хотел только выговориться.

— Эти люди сделали Катилину тем, кем он стал. Без них он был бы ничем. Они предоставили ему голоса, деньги, помощь и защиту. Они говорили за него в сенате, в судах и на народных собраниях. Они прикрывали его, подкармливали его и даже снабжали оружием, необходимым для свержения правительства. — (В этом месте у меня отмечено, что из толпы вновь раздались громкие крики.) — До сегодняшнего дня, граждане, я не понимал, что мне пришлось столкнуться с двумя заговорами. Один из них я уничтожил, но за ним скрывался второй — и этот второй, внутренний заговор все еще существует. Римляне! Оглянитесь вокруг, и вы увидите, как он процветает! Это управление при помощи тайного совета и ужаса на наших улицах. Это управление при помощи незаконных способов и всеобщего подкупа. Боги, и вы обвиняете Гибриду в продажности? Да он беспомощен и беззащитен, как ребенок, по сравнению с Цезарем и его дружками! И сам этот суд — еще одно тому доказательство. Вы думаете, что Руф — единственный творец обвинения? Этот новичок в своем деле, который только что отрастил свою первую бороду? Какое заблуждение! Эти нападки, эти так называемые свидетельства, все они призваны опорочить не только Гибриду, но и меня — мое положение в обществе, мое консульство, то, что я всегда отстаивал. Люди, стоящие за Руфом, хотят разрушить наследие нашей республики ради своих извращенных целей. Но для того чтобы этого достичь — простите меня за хвастовство, я знаю за собой этот грех, — для этого им необходимо сначала уничтожить меня. Граждане, сегодня, в этот день и час, в этом суде, вы можете войти в историю. В том, что Гибрида совершал ошибки, я не сомневаюсь. Я с грустью соглашаюсь с тем, что он сам выпачкал себя в этих нечистотах. Но забудьте на минуту о его грехах, и вы увидите перед собой того человека, который вместе со мной боролся с чудовищем, угрожавшим нашему городу четыре года назад. Без его поддержки наемный убийца покончил бы со мной в самом начале моего консульского срока. Тогда он меня не бросил, а сейчас я не брошу его. Умоляю вас, оправдайте его, оставьте его в Риме, и с помощью наших древних богов мы вновь заставим воссиять свет свободы в городе наших предков!

Так говорил Цицерон, но, когда он сел на свое место, рукоплескания были очень жидкими — в основном слышался удивленный гомон. Я поискал глазами Бальба, однако тот уже исчез. Тогда я со своими записями подошел к Цицерону и поздравил его с сильной речью.

— Ты все записал? — спросил он и, когда я это подтвердил, велел мне сделать копию речи, как только мы придем домой, и спрятать ее в надежном месте. — Думаю, запись уже едет к Цезарю, — добавил хозяин. — Я видел, как Бальб записывал почти с той же скоростью, с какой я говорил. Мы должны быть уверены, что у нас есть точная запись — на тот случай, если этот вопрос поднимут в сенате.

Я не мог больше с ним говорить: претор распорядился, чтобы голосование началось немедленно. Я посмотрел на небо — была середина дня; жаркое солнце стояло в самом зените. Я вернулся на место и смотрел, как урна заполняется жетонами, переходя из рук в руки. Цицерон и Гибрида тоже наблюдали за этим, сидя рядом, слишком возбужденные, чтобы говорить. Я подумал о тех судах, на которых присутствовал, и о том, что все они заканчивались одним и тем же — томительным периодом ожидания. Наконец писцы закончили подсчет голосов и сообщили претору итоги. Он встал, и все последовали его примеру.

— Присяжных спросили, следует ли вынести Гаю Антонию Гибриде приговор по обвинению в государственной измене, совершенной во время его наместничества в Македонии. За осуждение проголосовало сорок семь присяжных, за оправдание — двенадцать. — Из толпы послышались крики одобрения. Гибрида повесил голову. Претор подождал, пока не установится тишина. — Поэтому Гай Антоний Гибрида навечно лишается всех своих прав на собственность и на гражданство, и с полуночи ему запрещено предоставлять кров и пищу в пределах Италии, ее городов и колоний. Любой, кто попытается это сделать, понесет такое же наказание. На этом суд закончен.

Цицерон проигрывал не так уж много судов, но, когда это случалось, не забывал поздравить каждого своего противника. Однако в тот день этого не произошло. Руф подошел, чтобы выразить соболезнования, но Цицерон намеренно повернулся к нему спиной, и я с удовольствием увидел, что молодой негодяй остался стоять с протянутой рукой, как законченный глупец. Пожав плечами, Руф удалился. Что касается Гибриды, тот был настроен философски.

— Что ж, — сказал он Цицерону, пока его не увели ликторы, — ты предупредил меня, откуда дует ветер. У меня отложено немного денег, на мой век хватит. Мне говорили, что южное побережье Галлии очень напоминает Неаполитанский залив. Поэтому не беспокойся обо мне, Цицерон. После твоей речи тебе стоит побеспокоиться о самом себе.

Часа через два, не позже, в нашем доме распахнулась дверь и появился крайне возбужденный Метелл Целер, потребовавший от меня провести его к хозяину. В это время Цицерон обедал вместе с Теренцией, а я все еще переписывал его речь. Но я понял, что дело не терпит отлагательств, и немедленно препроводил его к сенатору.

Цицерон растянулся на ложе, рассказывая Теренции, чем завершился суд над Гибридой, когда Целер влетел в комнату и прервал его:

— Что ты сегодня сказал о Цезаре в суде?

— Здравствуй, Целер. Правду, и больше ничего. Присоединишься к нам?

— По-видимому, это была опасная правда — Гай замышляет страшную месть.

— Да неужели? — ответил Цицерон, пытаясь выглядеть невозмутимым. — И как же меня накажут?

— Пока мы с тобой разговариваем, он в сенате превращает эту свинью, моего брата, в плебея!

— Нет, нет. — Цицерон выпрямился так резко, что перевернул бокал. — Этого не может быть. Цезарь и пальцем не пошевельнет, чтобы помочь Клавдию, — только не после того, что Клавдий сделал с его женой.

— Ошибаешься. Именно это он делает сейчас.

— А ты откуда знаешь?

— Моя собственная очаровательная жена с удовольствием рассказала мне об этом.

— Как такое вообще возможно?

— Ты забываешь о том, что Цезарь — верховный понтифик. Он срочно созвал куриальное собрание, чтобы оно одобрило усыновление.

— И это законно? — вмешалась в разговор Теренция.

— С каких пор законность хоть что-нибудь значит, — горько произнес Цицерон, — когда дело касается Цезаря? — Он стал быстро тереть свой лоб, будто это помогало ему в поисках решения. — Что, если попросить Бибула объявить знамения неблагоприятными?

— Цезарь это предусмотрел. С ним Помпей.

— Помпей… — Цицерон опешил. — Дело запутывается все больше.

— Помпей — авгур. Он понаблюдал за небесами и объявил, что все в порядке.

— Но ты ведь тоже авгур. Разве ты не можешь оспорить его предсказание?

— Можно попробовать. Но для начала нам надо добраться до сената.

Цицерона не пришлось просить дважды. Все еще в домашних сандалиях, он поспешил за Целером, а я устремился вслед за ними, вместе со слугами. На улицах было тихо: Цезарь действовал так стремительно, что люди еще ни о чем не успели узнать. К сожалению, к тому времени, как мы пересекли форум и вбежали в двери здания сената, церемония уже заканчивалась — перед нашими глазами предстала совершенно постыдная картина! Цезарь стоял на возвышении в дальнем конце комнаты, облаченный в одежды верховного понтифика и окруженный ликторами. Помпей, в авгурском колпаке, стоял рядом, держа в руках священный жезл. Еще несколько понтификов стояли вокруг них, включая Красса, введенного в состав коллегии по требованию Цезаря на замену умершему Катулу. На деревянных скамейках теснились члены курии, похожие на стадо скованных овец, — тридцать пожилых римлян, вожди римских триб. И наконец, в довершение всего, златокудрый Клавдий стоял на коленях в проходе, рядом с еще одним юнцом. Все обернулись на шум, когда мы вошли, и я никогда не забуду победную улыбку Клавдия, когда он понял, что Цицерон наблюдает за происходящим. Но эта почти детская радость очень быстро сменилась ужасом, когда он увидел, что к нему направляется его брат в сопровождении Отца Отечества.

— Что за скотство здесь творится?! — заорал Целер.

— Метелл Целер, — произнес Цезарь твердым голосом, — это религиозная церемония, и не вмешивайся в нее.

— Религиозная церемония! С главным осквернителем Рима на коленях — человеком, который отымел твою собственную жену! — Целер хотел пнуть Клавдия ногой, однако тот быстро отполз к Цезарю. — А это что еще за ребенок? — спросил он, указывая на другого коленопреклоненного. — Посмотрим, кто пришел в нашу семью!

Он взял его за шиворот, поставил на ноги и повернул лицом к нам — дрожащего прыщавого юнца лет двадцати от роду.

— Изволь уважать моего приемного отца, — сказал Клавдий, который, несмотря на страх, не удержался от смеха.

— Ты отвратителен!

Целер отбросил юнца и сосредоточил внимание на Клавдии, занеся громадный кулак для удара, однако Цицерон не дал сделать этого:

— Нет, Целер, не давай им повода задерживать тебя.

— Правильно, — согласился Цезарь.

— Так твой новый отец моложе тебя? Вот это издевательство! — произнес Целер, помолчав и опустив руку.

— Ничего лучше второпях найти не смогли, — самодовольно ухмыльнулся Клавдий.

Что из всего этого поняли старейшины триб, люди от пятидесяти лет и старше, я себе представить не могу. Многие из них были старыми приятелями Цицерона. Позже мы узнали, что посыльные Цезаря вытащили их из домов и гуськом привели в сенат, где Цезарь почти открыто приказал им одобрить усыновление Клавдия.

— Ну что, мы уже закончили? — спросил Помпей. Он не только выглядел странно в одежде авгура, но и, по-видимому, был сбит с толку.

— Да, мы закончили, — ответил ему Цезарь и вытянул руку, словно благословлял свадьбу. — Публий Клавдий Пульхр, своей властью верховного понтифика я объявляю, что с сегодняшнего дня ты — приемный сын Публия Фонтея и будешь занесен в государственные записи как плебей. Это произойдет немедленно, и если ты захочешь, то сможешь участвовать в трибунских выборах. Благодарю вас, граждане.

Цезарь слегка кивнул, распуская курию, и старейшины встали, а консул и верховный понтифик Рима слегка приподнял свою тогу и покинул возвышение с сознанием выполненного долга. Он прошел мимо Клавдия, с отвращением отвернувшись от него, как прохожий отвернулся бы от разложившегося трупа, лежащего на улице.

— Надо было прислушаться к моему предупреждению, — прошипел Цезарь Цицерону, проходя мимо. — А теперь полюбуйся, что мне пришлось сделать.

Вместе со своими ликторами он проследовал к двери в сопровождении Помпея, который все еще не решался поднять глаза на Цицерона; только Красс позволил себе улыбнуться.

— Пойдем, папочка, — сказал Клодий[76], обнимая Фонтея за плечи. — Я провожу тебя домой.

Он издал один из своих беспокойных, почти женских смешков и, поклонившись своему шурину и Цицерону, пристроился в конец процессии.

— Ты, может быть, и закончил, Цезарь! — закричал Целер вслед консулу. — Но я — нет! Я — наместник Дальней Галлии и повелеваю легионами, тогда как у тебя войска нет! И я еще даже не начал!

Целера, с его громким голосом, наверное, было хорошо слышно на форуме, однако Цезарь, выйдя из помещения на яркий солнечный свет, даже не повернул головы в его сторону. Когда он и его люди исчезли из виду и мы остались одни, Цицерон опустился на ближайшую скамью и обхватил голову руками. Под крышей, на стропилах, курлыкали голуби — до сего дня я не могу слышать этих грязных птиц, не вспоминая старого здания сената, — а вот остальные звуки как-то странно отдалились от меня и казались неземными, будто я уже был в тюрьме.

— Не отчаивайся, Цицерон, — резко сказал Целер через какое-то время. — Он ведь даже еще не трибун — и никогда им не станет, если это будет зависеть от меня.

— Красса я могу победить, — ответил Цицерон. — Помпея я могу перехитрить. Даже Цезаря мне раньше удавалось сдерживать. Но теперь все они вместе, и Клавдий стал их главным оружием… — Он устало покачал головой. — Как мне жить дальше?

В тот вечер Цицерон отправился к Помпею и взял меня с собой, отчасти желая показать полководцу, что он пришел по делам, а отчасти для того, чтобы чувствовать себя увереннее. Великий Человек выпивал в холостяцком триклинии со своим другом и товарищем по оружию Авлом Габинием. Когда мы вошли, они изучали макет театра Помпея, и Габиний весь светился от воодушевления. Именно он, будучи честолюбивым трибуном, предложил закон, давший Помпею неслыханные военные полномочия, за что и получил легатство, когда тот прибыл на Восток. Он отсутствовал несколько лет, в течение которых — тайно от него — Цезарь спал с его женой, толстой Лоллией (в это же время он заводил шашни и с женой Помпея — подумать только!). Теперь Габиний вернулся в Рим — такой же честолюбивый, но в сотни раз более состоятельный и твердо вознамерившийся стать консулом.

— Цицерон, дорогой мой, — сказал Помпей, вставая, чтобы обнять хозяина. — Выпьешь с нами?

— Нет, не выпью, — сказал Цицерон напряженным голосом.

— О боги, — сказал Помпей, обращаясь к Габинию, — ты слышал, как он говорит? Он пришел, чтобы отругать меня за сегодняшнее, я тебе рассказывал. — Он повернулся к Цицерону и спросил: — Мне действительно надо объяснять, что все это, от начала до конца, придумал Цезарь? Я пытался его отговорить.

— Правда? И что же тебе помешало?

— Он считает, и я с ним согласен, что сегодня ты слишком угрожающе выступал в суде и заслуживаешь публичной порки.

— Поэтому вы открыли Клавдию путь к трибунству, зная, что его главное желание — отдать меня под суд?

— Я бы не стал заходить так далеко, но Цезарь настаивал.

— Многие годы я поддерживал все твои начинания. И ничего не просил взамен, кроме твоей дружбы, которая для меня важнее всего в публичной жизни. И вот ты показал всему миру, как ценишь меня. Ты дал моему смертельному врагу оружие, которым он меня уничтожит, — сказал хозяин с пугающим спокойствием.

— Цицерон, я возмущен. Как у тебя только язык поворачивается? — Губы Помпея сжались, в рыбьих глазах появились слезы. — Я никогда не буду стоять в стороне и спокойно наблюдать, как тебя уничтожают. Но я оказался в непростом положении, ты же знаешь. Постоянные усилия, чтобы держать Цезаря в узде, — эта та жертва, которую я ежедневно приношу на алтарь республики.

— Только сегодня ты решил взять выходной.

— Он почувствовал, что твои слова угрожают его достоинству и авторитету.

— Они могли бы быть вдвое, втрое более угрожающими, если бы я открыл все, что знаю о вас с Цезарем и Крассом и о ваших связях с Катилиной!

— Полагаю, ты не должен так говорить с Помпеем Великим! — вмешался Габиний.

— Нет-нет, Авл, — печально произнес Помпей, — Цицерон прав. Цезарь зашел слишком далеко. Только богам известно, сколько сил я потратил на то, чтобы хоть немного привести его в чувство. Когда Катона бросили в тюрьму, я ведь сразу освободил его. Да и бедному Бибулу пришлось бы пережить кое-что похуже купания в дерьме, если бы не я. Но сейчас я потерпел неудачу. У меня был всего один день. Боюсь, что Цезарь слишком… безжалостен. — Он вздохнул, взял одну из моделей храмов и стал внимательно ее рассматривать. — Возможно, подходит время, когда мне придется сломать его. — Он бросил на Цицерона хитрый взгляд, и я заметил, как его глаза мгновенно высохли. — Что ты на это скажешь?

— Скажу, что давно пора.

— Наверное, ты прав. — Триумфатор взял модель двумя толстыми пальцами и с неожиданной ловкостью поставил ее на место. — Ты знаешь, каков его новый замысел?

— Нет.

— Он хочет получить в свое распоряжение войско.

— Ну, в этом-то я не сомневаюсь. Но сенат уже объявил, что в этом году провинции между консулами распределяться не будут.

— Да, сенат так решил, однако Цезарю наплевать на сенат. Ватиний предложит соответствующий закон народному собранию.

— Что?

— Закон, по которому к нему перейдет не одна провинция, а две — Ближняя Галлия и Вифиния — с разрешением набрать два легиона. И получит он их не на один год, а на пять лет!

— Но провинции всегда распределялись сенатом, а не народом! — запротестовал Цицерон. — Пять лет! Наше государственное устройство разлетится вдребезги!

— Цезарь так не считает. Он сказал мне: «Что плохого в том, чтобы доверить выбор народу?»

— Но это не народ! Это толпа, которой Ватиний вертит как хочет!

— Так вот, — продолжил Помпей, — теперь ты, может быть, поймешь, почему я согласился сегодня понаблюдать за небом. Конечно, мне стоило бы отказаться. Но приходится смотреть на вещи шире. Кто-то должен держать Цезаря в узде.

— Могу я рассказать об этом кое-кому из своих друзей? Иначе они могут подумать, что я лишился твоей поддержки, — спросил Цицерон, в отчаянии схватившись за волосы.

— Если это надо — только в строжайшей тайне. Еще можешь сказать им — и Авл тому свидетель, — что с Марком Туллием Цицероном ничего не случится, пока в Риме живет Помпей Великий!

По дороге домой Цицерон был очень задумчив и все время молчал. Вместо того чтобы пройти прямо в библиотеку, он сделал несколько кругов по темному саду, а я в это время сидел у стола с лампой и быстро записывал все, что говорилось у Помпея. Когда я закончил, Цицерон велел мне идти вместе с ним, и мы пошли в соседний дом навестить Метелла Целера.

Я боялся встречи с Клавдией — вскоре она, вслед за братом, сменила имя и стала Клодией, — но ее нигде не было видно. Целер в одиночестве сидел в триклинии и обгладывал ножку холодного цыпленка. Рядом с ним стоял кувшин с вином. Цицерон второй раз за вечер отказался от выпивки и велел мне зачитать то, что недавно сказал Помпей. Ярость Целера была вполне предсказуемой.

— Это что же, у меня будет Дальняя Галлия, где идет настоящая война, а у него — Ближняя, где ничего не происходит, и все же каждый из нас получит по два легиона?

— Вот именно. Только он будет управлять провинцией в течение всего люстра, а ты сдашь свою через год. И можешь быть спокоен, вся слава достанется Цезарю.

— Его надо остановить! И не важно, что они втроем управляют республикой, — нас многие сотни! — зарычал в ярости Целер, потрясая кулаками.

— Совсем необязательно расправляться со всеми тремя, — тихо произнес хозяин, присев к Целеру на ложе. — Достаточно и одного. Ты слышал, что сказал Помпей. Если мы каким-то образом сможем разобраться с Цезарем, мне кажется, Фараон не будет сильно огорчен. Помпея волнует только его достоинство.

— А как быть с Крассом?

— Когда Цезарь сойдет со сцены, его союз с Помпеем не продлится и часа — они ненавидят друг друга. Нет, Цезарь — камень, на котором стоит здание. Убери его — и все сооружение рухнет.

— И что, по-твоему, мы должны сделать?

— Задержать его.

— Но Цезарь дважды неприкосновенен: как верховный понтифик и как консул. — с этими словами Целер внимательно посмотрел на Отца Отечества.

— А ты действительно думаешь, что на нашем месте он думал бы о законах? Тогда почему же все его действия как консула были незаконными? Или мы остановим его сейчас, пока у нас есть время и силы, или дождемся того, что он избавится от нас по одному, и тогда некому будет ему сопротивляться.

Я был потрясен услышанным. Уверен, что до того вечера Цицерону и в голову не приходила мысль о столь решительных действиях. Он должен был оказаться на краю пропасти, чтобы заговорить о них.

— И как мы это сделаем?

— Только у тебя есть солдаты в подчинении. Сколько их здесь?

— Две когорты в лагере за городской чертой, готовые выступить со мной в Галлию.

— И насколько они верны?

— Мне? До конца!

— Они смогут захватить Цезаря в его доме после наступления темноты и где-нибудь спрятать?

— Конечно, если я прикажу. Но, по-моему, проще сразу убить его.

— Нет, — ответил Цицерон. — Должен быть суд. Я настаиваю. Я не хочу никаких «случайностей». Следует принять закон о создании особого трибунала, который будет судить его за противозаконные действия. Я сам возглавлю обвинение. Все должно быть честно и по закону.

— Но ведь ты согласен с тем, что возможен только один приговор.

Было видно, что Целер колеблется.

— Надо заручиться еще и одобрением Помпея. Не думай, что вы сможете во всем выступать против него, как делали это раньше. Мы должны будем подтвердить, что его легионеры оставят за собой наделы, а основанные им поселения на Востоке сохранятся. Может быть, даже придется предложить Помпею второе консульство.

— А не слишком ли это много? Не заменим ли мы одного тирана на другого?

— Нет, — убежденно произнес Цицерон. — Цезарь принадлежит к совсем другой породе. Помпей просто хочет править миром. Цезарь же хочет сначала разрушить этот мир, а затем построить свой собственный. И вот еще что…

Он замолчал, подбирая слова.

— Он, без сомнения, умнее Помпея — этого у него не отнимешь.

— Да-да, конечно. В тысячу раз. Нет, это не то… Больше того… Я просто не знаю… В Цезаре есть какая-то нечеловеческая жестокость — презрение, если хочешь, ко всему миру, будто он уверен, что жизнь — это просто игра. В любом случае это… это свойство делает консула почти неудержимым.

— Все это философия, а я расскажу тебе, как мы его удержим. Очень просто. Приставим ему меч к горлу, и ты увидишь, что он умрет так же, как и любой другой. Но надо сделать это так же, как сделал бы сам Цезарь, — быстро и безжалостно и в то время, когда он меньше всего ожидает нападения.

— И когда же?

— Сегодня ночью.

— Нет. Слишком мало времени, — возразил Цицерон. — В одиночку мы это сделать не сможем, поэтому надо позвать на помощь других.

— Тогда Цезарь обязательно узнает. Ты же знаешь, сколько у него соглядатаев.

— Я говорю о пяти-шести сенаторах. Все совершенно надежны.

— И кто же это?

— Лукулл. Гортензий. Исаврик — он все еще обладает большим весом в сенате и никогда не простит Цезарю того, что тот забрал у него должность верховного понтифика. Возможно, Катон.

— Катон! — фыркнул Целер. — Ну, тогда Цезарь успеет умереть от старости, а мы все еще будем обсуждать нравственную сторону вопроса!

— Не думаю. Катон громче всех требовал разобраться с шайкой Катилины. И люди уважают его почти так же, как любят Цезаря.

Скрипнула половица. Целер поднес палец к губам и громко спросил:

— Кто там?

Дверь открылась. Это была Клодия. Интересно, как долго она стояла за дверью, подумал я. И что успела услышать? Очевидно, эти же мысли пришли в голову Целеру.

— Что ты здесь делаешь? — спросил он.

— Я слышала голоса. Я уже уходила.

— Уходила? — спросил он подозрительно. — В такое время? И куда же?

— А куда ты думаешь? К моему брату-плебею. Праздновать!

Целер выругался, схватил кувшин с вином и запустил ей в голову. Но Клодия уже исчезла, и кувшин разбился о стену, никого не задев. Я задержал дыхание в ожидании ее ответа, но услышал только, как закрылась входная дверь.

— Как быстро ты сможешь собрать остальных? — спросил Целер. — Завтра?

— Лучше послезавтра, — ответил Цицерон; было видно, что разговор доставляет ему удовольствие. — Иначе придется действовать в спешке, и Цезарь может про это пронюхать. Давай встретимся у меня после захода солнца послезавтра вечером.

На следующее утро Цицерон лично написал приглашения и послал меня разнести их с наказом вручить каждое прямо в руки. Всем четверым было очень любопытно, особенно из-за распространившегося по городу слуха о том, что Клавдий стал плебеем. Лукулл со своим обычным надменным видом и едкой улыбкой спросил:

— И что твой хозяин собирается обсуждать со мной? Убийство?

Но каждый согласился прийти, даже Катон, который обычно не выходил из дома. Все действительно были ошарашены происходившим. Закон Ватиния, предусматривавший передачу Цезарю двух провинций и легионов сроком на пять лет, только что разместили на форуме. Патриции были взбешены, популяры радовались, а в городе стояла предгрозовая атмосфера. Гортензий отвел меня в сторонку и дал совет: если я хочу узнать, как все плохо, надо сходить к усыпальнице Сергия — на перекресток дорог прямо за Капенскими воротами. Там была закопана голова Катилины. Я пошел туда и увидел, что гробница усыпана свежими цветами.

Я решил ничего не говорить Цицерону: он и так был на пределе. В день встречи он заперся в библиотеке и вышел незадолго до назначенного часа. Принял ванну, оделся во все чистое и занялся расстановкой кресел в таблинуме.

— По правде говоря, для подобных дел я слишком уж законник, — пожаловался он.

Я пробормотал слова согласия, однако думаю, что хозяина беспокоила не законность его действий, — он проявлял свою обычную брезгливость.

Катон прибыл первым — как всегда, в заношенной, вонючей тоге, с босыми ногами. Он скривился при виде роскошного убранства, но с радостью принял предложенное вино — он сильно пил, и это было его единственным недостатком. За ним пришел Гортензий, который полностью разделял беспокойство Цицерона по поводу Клавдия; защитник полагал, что именно это будет обсуждаться на встрече. Лукулл и Исаврик, два старых полководца, явились вместе.

— Похоже на настоящий заговор, — заметил Исаврик, посмотрев на остальных. — Будет еще кто-нибудь?

— Метелл Целер, — ответил Цицерон.

— Это хорошо, — сказал Исаврик. — Мне он нравится. Думаю, он — наша единственная надежда на будущее. Этот парень знает, как вести боевые действия.

Все пятеро уселись в кружок. Кроме них и меня, в комнате никого больше не было. Я налил всем вина и притих в углу. Цицерон приказал мне ничего не заносить на таблички, а вместо этого постараться запомнить все как следует и записать позже. За прошедшие годы я присутствовал на стольких встречах с этими людьми, поэтому никто из них не обращал на меня внимания.

— Так ты расскажешь нам, в чем дело? — спросил Катон.

— Думаю, догадаться нетрудно, — заметил Лукулл.

— Предлагаю дождаться Целера. Он здесь главный, — ответил им хозяин.

Они сидели молча, пока наконец Цицерону не надоело ждать и он не послал меня выяснить, почему задерживается Целер.

Не хочу сказать, что обладаю даром предвидения, но, подойдя к дому Целера, я понял: что-то произошло. Было слишком тихо, никто не входил в дом и не выходил из него. Внутри стояла тишина, всегда сопровождающая несчастье. Личный слуга Целера, которого я неплохо знал, встретил меня со слезами на глазах и сказал, что вчера у его хозяина начались страшные боли и, хотя врачи не пришли к согласию относительно недуга, все считали, что он может привести к смерти. Мне самому стало нехорошо, и я упросил его пойти к Целеру и узнать, не хочет ли тот передать что-нибудь Цицерону, ждущему его у себя. Слуга ушел и вернулся с единственным словом, которое смог произнести Целер: «Приходи!»

Я бросился назад. Когда я вошел в таблинум, все головы повернулись в мою сторону, — сенаторы подумали, что пришел Целер. Я вызвал Цицерона, и собравшиеся стали выказывать нетерпение.

— Что это еще за игры? — зло прошептал хозяин, выходя ко мне в атриум. Было видно, что он еле сдерживает себя. — Где Целер?

— Смертельно болен, — ответил я. — Возможно, умирает. Он хочет, чтобы ты немедленно пришел.

Бедный Цицерон. Для него это был настоящий удар. Казалось, он даже пошатнулся. Не говоря ни слова, мы немедленно направились в дом Целера; там уже ждал слуга, проводивший нас на хозяйскую половину. Я никогда не забуду мрачных переходов с тусклыми свечами, заполненных запахом благовоний, которые жгли для того, чтобы отбить тяжелый запах рвоты и человеческих испражнений. Врачи, вызванные во множестве, преградили вход в спальню. Все они тихо переговаривались на греческом языке. Нам пришлось проталкиваться вперед. В спальне было удушающе жарко и темно. Цицерону даже пришлось взять лампу и поднести ее к ложу, на котором лежал сенатор. Тот был обнажен, не считая бинтов там, где ему пускали кровь. Десятки пиявок облепили руки и внутренние части ног. На губах виднелась черная пена: позже я узнал, что ему давали древесный уголь, по предложению какого-то отчаянного целителя. Из-за сильных припадков его привязали к кровати.

— Целер, — сказал Цицерон нежным голосом, — мой дорогой друг. Кто это с тобой сделал?

И хозяин опустился на колени рядом с ложем больного. Услышав голос Цицерона, Целер повернул к нему голову и попытался что-то сказать, однако из горла вырвалось только бульканье. После этого он сдался. Глаза его закрылись и больше уже не открывались.

Цицерон немного подождал, а потом стал задавать вопросы врачам. Как и все лекари, они не соглашались друг с другом ни в чем, кроме одного: никто из них не видел, чтобы болезнь так быстро уносила здорового человека.

— Болезнь? — с недоверием спросил Цицерон. — А вы не думаете, что его отравили?

Отравили? Врачи не смели произнести само это слово. Нет-нет — разрушительная болезнь; возможно, какая-то зараза, укус змеи, все, что угодно, но не отравление. Одна мысль о нем была слишком невероятной, чтобы ее обсуждать. А кроме того, кому могло прийти в голову отравить благородного Целера?

Цицерон не стал спорить. Впоследствии он никогда не сомневался, что Целера убили, хотя и не был уверен, что приложил к этому руку Цезарь, или Клавдий, или они оба. Правда до сих пор никому не известна. Однако Цицерон знал наверняка, кто именно дал Целеру смертельную дозу яда: когда мы покидали дом смерти, то столкнулись с Клодией, сопровождаемой — как ни странно — Целием. Оба мгновенно натянули на свои лица маски горя, но за минуту до этого, очевидно, весело смеялись; и хотя они шли на некотором расстоянии друг от друга, было понятно, что перед нами любовники.

XVIII

Погребальный костер Целера зажгли на форуме, в знак признания его заслуг перед Римом. Его лицо было спокойным, а черный от угля рот — тщательно вымытым. На церемонии присутствовали Цезарь и все члены сената. Клодия великолепно выглядела в траурных одеждах и, как безутешная вдова, заливалась слезами. После сожжения прах Целера поместили в семейный мавзолей, а Цицерон погрузился в глубокую печаль. Он чувствовал, что все его надежды остановить Цезаря умерли вместе с Целером.

Видя отчаяние мужа, Теренция настояла на смене обстановки. Цицерон купил новый дом на побережье, в Анции, всего в полутора днях пути от Рима, куда семья и направилась с началом весенних каникул. По пути туда мы оказались недалеко от Солония, где у Клавдиев было громадное загородное поместье. Говорили, что там, за высокими желтыми стенами, Клодий и Клодия держали семейный совет вместе с другими братьями и сестрами.

— Все шестеро собрались в одном месте, — заметил Цицерон, когда мы проезжали мимо, — как выводок щенков — проклятый выводок! Только представь себе, как они кувыркаются друг с другом в постели и замышляют мое уничтожение.

Я не стал возражать ему, хотя трудно было представить тупоголовых старших братьев, Аппия и Гая, принимающих участие в таком разврате.

В Анции стояла ужасная погода, ветер с моря приносил дождевые заряды. Несмотря на это, Цицерон сидел на террасе, созерцал грозные волны на сером горизонте и пытался найти выход из ловушки. Когда прошло два или три дня и голова его прояснилась, он перебрался в библиотеку.

— Скажи мне, Тирон, каким оружием я располагаю? — спросил меня хозяин и сам же ответил на свой вопрос: — Только этим. — Он показал на полки с рукописями. — Словами. У Цезаря и Помпея есть их легионы, у Красса — деньги, у Клодия — дружки на улицах Рима. Мои легионеры — это мои слова. Мой язык вознес меня, он же меня и спасет.

И мы начали работу над трудом, который он назвал «Тайная история моего консульства», — своим четвертым и окончательным жизнеописанием, которое, безусловно, стало самым правдивым. Он собирался положить эту книгу в основу своей защиты, если бы вдруг предстал перед судом. Труд так и не опубликовали; многое из него я включил в эти воспоминания. В нем Цицерон подробно разобрал отношения между Цезарем и Катилиной; показал, как Красс защищал Катилину, снабжал деньгами и, наконец, предал его; поведал о том, как Помпей использовал своих подчиненных, чтобы продлить неустойчивое положение, желая иметь вескую причину вернуться в Рим во главе войска. Чтобы написать все это, нам понадобилось две недели, и, когда мы закончили, я сделал копию книги. После завершения работы каждый свиток папируса был завернут в чистую льняную ткань, после этого — в промасленную материю, а потом помещен в амфору, тщательно залитую воском. Однажды рано утром, пока все еще спали, мы с Цицероном отнесли амфору в ближайшую рощу и зарыли между грабом и ясенем.

— Если со мной что-нибудь случится, — пояснил Цицерон, — выкопай ее и передай Теренции. Пусть распоряжается ею по своему усмотрению.

По его мнению, он мог избежать суда, только если бы недовольство Помпея Цезарем превратилось в открытую вражду. Зная их обоих, это не было таким уж невероятным предположением, и Цицерон постоянно выискивал признаки, подтверждавшие это. Все письма из Рима с нетерпением распечатывались. Все знакомые, которые проезжали мимо к Неаполитанскому заливу, тщательно расспрашивались. Некоторые сведения выглядели обнадеживающими. Выказывая свою поддержку Цицерону, Помпей попросил Клавдия — то есть уже Клодия — отправиться в Армению, а не избираться в трибуны. Тот отказался. Помпей разозлился и перестал его принимать. Цезарь принял сторону Помпея. Клодий яростно спорил с Цезарем; дело дошло до того, что он пригрозил пересмотреть законы, принятые триумвиратом, когда станет трибуном. Цезарь больше не мог выносить Клодия. Помпей обвинил Цезаря в том, что этот «патриций-плебей» появился только благодаря стараниям самого Цезаря. Говорили даже, что два великих человека прекратили общаться. Цицерон был в восторге.

— Попомни мои слова, Тирон, любое правление, какой бы силой или популярностью оно ни обладало, рано или поздно заканчивается, — сказал мне однажды хозяин.

Были признаки того, что и это правление близится к концу. Так, наверное, и произошло бы, если бы Цезарь не сделал отчаянный шаг, желая сохранить триумвират.

Удар был нанесен в первый день мая. После обеда Цицерон прикорнул на своем ложе, когда принесли письмо от Аттика. Должен сказать, что к этому времени мы перебрались на виллу в Формиях, а Аттик ненадолго вернулся в Рим, откуда исправно извещал Цицерона о том, что ему удавалось узнать. Конечно, хозяину не хватало личного общения с Аттиком, однако оба согласились, что тот принесет больше пользы, оставаясь в Риме, а не считая волны на морском берегу. Теренция вышивала, все дышало покоем, и я еще размышлял, будить или не будить Цицерона. Однако он сам услышал шум, сопровождавший прибытие гонца, царственным жестом протянул руку и сказал:

— Дай сюда.

Я передал ему письмо и вышел на террасу. Крохотный огонек горел на борту лодки, далеко в море, и я размышлял о том, что́ рыбаки ловят в темноте. А может, просто расставляют ловушки для морских раков или кого-нибудь еще? Я ведь до мозга костей сухопутный человек. Тут из комнаты за моей спиной раздался громкий стон.

— Что случилось? — спросила Теренция, в испуге поднимая глаза от вышивки.

Когда я вошел в комнату, Цицерон прижимал письмо к груди.

— Помпей опять женился, — сказал он загробным голосом. — Он женился на дочери Цезаря!

Для борьбы с окружающей действительностью у Цицерона было много видов оружия: логика, хитрость, ирония, остроумие, ораторское искусство, опыт, глубокое знание человеческой натуры и законов. Однако он не мог ничего противопоставить таинству двух обнаженных тел, лежащих в кровати среди мрака, и связям, предпочтениям и обязательствам, которые порождала эта близость. Как ни странно, возможность такого брака никогда не приходила ему в голову. Помпею было почти сорок семь, Юлии — четырнадцать. Только Цезарь, злился Цицерон, мог так бесстыдно и извращенно использовать свою дочь. Он распространялся на эту тему около двух часов: «Нет, только представь себе: он и она — вдвоем!» — а после этого, успокоившись, послал поздравления жениху и невесте.

Вернувшись в Рим, он сразу же направился к ним, чтобы вручить свой подарок. Я тащил его в коробке из сандалового дерева, и, после того как хозяин произнес заготовленную речь о браке, одобренном на небесах, я передал ему коробку.

— Ну и кто же получает подарки в этом доме? — игриво спросил Цицерон, шагнув к Помпею. Тот протянул руку, чтобы принять подарок, но Цицерон внезапно повернулся и с поклоном вручил коробку Юлии.

Она рассмеялась; ее примеру через мгновение последовал Помпей, хотя он и погрозил пальцем Цицерону, назвав его мошенником. Должен отметить, что Юлия превратилась в очаровательную молодую женщину — хорошенькую, изящную и, по-видимому, очень добрую. Однако в каждой черте ее лица и в каждом движении тела проглядывал Цезарь. Казалось, она забрала себе всю его веселость. Вызывало удивление и другое: она явно была влюблена в Помпея.

Юлия открыла коробку, достала подарок Цицерона — изысканное серебряное блюдо с переплетенными вензелями молодоженов, — показала его Помпею, подняла руку и погладила мужа по щеке. Он заулыбался и поцеловал ее в лоб. Цицерон смотрел на счастливую пару с застывшей улыбкой приглашенного к обеду человека, который проглотил что-то неудобоваримое, но не хочет показать этого хозяевам.

— Ты непременно должен прийти к нам еще раз, — сказала Юлия. — Я хочу узнать тебя получше. Отец говорит, что ты самый умный человек в Риме.

— Цезарь очень добр, но эти лавры я вынужден отдать ему.

Помпей настоял на том, чтобы проводить Цицерона до двери.

— Разве она не прелесть?

— Конечно.

— Цицерон, честно скажу тебе: с ней я счастливее, чем с любой другой женщиной из всех, которые у меня были. Я чувствую себя на двадцать лет моложе. Нет, на тридцать.

— С такой скоростью ты скоро превратишься в младенца, — пошутил Цицерон. — Еще раз поздравляю тебя. — Мы дошли до атриума, куда, как я заметил, перекочевали накидка Александра Великого и жемчужный бюст хозяина дома. — Надеюсь, ты сохранил тесные отношения с тестем?

— Ну, Цезарь не такой уж плохой человек, если знать, как держать его в руках.

— Вы полностью помирились?

— Да мы и не ссорились.

— Ну а что же будет со мной? — выпалил Цицерон, не в силах и дальше сдерживать себя. Он говорил, как брошенный любовник. — Что прикажешь делать с этим чудовищем Клодием, которого вы вдвоем создали мне на погибель?

— Мой дорогой друг, даже и не думай беспокоиться о нем! Он много говорит, но это ничего не значит. Если дело дойдет до серьезной драки, ему придется переступить через мой труп, чтобы добраться до тебя.

— Правда?

— Не сомневайся.

— Это твое твердое обещание?

— Разве я тебя когда-нибудь предавал?

Помпей притворился обиженным.

Очень скоро эта свадьба принесла первые плоды. Помпей выступил в сенате с предложением: в связи с невосполнимой утратой, и так далее, понесенной нами со смертью Метелла Целера, провинция, врученная ему перед смертью, — Дальняя Галлия — отходит Цезарю, который, согласно воле римского народа, уже получил Ближнюю Галлию. Такое объединение провинций позволит в будущем беспощадно подавить любое восстание; и поскольку эта область очень неспокойна, Цезарю дается еще один легион, и общая численность его войск будет доведена до пяти легионов.

Цезарь, председательствовавший в тот день, спросил, есть ли у кого-нибудь возражения. Он оглядел сенаторов, проверяя, нет ли желающих выступить, и уже собирался перейти к «следующему вопросу», но тут поднялся Лукулл. В то время старому патрицию было около шестидесяти — он растерял часть своей надменности и своего высокомерия, но все еще был великолепен.

— Прости меня, Цезарь, — произнес он, — но сохранишь ли ты за собой и Вифинию?

— Сохраню.

— То есть у тебя будут три провинции?

— Верно.

— Но от Вифинии до Галлии тысяча миль!

Лукулл издевательски рассмеялся и посмотрел вокруг, как бы приглашая других сенаторов повеселиться вместе с ним. Но его никто не поддержал.

Цезарь спокойно ответил:

— Мы все учили географию, Лукулл, так что спасибо тебе. Кто-нибудь еще хочет высказаться?

— И ты будешь управлять этими провинциями в течение пяти лет?

Было видно, что Лукулл не собирается сдаваться.

— Верно. Так решил народ Рима. В чем дело? Ты что, не согласен с мнением народа?

— Но это же нелепо! — воскликнул Лукулл. — Граждане, мы не можем позволить человеку, какими бы достоинствами он ни обладал, начальствовать над двадцатью двумя тысячами легионеров на границах империи в течение пяти лет! А если он решит выступить против Рима?

Некоторые сенаторы, в том числе Цицерон, неловко заерзали на жестких деревянных скамьях. Но ни один — даже Катон — не хотел вступать в спор, так как надежд на успех не было. Лукулл, явно удивленный отсутствием поддержки, с ворчанием сел и сложил руки на груди.

— Боюсь, наш друг Лукулл последнее время проводит слишком много времени со своими рыбками. А между тем в Риме все меняется, — заметил Помпей.

— Естественно, — пробормотал Лукулл себе под нос, однако достаточно громко, чтобы услышали другие, — и не в лучшую сторону.

Услышав это, Цезарь встал. Черты его застыли, взгляд был холодным. Казалось, это фракийская маска, а не лицо живого человека.

— Боюсь, Луций Лукулл забыл, что в свое время имел под своим началом гораздо больше легионов, чем я сейчас. И гораздо дольше, чем я. И все-таки потребовалось вмешательство моего благородного зятя, чтобы покончить с Митридатом. — (Сторонники триумвирата громко выразили свое восхищение.) — Полагаю, неплохо было бы расследовать действия Луция Лукулла в бытность его главноначальствующим, может быть, даже создать особый суд. Ну и, конечно, необходимо разобраться с деньгами Луция Лукулла — народ Рима имеет право знать, откуда у него огромное богатство. А пока, я думаю, Луций Лукулл должен извиниться перед этим собранием за свои злобные измышления.

Лукулл оглянулся. Все вокруг отводили глаза. Предстать перед особым судом в его возрасте, притом что пришлось бы объяснять столько всего, было невыносимо. С трудом сглотнув слюну, он поднялся.

— Если мои слова чем-то обидели тебя, Цезарь… — начал он.

— На коленях! — выкрикнул Цезарь.

— Что? — переспросил Лукулл, неожиданно ставший похожим на загнанного в угол глубокого старика.

— Он должен извиниться, стоя на коленях! — повторил Цезарь.

Я не мог на это смотреть, и в то же время невозможно было оторвать взгляд от происходящего — ведь окончание великого жизненного пути напоминает падение громадного дерева. Несколько мгновений Лукулл стоял прямо. А потом очень медленно, хрустя суставами, потерявшими гибкость за время многочисленных походов, он опустился сначала на одно колено, потом на другое и склонился перед Цезарем под молчаливыми взглядами сенаторов.

Через несколько дней Цицерону вновь пришлось развязать свой кошелек, чтобы купить еще один свадебный подарок — на этот раз Цезарю.

Все были уверены, что если Цезарь женится вновь, то на Сервилии, которая была его любовницей уже несколько лет; ее муж, бывший консул Юний Силан, недавно умер. Многие даже говорили, что свадьба уже состоялась: Сервилия появилась на каком-то обеде в жемчугах, подаренных, по ее словам, консулом, стоимостью шестьдесят тысяч золотых. Но нет: буквально на следующей неделе после этого Цезарь взял в жены дочь Луция Кальпурния Пизона, высокую, худосочную, невыразительную девицу двадцати лет, о которой никто ничего толком не знал. После некоторых размышлений Цицерон решил не посылать подарок с гонцом, а вручить его лично. Вновь блюдо с переплетенными вензелями молодоженов, вновь в коробке из сандала, и нес его вновь я. Я ждал возле сената, пока не окончилось заседание, а когда появились Цицерон и Цезарь, шагавшие бок о бок, подошел к ним.

— Это скромный подарок от нас с Теренцией тебе и Кальпурнии, — сказал Цицерон, беря коробку из моих рук и передавая ее Цезарю. — Мы желаем вам счастливой семейной жизни.

— Благодарю, — ответил тот и передал коробку одному из своих рабов, даже не взглянув на подарок, после чего добавил: — Раз ты сегодня настолько щедр, может, отдашь мне и свой голос?

— Мой голос?

— Да, отец моей жены хочет стать консулом.

— Ах вот в чем дело, — сказал Цицерон, будто на него снизошло просветление, — теперь понятно. Я никак не мог понять, почему ты выбрал Кальпурнию.

— А не Сервилию? — улыбнулся Цезарь, пожав плечами. — Все это государственные дела.

— А как поживает Сервилия?

— Она все понимает. — Цезарь уже собрался было уходить, но остановился, как будто что-то вспомнил. — Кстати, что ты собираешься делать с нашим общим другом Клодием?

— Да я о нем уже и думать забыл, — ответил Цицерон (это было ложью — он не мог думать ни о ком другом).

— Ну и правильно, — кивнул Цезарь. — Не стоит тратить на него свое время. Однако интересно, что он предпримет, когда станет трибуном?

— Думаю, выдвинет обвинения против меня.

— Это не должно тебя беспокоить. В любом суде Рима ты, несомненно, победишь его.

— Он тоже это понимает и найдет для себя более благоприятное место. Особый суд надо мной, на Марсовом поле, с участием всех жителей города.

— Тогда тебе придется нелегко.

— Я уже восстановил действительную картину событий и готов защищаться. Кроме того, я хорошо помню, как победил тебя на Марсовом поле, когда ты выдвинул обвинения против Рабирия.

— И не говори об этом. Та рана все еще свербит! — Резкий, безрадостный смех Цезаря прекратился так же неожиданно, как и начался. — Послушай, Цицерон, если он все-таки будет угрожать тебе, помни, что я всегда готов помочь.

Пораженный Цицерон спросил:

— Правда? И каким же образом?

— С этим объединенным начальствованием я буду тратить все свое время на военные вопросы. Мне необходим легат для управления Галлией. Лучше тебя никого не найти. Тебе даже не придется проводить там слишком много времени — сможешь приезжать в Рим, когда захочешь. Если ты будешь работать на меня, то получишь судебную неприкосновенность. Подумай об этом. А теперь с твоего позволения…

И он с вежливым поклоном отошел к сенаторам, числом около десятка, жаждавшим переговорить с ним.

— Прекрасное предложение, — сказал Цицерон, с восхищением провожая его глазами. — Просто великолепное. Мы должны написать ему, что подумаем, — просто для памяти.

Именно так мы и поступили. И в тот же день получили ответ: Цезарь подтверждал, что легатство остается за Цицероном, если тот согласится. Хозяин впервые почувствовал хоть какую-то уверенность.

В тот год выборы состоялись позже обычного — Бибул постоянно вмешивался в них, говоря о том, что знамения неблагоприятны. Но нельзя бесконечно откладывать решающий день, и в октябре Клодий наконец получил желаемое, выиграв выборы и став трибуном. Цицерон не счел нужным присутствовать на Марсовом поле, чтобы узнать об итогах выборов. Да в этом и не было надобности: мы слышали крики восторга, не выходя из дома.

Десятого декабря Клодий принял трибунскую присягу. Цицерон опять не стал покидать своей библиотеки. Но вопли были слышны даже при закрытых окнах и запертых дверях. И сразу же стало известно, что Клодий разместил предложенные им законы на стенах храма Сатурна.

— Да, он не теряет времени, — произнес Цицерон с мрачным видом. — Ну что же, Тирон, спустись и узнай, что собирается сделать с нами Красавчик.

Как вы понимаете, я спускался с холма, чувствуя все возраставшую тревогу. Собрание уже закончилось, но горожане, сбившись в кучки, продолжали обсуждать услышанное. Все пребывали в приподнятом настроении, словно только что стали свидетелями занятного выступления и хотели поделиться впечатлениями. Я подошел к храму Сатурна, и мне пришлось пробиваться сквозь толпу, чтобы понять, о чем идет речь. На стене были вывешены четыре закона. Я достал стилус и восковую табличку. Первый закон препятствовал будущим консулам вести себя так, как Бибул, — древнее право консулов сообщать о неблагоприятных знамениях ограничивалось. Второй урезал полномочия цензоров по отстранению сенаторов. Третий разрешал квартальным коллегиям возобновить свою работу (сенат запретил коллегии шесть лет назад за безобразное поведение их членов). И четвертый — тот, о котором все говорили, — предусматривал ежемесячную бесплатную выдачу хлеба каждому жителю Рима.

Я занес на таблички суть каждого закона и поспешил домой, чтобы рассказать все Цицерону. Перед ним лежала тайная история его консульства, и он собирался начать подготовку к защите. Когда я рассказал хозяину, что предлагает Клодий, он откинулся в кресле, сильно озадаченный:

— И ни слова обо мне?

— Ни единого.

— Только не говори, что он собирается оставить меня в покое после всех этих угроз.

— Может быть, он не так уверен в своих силах, как притворяется.

— Прочитай законы еще раз.

Я сделал, как он просил. Сенатор слушал, прикрыв веки, тщательно взвешивая каждое слово.

— Все это популярская чушь, — заметил он, когда я закончил. — Бесплатный хлеб. Своя партия на каждом углу. Неудивительно, что все приняли это на ура… Знаешь, чего он ждет от меня, Тирон? — спросил меня Цицерон, немного подумав.

— Нет.

— Клодий ждет, что я выступлю против законов просто потому, что их предложил он. Он просто жаждет этого! А потом он сможет повернуться к народу и сказать: «Посмотрите на Цицерона, этого прислужника богатеев. Он считает, что сенаторы могут обжираться и вести веселую жизнь, но стоит насмерть против того, чтобы бедняки получили немного хлеба и развлечений в награду за свою тяжелую работу». Понимаешь? Трибун хочет втянуть меня в противостояние, а затем поставить перед плебеями на Марсовом поле и обвинить в том, что я веду себя как царь. Будь он проклят! Такого удовольствия я ему не доставлю. Я докажу, что могу вести более тонкую игру.

Я все еще не уверен, что Цицерон смог бы остановить принятие законов Клодия, если бы захотел, или нет. У него имелся карманный трибун по имени Нинний Квадрат, по указанию Цицерона охотно накладывавший вето. Отца Отечества поддерживало множество добропорядочных граждан среди сенаторов и всадников, готовых проголосовать, как он скажет. Некоторые считали, что бесплатный хлеб поставит бедняков в зависимость от государства и окончательно развратит их. Такая благотворительность ежегодно обходилась бы в сто миллионов сестерциев, и Рим отныне не смог бы жить без поступлений из заморских владений. Эти люди также считали, что квартальные коллегии насаждали разврат и что устройство общественной жизни в коммунах следовало доверить представителям государственных культов. Во всем этом они были правы. Но Цицерон смотрел на вещи шире. Он понимал, что времена изменились.

— Помпей наводнил страну дешевыми деньгами, — говорил мне хозяин. — Этого нельзя забывать. Для него сто миллионов — это не сумма. Бедные или получат свое, или оторвут нам головы, а в Клодии они нашли себе достойного вождя.

Поэтому Цицерон решил не выступать против законов Клодия, и былая любовь народа к нему вспыхнула в последний раз, как иногда вспыхивает свеча, прежде чем окончательно погаснуть. Отец Отечества велел Квадрату ни во что не вмешиваться и отказался публично осудить законы Клодия. Это вызвало ликование на улицах.

В первый день января, когда сенат собрался под председательством новых консулов, хозяину дали выступить третьим — несомненное признание его заслуг. Перед ним выступили только Помпей и Красс. И когда тесть Цезаря, новый консул Кальпурний Пизон, председательствовавший на собрании, предоставил слово Цицерону, тот стал, как всегда, призывать к миру и согласию.

— Я не собираюсь критиковать, отвергать или осуждать законы, предложенные нашим собратом Клодием, и молюсь только об одном: чтобы в эти трудные времена вновь воцарилось согласие между сенатом и народом Рима, — сказал он.

Эти слова были встречены восторженными рукоплесканиями, и, когда настала очередь Клодия, он произнес такую же неискреннюю речь.

— Еще недавно мы с Марком Цицероном были очень близкими друзьями, — произнес он взволнованно, со слезами на глазах. — Я уверен, что причиной охлаждения между нами стал один близкий к нему человек в его ближайшем окружении, — он имел в виду слухи о ревности Теренции к Клодии, — и приветствую его государственный подход к требованиям простых людей.

Через два дня после принятия законов Клодия холмы и долины Великого города гудели от восторга: члены квартальных коллегий праздновали их восстановление. Это были не самопроизвольные проявления радости — сборища устраивал человек Клодия, писец по имени Клелий. Бедняки, рабы и вольноотпущенники гонялись по улицам за свиньями, тут же приносили их в жертву без всяких жрецов, которые должны были наблюдать за соблюдением обрядов, а потом жарили мясо на перекрестках. С наступлением ночи празднества не прекратились — участники просто зажгли фонари и жаровни и продолжили свои неистовства (было необычайно тепло, а это всегда сближает людей). Они пили до рвоты. Они испражнялись прямо в проулках. Они сбивались в шайки и дрались друг с другом, пока кровь не заполняла придорожные канавы. В богатых кварталах, особенно на Палатине, состоятельные граждане заперлись в своих домах и с ужасом ждали, когда прекратятся эти приступы дионисийства. Хозяин наблюдал за всем этим с террасы, явно думая о том, не совершил ли он роковую ошибку. Когда Квадрат явился, чтобы спросить его, не пора ли разогнать эти толпы с помощью городских магистратов, Цицерон ответил, что слишком поздно: варево закипело, и теперь котел не закроешь крышкой — пар сорвет ее.

К полуночи шум стал утихать. На улицах стало тише, только в разных частях форума раздавался громоподобный храп, возносившийся к звездам, как кваканье жаб на болоте. Я с облегчением отправился в постель. Однако через час или два что-то разбудило меня. Звук был почти неуловимым, в дневное время на него никто не обратил бы внимания: только тишина ночи позволяла его услышать. Это был стук молотков по кирпичу.

Я взял лампу, спустился вниз, отпер заднюю дверь и вышел на террасу. Стояла теплая погода, город все еще был погружен во тьму. Вокруг ничего не было видно. Но шум, который доносился с восточного конца форума, на улице стал более четким. Прислушавшись, я различил отдельные удары молотков по камню, которые иногда сливались в некое подобие перезвона. Этот стук и разлетался по ночному городу. Здесь, на террасе, он был достаточно громким, и стало понятно, что там работают не менее десяти отрядов каменщиков. Время от времени слышались голоса и звуки сбрасываемого мусора — именно тогда я понял, что идет не строительство, а разрушение.

Цицерон проснулся вскоре после восхода солнца, что давно вошло у него в привычку. Как всегда, я зашел к нему в библиотеку, чтобы узнать, не нужно ли хозяину чего-нибудь.

— Ты слышал этот шум ночью? — спросил он меня. Я ответил утвердительно. Хозяин наклонил голову, прислушиваясь. — А теперь все тихо. Интересно, что там происходило? Давай-ка спустимся и посмотрим, чем занимались эти разбойники.

Даже для клиентов Цицерона было еще слишком рано, и улицы были совершенно пустынными. Мы стали спускаться к форуму в сопровождении только одного тучного телохранителя. На первый взгляд все было как обычно, не считая гор мусора, оставшихся после вчерашних празднеств, и странного человека, распростертого на дороге в глубоком пьяном сне. Но когда мы приблизились к храму Кастора, Цицерон в ужасе остановился и вскрикнул. Храм был беспощадно изуродован. Ступени, которые вели к фасаду, украшенному колоннами, выломали, и любой, кто захотел бы подняться к храму, оказывался перед голой отвесной стеной высотой в два человеческих роста. Весь мусор сбросили на мостовую, и попасть в святилище можно было только по двум приставным лестницам, которые охранялись людьми с кузнечными молотами. Вновь открывшаяся кирпичная стена выглядела уродливой и голой, как культя отрубленной руки. К ней были прикреплены несколько больших плакатов:

П. КЛОДИЙ ОБЕЩАЛ НАРОДУ РИМА БЕСПЛАТНЫЙ ХЛЕБ

СМЕРТЬ ВРАГАМ НАРОДА РИМА

ХЛЕБ БЕДНЯКАМ — СВОБОДА.

Ниже, на уровне глаз, находились какие-то заметки, похожие на законопредложения, около них толпились три-четыре десятка человек. Над их головами, вдоль фасада храма, стояла цепь людей, замерших, как мраморные статуи. Когда мы подошли ближе, я узнал многих соратников Клодия — Клелия, Патину, Скатона, Полу Сервия: разбойников, которые начинали еще с Катилиной. Чуть дальше я увидел Марка Антония и Целия Руфа, а затем и самого Клодия.

— Это невероятно, — произнес Цицерон, трясясь от гнева. — Святотатство, произвол…

Неожиданно мне пришло в голову, что если мы можем видеть людей, сделавших это, то и они наверняка видели нас. Я дотронулся до руки Цицерона и сказал:

— Давай ты подождешь здесь, сенатор, а я пойду и посмотрю, что это за законы. Наверное, тебе не стоит подходить слишком близко. Эти люди выглядят довольно угрожающе.

Я быстро прошел к стене под взглядами Клодия и его подручных. По обеим сторонам стены, около лестниц, стояли люди с узорами на коже, коротко подстриженные, опиравшиеся на кузнечные молоты и враждебно наблюдавшие за мной. Я быстро пробежал глазами по табличкам, вывешенным на стене. Как я и предполагал, это были новые законы, точнее — два закона. Один касался распределения консульских провинций на будущий год: в награду за сотрудничество Кальпурнию Пизону передавалась Македония, а Сирия (насколько я помню) отходила Авлу Габинию. Второй закон был очень коротким, всего одна строка: «Предоставивший кров и пищу любому, кто без суда умертвил римского гражданина, подлежит изгнанию».

Я тупо таращился на стену, не понимая значения закона. То, что он направлен против Цицерона, было очевидно. Но имени хозяина в нем не упоминалось. Казалось, целью закона было скорее испугать и унизить сторонников Цицерона, чем угрожать ему самому. Но вдруг я понял всю его адскую подоплеку и почувствовал, как во рту у меня скапливается желчь; пришлось сглотнуть ее, чтобы меня не стошнило прямо на улице. Я отпрянул от стены, как от входа в царство Аида, и продолжал пятиться, не в силах оторвать взгляд от написанного, страстно желая только одного: чтобы эти таблички исчезли. Взглянув вверх, я увидел Клодия, который открыто наблюдал за мной. На лице его блуждала улыбка, он явно наслаждался происходящим. Наконец я повернулся и побежал к Цицерону.

По моему виду хозяин понял, что дела его плохи.

— Ну? — спросил он взволнованно. — Что там?

— Клодий поместил закон о Катилине.

— Он нацелен против меня?

— Да.

— Но он не может быть таким ужасным, как написано у тебя на лице. Что, во имя всех богов, в нем говорится обо мне?

— Там даже не упоминается твое имя.

— Тогда что это за закон?

— Он говорит о том, что любой, давший кров и пищу тому, кто без суда и права умертвил римского гражданина, подлежит изгнанию.

При этих словах его нижняя челюсть отвисла — он гораздо быстрее меня схватывал суть происходящего. И сразу же осознал все возможные последствия.

— И это все? Всего одна строчка?

— Это все. — я склонил голову. — Мне очень жаль.

— То есть преступлением будет сама попытка помочь мне? — Цицерон схватил меня за руку. — Они даже не станут судить меня?

Неожиданно он перевел взгляд на изуродованный храм. Я повернулся и увидел, как Клодий издевательски медленно машет ему рукой, точно прощается с человеком, отправляющимся в далекое плавание. В это же время прихвостни трибуна стали спускаться по лестницам.

— Думаю, нам пора убираться, — сказал я.

Но Цицерон ничем не показал, что слышит меня. Он двигал губами, но изо рта доносились только неясные хрипы. Казалось, его медленно душили. Я опять взглянул на храм. Злодеи уже спустились и теперь двигались в нашу сторону.

— Сенатор, — твердо сказал я, — нам надо срочно убираться отсюда.

Я махнул телохранителю, который взял его за другую руку, и вдвоем мы буквально поволокли его с форума и вверх по склону Палатинского холма. Негодяи преследовали нас, забрасывая мусором, подобранным у храма. Острый кусок кирпича попал Цицерону по затылку, и он вскрикнул. Обстрел продолжался, пока мы не добрались до середины холма.

Когда мы оказались дома, в безопасности, оказалось, что он полон утренних посетителей. Еще не зная, что произошло, они сгрудились вокруг Цицерона, как делали это всегда, со своими жалобами, просьбами, умоляющими лицами. Цицерон взглянул на них, еще не оправившись от потрясения, и холодно приказал отослать их — «все вон», — а затем, спотыкаясь, поднялся наверх, в свою спальню.

После того как клиенты убрались, я приказал запереть и закрыть на засов главный вход, а затем стал бродить по комнатам, размышляя, что же делать дальше. Я ждал, что Цицерон спустится и отдаст мне распоряжения, но шли часы, а он все не появлялся. Здесь меня и нашла Теренция, которая комкала платок, обвивая им свои костлявые пальцы, свободные от колец. Она потребовала объяснить, что происходит. Я ответил, что не вполне понимаю.

— Не лги мне, раб! Почему твой хозяин бросился на кровать и отказывается шевелиться?

— Он… он совершил ошибку, — заикаясь, выговорил я, увидев, что она в ярости.

— Ошибку? Что за ошибку?

Я заколебался, не зная, с чего начать. Ошибок было так много: они оставались за нами, как острова архипелага за кораблем. Или, может, «ошибка» было неправильным словом? Может, точнее было назвать это последствиями: неизбежными последствиями поступка великого человека, совершенного из благородных побуждений. Ведь именно так греки определяли трагедию?

— Он позволил своим врагам завладеть сердцем империи, — наконец сказал я.

— И что они с этим делают?

— Они готовят законодательство, которое поставит хозяина вне закона.

— Тогда ему надо собраться с силами и бороться.

— Даже выйти из этого дома сейчас смертельно опасно для него.

Во время этого разговора в окна доносились крики толпы: «Смерть тирану!» Теренция тоже услышала их, и я увидел, как на ее лице появляется ужас.

— И что же нам теперь делать?

— Мы могли бы дождаться ночи и покинуть Рим, — предложил я.

Теренция посмотрела на меня, и, хотя она была очень испугана, в ее темных глазах на миг промелькнула решимость предка — того самого, который начальствовал над когортой в войне с Ганнибалом.

— На худой конец, — продолжил я, — надо соблюдать те же предосторожности, что и при жизни Катилины.

— Отправь посыльных к сенаторам, — приказала Теренция. — Попроси немедленно прийти Гортензия, Лукулла и всех остальных, кого вспомнишь. Пошли и за Аттиком. Распорядись обо всем, что необходимо для нашей безопасности. И пригласи его врачей.

Я сделал, как она велела. Ставни были закрыты. Прибежали братья Сексты. Я даже вызвал сторожевого пса, Саргона, из его убежища на близлежащей ферме. В доме начали мелькать дружеские лица, хотя было видно, что проход через кричащую толпу потряс многих. Только врачи так и не появились: они уже слышали о законе Клодия и боялись последствий. Аттик поднялся наверх, к Цицерону, и вернулся в слезах.

— Лежит, повернувшись к стене, — рассказал он мне, — и отказывается разговаривать со мной.

— Они лишили его голоса, — ответил я, — а что такое Цицерон без своего голоса?

Все собрались в библиотеке, чтобы обсудить дальнейшие действия: Теренция, Аттик, Гортензий, Лукулл, Катон. Уже не помню, кто еще был там. Убитый и окаменевший, я сидел в комнате, где провел столько времени вместе с Цицероном. Я слушал других и думал, как они могут обсуждать будущее Цицерона в его отсутствие. Это выглядело так, будто он уже умер. Все, что составляло живую душу этого дома — шутки, острый ум, стремление к чему-то большему, — все, казалось, покинуло его, как обычно происходит со смертью хозяина. Одна Теренция сохранила способность рассуждать.

— Есть ли хоть малейшая надежда, что закон не примут? — спросила она Гортензия.

— В общем-то, нет, — ответил он. — Клодий довел приемы Цезаря до совершенства и явно собирается использовать толпу, чтобы руководить народным собранием.

— А что с сенатом?

— Мы можем принять постановление в поддержку Цицерона. Думаю, так и произойдет — я сам предложу его. Но Клодий не обратит на это никакого внимания. Конечно, если бы Помпей или Цезарь выступили против закона, это многое изменило бы. За Цезарем стоит войско, расположившееся в миле от форума, а влияние Помпея на сенат огромно.

— Предположим, его примут, — спросила Теренция. — Что тогда будет со мной?

— Его имущество отберут — этот дом, его содержимое и все остальное. Если ты попытаешься чем-нибудь помочь ему, тебя задержат. Боюсь, что единственный выход для сенатора, когда он поправится, — немедленно покинуть Рим и убраться из Италии до того, как примут закон.

— Цицерон сможет жить в моем эпирском доме? — спросил Аттик.

— Тогда ты подвергнешься преследованию в пределах империи. Только смельчак теперь решится предоставить ему кров. Цицерону придется передвигаться, скрывая свое имя, и менять место жительства, как только оно станет известно.

— Значит, мы можем забыть о моих домах, — заметил Лукулл. — Толпа будет счастлива обвинить меня.

Он закатил глаза, как испуганная лошадь. Полководец так и не оправился от унижения в сенате.

— Можно мне сказать? — спросил я.

— Конечно, Тирон, — ответил Аттик.

— Есть еще одна возможность. — я посмотрел в потолок; Цицерон вряд ли захотел бы, чтобы я рассказал о ней присутствующим. — Летом Цезарь предложил хозяину должность легата в Галлии. Это даст ему неприкосновенность.

— Это сделает Цицерона вечным должником Цезаря и даст тому еще больше власти, чем сейчас. Я надеюсь, ради блага государства, что Цицерон на это не пойдет, — ужаснулся Катон.

— А я надеюсь, ради нашей с ним дружбы, — сказал Аттик, — что он примет это предложение. Что ты думаешь, Теренция?

— Решать будет мой муж, — просто ответила она.

Когда все ушли, пообещав вернуться на следующий день, она опять поднялась к Цицерону, а потом вызвала меня.

— Он отказывается есть, — сообщила Теренция. Ее глаза были на мокром месте, но она собралась с силами и продолжила: — Что ж, если он хочет, то может предаваться отчаянию, а я должна охранять интересы семьи, хотя времени у нас не так много. Я хочу, чтобы все вещи упаковали и вывезли. Позаботься об этом. Что-то можно разместить в нашем старом доме, который пустует после того, как уехал Квинт, остальное согласен забрать Лукулл. За этим местом следят, поэтому вывозить надо осторожно, по частям, чтобы не вызвать подозрений. В первую очередь — самое ценное.

В тот же вечер мы начали эту работу и продолжали ее много дней и ночей. Так было легче — заниматься хоть чем-то, пока Цицерон оставался у себя в комнате и отказывался видеть кого-либо. Мы спрятали драгоценности и монеты в амфорах с вином и маслом, которые спокойно перевезли через весь город. Мы прятали золотые и серебряные блюда под одеждой и старались, ничем не выдавая себя, дойти до дома на Эсквилинском холме, где оставляли их. Мы заворачивали старинные бюсты в шали, и наши рабыни выносили их, как своих грудных детей. Крупные предметы обстановки разбирались и вывозились под видом дров для каминов. Ковры и гобелены заворачивались в простыни и увозились в направлении прачечной, а оттуда скрытно переправлялись в поместье Лукулла, находившееся сразу за Фонтинальскими воротами на севере города.

Я лично занялся библиотекой Цицерона, наполняя мешки самыми тайными свитками и пряча их в подвале нашего старого дома. Во время этих поездок я старался обходить стороной храм Кастора, где засели молодчики Клодия, готовые броситься на Цицерона, как только он покажется на улице. Однажды я стоял в задних рядах толпы и слушал самого Клодия, поносившего Цицерона с трибунского помоста. Этот краснобай безраздельно властвовал над городом.

Цезарь находился со своим войском на Марсовом поле, готовясь к походу в Галлию. Помпей покинул город и наслаждался жизнью с молодой женой в своем поместье в Альбанских холмах. Консулы были обязаны Клодию своими провинциями. Красавчик научился ласкать толпу, как содержанец — свою любовницу. Он заставлял ее стонать от восторга. Мне было противно наблюдать за всем этим.

Перевозку самой ценной вещи мы оставили напоследок. Это был столик из лимонного дерева, подаренный Цицерону одним клиентом. Говорили, что он стоил полмиллиона сестерциев. Разобрать его было невозможно, поэтому мы решили перевезти столик к Лукуллу под покровом ночи. Там он легко затерялся бы среди другой причудливой мебели. Мы положили его в повозку, запряженную быками, засыпали сеном и отправились в двухмильное путешествие. Управляющий Лукулла встретил нас у ворот с коротким кнутом в руках и сообщил, что рабыня покажет нам, где можно поставить стол. Вчетвером нам кое-как удалось поднять его, и рабыня повела нас по громадным, заполненным эхом залам, а затем указала, куда поместить драгоценный предмет. Мое сердце отчаянно билось, и не только от тяжести ноши, но и оттого, что я узнал рабыню. Да и как я мог не узнать ее — ведь большинство ночей я засыпал, мечтая о ней. Конечно, я хотел задать Агате сотни вопросов, но боялся привлечь к ней внимание управляющего. Мы пошли за ней тем же путем и опять оказались в прихожей. Я отметил, что она выглядит усталой и недоедающей. Плечи Агаты были опущены, в черных волосах проглядывала седина. В Риме ей явно приходилось намного тяжелее, чем в Мизене, — ненадежное существование рабыни, которое определялось не столько ее положением, сколько отношением хозяина: Лукуллу было все равно, есть она или нет. Дверь была открыта. Остальные уже вышли, но, прежде чем последовать за ними, я тихо позвал: «Агата!» Она устало повернулась и уставилась на меня, удивленная, что кто-то знает ее имя, но в потускневших глазах девушки не появилось и тени узнавания.

XIX

На следующее утро я говорил с личным слугой Цицерона, когда заметил, как хозяин спускается из своей спальни — в первый раз за две недели. У меня перехватило дыхание. Он выглядел как призрак. Цицерон расстался со своей обычной тогой и надел старую черную тунику, подчеркивая, что он в трауре. Щеки хозяина впали, волосы свалялись, а отросшая борода придавала ему вид бездомного бродяги. Спустившись вниз, он остановился. К этому времени почти все содержимое дома было вывезено. Сенатор с удивлением обвел взглядом пустые стены и полы атриума — и пошаркал в свою библиотеку. Проследовав за ним, я наблюдал от двери, как хозяин осматривал пустые полки. В библиотеке остались только стул и маленький стол. Не оглядываясь, голосом, до ужаса тихим, он спросил:

— Кто это сделал?

— Хозяйка решила, что это разумная предосторожность, — ответил я.

— Разумная предосторожность? — Цицерон провел рукой по пустым полкам из палисандра; он сам придумал для них очень красивый узор. — Больше похоже на кол мне в спину. — А затем приказал, все еще не глядя на меня: — Вели приготовить повозку.

— Конечно, — заколебался я. — Могу я узнать, куда мы едем, чтобы сообщить вознице?

— Это не важно. Приготовь мне эту проклятую повозку.

Я приказал конюху подъехать к передней двери, а затем нашел Теренцию и предупредил ее, что хозяин собирается выехать. Она взволнованно посмотрела на меня и поспешила в библиотеку. Большинство домашних уже знали, что Цицерон наконец-то встал с постели, и все собрались в атриуме, радостные и испуганные, забыв о работе и обязанностях. Мы услышали звуки громких голосов, и вскоре Теренция, вся в слезах, выбежала из библиотеки. Она велела мне: «Будь рядом с ним!» — и взбежала вверх по лестнице. Через несколько мгновений появился хмурый Цицерон. Сейчас он больше походил на себя всегдашнего, будто ссора с женой встряхнула его. Хозяин направился к передней двери и велел слуге открыть ее. Тот взглянул на меня, как бы спрашивая позволения. Я коротко кивнул.

Как всегда, на улице ждали протестующие, но их было гораздо меньше, чем в день обнародования закона, запрещавшего предоставлять Цицерону кров и пищу. Большинство людей устало ждать, когда появится жертва, — так кошка устает ждать мышь у ее норки. Однако то, что было потеряно в смысле количества, оставшиеся вполне возмещали своей ненавистью; они подняли настоящий шум, вопя: «Тиран! Убийца! Смерть!» Когда Цицерон вышел из двери, они бросились вперед. Он сразу же залез в повозку, я — следом за ним. Телохранитель, сидевший рядом с возницей, наклонился ко мне, чтобы узнать, куда мы едем. Я посмотрел на Цицерона.

— К Помпею, — произнес он.

— Но Помпей сейчас не в Риме, — возразил я. К этому времени по стенкам повозки забарабанили кулаки.

— А где же он?

— В своем поместье, в Альбанских холмах.

— Еще лучше, — ответил Цицерон. — Там он меня точно не ожидает.

Я громко назвал место назначения вознице, который ударом кнута направил повозку к Капенским воротам. Мы тронулись, сопровождаемые ударами по стенкам повозки и криками толпы.

Поездка заняла не меньше двух часов, и все это время Цицерон сидел в углу повозки, напротив меня, подобрав ноги, будто хотел уменьшиться в размерах. Только когда мы свернули с большой дороги на усыпанный гравием подъездной путь в поместье, он распрямился и стал смотреть на великолепные пейзажи со статуями и искусно подстриженными деревьями и кустарниками.

— Я заставлю его устыдиться и защитить меня, — сказал Цицерон. — А если он откажется, убью себя у его ног, и история навсегда проклянет его за трусость. Ты что, думаешь, я этого не сделаю? Я совершенно серьезен.

И хозяин достал из туники маленький нож, который показал мне. Лезвие было не длиннее его ладони. Цицерон оскалился — казалось, что он не в себе.

Мы остановились перед громадным загородным домом; подбежавший слуга открыл дверь повозки. Цицерон бывал в этом доме бессчетное количество раз, и раб очень хорошо знал гостя. Но улыбка исчезла с его лица, когда он увидел небритое лицо и черную тунику Цицерона. Потрясенный, он отступил на несколько шагов.

— Чувствуешь запах, Тирон? — спросил Цицерон, тыкая мне в лицо запястьем своей руки, затем поднял его к своему носу и тоже понюхал. — Это запах смерти. — Он издал странный смешок, а затем выбрался из повозки и направился к дому, сказав через плечо дворецкому: — Доложи своему хозяину. Я знаю, куда идти.

Я поспешил вслед за ним, и мы вдвоем вошли в большую гостиную, полную старинной мебели, ковров и гобеленов. Здесь же, в шкафах, были выставлены многочисленные военные трофеи Помпея, привезенные им из покоренных стран, — красная глазурованная посуда из Испании, резная слоновая кость из Африки, восточное серебро с чеканкой. Цицерон уселся на обтянутый светлым шелком диван с высокой спинкой, а я остался стоять рядом с одной из дверей, выходивших на террасу, вдоль которой стояли бюсты великих людей древности. Внизу садовник толкал тачку, полную опавших листьев. До меня доносился запах костра, скрытого от моих глаз. Вся сцена была настолько спокойной и упорядоченной — настоящий островок покоя посреди ужаса наших будней, — что я никогда ее не забуду. Наконец раздался негромкий звук шагов, и появилась жена Помпея в сопровождении комнатных служанок; все были намного старше ее. Она выглядела как настоящая кукла, с темными локонами, в простом зеленом платье. Шея была обмотана шарфом. Цицерон встал и поцеловал ей руку.

— Мне очень жаль, — сказала Юлия, — но мужу пришлось срочно уехать.

Она вспыхнула и посмотрела на дверь, через которую вошла. Было видно, что ложь дается ей с трудом.

— Ничего страшного, я подожду, — сказал Цицерон с расстроенным видом.

Юлия еще раз оглянулась на дверь, и я внезапно осознал, что Помпей находится прямо за этой дверью, знаками показывая ей, что надо делать.

— Я не знаю, как долго его не будет, — сказала Юлия.

— Уверен, что он появится, — громко, рассчитывая на подслушивающих, сказал Цицерон. — Не может быть, чтобы Помпей Великий отрекся от своего слова.

Он уселся, и после некоторого колебания Юлия последовала его примеру, сложив на коленях маленькие белые руки.

— Ты хорошо доехал? — спросила она после молчания.

— Очень хорошо, благодарю.

Опять повисло долгое молчание. Цицерон опустил руку под тунику, туда, где лежал нож. Я видел, как он касается его пальцами.

— А ты не видел моего отца в последнее время? — полюбопытствовала молодая женщина.

— Нет. Я плохо себя чувствовал.

— Правда? Мне очень жаль. Я тоже давно не видела его. Он может в любое время отправиться в Галлию. Если это случится, даже не знаю, когда увижу его снова. Я счастлива, что не останусь одна. Когда он воевал в Испании, это было ужасно.

— А как тебе нравится жизнь замужней женщины?

— Чудесно! — воскликнула она, совершенно искренне. — Все свое время мы проводим здесь. Никуда не выезжаем. Этот мир принадлежит только нам.

— Это должно быть очень приятно. Просто очаровательно. Беззаботное существование. Я вам поистине завидую…

Голос Цицерона прервался. Он вынул руку и поднес ее ко лбу, а затем посмотрел на ковер. Его тело затряслось и, к своему ужасу, я понял, что хозяин плачет. Юлия быстро встала.

— Ничего-ничего, — произнес он. — Ничего страшного. Просто эта болезнь…

Юлия заколебалась, потом протянула руку, дотронулась до плеча хозяина и мягко произнесла:

— Я еще раз скажу ему, что ты здесь.

Вместе со служанками она покинула комнату. Цицерон глубоко вздохнул, вытер лицо и нос рукавом туники и уставился перед собой. С террасы доносился запах костра. Время шло. Темнело, и на лице Цицерона, худом от длительного голодания, появились тени. Наконец я прошептал ему на ухо, что если мы не отправимся в ближайшее время, то не попадем в Рим до захода солнца. Он кивнул, и я помог ему подняться. Когда мы отъезжали от дома, я оглянулся, и готов поклясться, что я увидел бледный овал лица Помпея, смотревшего на нас из окна верхнего этажа.

Когда новость о предательстве Помпея распространилась по городу, стало очевидно, что дни Цицерона сочтены, и я стал упаковывать вещи на случай бегства из Рима. Нельзя сказать, что все отреклись от него. Сотни горожан примеряли на себя траур в знак сочувствия ему, и даже сенат проголосовал за то, чтобы одеться в черное, выражая поддержку Цицерону. На Капитолии по призыву Элия Ламии собрались всадники со всех концов Италии; сторонники Цицерона во главе с Гортензием направились к консулам с требованием выступить в его защиту. Но и Пизон, и Габиний отказались. Они знали, что от Клодия зависело, какую провинцию они получат, если получат вообще, и жаждали выказать ему свою преданность. Консулы даже запретили сенаторам переодеваться в траур и изгнали благородного Ламию из города, обвинив его в том, что он угрожает общественному спокойствию.

Как только Цицерон пытался куда-нибудь выйти, его мгновенно окружала свистящая толпа, и, несмотря на защиту, которую устроили ему Аттик и братья Сексты, это было очень страшно и опасно. Сторонники Клодия забрасывали его камнями и испражнениями, заставляя скрываться за дверями, чтобы очистить от грязи волосы и тунику.

В одной из таверн хозяину удалось разыскать консула Пизона, которого он умолял вмешаться, но тщетно. После этого Цицерон перестал выходить из дома. Но и там ему не давали покоя. Днем на форуме собирались толпы людей, вопивших: «Цицерон — убийца!» По ночам наш сон бесконечно прерывался от топота бегущих, оскорблений, грохота камней по крыше дома. На многотысячном собрании, созванном трибунами за пределами города, Цезаря спросили о его мнении по поводу закона Клодия. Он объявил, что, хотя в то время выступал против казни заговорщиков, сейчас он против закона, имеющего обратное действие. Тем самым он проявил невероятную изворотливость; когда об ответе Цезаря рассказали Цицерону, хозяин лишь кивнул в унылом восхищении. Он понял, что никакой надежды нет, и, хотя не стал вновь прятаться в постели, впал в необычайную вялость, и часто отказывался принимать посетителей.

Стоит рассказать об одном важном исключении. Накануне принятия закона Клодия к нему явился Красс, и, к моему удивлению, Цицерон согласился увидеться с ним. Думаю, он пришел в такое отчаяние, что был готов принять любую помощь.

Негодяй выразил озабоченность происходящим. Он не переставал говорить о том, как потрясен всем этим и возмущен предательством Помпея. А в то же время его глаза бегали по пустым стенам, выискивая, что еще осталось в доме.

— Если я чем-то могу помочь, — сказал он, — хоть чем-то…

— Боюсь, что ничем, благодарю тебя, — ответил Цицерон. Он явно сожалел, что пустил старинного врага на порог. — Мы оба знаем, что такое государственные дела. Рано или поздно каждого постигает неудача. По крайней мере, — добавил он, — моя совесть чиста. Позволь, я не буду больше тебя задерживать.

— А деньги? Я понимаю, это жалкая замена всему, что ты потерял в этой жизни, но в изгнании они окажутся не лишними, а я готов ссудить тебе значительную сумму.

— Как благородно с твоей стороны…

— Что скажешь о двух миллионах? Это поможет?

— Естественно. Но как я смогу расплатиться с тобой, пребывая в изгнании?

— Думаю, ты можешь передать мне этот дом в заклад.

У Красса был такой вид, будто эта мысль только что пришла ему в голову.

— Ты хочешь этот дом, за который я заплатил тебе три с половиной миллиона?

Цицерон с недоверием уставился на него.

— Согласись, для тебя это была неплохая сделка.

— Тем более мне ни к чему продавать его тебе за два миллиона.

— Боюсь, недвижимость имеет цену только тогда, когда на нее есть покупатель. А послезавтра этот дом не будет стоить ни драхмы.

— Почему?

— Потому что Клодий хочет его сжечь, чтобы воздвигнуть на этом месте храм богине Свободы, и ни ты, ни кто-либо другой не смогут ему помешать.

Цицерон помолчал, а потом спросил тихим голосом:

— Кто тебе сказал?

— Это моя работа — знать такие вещи.

— Тогда почему ты хочешь заплатить два миллиона за выжженный клочок земли, предназначенный под строительство храма?

— Деловым людям приходится идти на риск.

— Прощай, Красс.

— Подумай об этом, Цицерон. Не будь упрямым ослом. Речь идет о двух миллионах.

— Я сказал: прощай, Красс.

— Ну хорошо, два с половиной. — Цицерон не ответил. Красс покачал головой. — Именно глупая заносчивость и упрямство довели тебя до нынешнего положения. Я еще погрею руки над твоим погребальным костром.

На следующий день назначили собрание главных сторонников Цицерона: предстояло решить, что ему делать дальше. Местом его проведения выбрали библиотеку, и мне пришлось искать стулья по всему дому. Я набрал двадцать. Первым появился Аттик, за ним Катон, потом Лукулл и, намного позже этих троих, Гортензий. Всем пришлось продираться сквозь толпу, заполнившую прилегающие улицы, но больше всего досталось Гортензию, лицо которого было расцарапано, а тога испачкана дерьмом. Было страшно видеть человека, обычно державшегося безукоризненно, в таком жалком состоянии. Мы подождали, не появится ли еще кто-нибудь, но никто не пришел. Туллия с мужем уже покинули Рим и укрылись в провинции после трогательного прощания с Цицероном, поэтому из членов семьи была одна Теренция. Я записывал.

Если Цицерон и был разочарован тем, что громадная толпа подхалимов, когда-то окружавшая его, уменьшилась до кучки сторонников, он этого не показал.

— В этот горький день, — сказал хозяин, — я хочу поблагодарить всех вас, так отважно боровшихся за меня. Невзгоды — неотъемлемая часть нашей жизни, и, хотя я советую всем избегать их, — (тут в моих записях стоит «все смеются»), — они позволяют понять сущность людей, и если я выказал слабость, то вы — силу. — Цицерон остановился и прочистил горло. Мне показалось, что сейчас он опять сломается, но хозяин собрал свою волю в кулак и продолжил: — Итак, закон вступит в силу в полночь? Как я понимаю, в этом нет никаких сомнений?

Он обвел взглядов всех четверых. Те покачали головами.

— Нет, — ответил Гортензий, — никаких.

— Тогда что мне остается?

— Мне кажется, у тебя есть три возможности, — сказал Гортензий. — Ты можешь не обращать внимания на закон и остаться в Риме, в надежде, что твои друзья продолжат тебя поддерживать, хотя с завтрашнего дня это будет еще опаснее. Ты можешь покинуть город сегодня вечером, пока еще не запрещено помогать тебе, и попытаться спокойно выехать за пределы Италии. Наконец, ты можешь пойти к Цезарю и узнать, остается ли в силе ли его предложение легатства, которое даст тебе неприкосновенность.

— Есть и четвертая, — заметил Катон.

— Какая?

— Он может убить себя.

Повисло тяжелое молчание. Потом Цицерон спросил:

— И что это мне даст?

— Стоики всегда рассматривали самоубийство как закономерный для мудрого человека поступок, позволяющий выразить презрение к окружающим, — ответил Катон. — Кроме того, это естественный способ положить конец своим страданиям. И честно говоря, это станет примером борьбы с тиранией, который сохранится в веках.

— Ты имеешь в виду какой-то особый вид самоубийства?

— Да. По моему мнению, ты должен запереться в этом доме и уморить себя голодом.

— Не согласен, — вмешался Лукулл. — Если ты хочешь помучиться, Цицерон, к чему затевать самоубийство? Проще остаться в городе и предоставить толпе сделать свое черное дело. У тебя появляется возможность выжить, в противном же случае пусть на них падет позор бесчестья.

— Для того чтобы тебя убили, не нужно никакого мужества, — недовольно ответил Катон. — В то время как самоубийство — сознательный и мужественный поступок.

— А что ты сам посоветуешь, Гортензий? — спросил Цицерон.

— Уезжай из города, — был мгновенный ответ. — Главное — сохрани жизнь. — Защитник коснулся пальцами засохшей крови у себя на лбу. — Сегодня я встречался с Пизоном. Он тебе сочувствует. Дай нам время отменить закон Клодия, пока ты находишься в добровольном изгнании. Я уверен, что в один прекрасный день ты триумфально вернешься в Рим.

— Аттик?

— Ты знаешь мое мнение, — ответил тот. — Ты избавился бы от множества неприятностей, если бы сразу принял предложение Цезаря.

— Теренция? Что ты думаешь, моя дорогая?

Как и муж, она надела траур и теперь, в черном наряде, с лицом, белым как снег, походила на Электру. Говорила Теренция с большим чувством:

— Наше нынешнее состояние непереносимо. Добровольное изгнание кажется мне трусостью. А насчет самоубийства — попробуй объясни это своему шестилетнему сыну. Выбора у тебя нет. Иди к Цезарю.

Время приближалось к обеду — красное солнце светило сквозь голые верхушки деревьев, теплый весенний ветерок доносил до нас крики толпы на форуме: «Смерть тирану!» Лукулл и Гортензий со своими слугами остались у главного входа, отвлекая внимание собравшихся, в то время как Цицерон и я выбрались через черный вход. На голове у хозяина было старое, истрепанное коричневое одеяло — вылитый нищий. Мы поспешили по лестнице Кака на Этрусскую дорогу, а затем присоединились к толпам, выходившим из города через речные ворота. Никто не пытался причинить нам зло — на нас просто не обращали внимания.

Я послал вперед раба, чтобы предупредить Цезаря о нашем прибытии, и теперь один из его офицеров, в шлеме с красными перьями, ждал нас у ворот лагеря. Внешний вид Цицерона произвел на него сильное впечатление, однако он сумел совладать с собой и сделать рукой нечто вроде полуприветствия, после чего провел нас на Марсово поле. Здесь вырос громадный палаточный городок, в котором располагались вновь набранные галльские легионы Цезаря, и, пока мы шли по лагерю, я повсюду видел признаки того, что войско собирается выступить в поход: сточные канавы засыпались, земляные барьеры срывались, повозки загружались съестными припасами. Офицер объяснил Цицерону, что им приказали выступить до захода солнца следующего дня. Он подвел нас к палатке, которая была гораздо больше остальных и стояла на возвышении. Рядом с ней, на шесте, располагались орлы легионов. Офицер попросил нас подождать, отодвинул полог и исчез. Цицерон, с отросшей бородой, в старой тунике и с коричневым одеялом на голове, обвел взглядом лагерь.

— Вот так всегда с Цезарем, — заметил я, попытавшись нарушить молчание. — Заставляет ждать себя.

— Нам надо привыкать к этому, — грустно сказал Цицерон. — Только посмотри туда. — Он кивнул головой в сторону реки, протекавшей за лагерем. За рекой, в гаснущем свете дня, возвышалось шаткое сооружение, окруженное лесами. — Это, должно быть, тот самый театр Фараона.

И он надолго задумался, прикусив нижнюю губу.

Наконец полог откинулся, и нас пригласили в палатку, обставленную по-спартански. На полу лежал тонкий, набитый сеном тюфяк с брошенным на него одеялом. Рядом был деревянный буфет, на котором стояли кувшин с водой, тазик и небольшой портрет женщины в золотой рамке (почти наверняка Сервилии, но мы стояли слишком далеко, чтобы убедиться в этом), там же лежали несколько щеток для волос. За складным столом, заваленным свитками, сидел Цезарь и что-то писал. Позади него замерли два письмоводителя. Закончив писать, Цезарь поднял глаза, встал и с протянутой рукой направился к Цицерону. Я впервые увидел Цезаря в военном одеянии. Оно сидело на нем как вторая кожа, и я понял, что за многие годы ни разу не видел Цезаря в его наиболее естественном обличье. Эта мысль изрядно отрезвила меня.

— Мой дорогой Цицерон, — сказал он, внимательно изучая своего посетителя, — я очень расстроен тем, что ты дошел до такого состояния. — Помпей обнимал каждого и похлопывал по спине, однако Цезарь не тратил на это времени. После короткого рукопожатия он предложил Цицерону сесть. — Чем я могу помочь тебе?

— Я пришел, чтобы принять должность твоего легата, — ответил Цицерон, примостившись на краешке стула, — если твое предложение все еще в силе.

— Неужели? — Уголки рта Цезаря опустились. — Долго же ты размышлял.

— Должен признаться, что предпочел бы не появляться у тебя при таких обстоятельствах.

— Закон Клодия вступает в силу в полночь?

— Да.

— Поэтому приходится выбирать между моим предложением, смертью или изгнанием.

— Можно сказать и так.

Было видно, что Цицерону не по себе.

— Не могу сказать, что все это очень льстит мне. — Цезарь издал один из своих коротких смешков и откинулся на стуле. Он внимательно рассматривал Цицерона. — Когда летом я предлагал тебе это, твое положение было гораздо прочнее.

— Ты сказал, что, если Клодий когда-нибудь станет представлять угрозу для моей безопасности, я могу обратиться к тебе. Именно это случилось. И вот я здесь.

— Это шесть месяцев назад он угрожал, а сейчас он — твой хозяин.

— Цезарь, если ты хочешь, чтобы я тебя умолял…

— Мне этого не надо. Конечно, я не жду, что ты будешь умолять. Я просто хочу узнать лично от тебя, что ты сможешь дать мне, став моим легатом.

Цицерон с трудом сглотнул. Я даже представить себе не мог, как ему было больно в этот миг.

— Что ж, если ты хочешь, чтобы я сам это произнес, могу сказать, что ты имеешь большую поддержку среди простых людей, но не имеешь ее в сенате. Со мной все наоборот — сильная поддержка среди сенаторов и слабая среди простых людей.

— Это значит, что ты будешь защищать мои интересы в сенате?

— Я буду сообщать им о твоих взглядах и, может быть, изредка сообщать об их взглядах тебе.

— Но ты будешь верен только мне?

— Я надеюсь, как всегда, хранить верность своей стране и служить ей, согласовывая твои интересы с интересами сената.

Я чуть ли не слышал, как Цицерон скрипит зубами.

— Да наплевать мне на интересы сената! — воскликнул Цезарь. Неожиданно он выпрямился на стуле и, не прерывая движения, встал на ноги. — Хочу кое-что рассказать тебе, Цицерон. Просто чтобы ты понимал. В прошлом году по пути в Испанию я должен был перейти через один перевал и с несколькими подчиненными выдвинулся вперед, чтобы разведать дорогу. И вот мы набрели на крохотную деревеньку. Лил дождь, и это было самое жалкое место из всех, которые можно себе представить. Там почти никто не жил. Честное слово, это болото вызывало смех. Один из моих центурионов решил пошутить: «А ты знаешь, ведь даже здесь, наверное, люди жаждут власти — идет настоящая борьба, и разгораются нешуточные страсти по поводу того, кто будет первым». И знаешь, что я ему ответил?

— Нет.

— Я сказал: «Что до меня, я лучше буду первым человеком в этой дыре, чем вторым в Риме», — и сказал это совершенно серьезно, Цицерон. Я действительно верю в это. Ты понимаешь, о чем я?

— Кажется, да, — ответил хозяин, медленно кивнув головой.

— Все, что я рассказал, — правда. Вот такой я человек.

— До этого разговора ты был для меня загадкой, Цезарь. Сейчас, мне кажется, впервые я начинаю понимать тебя. Благодарю за откровенность, — ответил Цицерон и рассмеялся. — Право, это очень забавно.

— Что именно?

— Что именно меня изгоняют из Рима, обвинив в намерении стать царем.

Цезарь бросил на него сердитый взгляд, но затем улыбнулся.

— А ты прав, — сказал он. — Очень забавно.

— Ну что же, — сказал Цицерон, поднимаясь на ноги, — беседовать дальше нет смысла. Тебе предстоит завоевать страну, а у меня есть другие дела.

— Не говори так! — воскликнул Цезарь. — Я просто изложил все как есть. Мы оба должны понимать, на чем стоим. Это несчастное легатство — твое! И никто не станет надзирать за тобой! Буду рад видеть тебя чаще; правда, Цицерон. — Он протянул руку. — Ну же! Большинство государственных мужей невообразимо скучны. Поэтому нам надо держаться друг друга.

— Благодарю за предложение, — ответил Цицерон, — но мы никогда не сработаемся.

— Почему?

— В той твоей деревеньке я бы тоже попытался стать первым человеком, а если бы это не удалось, то первым свободным человеком. Цезарь, ты хуже Помпея, Клодия и даже Катилины. Ты не успокоишься до тех пор, пока не поставишь всех нас на колени.

Когда мы вернулись в город, совсем стемнело. Цицерон даже не стал закрывать голову одеялом. Свет был слишком тусклым, чтобы его узнали, а кроме того, людей на улице занимали более важные дела, чем судьба бывшего консула, — например, обед, или протекающая крыша, или воры, которых в Риме с каждым днем становилось все больше.

В атриуме нас ждали Теренция и Аттик. Когда Цезарь сказал жене, что отказался от предложения Цезаря, она вскрикнула, как от боли, и опустилась на корточки, замерев и закрыв голову руками. Цицерон присел рядом и обнял ее за плечи.

— Дорогая, тебе надо уезжать немедленно, — сказал он. — Бери с собой Марка и проведи эту ночь в доме Аттика. — Он бросил на него взгляд, и его старый друг наклонил голову в знак согласия. — После полуночи оставаться здесь будет очень опасно.

— А ты? Что ты станешь делать? Убьешь себя?

Она вырвалась из его объятий.

— Если ты этого хочешь… если так проще для тебя.

— Конечно не хочу! — закричала Теренция на хозяина. — Я хочу, чтобы мне вернули мою жизнь!

— Боюсь, это не в моей власти.

Он еще раз попытался обнять ее, но жена оттолкнула его и поднялась на ноги.

— Почему? — потребовала она, глядя на него сверху вниз и уперев руки в бока. — Почему ты мучаешь свою жену и своих детей, когда можешь завтра же покончить со всем этим, вступив в союз с Цезарем?

— Если я поступлю так, то прекращу существовать.

— Как так — «прекращу существовать»? Что за очередная умная глупость?

— Мое тело продолжит жить, но тот Цицерон, который существует сейчас, умрет.

Теренция в отчаянии повернулась спиной к мужу и посмотрела на Аттика, ища у него поддержки. Тот произнес:

— При всем моем уважении, Марк, ты становишься похожим на упрямца Катона. Что плохого во временном союзе с Цезарем?

— Наш союз ни в коем случае не будет временным! Неужели никто не понимает? Этот человек не остановится, пока не станет повелителем мира, — он сам сказал мне приблизительно то же самое. Придется идти вместе с Цезарем, став его младшим союзником, или позднее порвать с ним, и тогда мне действительно придет конец.

— Твой конец уже наступил, — холодно заметила Теренция.

— Итак, Тирон, — сказал Цицерон, когда она ушла, чтобы привести из детской Марка для прощания с отцом, — последнее, что я хочу сделать в этом городе, — дать тебе свободу. Я должен был сделать это много лет назад — по крайней мере, после окончания моего консульства, — и то, что я этого не сделал, не значит, что я не ценю тебя; наоборот, я ценю тебя так, что боялся потерять. Но сейчас, когда я теряю все остальное, будет только справедливо, если я попрощаюсь и с тобой. Поздравляю тебя, мой друг, — закончил он, пожимая мне руку, — ты, несомненно, заслужил это.

Долгие годы я ждал этого мгновения, жаждал его, мечтал о нем, обдумывал, что стану делать, — а теперь оно наступило и выглядело совсем не торжественно, со всеми этими бедами и разрушениями. Я не мог говорить из-за бурного прилива чувств. Цицерон улыбнулся и обнял меня, а я плакал у него на плече, и он успокоительно похлопал меня по спине, как ребенка. А потом Аттик, который стоял рядом, крепко пожал мне руку.

Я с трудом смог произнести несколько слов благодарности, подчеркнув, что хочу посвятить свою жизнь свободного человека служению ему, Цицерону, и что останусь с ним, чем бы мне это ни грозило.

— Боюсь, это невозможно, — печально ответил Цицерон. — Отныне моими единственными спутниками будут рабы. Если мне поможет вольноотпущенник, то, по закону Клодия, он совершит преступление, содействуя убийце. Теперь ты должен держаться от меня подальше, Тирон, или они распнут тебя. Иди и собери свои вещи. Ты отправишься вместе с Теренцией и Аттиком.

Моя радость немедленно сменилась горем.

— Но как же ты будешь без меня?

— Ничего, у меня есть рабы, — ответил Цицерон, с трудом стараясь казаться беззаботным. — Они покинут город вместе со мной.

— И куда ты отправишься?

— На юг. На побережье — может быть, в Брундизий, — и там найму лодку. А после этого мою судьбу решат ветра и течения. Иди и собери вещи.

Я спустился в свою комнату и собрал свой жалкий скарб в небольшой мешок. Затем вынул из стены два кирпича, за которыми располагался мой тайник. В нем я хранил все свои сбережения. В пояс было зашито ровно двести двадцать семь золотых, которые я собирал более десяти лет. Я надел пояс и поднялся в атриум, где Цицерон прощался с Марком. За этим наблюдали Аттик и Теренция — ее глаза были совершенно сухими.

Хозяин любил этого мальчика — своего единственного сына, свою радость, свою надежду на будущее, — однако, собрав волю в кулак, сумел небрежно проститься с ним, так, чтобы не расстроить малыша. Он взял его за руки и покружил, и Марк попросил сделать это еще раз, а когда он попросил в третий раз, Цицерон решительно сказал «нет» и велел ему идти к матери. Затем он обнял Теренцию и сказал:

— Мне очень жаль, что наша совместная жизнь заканчивается так печально.

— Я всегда хотела прожить эту жизнь только с тобой, — ответила она и, кивнув мне, твердым шагом вышла из комнаты.

Цицерон обнял Аттика и поручил жену и сына его заботам, а потом повернулся ко мне, чтобы попрощаться. Я сказал, что в этом нет необходимости, ведь я окончательно решил остаться с ним, даже ценой своей свободы и жизни. Конечно, он поблагодарил меня, однако совсем не удивился, и я понял, что он никогда, ни на миг не предполагал, что я оставлю его. Я снял пояс с деньгами, протянул его Аттику и сказал:

— Не знаю, могу ли я обратиться к тебе с просьбой…

— Конечно, — ответил он. — Хочешь, чтобы я сохранил это для тебя?

— Нет, — ответил я. — У Лукулла есть рабыня, молодая женщина по имени Агата, которая, так уж вышло, много для меня значит. Ты не попросишь Лукулла сделать тебе одолжение и освободить ее? Уверен, денег здесь более чем достаточно, чтобы купить ее свободу. И присматривай за нею после этого.

Аттик был удивлен, но обещал мне выполнить просьбу.

— Да, ты умеешь хранить свои тайны, — сказал Цицерон, внимательно посмотрев на меня. — Может быть, я не так уж хорошо тебя знаю.

После того как они ушли, мы с Цицероном оказались в доме одни. Вместе с нами остались лишь его телохранители и несколько домашних рабов. Мы больше не слышали криков — весь город, казалось, погрузился в тишину. Хозяин поднялся наверх, чтобы немного отдохнуть и надеть обувь покрепче. А спустившись, взял подсвечник и стал переходить из комнаты в комнату — через пустой триклиний с позолоченным потолком, через громадный зал с мраморными скульптурами, такими тяжелыми, что их пришлось оставить, и, наконец, в пустую библиотеку, будто старался запомнить все получше. Это заняло столько времени, что я подумал, не решил ли он остаться. Но вот сторож на форуме прокричал полночь; Цицерон загасил свечи и сказал, что нам пора двигаться.

Ночь была безлунной, и, взобравшись на вершину холма, мы увидели не меньше десятка факелов, медленно спускавшихся по его склону. Вдалеке раздался крик птицы, и в ответ послышался такой же крик, совсем близко от нас. Я почувствовал, как забилось мое сердце.

— Идут, — тихо сказал Цицерон. — Он не хочет терять ни минуты.

Мы заторопились вниз по ступеням и, спустившись с Палатинского холма, свернули в узкий проулок. Держась в тени стен, мы осторожно миновали закрытые лавки и притихшие дома, пока наконец не вышли на главную улицу рядом с Капенскими воротами.

Подкупленный сторож открыл нам пешеходную калитку. Он нетерпеливо ждал, пока мы шепотом прощались с телохранителями. Затем Цицерон, сопровождаемый мной и тремя рабами, несшими наш багаж, прошел через узкий портик и покинул город.

Мы шагали в полном молчании, не останавливаясь, около двух часов и наконец прошли мимо монументальных гробниц, выстроившихся вдоль дороги, — в то время там прятались дорожные грабители. Лишь тогда Цицерон решил, что мы в безопасности и можно передохнуть. Он уселся на верстовой камень и повернулся лицом к городу. Темные очертания римских холмов проступали на фоне зарева, красного в середине и розоватого по краям. Было слишком рано для восхода солнца. Не верилось, что всего один подожженный дом может так божественно осветить небо. Если бы я не знал этого доподлинно, то решил бы, что это знамение. И тут, еле слышный в неподвижном ночном воздухе, раздался странный звук, нечто среднее между стоном и воплем. Сначала я не мог понять, что это, а потом Цицерон объяснил мне: трубы на Марсовом поле подают сигнал к выступлению легионов Цезаря в Галлию. В темноте я не мог рассмотреть его лица, но, возможно, это было к лучшему. Через несколько мгновений Цицерон встал, отряхнул пыль со своей старой туники и продолжил путь в сторону, противоположную той, куда направлялся Цезарь.

Диктатор

Посвящается Холли

Меланхолия древних кажется мне более глубокой, нежели скорбь современных авторов, которые все в большей или меньшей степени подразумевают бессмертие по ту сторону черной ямы. А для древних эта черная яма и была самой бесконечностью; их мечтания возникают и протекают на недвижном эбеново-черном фоне. Ни криков, ни судорог, ничего, кроме напряженно-задумчивого лица. Богов уже не было, а Христа еще не было, то было — от Цицерона до Марка Аврелия — неповторимое время, когда существовал только человек. Нигде не нахожу я подобного величия…[77]

Гюстав Флобер. Письмо г-же Роже де Женетт. 1861

Когда Цицерон был в живых, он делал жизнь людей лучше. Сегодня его письма действуют так же — хотя бы на студента, который забывает об унизительной безысходности и оказывается среди вергилиевых «людей, одетых в тоги», отчаянных хозяев большого мира.

Дэвид Рой Шеклтон Бейли. Цицерон. 1971

Часть первая

Изгнание

58–47 гг. до н. э

Nescire autem quid ante quam natus sis accident, id est semper esse puerum. Quid enim est aetas hominis, nisi ea memoria rerum veterum cum superiorum aetate contexitur?

Не знать, что случилось до твоего рождения, — значит всегда оставаться ребенком. В самом деле, что такое жизнь человека, если память о древних событиях не связывает ее с жизнью наших предков?[78]

Цицерон. Оратор (46 г. до н. э.)

I

Я помню голос военных рожков Цезаря, что преследовал нас в потемневших полях Лация, — тоскливый, плачущий вой, похожий на зов животного в брачный период. Помню, что, когда они прекращались, были слышны только звук наших подошв, скользивших по ледяной дороге, да наше упрямое, частое дыхание.

Бессмертным богам было мало того, что Цицерону пришлось сносить плевки и оскорбления сограждан, мало того, что посреди ночи ему пришлось оставить очаги и алтари его семьи и предков; мало даже того, что мы бежали из Рима пешком, что ему пришлось оглянуться и увидеть свой дом в огне. Они сочли, что ко всем этим страданиям необходимо прибавить еще одно: пусть он услышит, как солдаты его врага снимаются с лагеря на Марсовом поле.

Цицерон был старше всех в нашем отряде, но продолжал идти так же быстро, как все остальные. Еще недавно он держал жизнь Цезаря на ладони и мог бы раздавить ее легко, как яйцо. А теперь судьба вела их в противоположные стороны. Цицерон спешил на юг, чтобы спастись от недругов, а виновник его падения направлялся на север, чтобы принять под свое начало обе галльские провинции.

Цицерон шел, опустив голову, не произнося ни слова. Я полагал, что его слишком переполняло отчаяние, чтобы он мог говорить.

Только на рассвете, когда мы добрались до Бовилл, где нас ожидали лошади, и приготовились ко второй части нашего похода, он помедлил, поставил ногу на подножку повозки, и внезапно спросил:

— Как ты считаешь, не следует ли нам вернуться?

Этот вопрос застал меня врасплох.

— Не знаю, — ответил я. — Я не задумывался об этом.

— Ну так задумайся сейчас. Скажи, почему мы бежим из Рима?

— Из-за Клодия и его шайки.

— А почему Клодий так могуществен?

— Потому что он трибун и может принять законы, направленные против тебя.

— А кто дал ему возможность стать трибуном?

Я поколебался и ответил не сразу:

— Цезарь.

— Именно. Цезарь. Думаешь, его отбытие в Галлию в нужный час было случайным совпадением? Конечно нет! Он подождал, пока его соглядатаи не донесут, что я бежал из города, и лишь затем приказал своему войску выступать. Почему? Я всегда считал, что Цезарь поощряет возвышение Клодия, дабы наказать меня за то, что я открыто восстал против него. Но что, если все это время его настоящей целью было выгнать меня из Рима? Вдруг он хотел быть уверен в том, что я ушел, прежде чем тронуться в путь?

Мне следовало бы понять, что двигало им, когда он говорил это. Мне следовало бы настаивать, чтобы он вернулся. Но я был слишком измучен, чтобы мыслить ясно. И честно говоря, дело было не только в этом. Я слишком боялся того, что головорезы Клодия могут сделать с нами, если поймают после нашего возвращения в город.

А потому вместо всего этого я сказал:

— Хороший вопрос, и я не могу притворяться, будто у меня есть на него ответ. Но если ты снова появишься после того, как попрощался со всеми, не сочтут ли это нерешительностью? В любом случае Клодий теперь сжег твой дом — куда мы можем вернуться? Кто нас примет? Думаю, разумнее придерживаться первоначального замысла и сделать все, чтобы как можно скорее убраться подальше от Рима.

Цицерон прислонился головой к боку повозки и закрыл глаза. Я был потрясен, увидев в бледно-сером свете, каким осунувшимся он выглядит после проведенной в дороге ночи. Он не стриг волосы и бороду уже несколько недель. На нем была черная тога, и, хотя ему шел всего сорок девятый год, из-за траура он казался намного старше, походя на дряхлого нищего странника.

Спустя некоторое время он вздохнул:

— Не знаю, Тирон. Может, ты и прав. Прошло столько времени с тех пор, как я спал… Я слишком устал, чтобы думать.

Вот так была совершена роковая ошибка — плод нерешительности, а не твердого решения. Мы продолжали спешить на юг до конца того дня и в последующие двенадцать дней, чтобы избавиться от грозившей нам опасности.

Не желая привлекать к себе внимание, мы не взяли с собой почти никого: только кучера экипажа да трех вооруженных верховых рабов, один впереди и двое сзади. Маленький сундучок с золотыми и серебряными монетами, который вручил нам для оплаты дорожных расходов Аттик, самый старый и самый близкий друг Цицерона, был спрятан под сиденьем. Мы останавливались только у тех, кому доверяли, не больше чем на одну ночь в каждом доме, и избегали тех мест, где Цицерона могли поджидать преследователи, — например, на его приморской вилле в Формиях, где его стали бы искать в первую очередь, и в поселениях вдоль Неаполитанского залива, уже кишевших людьми, которые ежегодно покидали Рим ради солнца и теплых источников. Вместо этого мы как можно быстрее двинулись к «носку» Италии.

Цицерон намеревался, нигде надолго не останавливаясь, добраться до Сицилии и оставаться там до тех пор, пока жителей Рима не перестанут подстрекать против него.

— Толпа со временем обратится против Клодия, — предсказывал он. — Такова ее изменчивая природа. Клодий всегда будет моим смертельным врагом, но не всегда будет трибуном — нам не следует об этом забывать. Через девять месяцев срок его полномочий подойдет к концу, и тогда мы сможем вернуться.

Цицерон был уверен в дружественном приеме сицилийцев, хотя бы потому, что в свое время удачно провел судебное дело против Верреса, тиранически правившего островом. И это притом, что одержал эту блестящую победу, обозначившую начало его восхождения, двенадцать лет назад, а Клодий успел побывать там магистратом после него.

Я заранее послал письма с предупреждением о том, что мой хозяин ищет убежища. В гавани Регия мы наняли небольшую шестивесельную лодку, чтобы пересечь пролив и достичь Мессаны.

Мы вышли из гавани зимним утром, ясным, холодным. Нас окружала жгучая голубизна моря и неба: первое было темно-голубым, второе — светло-бирюзовым. Разделяющая их линия была остра, как клинок. До Мессаны было каких-нибудь три мили, и морской переход занял меньше часа.

Мы подошли так близко, что могли видеть приверженцев Цицерона, выстроившихся на скалах, чтобы приветствовать его. Но между нами и входом в порт стояло военное судно с развевающимися красно-зелеными флагами сицилийского наместника, Гая Вергилия, и, когда мы приблизились к маяку, оно снялось с якоря и медленно двинулось нам наперерез.

Вергилий стоял у поручня, окруженный своими ликторами. Не скрывая ужаса при виде того, каким неприбранным выглядит Цицерон, он прокричал приветствие, на которое тот дружески отозвался. Оба были сенаторами и знали друг друга много лет.

Наместник осведомился, каковы намерения Цицерона. Тот ответил, что, само собой, собирается высадиться на берег.

— Да, я слышал, — отозвался Вергилий. — К несчастью, я не могу этого допустить.

— Почему же?

— Из-за нового закона Клодия.

— И что это за новый закон? Их так много, один подлее другого!

Гай Вергилий сделал знак члену своей свиты. Тот достал свиток, перегнулся вниз и вручил его мне, а я — Цицерону. Даже сегодня я помню, как свиток трепетал в его руках на легком ветру, словно живое существо: то был единственный звук в наступившей тишине. Мой господин не торопясь прочел его, а потом без единого слова протянул мне, и я прочитал вслед за ним:

Lex Clodia de exilio Ciceronis[79]

Поскольку Марк Туллий Цицерон предавал граждан Рима смерти без суда и приговора и с этой целью присвоил себе полномочия и выступал от имени сената, настоящим предписывается не предоставлять ему огня и воды на расстоянии четырехсот миль от Рима; под страхом смерти не пускать его к себе и не предоставлять ему убежища; отобрать в казну всю его собственность и владения; разрушить его дом в Риме и воздвигнуть на этом месте храм Свободы. С тем же, кто будет действовать, высказываться, голосовать или принимать любые другие меры в пользу его возвращения, пусть обращаются как с отъявленным преступником до той поры, пока те, кого Цицерон незаконно предал смерти, не вернутся к жизни.

Должно быть, то был самый страшный удар. Но Цицерон нашел в себе силы отмахнуться от него легким движением руки.

— И когда опубликовали эту чушь? — полюбопытствовал он.

— Мне сказали, что закон был вывешен в Риме восемь дней тому назад. Он попал в мои руки вчера, — ответил Гай Вергилий.

— Тогда это еще не закон и не может стать законом, пока его не прочтут в третий раз. Мой письмоводитель это подтвердит. Тирон, — сказал хозяин, повернувшись ко мне, — поведай наместнику, когда самое раннее закон вступит в силу.

Я попытался вычислить. Прежде чем законопредложение можно будет поставить на голосование, его следует зачитывать вслух на форуме в течение трех рыночных дней подряд. Но я был так потрясен прочитанным, что не смог припомнить, какой сейчас день недели, не говоря уж о том, когда начнутся рыночные дни.

— Двадцать дней, считая от сегодняшнего, — рискнул предположить я. — Возможно, двадцать пять.

— Вот видишь! — крикнул Цицерон. — У меня есть трехнедельная отсрочка, даже если закон примут. Чего, я уверен, не случится!

Он встал на носу лодки, расставив ноги, поскольку та покачивалась, и умоляюще раскинул руки.

— Пожалуйста, мой дорогой Вергилий, ради нашей прошлой дружбы, теперь, когда я забрался так далеко, позволь мне хотя бы высадиться на землю и провести ночь или две с моими сторонниками!

— Нет. Как я уже сказал, мне жаль, но я не могу рисковать, — отозвался сицилийский правитель. — Я посовещался со сведущими людьми. Они говорят, что даже если ты доберешься до Лилибея на западной оконечности острова, то все равно будешь находиться меньше чем в трехстах пятидесяти милях от Рима, и Клодий станет преследовать меня.

После этого Цицерон стал вести себя не столь дружелюбно.

— Согласно закону, ты не имеешь никакого права препятствовать путешествию римского гражданина, — сказал он.

— Я имею полное право охранять спокойствие моей провинции. И здесь, как ты знаешь, мое слово и есть закон…

Вергилий извинялся и даже, сказал бы я, был сконфужен. Но он оставался непоколебим, и, обменявшись с ним несколькими резкими словами, мы развернулись и пошли на веслах обратно в Регий — ничего другого не оставалось.

Увидев, что мы уходим, на берегу громко и встревоженно закричали, и я увидел, что Цицерон впервые всерьез забеспокоился. Гай Вергилий был его другом, и если так поступает друг, значит вскоре для Цицерона будет закрыта вся Италия. Вернуться в Рим, чтобы противостоять закону, было чересчур рискованно: Цицерон покинул его слишком поздно. Такое путешествие было связано с опасностью для жизни и здоровья; но, кроме того, закон почти наверняка был бы принят, и тогда мы оказались бы в пределах четырехсот миль, о которых в нем говорилось. Чтобы соблюдать условия своего изгнания, Цицерону следовало немедленно бежать за рубеж.

О том, чтобы отправиться в Галлию, конечно, не могло быть и речи — из-за Цезаря. Значит, следовало двинуться на восток — в Грецию или Азию. Но, к несчастью, мы находились не с той стороны полуострова, чтобы плыть по бурному зимнему морю. Нужно было добраться до противоположного берега, до Брундизия на Адриатике, и найти большое судно, пригодное для долгого плавания.

Наше положение было в высшей степени отвратительным, — без сомнения, именно это и входило в намерения Цезаря, создателя и покровителя Клодия.

На то, чтобы пересечь горы, ушло две недели нелегкого пути — часто под проливным дождем и большей частью по плохим дорогам. Казалось, каждая миля грозила засадой, хотя убогие городишки, через которые мы проезжали, были довольно гостеприимными. Мы ночевали на дымных выстуженных постоялых дворах и обедали черствым хлебом и жирным мясом, которые едва ли становились более сносными от кислого вина.

Цицероном попеременно овладевали ярость и отчаяние. Теперь он ясно видел, что совершил ужасную ошибку, покинув Рим. Было безумием бросить город и дать Клодию без помех распространять клеветнические измышления, будто он, Цицерон, предавал граждан смерти «без суда и приговора», тогда как на самом деле каждому из пяти главных участников заговора Катилины позволили высказаться в свою защиту и их казнь одобрили все сенаторы. Но бегство было равносильно признанию вины. Ему следовало бы послушаться своего чутья и вернуться, когда он услышал трубы отбывающего Цезаря и впервые осознал свою ошибку. Цицерон оплакивал свою глупость и робость, которые навлекли беду на его жену и детей.

Покончив с самобичеванием, он обратил свой гнев против Гортензия и «остальной аристократической шайки», которая никогда не могла ему простить, что он, несмотря на скромное происхождение, сумел возвыситься и спас республику. Они намеренно подстрекали Цицерона к бегству, чтобы уничтожить его, и ему следовало бы вспомнить о Сократе, изрекшем: «лучше смерть, чем изгнание».

Да, он должен покончить с собой, заявил он однажды и схватил нож с обеденного стола. Он убьет себя!

Я ничего не сказал, так как не отнесся всерьез к этой угрозе. Мой хозяин не выносил вида чужой крови, не говоря уже о своей собственной. Всю жизнь он старался избегать военных походов, игр, публичных казней, похорон — всего, что могло напомнить о смерти. Боль пугала его, а смерть ужасала (хотя я никогда не набрался бы дерзости, чтобы указать ему на это), и это послужило главной причиной нашего бегства из Рима.

Когда мы наконец оказались в виду укрепленных стен Брундизия, Цицерон решил не рисковать и не входить в город. Именно этот порт, большой и оживленный, со множеством чужестранцев, где он неизбежно окажется, — лучшее место, чтобы убить его. Поэтому мы нашли убежище неподалеку от города, на побережье, у Марка Ления Флакка, старого друга Цицерона. Той ночью мы впервые за три недели спали в хороших постелях, а на следующее утро зашагали вдоль берега.

Море здесь было намного более бурным, чем на сицилийской стороне. Сильный ветер без устали швырял волны Адриатики на скалы и прибрежную гальку. Цицерон ненавидел морские путешествия даже в лучшие времена, а это плавание обещало быть особенно коварным. Однако то был единственный путь к спасению. В ста двадцати милях за горизонтом лежал берег Иллирика.

Заметив выражение лица Цицерона, Флакк сказал:

— Не падай духом, Цицерон, — может быть, закон не будет принят или один из трибунов наложит вето. Должен же оставаться в Риме кто-нибудь, готовый встать на твою сторону… Помпей уж наверняка поддержит?

Но тот, неотрывно глядя на море, не ответил.

А несколько дней спустя мы услышали, что закон принят, следовательно, Флакк совершил тяжкое преступление, приняв у себя осужденного на изгнание.

И все равно он уговаривал нас не уезжать, настаивал, что ему самому Клодий не страшен. Но Цицерон не стал слушать:

— Твоя верность трогает меня, старый друг, но, как только закон будет принят, это чудовище отправит в погоню за мной своих наемников. Нельзя терять время.

Я нашел в гавани Брундизия торговое судно, хозяин которого нуждался в деньгах и за огромное вознаграждение готов был рискнуть пуститься зимой через Адриатику. На следующее утро, с первыми лучами солнца, когда вокруг не было ни души, мы поднялись на борт корабля.

Крепкий, пузатый корабль примерно с двадцатью моряками раньше ходил между Италией и Диррахием. Я мало что понимаю в подобного рода вещах, но судно показалось мне достаточно надежным. По расчетам хозяина, путешествие должно было занять полтора дня. Но нам нужно быстро отплыть, сказал он, и воспользоваться благоприятным ветром.

Итак, пока моряки делали необходимые приготовления, а Флакк ждал на пристани, Цицерон быстро продиктовал последнее послание жене и детям: «Я жил, процветал; погубило меня мое мужество, а не моя порочность. Моя Теренция, преданнейшая и лучшая жена, моя нежно любимая дочка и ты, Марк, моя единственная надежда, прощайте»[80].

Я переписал письмо и передал его Флакку. Тот поднял руку в прощальном приветствии. А потом матросы развернули парус и отдали концы, гребцы повлекли нас прочь от мола, и мы двинулись в бледно-серый свет.

Сперва мы шли довольно быстро. Цицерон стоял на рулевой площадке высоко над палубой, прислонившись к поручню и наблюдая, как огромный маяк Брундизия за нами становится все меньше. Если не считать поездок на Сицилию, он впервые со времен юности — когда отправился на Родос, чтобы учиться ораторскому искусству у Молона, — покинул Италию.

Из тех, кого я знал, Цицерон по внутреннему складу меньше всего был подготовлен к изгнанию. Для полноценной жизни ему требовалось все, что присуще просвещенному обществу: друзья, новости, всевозможные слухи и беседы, государственные дела, обеды, игры, бани, книги, прекрасные здания… Наверное, для него было сущей му́кой наблюдать, как все это исчезает из его жизни.

Но не прошло и часа, как все это и впрямь исчезло, поглощенное пустотой. Ветер быстро гнал нас вперед, и, пока судно резало барашки волн, я думал о гомеровской «синей волне, пенящейся у носа». Но потом, в середине утра, судно как будто начало умерять свой бег. Огромный коричневый парус обвис, и двое рулевых, стоявших слева и справа от нас, принялись тревожно переглядываться. Вскоре у горизонта стали собираться плотные черные тучи; не прошло и часа, как они сомкнулись и нависли над нашими головами, точно захлопнувшаяся крышка подпола.

Потемнело и похолодало. Снова поднялся ветер, но на сей раз он дул нам в лицо, отрывая от поверхности волн холодные брызги и швыряя их. По палубе, которая опускалась и поднималась, забарабанил град.

Цицерон содрогнулся, наклонился вперед, и его вырвало. Лицо его было серым, как у трупа. Обхватив хозяина за плечи, я знаком показал, что нам следует спуститься на нижнюю палубу и найти убежище в каюте. Мы добрались до середины трапа, когда полумрак распорола молния, и тут же последовал оглушительный, отвратительный треск, будто надломилась кость или расщепилось дерево. Я был уверен, что мы лишились мачты: казалось, корабль внезапно потерял равновесие, и нас швырнуло вперед, потом еще раз и еще, пока вокруг не остались лишь блестящие черные горы, вздымавшиеся и рушившиеся в свете молний. Из-за пронзительного воя ветра невозможно было ни говорить, ни слышать. В конце концов я просто втолкнул Цицерона в каюту, ввалился туда вслед за ним и закрыл дверь.

Мы пытались стоять, но судно кренилось. Воды было по щиколотку, и мы постоянно поскальзывались. Пол наклонялся то в одну, то в другую сторону. Мы цеплялись за стены, а нас швыряло взад и вперед среди разбросанной в темноте утвари, кувшинов с вином и мешков с ячменем, как бессловесных животных в клетке по дороге на убой.

Наконец мы забились в угол и лежали там, промокнув насквозь и дрожа, пока судно переваливалось с бока на бок и с носа на корму. Уверенный в том, что мы обречены, я с закрытыми глазами молился Нептуну и прочим богам об избавлении.

Прошло много времени. Сколько именно, не могу сказать — наверняка остаток того дня, вся ночь и часть следующего дня. Цицерон, похоже, ничего не сознавал, и я несколько раз касался его холодной щеки, убеждаясь, что он еще жив. При каждом прикосновении его веки на мгновение поднимались, а потом опускались.

Как признался Цицерон позже, он полностью смирился с тем, что утонет, а морская болезнь причиняла ему такие страдания, что страха не чувствовалось. Он понимал лишь, что бесконечно милосердная природа лишает умирающих ужаса перед небытием и заставляет смерть казаться желанным избавлением. Едва ли не величайшим удивлением в его жизни, сказал он, было очнуться на второй день и понять, что буря стихла и он, Цицерон, все-таки продолжит существовать.

— К несчастью, положение мое столь прискорбно, что я почти сожалею об этом, — добавил он.

Убедившись, что непогода прошла, мы вернулись на палубу. Моряки как раз сбрасывали за борт тело какого-то бедолаги, которому размозжило голову повернувшейся балкой. Адриатика была маслянисто-гладкой и неподвижной, того же серого оттенка, что и небо, и тело соскользнуло в воду с едва слышным плеском. Холодный ветер нес запах, которого я не узнавал, — вонь гнили и разложения.

Примерно в миле от нас я заметил отвесную черную скалу, вздымавшуюся над прибоем. Я решил, что ветер загнал нас обратно и что это, должно быть, берег Италии. Но капитан посмеялся над моим невежеством и объяснил, что перед нами Иллирик и знаменитые утесы, охраняющие подступы к древнему городу Диррахию.

Цицерон сперва намеревался направиться в Эпир, гористую южную страну, где Аттику принадлежали огромные владения, включавшие в себя укрепленную деревню. То был пустынный край, так и не оправившийся после ужасного удара, нанесенного ему сенатом веком раньше, когда в наказание за борьбу против Рима все семьдесят городов Эпира были одновременно разрушены до основания, а все сто пятьдесят тысяч жителей проданы в рабство. Тем не менее Цицерон заявил, что не возражал бы против уединенной жизни в этих зловещих местах. Но как раз перед тем, как мы покинули Италию, Аттик предупредил — «с сожалением», — что Цицерон сможет остаться там лишь на месяц, дабы не разнеслась весть о его присутствии. Ведь если бы об этом стало известно, то согласно второй статье закона Клодия самому Аттику грозил бы смертный приговор за укрывательство изгнанника.

Даже ступив на берег близ Диррахия, Цицерон все еще раздумывал, куда двинуться: на юг, в Эпир, даже притом что он стал бы лишь временным убежищем, или на восток, в Македонию (тамошний наместник Апулей Сатурнин был его старым другом), а из Македонии — в Грецию, в Афины.

В итоге решение было принято за него. На пристани ожидал посланник — очень встревоженный молодой человек. Оглядевшись по сторонам и удостоверившись, что за ним не наблюдают, он быстро потащил нас в заброшенный склад и предъявил письмо от Сатурнина. Этого письма у меня не сохранилось — Цицерон схватил его и разорвал на клочки, как только я прочел послание вслух. Но я до сих пор помню, о чем там говорилось. Сатурнин писал «с сожалением» — опять те же слова! — что, невзирая на годы дружбы, не сможет принять Цицерона в своем доме, поскольку «оказание помощи осужденному изгнаннику несовместимо с достоинством римского наместника».

Голодный, вымокший и измученный после плавания через пролив Цицерон швырнул обрывки письма на пол, сел на тюк ткани и опустил голову на руки. И тут посланец беспокойно сказал:

— Есть еще одно письмо…

Оказалось, что это послание от одного из младших магистратов наместника, квестора Гнея Планция. Он и его родственники издавна были соседями Цицерона в его родовых землях в Арпине. Планций сообщал, что пишет втайне и посылает свое письмо с тем же самым гонцом, которому можно доверять, что он не согласен с решением своего начальника, что для него будет честью принять под свою защиту Отца Отечества, что жизненно необходимо держать все в тайне и что он уже отправился в дорогу, собираясь встретить Цицерона у македонской границы, и подготовил повозку, которая увезет его из Диррахия «немедленно, в интересах его личной безопасности». В конце говорилось: «Умоляю тебя не медлить ни часа — остальное объясню при встрече».

— Ты ему доверяешь? — спросил я своего хозяина.

Тот уставился в пол и негромко ответил:

— Нет. Но разве у меня есть выбор?

Мы с гонцом распорядились, чтобы нашу поклажу перенесли с судна в повозку квестора — жалкое приспособление, лишь немногим лучше клетки на колесах, без подвесок и с металлическими решетками на окнах, чтобы сидевший внутри беглец мог смотреть наружу, но при этом никто не видел его.

Мы с грохотом двинулись из гавани в город и выехали на оживленную Эгнатиеву дорогу — широкую, тянувшуюся до самого Византия.

Пошел дождь со снегом. Несколько дней назад случилось землетрясение, затем на город обрушились ливни… Непогребенные тела местных жителей лежали у дороги, выжившие укрывались под временными навесами среди руин, сгрудившись у дымящих костров… Именно этот запах, сопутствующий разорению и отчаянию, я почуял в море.

Мы пересекали равнину, направляясь к покрытым снегом горам, и провели ночь в маленькой деревне, лежавшей среди островерхих гор. Гостиница была убогой, с козами и цыплятами в нижних комнатах. Цицерон ел мало и ничего не говорил. В этой чужой и бесплодной земле, с людьми дикарского вида, он погрузился в пучину отчаяния; на следующее утро я с трудом уговорил его подняться и продолжить путешествие.

Два дня дорога шла среди гор, и наконец мы оказались на берегу широкого озера, скованного льдом по краям. На дальнем берегу, у самой границы с Македонией, стоял город Лихнид, и там, на форуме, нас ожидал Гней Планций.

Лет тридцати с небольшим, он был крепко сложен и носил военную одежду. За его спиной стояли легионеры, около дюжины, и, когда все они зашагали к нам, я сильно встревожился, боясь, что мы угодили в ловушку. Но Планций тепло, со слезами на глазах обнял моего хозяина, что сразу же убедило меня в его искренности. Он не смог скрыть своего потрясения при виде Цицерона.

— Тебе нужно восстановить силы, — сказал он, — но, к несчастью, мы должны немедленно уйти отсюда.

А потом рассказал то, что не осмелился изложить в письме: он получил достоверные сведения о том, что трое предателей, которых Цицерон отправил в изгнание за участие в заговоре Катилины — Автроний Пет, Кассий Лонгин и Марк Лека, — ищут его и поклялись убить.

Цицерон окончательно сник.

— Выходит, в мире нет места, где я был бы в безопасности! — охнул он. — Как же нам жить?

— Под моей защитой, как я и сказал, — заявил Гней. — Ты поедешь со мной в Фессалонику и остановишься у меня. До прошлого года я был военным трибуном и все еще числюсь в войске, поэтому там будут солдаты, чтобы охранять тебя во время твоего пребывания в Македонии. Мой дом — не дворец, но он укреплен и будет твоим до тех пор, пока он тебе нужен.

Цицерон молча уставился на него. Если не считать гостеприимства Флакка, это было первое настоящее предложение помощи, которое он получил за несколько недель (точнее, за несколько месяцев), и сделал его молодой человек, которого Цицерон едва знал, в то время как старые союзники вроде Помпея отвернулись от него. И это глубоко его тронуло. Он попытался что-то сказать, но слова застряли у него в горле, и ему пришлось отвести взгляд.

Эгнатиева дорога тянется на сто пятьдесят миль через горы Македонии, а потом спускается на равнину Амфаксис и достигает порта Фессалоники. Там и закончилось наше путешествие — спустя два месяца после того, как мы покинули Рим, — на укромной вилле, вдали от оживленной главной улицы, в северной части города.

За пять лет до этого Цицерон, бесспорно, был властителем Рима, народ любил его, как никого больше, кроме разве что Помпея Великого. Теперь же он утратил все — доброе имя, положение, семью, имущество и страну. Порой он терял и душевное равновесие. Ради собственной безопасности Цицерон безвылазно сидел на вилле. Его присутствие там держалось в тайне, и у входа поставили охранника. Планций сказал своим служащим, что его неведомый гость — старый друг, страдающий от жестокого горя и приступов печали. Удачная ложь, тем более что отчасти она была правдой.

Цицерон почти не ел, не разговаривал и не покидал своей комнаты. Иногда он разражался плачем, разносившимся по всему дому. Он не принимал посетителей и отказался увидеться даже со своим братом Квинтом, который проезжал неподалеку, возвращаясь в Рим после окончания своего наместничества в Азии. «Ты увидел бы не своего брата, не того, кого знал, — писал ему Цицерон, смягчая отказ, — даже не след его, не образ, а какое-то подобие дышащего мертвеца»[81].

Я пытался утешить его, но безуспешно: как мог я, раб, понять, каково ему ощущать потерю, если я вообще никогда не обладал тем, чего лишился он? Оглядываясь назад, я вижу, что мои попытки предложить утешение с помощью философии должны были только усугубить его раздражение. Один раз, когда я попытался привести аргумент стоиков, что имущество и высокое общественное положение излишни, поскольку для счастья достаточно одной добродетели, хозяин швырнул мне в голову табурет.

Мы прибыли в Фессалонику в начале весны, и я взял на себя отправку писем друзьям и родным Цицерона, дав знать (доверительно), где мы прячемся, и прося их писать: «Планцию, до востребования».

Лишь через три недели послания достигли Рима, и прошло еще столько же времени, прежде чем мы начали получать ответы. Вести были вовсе не ободряющими. Теренция сообщала, что обожженные стены семейного дома на Палатинском холме были снесены, дабы на этом месте вознесся Клодиев храм Свободы, — какая насмешка! Виллу в Формиях разграбили, поместье в Тускуле тоже захватили, пропали даже некоторые деревья из сада — их увезли соседи. Оставшись без дома, Теренция сперва нашла приют у сестры в доме девственных весталок. «Но этот нечестивый негодяй Клодий, вопреки всем священным законам, ворвался в храм и притащил меня к Порциевой базилике, где имел наглость допрашивать меня перед толпой относительно моей же собственности! — рассказывала она в письме. — Конечно, я отказалась отвечать. Тогда он потребовал отдать нашего маленького сына в залог моего хорошего поведения. В ответ я указала на фреску с Валерием, наносящим поражение карфагенянам, и напомнила ему, что мои предки сражались в той битве, а раз мое семейство не страшилось Ганнибала, он, Клодий, нас точно не запугает».

Цицерона больше всего расстроило положение, в котором оказался его сын.

— Первый долг мужчины — защищать своих детей, а я бессилен исполнить его!

Марк и Теренция нашли убежище в доме брата Цицерона, а его обожаемая дочь Туллия делила кров с родней своего мужа. Хотя Туллия, как и ее мать, пыталась не обращать внимания на горести, было довольно легко узнать правду, читая между строк: она нянчилась со своим больным мужем, великодушным Фруги, чье здоровье никогда не было крепким, а теперь совсем пошатнулось из-за постоянной тревоги.

«Увы, мой свет, моя желанная! — писал Цицерон жене. — Ведь к тебе все обычно прибегали за помощью и тебя, моя Теренция, теперь так терзают, ты повергнута в слезы и траур! Ты день и ночь у меня перед глазами. Будьте здоровы, мои желанные, будьте здоровы»[82].

Положение в государстве выглядело не менее мрачно. Публий Клодий и его приспешники продолжали занимать храм Кастора в южном углу форума. Засев в этой крепости, они могли запугивать народ, собравшийся для голосования, и проталкивать любые законопроекты. Например, один новый закон, о котором мы услышали, требовал присоединения Кипра и обложения налогом тамошних богатств «ради блага римского народа» (чтобы обеспечить порцию зерна, которую Клодий назначил каждому гражданину). Публий Клодий поручил Марку Порцию Катону совершить это воровство. Нужно ли говорить, что закон был принят: когда голосующие отказывались обременять налогами других, тем более если это идет на пользу им самим?

Сперва Катон отказался ехать на Кипр, но Клодий пригрозил ему судебным преследованием, если он ослушается. Поскольку Катон считал римские законы самым священным, что есть на свете, он понял, что остается только повиноваться. Он отплыл на Кипр вместе со своим молодым племянником, Марком Юнием Брутом, и Цицерон утратил своего самого видного сторонника в Риме. Против запугиваний Клодия сенат был бессилен. Даже Гней Помпей Великий — Фараон, как Цицерон и Аттик называли его между собой, — начал страшиться слишком могущественного трибуна, после того как помог Цезарю выдвинуть его.

Поговаривали, будто Помпей проводит время, занимаясь любовью со своей юной женой Юлией, дочерью Цезаря; публичная же его деятельность пошла на спад. Письма Аттика содержали множество слухов насчет этого — он пересказывал их, чтобы подбодрить Цицерона. Одно из писем уцелело. «Помнишь, когда Фараон несколько лет назад вернул царю Армении престол, тот отправил своего сына в Рим как заложника, в залог хорошего поведения старика? — писал Аттик. — Так вот, сразу после твоего отбытия Помпей утратил желание предоставлять кров молодому человеку и решил поместить его у Луция Флавия, нового претора. Само собой, нашему Красавчику (как Цицерон прозвал Клодия) вскоре стало об этом известно. Он напросился к Флавию на обед, попросил показать ему царевича, а в конце трапезы утащил его, словно тот был салфеткой! Я уже слышу твой вопрос: „Почему?“ Потому что Клодий решил возвести царевича на престол Армении вместо его отца и отобрать у Помпея все поступления из этой страны! Невероятно — но дальше все еще удивительнее: царевич, как полагается, отплывает обратно в Армению. Начинается шторм. Судно возвращается в гавань. Гней Помпей велит Флавию немедленно отправиться в Анций и вновь захватить ценного заложника. Но там ждут люди Клодия. На Эгнатиевой дороге — бой. Много людей убито, и среди них — Марк Папирий, близкий друг Помпея.

С тех пор положение Фараона, и без того плохое, ухудшилось. На днях, когда он ждал на форуме суда над своим сторонником (Клодий обвинял их направо и налево), Клодий созвал своих прихвостней и начал: „Как зовут распутного императора? Как зовут человека, который пытается найти человека? Кто чешет голову одним пальцем?“ После каждого вопроса он давал знак, тряся полами своей тоги — так, как делает Фараон, — и толпа, словно цирковой хор, ревела в ответ: „Помпей!“ В сенате никто и пальцем не шевельнул, чтобы ему помочь, — все думали, что он сполна заслужил эти оскорбления, бросив тебя…»

Но если Аттик думал, что такие новости утешат Цицерона, он ошибался. Наоборот, тот чувствовал себя еще более оторванным от мира и беспомощным. Катон уехал, Помпей был запуган, сенат — бессилен, а избиратели — подкуплены; собранная Клодием толпа управляла принятием законов, и мой хозяин потерял надежду, что ему когда-нибудь разрешат возвратиться из изгнания.

Его раздражало то, в каких условиях нам приходилось существовать. Пожалуй, весной Фессалоника прелестна. Но шли месяцы, настало лето — а летом Фессалоника превращается в сырой ад, полный мелких крылатых тварей. Дыхание ветерка не шевелит ломкую траву. Воздух удушлив. А из-за того что городские стены удерживают жар, ночь порой бывает жарче дня.

Я спал в крошечной каморке рядом с комнатой Цицерона — вернее, пытался спать. В этом тесном помещении я чувствовал себя свиньей, жарящейся в кирпичной печи, и пот, собиравшийся у меня под спиной, казалось, был моей расплавленной плотью. Часто после полуночи я слышал, как Цицерон, спотыкаясь, бредет в темноте — дверь открывается, его босые ноги шлепают по мозаичному полу… Тогда я тоже выскальзывал в коридор и наблюдал за ним издалека, желая убедиться, что с ним все в порядке. Обычно он сидел во дворе на краю высохшего бассейна (фонтан забило пылью) и пристально смотрел на сверкающие звезды, словно хотел понять по их расположению, почему удача бесповоротно изменила ему.

Утром он часто вызывал меня к себе.

— Тирон, — шептал Цицерон, и его пальцы крепко стискивали мою руку, — я должен выбраться из этой поганой дыры. Я перестаю быть самим собой.

Но куда мы могли отправиться? Цицерон мечтал об Афинах или, возможно, о Родосе, но Планций и слышать об этом не хотел. Он настаивал на том, что Цицерон теперь подвергается еще большей опасности: слухи о его пребывании в этих краях уже разнеслись — и его легко могут убить. Спустя некоторое время я начал подозревать, что Планций наслаждается своей властью над таким знаменитым человеком и не хочет, чтобы мы его покинули. Я поделился своими сомнениями с Цицероном, который ответил:

— Он молод и честолюбив. Возможно, он решил, что положение в Риме изменится и он сможет достичь новых высот благодаря тому, что укрывает меня. Если так, он сам себя обманывает.

А однажды, ближе к вечеру, когда неистовость дневной жары уменьшилась, мне случилось отправиться в город со связкой писем, чтобы послать их в Рим. Было трудно уговорить Цицерона найти силы даже для того, чтобы отвечать на послания, а когда он все-таки это делал, получался перечень жалоб: «Я все еще нахожусь в том месте, лишенный всякой беседы, всякой мысли. Самое место менее всего пригодно для пребывания в нем в таком бедственном и печальном положении»[83].

Но все-таки он писал, и я нанял — на подмогу редким заслуживающим доверия путешественникам, которые перевозили наши письма, — гонца, предоставленного местным македонским торговцем по имени Эпифан, который возил товары в Италию и из нее. Конечно, Эпифан был закоренелым и к тому же ленивым проходимцем, как и большинство людей в этом уголке мира, но, как я решил, моих взяток хватит, чтобы купить его молчание.

У Эпифана имелся склад, стоявший на склоне близ Эгнатиевых ворот, близ дороги в гавань, где над крышами зданий вечно висела дымка от красно-зеленой пыли, поднимаемой путешествующими из Рима в Византий. Чтобы добраться до его конторы, приходилось пересекать двор, где загружались и разгружались повозки. В тот день на дворе стояла колесница — ее оглобли покоились на колодах, а выпряженные лошади шумно пили из корыта. Колесница настолько отличалась от обычных повозок, запряженных быками, что я резко остановился и подошел, собираясь как следует рассмотреть ее. Судя по всему, в пути ее не жалели: из-за грязи невозможно было угадать первоначальный цвет. Это была быстрая и крепкая повозка, созданная для боя, — военная колесница. Встретив наверху Эпифана, я спросил, чья она.

Он бросил на меня хитрый взгляд и ответил:

— Возничий не назвал своего имени. Попросил присмотреть за ней, и все.

— Римлянин? — уточнил я.

— Несомненно.

— Один?

— Нет, у него был товарищ — возможно, гладиатор. Оба молодые и сильные.

— Когда они прибыли?

— Час назад.

— И где они сейчас?

— Кто же знает?

Эпифан пожал плечами и показал желтые зубы.

И тут меня осенила ужасная догадка.

— Ты вскрывал мои письма?! Ты выследил меня? — воскликнул я.

— Господин, я потрясен. Воистину… — Торговец раскинул руки, показывая, что он ни в чем не виноват, и огляделся по сторонам, словно молча взывал к невидимому судье. — Как можно предполагать такое?!

Мерзавец Эпифан! Для человека, зарабатывающего на жизнь обманом, он врал просто ужасно.

Я повернулся, выбежал из комнаты, бросился вниз по лестнице и несся до тех пор, пока не увидел нашу виллу. Неподалеку от нее по улице слонялись двое, с виду — грубые негодяи, и я замедлил шаг, когда незнакомцы повернулись и посмотрели на меня. Я нутром почуял, что их послали, чтобы убить Цицерона. У одного из них от брови до челюсти тянулся жуткий шрам. Эпифан сказал правду: он явился прямиком из гладиаторских казарм. А второй, возможно, был кузнецом — судя по чванному виду, чуть ли не самим Вулканом — с бугристыми загорелыми икрами и предплечьями, с черным, как у негра, лицом. Он окликнул меня:

— Мы ищем дом, где живет Цицерон!

Я стал говорить, что ничего не знаю, но он прервал меня:

— Скажи, что Тит Анний Милон явился прямиком из Рима и желает выразить ему свое почтение.

В комнате Цицерона было темно — свеча погасла из-за недостатка воздуха. Он лежал на боку, лицом к стене.

— Милон? — повторил он безжизненным голосом, когда я рассказал обо всем. — Это еще что за имя? Грек, что ли?

Но потом Цицерон перевернулся на спину и приподнялся на локтях.

— Подожди… Не выдвигался ли недавно в трибуны человек с таким именем?

— Это он и есть, — закивал я. — И он здесь.

— Но если его избрали трибуном, почему он не в Риме? Он вступает в должность через три месяца.

— Он сказал, что хочет поговорить с тобой.

— Длинный путь для того, чтобы просто поболтать. Что мы о нем знаем?

— Ничего.

— Может, он явился, чтобы меня убить?

— Возможно — с ним приехал гладиатор.

— Это не внушает доверия. — Цицерон снова лег и, подумав, сказал: — Что ж, какая разница? Я в любом случае все равно что мертв.

Он прятался в своей комнате так долго, что, когда я отворил дверь, дневной свет ослепил его, и Цицерон поднял руку, прикрывая глаза. С затекшими конечностями, бледный, полуголодный, со взлохмаченными седыми волосами и бородой, мой хозяин походил на мертвеца, только что восставшего из могилы. И вряд ли стоило удивляться тому, что, когда он вошел в комнату, поддерживаемый моей рукой, Милон его не узнал. Только услышав знакомый голос, пожелавший ему доброго дня, наш посетитель задохнулся, прижал руку к сердцу, склонил голову и заявил, что это величайший миг в его жизни и величайшая честь для него, что он бессчетное множество раз слышал, как Цицерон выступает в суде и с ростры, но даже не думал познакомиться с ним, Отцом Отечества, не говоря уже о том, чтобы, как он смеет надеяться, иметь возможность оказать ему услугу… Он еще долго говорил в том же духе и в конце концов добился от Цицерона того, чего я не слышал от него месяцами, — смеха.

— Да, очень хорошо, молодой человек, довольно, — остановил он нашего гостя. — Я понял: ты рад меня видеть! Иди сюда.

С этими словами Цицерон шагнул вперед, раскинув руки, и они обнялись.

В дальнейшем моего хозяина немало упрекали за дружбу с Милоном. И не напрасно: молодой трибун был упрямым, вспыльчивым и безрассудным. Однако порой эти свойства ценнее благоразумия, спокойствия и осторожности — а тогда были как раз такие времена. Кроме того, Цицерона тронуло то, что Милон приехал в такую даль лишь из желания повидаться с ним: он почувствовал, что с ним еще не все кончено. Он пригласил Милона остаться на обед и приберечь до той поры все, что он собирается сказать. Ради такого случая Цицерон даже слегка занялся собой, расчесав волосы и переодевшись в не столь похоронный наряд.

Планций отсутствовал — он уехал вглубь страны, в Тавриану, чтобы разбирать дела в местных судах, — и поэтому за столом сидели только мы трое. Спутник Милона, мирмиллон[84] по имени Биррия, обедал на кухне: даже такой добродушный человек, как Цицерон, известный тем, что время от времени мирился с присутствием актера на своих обедах, отказывался есть вместе с гладиатором. Мы возлегли в саду, внутри шатра из тонкой сети, защищавшего нас от насекомых, и в следующие несколько часов узнали кое-что о Милоне и о том, почему он проделал нелегкий путь в семь сотен миль.

По его словам, он происходил из благородной, но небогатой семьи. Его усыновил дед с материнской стороны, и все равно денег не хватало, так что ему пришлось зарабатывать на жизнь, возглавляя гладиаторскую школу в Кампании и поставляя бойцов для похоронных игр в Риме. («Неудивительно, что мы никогда о нем не слышали», — заметил мне позже Цицерон.) Милон часто приезжал в город по делам, и, как заявил он, ужасался насилию и запугиваниям, творимым Клодием. Он плакал, видя, как Цицерона изводили, позорили и в конце концов выгнали из Рима. Милон решил, что он, как никто другой, способен помочь восстановить порядок, после чего связался через посредников с Помпеем и сделал ему предложение.

— То, что я собираюсь сказать, должно храниться в строжайшей тайне, — сказал он, искоса взглянув на меня. — Об этом не должен знать никто, кроме нас троих.

— А кому я расскажу? — возразил Цицерон. — Рабу, который выносит мой ночной горшок? Повару, который приносит мне еду? Уверяю, больше я ни с кем не вижусь!

— Очень хорошо, — ответил наш новый знакомый.

Затем он сообщил, что предложил Помпею передать в его распоряжение сотню пар отлично подготовленных бойцов, чтобы отбить срединные улицы Рима и положить конец владычеству Клодия над законодательным собранием. Взамен Милон просил Помпея дать ему денег на покрытие расходов и поддержать его на трибунских выборах.

— Ты же понимаешь, я не мог сделать всего этого как обычный гражданин — меня бы казнили, — объяснил он. — Я сказал, что мне нужна неприкосновенность должностного лица.

Цицерон внимательно смотрел на Милона, едва прикасаясь к еде.

— И что ответил Помпей? — спросил он.

— Сперва он от меня отмахнулся. Сказал, что подумает. Но потом возникло дело с царевичем Армении, когда люди Клодия убили Папирия. Ты об этом знаешь?

— Да, мы кое-что слышали.

— Так вот, убийство друга как будто заставило Помпея Великого подумать над моими словами, потому что в тот день, когда Папирия возложили на погребальный костер, Помпей позвал меня в свой дом. «Та мысль насчет того, чтобы ты сделался трибуном… Считай, что мы договорились», — сказал он мне.

— И как Клодий отнесся к твоему избранию? — спросил Цицерон. — Он должен был понимать, что у тебя на уме.

— Вот поэтому я здесь. А теперь — то, о чем ты не слышал, поскольку я покинул Рим сразу после того, как это случилось, и ни один гонец не мог добраться сюда быстрее меня…

Милон замолчал и поднял чашу, чтобы ему налили еще вина. Наш гость не торопился, ведя свое повествование, — он явно был хорошим рассказчиком и собирался поведать все в нужное время.

— Это произошло недели две тому назад, вскоре после выборов. Помпей занимался какими-то мелкими делами на форуме и наткнулся на шайку Клодия. Несколько толчков плечом и ударов локтем — и один из них выронил кинжал. Все это видело множество людей, поднялся оглушительный крик — мол, они собираются убить Помпея. Свита Помпея быстро вывела его с форума и доставила домой, где тот заперся… Он до сих пор сидит там, насколько мне известно, в обществе одной только госпожи Юлии.

Цицерон удивленно вскинул брови:

— Помпей Великий заперся в собственном доме?

— Я не буду тебя винить, если ты решишь, что это смешно. Да и кто бы так не решил? В этом есть суровая справедливость, и Помпей это знает. Он даже сказал мне, что совершил величайшую в свое жизни ошибку, позволив Клодию выгнать тебя из города.

— Помпей так сказал?

— Вот зачем я мчался через три страны, останавливаясь лишь для сна и еды, — известить тебя о том, что он делает все возможное для отмены твоего изгнания. Он хочет, чтобы ты вернулся в Рим, чтобы мы втроем сражались бок о бок ради спасения республики от Клодия и его шаек! Что ты скажешь на это?

Милон напоминал пса, только что положившего к ногам хозяина убитую дичь, — будь у него хвост, он бы постукивал им о ложе. Но если он ожидал восторга или благодарности, то его постигло разочарование. Пусть Цицерон пребывал в унынии и выглядел неприбранным — он сразу проникал в суть вещей. Покрутив чашу, в которой завихрилось вино, хозяин нахмурился, прежде чем заговорить.

— И Цезарь с этим согласен?

— А вот это, — сказал Милон, слегка шевельнувшись на ложе, — вам придется уладить между собой. Помпей сделает свое дело, а ты должен сделать свое. Для него будет трудно выступать за твое возвращение, если Цезарь станет решительно возражать.

— Итак, он хочет, чтобы я помирился с Цезарем?

— Надо успокоить его. Так сказал Помпей.

Пока мы разговаривали, стемнело. Рабы зажгли лампы вдоль границ сада, их свет еле пробивался сквозь мотыльков. Но на столе ничего не горело, поэтому я не мог как следует разглядеть лицо Цицерона. Он долго молчал. Как обычно, было страшно жарко, и я улавливал ночные звуки Македонии: стрекот цикад, писк комаров, время от времени — собачий лай и голоса местных жителей, говоривших на странном, грубом языке. Я гадал, не думает ли Цицерон о том же, о чем и я: еще один год в таком месте убьет его. Возможно, к нему пришли такие мысли, потому что в конце концов он вздохнул, сдаваясь, и спросил:

— И как именно мне следует его успокоить?

— Тебе решать, — ответил Милон. — Если кто и может найти верные слова, так это ты. Но Цезарь ясно дал понять Помпею, что ему нужно нечто, изложенное на письме, прежде чем он начнет думать о пересмотре своего отношения ко всему этому.

— Мне надо дать тебе свиток, чтобы ты отвез его в Рим?

— Нет, эта часть соглашения должна остаться между тобой и Цезарем. Как считает Помпей, лучше отправить в Галлию твоего личного посланца, которому ты доверяешь, — чтобы тот передал в руки Цезаря письменное обязательство.

Цезарь… Похоже, все замыкалось на нем.

Я снова подумал о звуках его труб, когда он покидал Марсово поле, и в сгущающейся темноте скорее ощутил, чем увидел, как оба возлежавших рядом мужчины повернулись и посмотрели на меня.

II

Как легко тем, кто не принимает никакого участия в общественных делах, глумиться над уступками и соглашениями, которых требуют они! В течение двух лет Цицерон оставался верен своим убеждениям и отказывался присоединиться к триумвирату Цезаря, Помпея и Красса, созданному, чтобы править государством. Он публично обличал их происки, в отместку они дали Клодию возможность стать трибуном. А когда Юлий Цезарь предложил Цицерону должность в Галлии, дававшую законную защиту от нападок Клодия, тот отказался — согласие сделало бы его ставленником Цезаря. Но за верность убеждениям пришлось заплатить ссылкой, нуждой и горем.

— Я лишил себя силы, — сказал мне Цицерон, после того как Милон отправился спать, оставив нас обсуждать предложение Помпея. — И где же тут добродетель? Разве моей семье или моим убеждениям будет лучше, если я застряну в этой мусорной куче до конца жизни? О, без сомнения, когда-нибудь моя жизнь послужит блестящим примером, который будут излагать скучающим ученикам: человек, который неизменно отказывался идти на сделки с совестью. Может, после смерти я даже удостоюсь статуи в задней части ростры. Но я не хочу быть монументом. Мой талант — это талант государственного деятеля, и он требует от меня быть живым и в Риме.

Он помолчал, а затем добавил:

— Правда, мысль о том, что придется преклонить колени перед Цезарем, почти невыносима. Пережить все это и приползти к нему, точно пес, который усвоил преподанный ему урок…

В конце концов мой хозяин пошел спать, все еще пребывая в нерешительности. Когда на следующее утро Милон заглянул к нему, чтобы спросить, какой ответ следует передать Помпею, я не мог предсказать, что изречет Цицерон.

— Можешь передать ему следующее, — произнес тот. — Вся моя жизнь была посвящена служению государству, и если государство требует от меня примирения со своим врагом, я так и поступлю.

Милон обнял его и немедленно поехал к берегу в своей боевой колеснице. Рядом с ним стоял гладиатор. Вместе они казались парой громил, жаждущих драки, — оставалось только дрожать за Рим при мысли о той крови, которая прольется.

Было решено, что я покину Фессалонику и направлюсь к Цезарю в конце лета, в то время, когда военные действия обычно прекращаются. Ехать раньше было бессмысленно: Цезарь со своими легионами далеко углубился в Галлию, и из-за его привычки к быстрым переходам никто не мог с уверенностью сказать, где он сейчас.

Цицерон провел много часов, трудясь над письмом. Много лет спустя, после его смерти, копию этого письма захватили власти вместе с прочей перепиской Цицерона и Цезаря — возможно, на случай, если она противоречит официальному толкованию: дескать, диктатор был гением, а все, кто оказывал ему сопротивление, — глупыми, жадными, неблагодарными, недальновидными и желающими повернуть время вспять. Полагаю, письмо было уничтожено. В любом случае с тех пор я больше о нем не слышал. Однако у меня остались мои записи, охватывающие большую часть тех тридцати шести лет, что я работал на Цицерона, — великое множество непонятных значков; невежественные сыщики, рывшиеся в моих свитках и табличках, наверняка сочли их безобидной тарабарщиной и не тронули. Именно по ним я сумел воссоздать многие беседы, речи и письма, легшие в основу этого жизнеописания, в том числе и его унизительное воззвание к Цезарю, так что в итоге оно не пропало.

Фессалоника

От Марка Цицерона Гаю Цезарю, проконсулу, — привет!

Надеюсь, ты и твое войско в добром здравии.

К несчастью, между нами за последние годы не раз возникало недопонимание, и применительно к одному случаю — если это действительно так — я должен его рассеять. Я никогда не переставал восхищаться такими твоими чертами, как ум, находчивость, любовь к отечеству, энергия и начальственность. Ты по праву занял высокое положение в нашей республике, и я хотел бы увидеть, как твои усилия увенчаются успехом как на поле битвы, так и в государственных советах, — уверен, что это произойдет.

Помнишь, Цезарь, тот день, когда я был консулом и мы обсуждали в сенате, как наказать пятерых предателей, устроивших заговор с целью уничтожить республику и убить меня? Страсти бурлили. В воздухе пахло насилием. Никто не доверял своему соседу. Удивительно, но даже на тебя пало несправедливое подозрение, и, не вмешайся я, цветок твоей славы могли бы срезать прежде, чем он успел бы расцвести. Ты знаешь, что это правда. Поклянись в обратном, если осмелишься.

И вот мы оказались на разных сторонах колеса фортуны, с той разницей, что теперь я немолод, в отличие от тебя тогдашнего, имевшего великолепную будущность. Моя общественная жизнь закончена. Если бы римский народ когда-нибудь проголосовал за мое возвращение из изгнания, я не стал бы искать никакой государственной должности. Я не встал бы во главе какой-либо партии или объединения, особенно тех, которые угрожают твоим интересам, и не добивался бы отмены законов, принятых при твоем консульстве. В то короткое время, что осталось мне на земле, моя жизнь будет посвящена одному: восстановлению состояния моей бедной семьи, поддержке моих друзей в суде и служению, по мере сил, благополучию государства. В этом можешь не сомневаться.

Я посылаю тебе это письмо с моим доверенным письмоводителем Марком Тироном, которого ты, возможно, помнишь. Можешь не сомневаться, что он передаст, сохранив его в тайне, любой ответ, какой ты пожелаешь дать.

— Что ж, вот оно, позорное послание, — сказал Цицерон, закончив писать. — Но если однажды придется прочесть его вслух в суде, вряд ли мне придется сильно краснеть.

Он собственноручно — и тщательно — скопировал письмо, запечатал и протянул мне:

— Смотри в оба, Тирон. Подмечай, как выглядит Цезарь, кто рядом с ним. Я хочу, чтобы ты в точности доложил мне об этом. Если он спросит, в каком я состоянии, запинайся, говори нехотя, а после признайся, что я полностью сломлен и телом, и духом. Чем больше он будет верить, что со мной все кончено, тем больше вероятность, что он позволит мне вернуться.

К тому времени, как было дописано письмо, наше положение действительно стало куда более опасным. В Риме после публичного голосования, итоги которого подтасовал Клодий, наместником Македонии стал старший консул, Луций Кальпурний Пизон, тесть Цезаря и враг Цицерона. Пизон вступил в должность в начале нового года, и вскоре в провинции ожидали первых его служащих. Если бы они схватили Цицерона, то могли бы убить его на месте. Еще одна дверь начала закрываться для нас, и тянуть с моим отбытием больше было нельзя.

Я страшился того, что наше расставание будет сопровождаться излиянием чувств, и знал, что Цицерон опасается того же самого; поэтому по негласному уговору мы решили этого избежать. В ночь перед моим уходом, когда мы в последний раз обедали вместе, он притворился усталым и рано ушел в постель, а я обещал разбудить его утром, чтобы попрощаться. На самом же деле я без всякой шумихи ускользнул перед рассветом, когда во всем доме было еще темно, — именно так, как он и хотел.

Планций отрядил сопровождающих, которые перевели меня через горы до Диррахия, где я сел на корабль и отплыл в Италию — на сей раз не прямиком в Брундизий, а на северо-запад, в Анкону. Этот морской переход был куда длиннее предыдущего и занял почти неделю. И все равно путь по воде был быстрее, чем по суше, к тому же я не мог наткнулся на соглядатаев Клодия.

Никогда еще я не преодолевал самостоятельно такое большое расстояние, не говоря уже о том, чтобы путешествовать на корабле. В отличие от Цицерона, я страшился моря не потому, что боялся попасть в кораблекрушение или утонуть. То был скорее страх другого рода: днем — перед огромной пустотой горизонта, ночью — перед сверкающей безразличной громадой Вселенной.

В ту пору мне было сорок шесть, и я сознавал, что все мы устремляемся к пустоте: сидя на палубе, я часто думал о смерти. Я столько всего повидал! Тело мое старело, но душой я был еще старше. Я не ведал, что на самом деле прожил меньше половины жизни и мне суждено увидеть то, перед чем померкнут и станут незначительными все прежние чудеса и треволнения…

Погода стояла благоприятная, и мы без происшествий высадились в Анконе. Оттуда я пустился по дороге на север, спустя два дня пересек Рубикон и формально оказался в провинции Ближняя Галлия. Эти места были мне знакомы: шесть лет назад я совершил сюда путешествие вместе с Цицероном, когда тот стремился стать консулом и вербовал сторонников в городах вдоль Эмилиевой дороги. С виноградников вдоль дороги несколько недель назад сняли урожай, и теперь лозы подрезали на зиму, поэтому над плоской равниной, насколько хватало глаз, поднимался белый дым от горящей зелени, словно отступающее войско выжигала за собой землю.

Остановившись на ночлег в маленьком городе Клатерна, я узнал, что наместник вернулся из-за Альп и расположился на зиму в Плаценции. Но при этом он, как всегда, чрезвычайно деятельный, уже путешествовал по стране и устраивал судебные разбирательства: на следующий день его ожидали в соседнем городе Мутине.

Я вышел рано, добрался туда к полудню, вступил за тяжело укрепленные стены и направился к базилике на местном форуме. Единственное, что говорило о присутствии Цезаря, — кучка легионеров у входа. Они не стали спрашивать, зачем я здесь, и я сразу вошел в базилику. Холодный серый свет лился из верхних окон на молчаливых граждан, ожидавших в очереди, чтобы вручить свои прошения. В дальнем конце — слишком далеко, чтобы я мог разглядеть лица, — между колонн в судейском кресле сидел и выносил приговоры Гай Юлий Цезарь, в такой белой тоге, что она резко выделялась среди тускло-коричневых зимних одежд местных жителей.

Не зная, как к нему приблизиться, я встал в очередь просителей. Цезарь выносил постановления с такой скоростью, что мы почти непрерывно двигались вперед, шаркая ногами. Подойдя ближе, я увидел, что он делает несколько дел одновременно: выслушивает каждого просителя, читает свитки, протянутые письмоводителем, и совещается с центурионом, который, сняв шлем, наклоняется и что-то шепчет ему на ухо. Я вытащил письмо Цицерона, чтобы оно было наготове, но потом меня осенило: возможно, место не слишком подходит для этого — достоинство бывшего консула требует, чтобы его просьбу не рассматривали вместе с обыденными жалобами крестьян и торговцев, хотя те и были, без сомнения, почтенными людьми.

Центурион закончил доклад, выпрямился и двинулся мимо меня к двери, застегивая шлем, как вдруг глаза его встретились с моими, и он удивленно остановился:

— Тирон?

Прежде чем я смог вспомнить имя этого молодого человека, перед моим мысленным взором промелькнул его отец. То был сын Марка Красса, Публий, ныне — начальник конницы Цезаря. В отличие от своего отца, он был образованным, любезным и благородным человеком, а кроме того, поклонником Цицерона, общества которого привык искать. Он весьма любезно приветствовал меня и сразу же полюбопытствовал:

— Что привело тебя в Мутину?

Когда я рассказал обо всем, Публий тут же вызвался устроить мне частный разговор с Цезарем. Еще он настоял, чтобы я отправился с ним на виллу, где остановились наместник и его свита.

— Я вдвойне рад тебя видеть, — сказал он мне по дороге, — потому что часто думал о Цицероне и о несправедливости, совершенной по отношению к нему. Я говорил об этом с моим отцом и убеждал его не противиться возвращению Цицерона. Помпей, как ты знаешь, тоже за возвращение — лишь на прошлой неделе он послал сюда Сестия, одного из трибунов, чтобы ходатайствовать об этом перед Цезарем.

Я не удержался от замечания:

— Похоже, нынче все зависит от Цезаря.

— Что ж, ты должен понимать, как он смотрит на это дело. Он не испытывает к твоему хозяину личной вражды — как раз наоборот. Но, в отличие от моего отца и Помпея, он не в Риме и не может там себя защищать. Он беспокоится, что за время своего отсутствия потеряет там поддержку и что его отзовут прежде, чем он завершит свою работу здесь. А в Цицероне он видит величайшую угрозу своему положению. Входи… Позволь показать тебе кое-что.

Мы миновали часового и вошли в дом, и Публий проводил меня через общие комнаты, полные народу, в маленькую библиотеку, где достал шкатулку из слоновой кости и вытащил несколько донесений в пурпурных футлярах. Все были с красивой черной каймой и имели заголовок «Записки», выведенный киноварью.

— Копии, принадлежащие лично Цезарю, — объяснил он, осторожно протягивая их мне. — Он берет их с собой, куда бы ни направлялся. Это рассказы о сражениях в Галлии, которые он решил отсылать постоянно, чтобы их вывешивали в Риме. Цезарь хочет однажды собрать их вместе, чтобы вышла книга. Вещи просто изумительные. Убедись сам.

Он взял у меня свиток и прочел:

— «По земле эдуев и секванов протекает и впадает в Родан река Арар. Ее течение поразительно медленно, так что невозможно разглядеть, в каком направлении она течет. Гельветы переправлялись через нее на плотах и связанных попарно челноках. Как только Цезарь узнал от разведчиков, что гельветы перевели через эту реку уже три четверти своих сил, а около одной четверти осталось по сю сторону Арара, он выступил из лагеря в третью стражу с тремя легионами и нагнал ту часть, которая еще не перешла через реку. Так как гельветы не были готовы к бою и не ожидали нападения, то он многих из них положил на месте…»[85]

Я немного удивился:

— Он пишет о себе удивительно отстраненно.

— Так и есть. Не хочет, чтобы это выглядело хвастовством. Важно найти правильный тон.

Я спросил Публия, не позволит ли он скопировать кое-что из этого и показать Цицерону.

— Он скучает по постоянным новостям из Рима, — объяснил я ему. — Те, что доходят до нас, — разрозненные и запоздавшие.

— Конечно… Это все предназначено для публичного распространения. И я позабочусь, чтобы ты лично встретился с Цезарем. Ты найдешь его в великолепном расположении духа.

Затем Публий оставил меня одного, и я принялся за работу.

Даже учитывая некоторую склонность Цезаря к преувеличению, из «Записок» было ясно, что он одержал несколько оглушительных побед. Первоначальной его задачей было остановить переселение гельветов и четырех других племен, которые двигались через Галлию на запад, к Атлантике, в поисках новых земель. С пятью новыми легионами, по большей части набранных им самим, Цезарь последовал за длиннейшей колонной, состоявшей из воинов, пожилых людей, женщин и детей. В конце концов он вовлек гельветов в битву при Бибракте и, показывая новонабранным солдатам, что он и его центурионы не бросят их, если придется туго, отослал всех лошадей далеко в тыл. Они сражались пешими, и в итоге Цезарь, согласно его собственному описанию, не просто остановил гельветов — он устроил им кровавую бойню. Позже в брошенном вражеском лагере был обнаружен список всех сил переселенцев:

Гельветы — 263 000

Тулинги — 36 000

Латобриги — 14 000

Раурики — 23 000

Бойи — 32 000

Всего — 368 000

Из них, если верить Цезарю, живыми на свои бывшие земли вернулись только сто десять тысяч.

Потом — наверняка никто больше даже не мечтал бы совершить такое — он заставил своих усталых воинов повернуть обратно, прошагать через Галлию и встретиться со ста двадцатью тысячами германцев, которые воспользовались переселением гельветов, чтобы пересечь земли, подвластные римлянам. Состоялась еще одна ужасающая битва, длившаяся семь часов. Юный Красс начальствовал над конницей, и к концу сражения германцы были полностью уничтожены. Вряд ли хоть кто-нибудь из них остался в живых, чтобы бежать к себе через Ренус, впервые ставший естественной границей Римской империи.

Таким образом, если верить отчету Цезаря, почти треть миллиона человек или погибло, или пропало без вести в течение одного лета. Чтобы успешно завершить год, он оставил свои легионы в новом зимнем лагере, в сотне миль к северу от старой границы Дальней Галлии.

К тому времени, как я закончил копировать, стало смеркаться, но на вилле все еще стоял шум — солдаты и гражданские ожидали встречи с наместником, гонцы вбегали в дом и выбегали из него. Когда стемнело настолько, что я больше не видел написанного, я отложил табличку со стилусом и продолжил сидеть в полумраке, гадая, что из всего этого извлек бы Цицерон, будь он в Риме. Осуждение побед показалось бы ему несовместимым с любовью к отечеству, но в то же время истребление стольких людей и перенос границы без разрешения сената были нарушением закона. Я размышлял также о том, что сказал Публий Красс: Цезарь опасается присутствия Цицерона в Риме и боится, «что его отзовут прежде, чем он завершит свою работу здесь». Что в этом случае означало слово «завершит»? Звучало зловеще.

Мои раздумья прервало появление молодого центуриона лет тридцати с небольшим, с тугими светлыми кудряшками и в неправдоподобно чистом одеянии, который представился как Авл Гирций, помощник Цезаря. Центурион сказал, что, насколько он понимает, у меня есть письмо от Цицерона к наместнику и, если я буду так добр отдать послание, он позаботится, чтобы наместник получил его. Я ответил на это, что мне даны строгие указания вручить письмо лично Цезарю. Авл сказал, что это невозможно, и я заявил, что в таком случае буду следовать за наместником из города в город, пока не смогу поговорить с ним. Гирций сердито посмотрел на меня, притоптывая аккуратно обутой ногой, — и вышел.

Прошел час, прежде чем он снова появился и отрывисто велел следовать за ним.

В общей части дома все еще толпились просители, хотя уже наступила полночь. Мы прошли по коридору, а потом через прочную дверь в комнату, ярко освещенную сотней свечей и устланную толстыми коврами, где было тепло и сильно пахло благовониями. В середине комнаты на столе возлежал Цезарь, совершенно голый; негр втирал в его кожу масло. Цезарь бросил на меня беглый взгляд и протянул руку. Я вручил письмо Цицерона Гирцию, тот сломал печать и передал его наместнику. В знак уважения я уставился в пол.

— Как прошло твое путешествие? — спросил Цезарь.

— Хорошо, благодарю, — ответил я.

— О тебе позаботились?

— Да, благодарю.

Тут я осмелился впервые как следует посмотреть на Цезаря. Тело его было блестящим, с развитой мускулатурой и с полностью выщипанными волосами — сбивающая с толку неестественность, из-за которой бросались в глаза бесчисленные шрамы и синяки, вероятно полученные на поле боя. Лицо Цезаря, несомненно, поражало: оно было угловатым и худым, и на нем темные пронзительные глаза. Создавалось впечатление великой силы ума и духа. Стало понятно, почему и мужчины, и женщины легко подпадали под действие его чар. В ту пору ему было сорок три года.

Цезарь повернулся на бок, лицом ко мне — я заметил, что на его теле нет ни единой лишней складки и что живот совершенно тверд, — приподнялся на локте и сделал знак Гирцию. Тот вынул переносной письменный прибор и подал его наместнику.

— И как здоровье Цицерона? — спросил Цезарь.

— Боюсь, совсем неважно, — ответил я.

В ответ он засмеялся:

— О нет, не верю ни единому слову! Он переживет нас всех — уж меня-то в любом случае.

Цезарь обмакнул стилус в чернильницу, нацарапал что-то на письме и вернул его Гирцию, который присыпал песком влажные чернила и сдул остатки песка, после чего снова свернул свиток и с бесстрастным лицом передал его мне.

— Если тебе понадобится что-нибудь, пока ты будешь жить здесь, — сказал Цезарь, — обязательно проси.

Затем он снова лег на спину, и массажист вновь начал разминать его мускулы.

Я заколебался. Проделав такой длинный путь, я чувствовал, что должен привезти Цицерону нечто большее, сообщить хоть какие-нибудь подробности. Но Гирций дотронулся до моей руки и кивком указал на дверь.

Когда я подошел к ней, Цезарь окликнул меня:

— Ты все еще занимаешься этой своей скорописью?

— Да, — сказал я.

Больше он не произнес ни слова. Дверь закрылась, и я вслед за Гирцием пошел обратно по коридору. Сердце мое сильно колотилось, как после внезапного падения. Только когда мне показали комнату для ночлега, я вспомнил: надо проверить, что́ Цезарь написал на послании. Там было всего два слова, начертанные, в зависимости от толкования, либо с изящной краткостью, либо со свойственным ему презрением: «Одобряю. Цезарь».

Когда я встал на следующее утро, в доме было тихо. Цезарь со своей свитой уже отбыл в соседний город. Моя задача была выполнена, и я тоже пустился в долгое обратное путешествие.

Добравшись до гавани Анконы, я обнаружил, что меня ожидает послание от Цицерона: он писал, что первые солдаты Пизона только что прибыли в Фессалонику и поэтому он из предосторожности немедленно отбывает в Диррахий: до этого города в провинции Иллирик Пизон дотянуться не мог. Цицерон надеялся встретиться со мной там, и дальше, в зависимости от ответа Цезаря и от происходящего в Риме, мы решим, куда нам отправиться после. «Похоже, мы, как Каллисто, обречены на вечные скитания»[86], — приписал хозяин в конце письма.

Мне пришлось десять дней прождать благоприятного ветра, и я добрался до Диррахия только к сатурналиям. Отцы города предоставили в распоряжение Цицерона хорошо укрепленный дом на холме с видом на море, где я и нашел его, глядевшего на Адриатику. Я приблизился к Цицерону, тот повернулся ко мне, и я вздрогнул — я забыл, как сильно состарило его изгнание! Наверное, я не смог скрыть тревоги, потому что, увидев выражение моего лица, он помрачнел и с горечью спросил:

— Что же, насколько я понимаю, он ответил «нет»?

— Наоборот.

Я показал Цицерону оригинал письма с пометкой Цезаря на полях. Он взял его в руки и долго рассматривал.

— «Одобряю. Цезарь». Нет, ты посмотри только! «Одобряю. Цезарь». Он делает то, чего не хочет делать, и дуется из-за этого, как ребенок.

С этими словами Цицерон уселся на скамью под зонтичной сосной и заставил меня подробно рассказать о моем посещении Цезаря. Потом он прочитал выдержки из «Записок» и сказал:

— Он пишет очень хорошо, избрав неотделанный стиль. Такая безыскусственность требует некоторого искусства и прибавит ему славы. Любопытно, куда еще заведут его походы? Он становится сильным — очень сильным. Если Помпей не будет осторожен, однажды он проснется и обнаружит за своей спиной чудовище.

Нам оставалось только ждать. Всякий раз, думая о тогдашнем Цицероне, я представляю одну и ту же картину: он стоит на террасе, облокотившись на перила, с письмом, содержащим последние новости из Рима, и мрачно глядит на горизонт, как будто усилием воли может перенестись в Италию и принять участие в происходящем.

Сперва мы узнали от Аттика о приведении к присяге новых трибунов, из которых восемь были сторонниками Цицерона и только двое — его явными врагами. Однако этих двоих было достаточно, чтобы наложить вето на любой закон, отменяющий его изгнание. Потом брат Цицерона, Квинт, сообщил нам, что Милон, сделавшись трибуном, начал судебное преследование Клодия за насилие и запугивания, а последний в ответ приказал своим громилам напасть на дом Милона.

В день Нового года новоизбранные консулы вступили в должность. Один из них, Лентул Спинтер, уже был твердым сторонником Цицерона. Другой, Метелл Непот, давно считал Цицерона своим врагом, но кто-то из государственных мужей, наверное, причинил ему много неприятностей, потому что во время вступительных прений в новом сенате Непот заявил: хотя лично ему Цицерон не нравится, он не будет противиться его возвращению. Два дня спустя сенат обнародовал составленное Помпеем ходатайство об отмене изгнания Цицерона.

Теперь можно было верить, что его изгнание вскоре закончится, и я начал осторожные приготовления к нашему отъезду в Италию. Но Клодий был изобретательным и мстительным врагом. В ночь перед народным собранием он и его соратники заняли форум, комиций, ростру — в общем, все законодательное сердце республики, — и, когда друзья и союзники Цицерона явились на голосование, на них безжалостно напали. Двух трибунов, Фабриция и Циспия, убили вместе со слугами и швырнули в Тибр, а когда на ростру попытался подняться Квинт, его стащили вниз и так избили, что он выжил лишь благодаря тому, что притворился мертвым. Милон в ответ выпустил на улицы свой отряд гладиаторов. Вскоре срединная часть Рима превратилась в поле боя, и сражение длилось несколько дней. Клодий впервые был жестоко наказан, но не устранен из публичной жизни, и у него все еще оставались два трибуна с правом вето. Принятие закона о возвращении Цицерона домой пришлось отложить.

Когда Цицерон получил отчет Аттика о случившемся, он впал в отчаяние, почти столь же глубокое, как раньше в Фессалонике.

«Из твоего письма, — ответил он, — и из самого дела вижу, что я окончательно погиб. Умоляю тебя, если мои близкие при тех или иных обстоятельствах будут в тебе нуждаться, не оставляй их при нашем бедственном положении»[87].

Однако о государственных делах можно сказать следующее: все в них непрерывно меняется. Как и природа, они втянуты в вечный круговорот роста и упадка, и ни один государственный деятель, сколь бы искусным бы он ни был, не избежит этого. Не будь Клодий таким самонадеянным, безрассудным и честолюбивым, он никогда не достиг бы тех высот, каких сумел достичь. Но из-за этих же качеств и из-за того, что он, как и другие, зависел от законов, определяющих течение государственных дел, он рано или поздно должен был зарваться и пасть.

Во время праздника Флоры[88], когда Рим заполнили люди со всех концов Италии, головорезы Клодия в кои-то веки обнаружили, что их меньше, чем обычных граждан, которые с презрением отнеслись к их запугиваниям. Даже над самим Клодием поглумились в театре. Там он, не привыкший получать от остальных ничего, кроме лести (если верить Аттику), медленно огляделся по сторонам, услышал размеренные хлопки, насмешки и свист, увидел непристойные жесты и понял — в последний миг, — что ему грозит самосуд. Клодий торопливо удалился, и это было началом конца его владычества, потому что сенат теперь понял, как можно его победить: обратиться через головы городского плебса ко всем гражданам в целом.

Спинтер надлежащим образом направил ходатайство о созыве всех граждан республики, чтобы образовать самое представительное собрание — коллегию выборщиков из членов ста девяноста трех центурий — и раз и навсегда решить судьбу Цицерона. Ходатайство было утверждено сенатом: четыреста тридцать голосов за и один против, принадлежавший самому Клодию. Голосование относительно возвращения Цицерона решили провести в то же время, что и летние выборы, когда центурии соберутся на Марсовом поле.

Едва услышав об этом решении, Цицерон уверился, что его помилуют, и позаботился о жертвоприношении богам. Эти десять тысяч обычных граждан со всей Италии были прочным, серьезным основанием, на котором он стоял как государственный деятель, и Цицерон был уверен, что они его не подведут. Он послал весточку жене и другим родственникам, прося встретить его в Брундизии и, вместо того чтобы две недели ждать итогов голосования в Иллирике, решил плыть домой в день волеизъявления народа.

— Если течение движется в нужную сторону, надо тут же воспользоваться этим, пока оно не ослабло, — сказал он. — Кроме того, если я выкажу уверенность, то предстану в нужном свете.

— Но если голосование закончится не в твою пользу, ты нарушишь закон, вернувшись в Италию, — заметил я.

— Этого не случится. Римский народ не захочет, чтобы я остался изгнанником. А если захочет, что ж… Зачем тогда жить?

И вот, спустя пятнадцать месяцев после нашей высадки в Диррахии, мы спустились в гавань, чтобы начать возвращение в жизнь. Цицерон сбрил бороду, постриг волосы и надел тогу сенатора — белую с пурпурной каймой.

Так случилось, что обратно мы плыли на том же торговом судне, которое доставило нас в место изгнания. Но различие между двумя плаваниями было разительным. На этот раз мы весь день неслись с попутным ветром по гладкому морю и провели ночь, растянувшись на палубе, а на следующее утро показался Брундизий.

Вход в величайшую гавань Италии напоминает две гигантские протянутые руки, и, когда мы прошли между ними и приблизились к многолюдной пристани, нас, казалось, прижал к сердцу дорогой, давно не виденный друг. В гавани собрался чуть ли не весь город, все были в праздничном настроении: играли флейты, били барабаны, юные девушки несли цветы, а юноши размахивали ветвями с разноцветными лентами. Я подумал, что они тут ради Цицерона, о чем и сказал с большим волнением, но он оборвал меня и велел не глупить.

— Откуда им знать о нашем приезде? Кроме того, разве ты обо всем позабыл? Сегодня годовщина основания колонии Брундизий — местный праздник. Тебе стоило узнать это, еще когда я избирался в консулы.

Тем не менее некоторые обратили внимание на сенаторскую тогу Цицерона и быстро смекнули, кто он такой. Весть об этом разнеслась, и вскоре внушительная толпа уже выкрикивала его имя и приветствовала изгнанника громкими возгласами.

Пока мы скользили к месту стоянки, Цицерон, стоя на верхней палубе, поднял руку в знак благодарности и поворачивался туда-сюда, чтобы все могли видеть его. Среди простонародья я заметил его дочь Туллию. Она махала руками вместе с остальными, кричала и даже подпрыгивала, чтобы привлечь внимание отца. Но оратор нежился в волнах рукоплесканий, полузакрыв глаза, как узник, выпущенный из темницы на свет, и не увидел ее в шуме и суматохе.

III

То, что Цицерон не узнал свою единственную дочь, было не так странно, как могло показаться. Она сильно изменилась за время, проведенное нами на чужбине. Лицо и руки, некогда пухлые и девические, стали тонкими и бледными, а волосы покрывал, в знак траура, темный головной убор. Мы приплыли в ее двадцатый день рождения, хотя, стыжусь сказать, я об этом забыл, а потому и не напомнил Цицерону.

Первое, что тот сделал, сойдя по сходням, — опустился на колени и поцеловал землю. Только после этого поступка, свидетельствовавшего о любви к отечеству и встреченного громким одобрением, Цицерон поднял взгляд и заметил, что за ним наблюдает дочь в траурных одеждах. Он уставился на нее и разрыдался, потому что искренне любил и Туллию, и ее мужа, а теперь по цвету и другим особенностям ее одеяния понял, что тот мертв.

Ко всеобщему восхищению, Цицерон заключил дочь в объятия и долго не выпускал, а потом сделал шаг назад, чтобы как следует ее рассмотреть.

— Дражайшее дитя, ты представить не можешь, как сильно я жаждал этого! — воскликнул он. Все еще держа Туллию за руки, он перевел взгляд на тех, кто стоял за ней, и нетерпеливо осмотрел их. — Твоя мать здесь? А Марк?

— Нет, отец, они в Риме.

Вряд ли этому стоило удивляться — в те дни двух-трехнедельное путешествие от Рима до Брундизия было трудным, особенно для женщины, так как во время дальних странствий человек мог запросто наткнуться на грабителей. Если уж на то пошло, было удивительно, что Туллия приехала в Брундизий, к тому же одна. Но Цицерон явно был разочарован, хотя и попытался скрыть это.

— Что ж, не важно… Совершенно не важно, — заявил он. — У меня есть ты, и это главное.

— А у меня есть ты — и это произошло в день моего рождения!

— Сегодня твой день рождения?.. — Цицерон бросил на меня укоризненный взгляд. — Я чуть не забыл… Ну конечно! Мы отпразднуем его нынче вечером! — решил он и, взяв Туллию за руку, повел ее прочь из гавани.

Поскольку мы еще не знали наверняка, отменено изгнание или нет, было решено не отправляться в Рим без подтверждения. И снова Лений Флакк предложил поселиться в его поместье близ Брундизия. Вокруг имения расставили вооруженных людей, чтобы защищать Цицерона, и тот провел следующие дни с Туллией, бродя по садам и по берегу и узнавая из первых рук, как нелегко ей жилось во время изгнания отца. Приспешники Клодия напали на ее мужа Фруги, когда тот попытался высказаться в защиту тестя, сорвали с него всю одежду, закидали грязью и прогнали с форума; его сердце с тех пор билось неровно, и наконец он умер у нее на руках несколько месяцев назад. Поскольку Туллия была бездетна, у нее осталось лишь несколько драгоценностей и возвращенное ей приданое, и все это она отдала Теренции, чтобы оплатить семейные долги. Что до Теренции, то она продала большую часть своего личного имущества и даже, пересилив себя, упросила сестру Клодия похлопотать перед своим братом, чтобы тот сжалился над ней и детьми. А та насмехалась и хвастала, что Цицерон пытался вступить с ней в связь. Семьи, которые они всегда считали дружественными, в страхе закрыли перед ними двери — и так далее, и так далее…

Цицерон с грустью пересказал мне все это однажды вечером, после того как Туллия ушла спать.

— Слегка удивляет, что Теренции тут нет, — заметил он. — Похоже, она старается не появляться на людях и предпочитает сидеть взаперти в доме моего брата. Что же касается Туллии, следует как можно скорее найти ей нового мужа, пока она еще достаточно молода и способна благополучно подарить детей какому-нибудь мужчине. — Он потер виски, как делал всегда в тяжелые минуты, и вздохнул. — Я-то думал, возвращение в Италию положит конец всем моим бедам… Теперь вижу, что они только начинаются.

Мы гостили у Флакка шестой день, когда от Квинта явился гонец с вестями: несмотря на выходку, которую в последний миг устроили Клодий и его шайка, центурии единодушно проголосовали за то, чтобы вернуть Цицерону все гражданские права. Итак, он снова стал свободным человеком.

Странно, но полученные известия как будто не слишком развеселили его. Когда я сказал об этом, Цицерон снова вздохнул:

— А с какой стати я должен веселиться? Мне просто вернули то, чего вообще не следовало отнимать. Во всем остальном я сделался слабее, чем был.

На следующий день мы отправились в Рим. К тому времени вести о восстановлении Цицерона в правах распространились среди жителей Брундизия, и у ворот виллы собралось несколько сотен человек, чтобы посмотреть на его отъезд. Цицерон вышел из повозки, в которой ехали он и Туллия, пожал руку каждому доброжелателю и произнес короткую речь, после чего мы возобновили путешествие. Через пять миль, не больше, мы въехали в ближайшее поселение, где встретили еще более многочисленную толпу, — здесь все тоже хотели пожать руку хозяину. Пришлось приветствовать их, и так продолжалось до вечера. Во все последующие дни происходило то же самое, только людские скопления становились все больше — весть о том, что тут будет проезжать Цицерон, неслась впереди нас. Вскоре люди являлись уже из мест, лежащих в многих милях от дороги, и даже спускались с гор, чтобы встать вдоль нашего пути. К тому времени, как мы добрались до Беневента, они исчислялись тысячами; в Капуе улицы были полностью перекрыты.

Сперва Цицерона тронуло такое искреннее проявление привязанности, потом оно его восхитило, затем изумило и, наконец, заставило задуматься. Есть ли способы, гадал он, обратить эту удивительную популярность среди обычных граждан во влияние на государственные дела в Риме? Но популярность и власть, как он прекрасно знал, — совершенно разные вещи. Часто самые могущественные люди в государстве могут пройти по улице неузнанными, а самые знаменитые наслаждаются почетным бессилием.

В этом мы убедились вскоре после того, как покинули Кампанию: Цицерон решил, что мы должны остановиться в Формиях и осмотреть его виллу на берегу моря. От Теренции и Аттика он знал, что на виллу напали, и заранее приготовился к тому, что найдет ее в руинах. Но когда мы свернули с Аппиевой дороги и вошли в его владения, дом с закрытыми ставнями выглядел совершенно нетронутым: исчезли только греческие скульптуры. Сад был чистым и прибранным, среди деревьев все еще важно разгуливали павлины, вдалеке слышался шум прибоя.

Когда повозка остановилась и Цицерон вышел из нее, отовсюду начали появляться домочадцы: казалось, они где-то прятались. Увидев своего хозяина, все бросились на землю, плача от облегчения, но, когда он двинулся к передней двери, несколько человек попытались преградить ему путь, умоляя не входить. Цицерон знаком велел им уйти с дороги и приказал отпереть дверь.

Первым потрясением, которое ждало нас после этого, был запах дыма, сырости и человеческих испражнений. За ним последовал звук — пустой, порождавший эхо, нарушаемый только хрустом штукатурки и черепков под нашими ногами да курлыканьем голубей на стропилах. Когда начали опускать ставни, свет летнего дня показал сквозной ряд ободранных догола комнат. Туллия в ужасе прижала ладонь ко рту; Цицерон мягко велел ей уйти и подождать в экипаже.

Затем мы двинулись вглубь дома. Исчезли мебель, картины, утварь. Там и сям провис потолок, даже напольную мозаику выломали и вывезли, и на голой земле среди птичьего помета и человеческих фекалий росли побеги. Стены были опалены в тех местах, где разжигали костры, и покрыты самыми что ни на есть непристойными рисунками и надписями — все были сделаны подтекающей красной краской.

В триклинии просеменила вдоль стены и втиснулась в нору крыса. Цицерон наблюдал, как она исчезает, с выражением безмерного отвращения, а потом вышел из дома, забрался в повозку и приказал вознице возвращаться на Аппиеву дорогу. По меньшей мере час он не разговаривал.

Спустя два дня мы добрались до Бовилл — предместья Рима.

Проснувшись на следующее утро, мы обнаружили, что на дороге ожидает очередная толпа, чтобы сопроводить нас в город. Когда мы шагнули в зной летнего утра, я испытывал тревогу: вид виллы в Формиях вывел меня из равновесия. К тому же был канун Римских игр — нерабочий день. Улицы заполнились народом, и до нас уже дошли рассказы о нехватке хлеба, которая привела к бунту. Я не сомневался, что Клодий, воспользовавшись беспорядками, попытается устроить нам засаду.

Но Цицерон был спокоен. Он верил, что люди защитят его, и попросил, чтобы у повозки сняли крышу. Возле него сидела Туллия, держа зонтик, а я примостился рядом с возничим. Так мы и ехали.

Я не преувеличиваю, когда говорю, что люди стояли вдоль Аппиевой дороги на каждом шагу и почти два часа мы неслись на север на волне непрерывных рукоплесканий. Там, где дорога пересекала реку Альмо, близ храма Великой Матери, образовалась толпа в три-четыре ряда с каждой стороны. А на ступеньках храма Марса собравшиеся сгрудились так плотно, что это напоминало гладиаторские игры. Возле самых городских стен, там, где вдоль дороги тянется акведук, молодые люди кое-как примостились на вершине арок или цеплялись за пальмовые деревья. Они махали руками, и Цицерон махал в ответ.

Шум, жара и пыль были ужасающими. В конце концов мы вынуждены были остановиться возле Капенских ворот: давка стала такой, что мы не могли двигаться дальше.

Я спрыгнул на землю и попытался обойти повозку, намереваясь открыть дверцу. Но люди, отчаянно стремившиеся приблизиться к Цицерону, так прижали меня к повозке, что я едва мог двигаться и дышать. Повозка сдвинулась, грозя перевернуться, и я всерьез думаю, что моего хозяина мог бы убить избыток любви всего в десяти шагах от Рима, если бы в этот миг из какой-то каморки в воротах не появился его брат Квинт с дюжиной помощников, которые оттеснили толпу и расчистили место для Цицерона.

Прошло четыре месяца с тех пор, как мы виделись с Квинтом в последний раз, и он больше не выглядел младшим братом великого оратора. Ему сломали нос во время драки на форуме, он, судя по всему, слишком много пил и смахивал на избитого старого кулачного бойца. Квинт протянул к Цицерону руки, и они обнялись, будучи не в силах говорить от избытка чувств, слезы текли по их щекам, и каждый молча колотил другого по спине.

После того как они выпустили друг друга, Квинт рассказал брату о своих приготовлениях, и, когда мы все пешком вступили в город, братья шли, держась за руки, а я и Туллия — за ними. Кроме того, слева и справа от нас гуськом двигались помощники. Квинт, который раньше руководил подготовкой Цицерона к выборам, выбрал такой путь, чтобы брата увидело как можно больше его сторонников. Мы прошли мимо Большого цирка, где уже развевались флаги в преддверии игр, а затем медленно тронулись по забитой толпой долине между Палатином и Целием. Казалось, все, чьи интересы Цицерон когда-либо представлял в суде, все, кому он оказал услугу, и просто те, кому он пожимал руки перед выборами, явились, чтобы поприветствовать его.

И все-таки я заметил, что не все собравшиеся приветственно кричат, что мрачные плебеи, сбившиеся в кучки, сердито таращатся на нас или поворачиваются спиной — особенно когда мы приблизились к храму Кастора, где засел Клодий со своими приспешниками. Храм был размалеван свежими надписями, выведенными такой же пламенеющей красной краской, что и в Формиях: «Марк Цицерон ворует у людей хлеб. Когда люди голодны, они знают, кого обвинять». Один человек плюнул в нас, а еще один медленно отвел полы своей туники, показывая мне нож. Цицерон сделал вид, что не заметил этого.

Несколько тысяч человек радостно кричали, пока мы шли через форум и поднимались по лестнице на Капитолийский холм, к храму Юпитера, где стоял превосходный белый бык, предназначенный для принесения в жертву.

Я боялся, что на нас в любой миг могут напасть, хотя здравый смысл подсказывал, что такой поступок был бы самоубийственным: сторонники Цицерона разорвали бы такого человека на куски, даже если бы ему удалось подойти достаточно близко и нанести удар. Тем не менее я предпочел бы попасть туда, где имелись стены и дверь. Но это было невозможно: в тот день Цицерон принадлежал Риму. Сперва мы послушали, как жрецы читают молитвы, а потом Цицерону пришлось покрыть голову и шагнуть вперед, чтобы принести ритуальную благодарность богам. После этого он должен был стоять, наблюдая, как убивают быка и исследуют его внутренности. Наконец объявили, что ауспиции благоприятны. Цицерон вошел в храм и возложил приношения у ног маленькой статуэтки Минервы, которую поставил здесь еще до своего изгнания.

Когда он вышел, его окружили многие из тех сенаторов, которые упорнее всего сражались за его возвращение: Сестий, Цестилий, Курций, братья Циспии и остальные, возглавляемые старшим консулом Лентулом Спинтером, — каждого из них требовалось поблагодарить лично. Было много слез и поцелуев; и когда мы смогли двинуться к дому, наверное, давно перевалило за полдень. И даже тогда Спинтер и остальные настояли на том, что пойдут с нами. Туллия к тому времени уже ушла вперед, незаметно для нас.

«Домом», конечно, теперь был не прекрасный особняк на склонах Палатинского холма, — взглянув вверх, я увидел, что тот полностью разрушен и на его месте воздвигнут Клодиев храм Свободы. Мы обосновались ниже по склону, в доме Квинта, где нам предстояло жить до тех пор, пока Цицерон не добьется возвращения прежнего имения и не начнет отстраиваться. Та улица тоже была забита доброжелателями, и Цицерон с трудом протиснулся к двери. За порогом, в тени двора, его ожидали жена и дети.

Цицерон часто говорил об этом, поэтому я знал, как сильно он предвкушал этот миг. И все-таки чувствовалась неловкость, из-за которой мне захотелось прикрыть лицо. Теренция в пышном наряде явно ожидала уже несколько часов, а маленький Марк заскучал и был всем недоволен.

— Итак, муж мой, — сказала жена Цицерона со слабой улыбкой, свирепо дергая мальчика за руку, чтобы заставить его стоять как положено, — ты наконец-то дома! Иди, поприветствуй своего отца! — велела она Марку и подтолкнула его вперед, но тот быстро метнулся обратно и спрятался за ее подолом.

Цицерон остановился чуть в стороне и протянул руки к сыну, не зная, что делать. Выручила Туллия: она подбежала к отцу, поцеловала его, подвела к матери и ласково прижала их друг к другу. Так семья наконец-то воссоединилась.

Вилла Квинта была большой, но недостаточно просторной для того, чтобы в ней с удобством разместились две семьи, так что между ними с первого же дня начались трения. Из уважения к брату — старшему и по возрасту, и по положению — Квинт, со своей всегдашней щедростью, настоял на том, чтобы Цицерон и Теренция заняли хозяйские покои, которые он делил со своей женой Помпонией, сестрой Аттика. Было ясно, что Помпония резко возражала и с трудом заставила себя вежливо поприветствовать деверя.

Я не собираюсь погружаться в сплетни обо всех этих людях: это было бы недостойно предмета моей книги. И все-таки нельзя должным образом поведать о жизни Цицерона, не упомянув о случившемся, — ведь именно тогда начались его домашние несчастья, оказавшие воздействие и на его положение как государственного деятеля.

Они с Теренцией были женаты больше двадцати лет. Супруги часто спорили, но за разногласиями скрывалось взаимное уважение. Теренция обладала собственным состоянием, почему Цицерон на ней и женился, — во всяком случае, он наверняка сделал это не из-за ее внешности и не из-за безмятежности нрава. Именно богатство супруги дало ему возможность войти в сенат. Ну а успех Цицерона позволил его жене улучшить свое положение в обществе. Теперь же, после его злосчастного падения, обнажились слабости этого союза. Теренции пришлось продать добрую часть имущества, чтобы защитить семью в отсутствие мужа, к тому же ее оскорбляли и поносили: мол, она опустилась до того, что нашла приют у мужниной родни — в семье, которую чванливо считала ниже своей собственной. Да, Цицерон был жив и вернулся в Рим, и я уверен, что Теренция была рада этому. Но она не скрывала, что, по ее мнению, могущество Цицерона как государственного деятеля осталось в прошлом, даже если он сам — все еще витавший в облаках народной лести — не сумел осознать этого.

В тот первый вечер меня не позвали ужинать вместе с семьей, но, учитывая напряженные отношения между супругами, не могу сказать, что я был сильно против. Однако я расстроился, обнаружив, что меня ждет кровать на чердаке, отведенном для рабов, в комнате, которую мне предстоит делить с Филотимом, управляющим Теренции, человеком средних лет, льстивым и жадным. Мы никогда не нравились друг другу, и, полагаю, ему хотелось видеть меня не больше, чем мне — его. И все-таки благодаря любви к деньгам он был рачительным управляющим и, верно, с болью смотрел, как состояние Теренции тает месяц за месяцем. Меня разозлили его яростные нападки на Цицерона, поставившего, мол, жену в такое положение, и спустя некоторое время я резко велел ему закрыть рот и выказать уважение к хозяину, иначе я позабочусь, чтобы тот отхлестал его бичом. Позже, лежа без сна и слушая храп Филотима, я гадал, какие из услышанных мной жалоб принадлежат ему, а какие он услышал из уст своей госпожи.

Из-за бессонницы я проспал и, пробудившись, пришел в смятение. Тем утром Цицерон должен был посетить сенат, чтобы выразить благодарность за поддержку. Обычно он учил свои речи наизусть и произносил их без заметок. Но прошло столько времени с тех пор, как он говорил на людях, что Цицерон боялся споткнуться, — поэтому ему пришлось надиктовать речь, и я записал ее по дороге из Брундизия. Я вытащил речь из своего ящичка для свитков, проверил, нет ли пропусков, и поспешно сошел вниз как раз в тот миг, когда Стаций, письмоводитель Квинта, ввел на террасу двух посетителей. Одним был Милон, трибун, навещавший нас в Фессалонике, а вторым — главный помощник Помпея Луций Афраний, который был консулом два года спустя после Цицерона.

— Эти люди желают видеть твоего хозяина, — сказал мне Стаций.

— Я посмотрю, свободен ли он сейчас, — кивнул я.

На что Афраний заметил тоном, который не очень мне понравился:

— Лучше бы ему быть свободным!

Я тотчас отправился в главную спальню. Дверь ее была закрыта, а служанка Теренции приложила палец к губам и сказала, что Цицерона там нет. Вместо спальни она показала мне на коридор, ведший в комнату для одевания, где я и нашел Цицерона, — слуга помогал ему облачиться в тогу. Рассказывая, кто пришел с ним повидаться, я посмотрел через его плечо и увидел небольшую самодельную постель. Хозяин перехватил мой взгляд и пробормотал:

— Что-то не так, но она не говорит мне, что именно.

А потом — возможно, пожалев о своей откровенности — грубо велел привести Квинта, чтобы тот тоже услышал, о чем собираются сказать посетители.

Сперва встреча проходила в дружелюбной обстановке. Луций Афраний объявил, что привез самые теплые приветствия от Помпея Великого, который надеется вскоре лично поздравить вернувшегося в Рим Цицерона. Цицерон поблагодарил его за это известие, а Милона — за все, что тот сделал ради его возвращения из изгнания. Он рассказал, с каким воодушевлением его встречали по всей округе и какие толпы вчера собрались в Риме, чтобы увидеть его.

— Я чувствую, что начинаю совершенно новую жизнь, — сказал он под конец. — Надеюсь, Помпей придет в сенат, чтобы услышать, как я восхваляю его со всем своим скудным красноречием.

— Помпея не будет в сенате, — резко сказал Афраний.

— Печально это слышать.

— Он считает, что в свете нового закона, который должен быть внесен, его присутствие будет неуместным.

С этими словами Луций Афраний открыл небольшую сумку и передал Цицерону законопредложение. Тот прочитал его с явным удивлением и передал свиток Квинту, а Квинт в конце концов протянул его мне.

«Поскольку народ Рима лишен доступа к достаточным запасам зерна, вплоть до того, что это создает серьезную угрозу благополучию и безопасности государства, и принимая во внимание правило, гласящее, что все римские граждане имеют право по меньшей мере на одну бесплатную ковригу хлеба в день или равнозначное количество продовольствия, настоящим провозглашается: Помпей Великий становится уполномоченным по зерну с правом закупать, захватывать или иным образом добывать по всему миру столько зерна, сколько требуется, чтобы в изобилии обеспечить город припасами. Он будет пользоваться этим правом в течение пяти лет и может взять себе пятнадцать помощников, чтобы те выполняли указанные им обязанности».

— Само собой, Помпею хотелось бы, чтобы ты предложил этот закон сегодня, когда сегодня будешь обращаться к сенату, — сказал Афраний.

А Милон добавил:

— Ты должен согласиться, что это коварный удар. Мы отвоевали у Клодия улицы, а теперь отнимем у него возможность покупать голоса с помощью хлеба.

— Нехватка и вправду так велика, как сказано в чрезвычайном законе? — спросил Цицерон, повернувшись к Квинту.

— Да, верно, — ответил тот. — Хлеба мало, цены взлетели и стали просто грабительскими.

— И все равно — одному человеку дается удивительная, беспримерная власть над продовольственными запасами государства, — покачал головой Цицерон. — Боюсь, мне нужно узнать больше о сложившемся положении, прежде чем я смогу высказаться.

Он протянул свиток Афранию, но тот отказался его принять и, скрестив руки на груди, сердито уставился на Цицерона:

— Надо сказать, мы ожидали от тебя большей признательности — после всего, что сделали для тебя.

— Само собой, — добавил Милон, — ты будешь одним из пятнадцати помощников.

И он потер большой и указательный пальцы, намекая на прибыльность этого назначения.

Наступила неловкая тишина. Наконец Афраний заговорил:

— Что ж, мы оставим тебе набросок, и, когда ты обратишься к сенату, внимательно выслушаем твои слова.

После их ухода наступило молчание, которое нарушил Квинт:

— По крайней мере, мы теперь знаем, какова их цена.

— Нет, — мрачно ответил Цицерон, — это не их цена. Это первый взнос по ссуде, которая, с их точки зрения, никогда не будет возвращена, сколько бы я ни отдал.

— Итак, что ты будешь делать? — спросил его брат.

— Отвратительные игры. Если превознести закон, все скажут, что я — ставленник Помпея; если промолчать, он повернется против меня. Как бы я ни поступил, я проиграю.

Как часто бывало, Цицерон не решил, что ему делать, даже когда мы отправились на заседание сената. Ему всегда нравилось прикидывать, насколько тепло или холодно относятся к нему, прежде чем начать говорить, — выслушивать сердцебиение сената, как доктор выслушивает пациента. Нашими телохранителями были гладиаторы: Биррия, приезжавший к нам в Македонию вместе с Милоном, и три его товарища. Явились также двадцать или тридцать клиентов Цицерона, служивших человеческим щитом, так что мы чувствовали себя в полной безопасности. По дороге покрытый шрамами Биррия хвалился передо мной силами, которые имелись у них. Он сказал, что у Милона и Помпея есть еще сотня пар гладиаторов в запасе — в казармах на Марсовом поле — и они готовы в мгновение ока приступить к делу, если Клодий попытается выкинуть один из своих трюков.

Мы добрались до здания сената, и я протянул Цицерону свиток с его речью. На пороге он прикоснулся к древнему косяку и оглядел то, что называл «величайшим в мире залом» в благодарном изумлении: он дожил до того, что увидел его вновь.

Когда Цицерон приблизился к своему обычному месту на передней скамье, ближайшей к консульскому возвышению, сидевшие поблизости сенаторы встали, чтобы пожать ему руку. Собрание было далеко не полным — я заметил, что отсутствуют не только Помпей, но и Клодий, и Марк Красс, — союз последнего с Помпеем и Цезарем оставался самой могучей силой в республике. Я гадал, почему они не явились.

Председательствующим консулом в тот день был Метелл Непот, давний враг Цицерона, который тем не менее публично помирился с ним — хоть и нехотя, под давлением большинства сената. Он ничем не показал, что увидел моего хозяина, и объявил, поднявшись, что только что прибыл новый гонец от Цезаря из Дальней Галлии. В помещении стало тихо. Все сенаторы внимательно слушали, как Непот зачитывает донесение Цезаря об очередных жестоких столкновениях с дикими племенами, носившими непривычные названия — виромандуи, атребаты и нервии, — и о сражениях среди мрачных, далеко отражающих звук эхом лесов и вздувшихся непроходимых рек.

Было ясно, что Цезарь продвинулся на север куда дальше, чем любой римский военачальник до него, — почти до холодного моря. И вновь его победа обернулась едва ли не полным уничтожением противника: он заявлял, что из шестидесяти тысяч человек, составлявших войско нервиев, в живых осталось лишь пятьсот. Когда Непот закончил читать, собравшиеся, казалось, разом выдохнули. И только тогда консул пригласил Цицерона выступить.

Произносить речь в такой обстановке было нелегко, и Цицерон по большей части ограничился изъявлением благодарностей. Он благодарил консулов и сенат, народ и богов, своего брата и почти всех, кроме Цезаря, которого так и не упомянул. Особенно же он благодарил Помпея («чьи храбрость, слава и подвиги не имеют себе равных в летописях любых народов и любых времен») и Милона («его трибунат был не чем иным, как твердой, неустанной, храброй и непреклонной защитой моего благополучия»). Однако Цицерон не упомянул ни о нехватке зерна, ни о предложении наделить Помпея добавочной властью, и, как только он сел, Афраний и Милон быстро встали с мест и покинули здание.

Позже, когда мы шли обратно в дом Квинта, я заметил, что с нами больше нет Биррии и его гладиаторов. Мне подумалось, что это странно: ведь опасность нападения едва ли миновала! Среди толпившихся вокруг зевак было много нищих, и, может быть, я ошибался, но мне показалось, что теперь Цицерон притягивает к себе гораздо больше недружелюбных взглядов. Да и враждебные жесты заметно умножились.

Как только мы оказались под защитой стен нашего дома, Цицерон сказал:

— Я не мог этого сделать. Как я мог руководить прениями, о которых ничего не знаю? Кроме того, время было неподходящим для такого рода предложений. Все говорили только о Цезаре, Цезаре, Цезаре… Может, теперь меня ненадолго оставят в покое.

День был длинным и солнечным, и большую его часть Цицерон провел в саду, читая или кидая мячик жившей в их семье собаке — терьеру по кличке Мийя, чьи проказы приводили в огромный восторг юного Марка и его девятилетнего двоюродного брата Квинта-младшего — единственного отпрыска Квинта и Помпонии. Марк был милым, непосредственным ребенком, а в Квинте, избалованном матерью, имелись неприятные черты. Однако дети довольно весело играли друг с другом. Время от времени через долину доносился рев толпы из Большого цирка, расположенного по другую сторону холма, — сотня тысяч голосов, кричащих или стонущих одновременно: звук был и бодрящим, и пугающим, как рычание тигра. Из-за него волоски на моей шее и руках трепетали. В середине дня Квинт предложил, чтобы Цицерон пошел в цирк, показался публике и посмотрел хотя бы одну скачку, но тот предпочел остаться там, где был:

— Боюсь, я устал показывать себя незнакомцам.

Поскольку мальчики не желали отправляться в постель, а Цицерон, бывший так долго вдали от семьи, хотел их ублажить, ужин подали поздно. На сей раз, к явному раздражению Помпонии, мой хозяин пригласил меня присоединиться к трапезе. Жена Квинта возражала против того, чтобы рабы ели вместе с хозяевами, и, без сомнения, сознавала, что она — а не ее деверь — имеет право решать, кто должен присутствовать за ее столом. В итоге нас было шестеро: Цицерон и Теренция на одном ложе, Квинт и Помпония — на другом, а мы с Туллией — на третьем. При обычных обстоятельства к нам присоединился бы брат Помпонии, Аттик, который был близким другом Цицерона, но за неделю до нашего возвращения он внезапно уехал из Рима в свое эпирское поместье. Аттик сослался на неотложные дела, но я подозревал, что он предвидел надвигающиеся семейные разногласия, — этот человек всегда предпочитал вести спокойную жизнь.

Сгустились сумерки, рабы начали вносить вощеные фитили, чтобы зажечь лампы и свечи, как вдруг вдалеке послышалась какофония: свист, барабанный бой, рев рогов и пение. Сперва мы не обратили на это внимания, подумав, что мимо проходит какая-то процессия по случаю игр. Но шум, похоже, раздавался прямо напротив дома — и не отдалялся.

В конце концов Теренция не выдержала:

— Как вы думаете, что это такое?

— Знаешь, я пытаюсь понять, не флагитация ли это, — с любопытством ученого ответил ее муж. — Теперь есть такой причудливый обычай. Тирон, не посмотришь, что там?

Этот обычай вряд ли еще существует, но тогда, во время республики, когда люди были вольны выражать свое мнение, граждане, обиженные кем-то, но слишком бедные, чтобы обратиться в суд, имели право выразить недовольство у дома того, кого считали своим обидчиком. Той ночью мишенью стал Цицерон. Я услышал, как его имя упоминается в песнопениях, а когда открыл дверь, разобрал, о чем поют горожане:

Подлец Цицерон, где наш хлеб?

Подлец Цицерон украл наш хлеб!

На узкой улочке столпилось человек сто, повторяя одно и то же снова и снова и время от времени заменяя слово «подлец» другим, более непристойным. Когда они заметили, что я смотрю на них, поднялся ужасающий глумливый крик. Я закрыл дверь, запер ее на засов и вернулся в столовую, чтобы рассказать об увиденном.

Помпония, выслушав меня, встревоженно села.

— Но что же нам делать? — вырвалось у нее.

— Ничего, — спокойно сказал Цицерон. — Они имеют право поднимать шум. Пусть отведут душу, а когда им надоест, они уйдут.

— Но почему они решили, что ты воруешь их хлеб? — спросила Теренция.

— Клодий обвиняет в нехватке хлеба толпы людей, которые идут в Рим, дабы поддержать твоего мужа, — объяснил ей Квинт.

— Но эти толпы здесь не для того, чтобы поддержать его, — они явились, чтобы посмотреть на игры!

— Жестокая правда, как всегда, — согласился Цицерон. — И даже если бы все они были тут ради меня, город, насколько мне известно, никогда не испытывал недостатка в продовольствии по праздникам.

— Тогда почему такое случилось теперь? — недоумевала его жена.

— Полагаю, кто-то срывает доставку зерна.

— Но кто стал бы это делать?

— Клодий, чтобы очернить мое имя, а может, даже Помпей, чтобы получить повод захватить власть над распределением припасов. В любом случае мы ничего не можем сделать. Поэтому предлагаю есть и не обращать на них внимания, — заявил Цицерон.

Мы попытались продолжить ужин как ни в чем не бывало, даже шутили и смеялись над происходившим, однако в голосах теперь звучало напряжение, и всякий раз, когда беседа стихала, в тишину врывались сердитые голоса с улицы:

Подонок Цицерон украл наш хлеб!

Подонок Цицерон съел наш хлеб!

Помпония снова начала возмущаться:

— И что, так будет продолжаться всю ночь?!

— Возможно, — ответил Цицерон.

— Но эта улица всегда была тихой и почтенной. Уж конечно, ты можешь как-нибудь их остановить?

— Вообще-то, нет. Они имеют на это право.

— «Право»!

— Если ты помнишь, я верю в права людей.

— Твое счастье. И как мне теперь спать?

Тут Цицерону наконец изменило терпение.

— Почему бы тебе не заткнуть уши воском, госпожа? — предложил он невестке и добавил себе под нос: — Уверен, я бы затыкал уши, если бы был женат на тебе.

Квинт, который много выпил, старался не рассмеяться, и Помпония резко повернулась к нему:

— Ты позволишь ему так со мной разговаривать?

— Это была всего лишь шутка, дорогая, — попытался успокоить ее муж.

Но хозяйка дома положила свою салфетку, с достоинством поднялась и объявила, что пойдет проверить, как там мальчики. Теренция бросила на Цицерона суровый взгляд, сказала, что присоединится к ней, и поманила за собой Туллию.

Когда женщины ушли, мой хозяин обратился к Квинту:

— Извини. Я не должен был этого говорить. Пойду найду ее и извинюсь. Кроме того, она права: я навлек беду на твой дом. Мы переедем утром.

— Нет, не переедете! — возразил его брат. — Я здесь хозяин, и мой кров — твой кров, пока я жив. Меня не заботят оскорбления черни.

Мы снова прислушались.

Ублюдок Цицерон, где наш хлеб?

Ублюдок Цицерон украл наш хлеб!

— Удивительно гибкий размер, надо отдать им должное, — сказал хозяин. — Любопытно, сколько еще они припасли вариантов?

— Знаешь, мы можем послать весточку Милону. И гладиаторы Помпея живо очистят улицу, — предложил Квинт.

— Чтобы я оказался перед ними в еще большем долгу? Ну уж нет!

Мы разошлись по своим комнатам, хотя вряд ли кто-нибудь из нас хорошо выспался в ту ночь. Народ продолжал выражать недовольство, как и предсказал Цицерон, — если уж на то пошло, к утру шум стал еще громче и явно неистовей, потому что люди начали вынимать булыжники из мостовой и швырять их в стены или перекидывать через парапет, так что они с треском падали в атриуме или в саду. Было ясно, что наше положение становится опасным. Женщины и дети укрылись в доме, а я забрался на крышу вместе с Цицероном и Квинтом, чтобы выяснить, насколько велика угроза. Если осторожно выглянуть из-за коньковой черепицы, можно было увидеть форум. Толпа, собранная Клодием, захватила его. Сенаторам, пытавшимся попасть на заседание, приходилось проходить через нее под оскорбления и песенки. До нас донеслись слова, сопровождаемые ударами кухонных инструментов:

Где наш хлеб?

Где наш хлеб?

Где наш хлеб?

Внезапно снизу, под нами, раздался вопль. Мы спустились с крыши и вошли в атриум как раз вовремя, чтобы увидеть, как раб выуживает черно-белый предмет, похожий на мешок или маленькую сумку, — его только что уронили в отверстие в крыше, и он упал в имплювий[89].

Это было изувеченное тело собаки Мийи. Сын и племянник моего хозяина скорчились в углу атриума, закрыв руками глаза и плача. Тяжелые камни застучали по деревянной двери. И тогда Теренция набросилась на Цицерона с ожесточением, какой я никогда прежде не видел в ней:

— Упрямец! Упрямец, дурак! Ты сделаешь наконец что-нибудь для защиты своей семьи?! Или я должна снова ползти на четвереньках и умолять этих подонков не трогать нас?!

Цицерон отшатнулся при виде такой ярости. Дети снова принялись всхлипывать, и он посмотрел туда, где их утешала Туллия. Казалось, это решило дело. Цицерон повернулся к Квинту:

— Как думаешь, ты сможешь тайком пропихнуть раба через заднее окно?

— У нас наверняка получится, — кивнул хозяин дома.

— Вообще-то, лучше послать двоих — на тот случай, если один не доберется. Они должны отправиться в казармы Милона на Марсовом поле и сообщить гладиаторам, что нам срочно нужна помощь.

Гонцы были отправлены, а Цицерон подошел к мальчикам и отвлек их, обхватив руками за плечи и рассказывая истории о храбрости героев республики.

Казалось, прошло много времени, во время которого дверь штурмовали все яростнее, и вот наконец мы услышали на улице новую волну рева, а вслед за тем — вопли. Появились гладиаторы под началом Милона и Помпея. Так Цицерон спас свою семью. Я твердо уверен: люди Клодия, обнаружив, что им не дают отпора, всерьез намеревались вломиться в дом и перебить нас всех. Но после короткой стычки на улице осаждающие, вооруженные и обученные хуже гладиаторов, бежали, спасая свою жизнь.

Убедившись, что улица свободна от врага, Цицерон, Квинт и я снова поднялись на крышу и стали наблюдать, как битва откатывается вниз, на форум. Со всех сторон туда вбежали колонны гладиаторов и начали ударять мечами плашмя направо и налево. Толпа рассеялась, но не полностью. Между храмами Кастора и Весты быстро возвели преграду из снятых с козел столешниц, скамей и ставней ближайших лавок. Это сооружение держалось, и один раз я увидел светловолосого Клодия, который лично руководил сражением, — он был в панцире поверх тоги и размахивал длинной железной пикой. Я понял, что это он, так как рядом с ним была его жена Фульвия — женщина свирепая, жестокая и любившая насилие не меньше любого мужчины. Там и сям зажглись костры, дым от которых, поднимаясь в жарком летнем воздухе, усиливал сумятицу. Я насчитал семь тел, лежавших на земле, хотя и не знал, ранены эти люди или мертвы.

Спустя некоторое время Цицерон не выдержал вида всего этого. Покидая крышу, он тихо сказал:

— Это конец республики.

Мы оставались в доме весь день, а на форуме меж тем продолжались стычки. Меня больше всего поразило то, что меньше чем в миле оттуда как ни в чем не бывало продолжались Римские игры, словно не происходило ничего необычного.

Насилие стало неотъемлемой частью государственных дел. К ночи в городе снова воцарился мир, но Цицерон благоразумно решил не рисковать и не выходить, пока не станет светло. Утром же мы вместе с Квинтом и гладиаторами Милона пошли к зданию сената.

Форум заполнился гражданами, поддерживавшими Помпея Великого. Они призывали Цицерона позаботиться о том, чтобы у них снова был хлеб, и вызвать Помпея, чтобы тот справился с трудностями. Мой хозяин, который нес свиток с законопредложением, делавшим Помпея уполномоченным по зерну, ничего не ответил.

Сенаторов вновь оказалось немного: из-за беспорядков явилось меньше половины. Из бывших консулов на передней скамье, кроме Цицерона, сидели Афраний и Марк Валерий Мессала. Председательствующий консул, Метелл Непот, получил удар камнем, когда шел вчера через форум, и поэтому надел повязку. Он сказал, что хлебные бунты идут первыми в повестке дня. Несколько магистратов предложили, чтобы Цицерон принял на себя руководство доставкой припасов, но тот скромно махнул рукой и покачал головой.

Непот нехотя спросил:

— Марк Цицерон, ты желаешь говорить?

Тот кивнул и встал.

— Никому из нас не надо напоминать, — начал он, — и меньше всего — доблестному Непоту, об ужасном насилии, охватившем вчера город. Насилии, в основе которого лежит главная человеческая потребность — хлеб. Некоторые из нас считают пагубным тот день, когда нашим гражданам пообещали бесплатную выдачу зерна, ибо такова человеческая природа: сперва люди проявляют благодарность, затем не могут обойтись без дарованного им и в конце концов начинают воспринимать дар как должное. Мы как раз достигли этого. Я не говорю, что мы должны отменить закон Клодия: теперь уже слишком поздно, так как нравственность народа подточена, что, без сомнения, и входило в его намерения. Но мы по крайней мере должны позаботиться о том, чтобы поставки хлеба были непрерывными, если хотим общественного порядка. И в нашем государстве есть лишь один человек, обладающий авторитетом и способностью к устройству всяческих дел, необходимыми для решения этой задачи, — Помпей Великий. Посему я хочу предложить следующее постановление…

Тут Цицерон зачитал набросок закона, который я уже приводил, и в той части зала, где сидели помощники Помпея, все поднялись, шумно одобряя сказанное. Остальные сидели с серьезными лицами или сердито бормотали что-то, потому что всегда боялись жадного до власти Помпея.

Приветственные крики донеслись до толпы на форуме. Узнав, что Цицерон предложил новый закон, люди начали требовать, чтобы он вышел и обратился к ним с ростры. Все трибуны, не считая двух сторонников Клодия, послушно предложили ему выступить. Когда их просьбу зачитали в сенате, Цицерон возразил — мол, он не готов к подобной чести. На самом деле у меня с собой была написанная им заранее речь, которую я сумел передать ему, прежде чем он поднялся на возвышение.

Его встретили бурными рукоплесканиями, которые стихли не сразу. Наконец Цицерон начал говорить, и когда он стал благодарить народ за поддержку («если бы на мою долю выпало только безмятежное спокойствие, я не испытал бы невероятного и почти сверхчеловеческого восторга, которым теперь наслаждаюсь благодаря вашей доброте…»), когда на краю толпы появился не кто иной, как Помпей. Он стоял один, без телохранителей, впрочем не очень нуждаясь в них, поскольку форум был полон гладиаторов Милона, и притворялся, что пришел сюда как рядовой гражданин, желая послушать, что скажет Цицерон. Но конечно, люди этого не позволили, и он разрешил подтолкнуть себя к ростре, затем взошел на нее и обнял оратора. Я успел забыть, насколько внушителен Помпей внешне: величественный торс, мужественная осанка и знаменитая густая, все еще темная челка над широким красивым лицом, напоминавшая выступ на носу корабля.

Следовало подпустить лести, и Цицерон не подвел.

— Вот тот, — сказал он, поднимая руку Помпея, — кто не имел, не имеет и не будет иметь соперников в нравственности, проницательности и славе. Он дал мне все то же, что и республике, то, что никто другой никогда не давал своему другу, — безопасность, уверенность, достоинство. Я в таком долгу перед ним, граждане, что это едва ли законно — быть настолько обязанным другому.

Последовали новые рукоплескания, и Помпей расплылся в довольной улыбке — широкой и теплой, как солнце.

Потом он согласился отправиться с Цицероном в дом Квинта и выпить чашу вина. Он ни разу не упомянул об изгнании хозяина, не спросил о его здоровье и не извинился за то, что годы назад не смог помочь ему в противостоянии Клодию — что и открыло дверь всем бедам. Он говорил только о себе и о будущем, по-детски нетерпеливо предвкушая свое назначение уполномоченным по зерну, путешествия, приобретение новых клиентов.

— И конечно же, ты, мой дорогой Цицерон, должен стать одним из пятнадцати моих легатов — в любом месте, где захочешь, — заявил он решительно. — Что тебе больше нравится — Сардиния, Сицилия? Или, может, Египет, Африка?

— Благодарю, — сказал Цицерон. — Это щедро с твоей стороны, но я вынужден отказаться. Сейчас для меня главное — моя семья: возвращение собственности, утешение жены и детей, отмщение врагам и восстановление нашего состояния.

— Самый быстрый способ восстановить состояние — заняться зерном, уверяю тебя.

— И все равно я должен остаться в Риме.

Широкое лицо Помпея Великого вытянулось.

— Я разочарован, не скрою. Я хочу, чтобы имя Цицерона было связано с этим поручением. Так будет куда весомее. А что насчет тебя? — спросил Помпей, повернувшись к хозяину дома. — Ты сможешь справиться с этим, полагаю?

Бедный Квинт! Последнее, чего он хотел, вернувшись в Рим после двух пропреторских сроков в Азии, — это снова подняться на борт корабля и иметь дело с крестьянами, торговцами зерном и агентами по отправке грузов. Он поежился и стал возражать, уверяя гостя, что не подходит для этой должности, и поглядывая на брата в поисках поддержки. Но Цицерон не мог отказать Помпею в этой второй просьбе и на сей раз промолчал.

— Хорошо; значит, решено. — Помпей хлопнул по подлокотникам кресла в знак того, что дело улажено, и поднялся, закряхтев от натуги. Я заметил, что он становится довольно тучным. Ему, как и Цицерону, шел пятидесятый год.

— Наша республика переживает тяжелейшие времена, — сказал он, обнимая братьев за плечи. — Но мы справимся с ними, как и всегда, и я знаю, что вы оба поспособствуете этому.

Помпей крепко прижал к себе братьев, стиснул их и некоторое время удерживал — одного на правой, другого на левой стороне обширной груди.

IV

Назавтра, рано утром, мы с Цицероном поднялись на холм, чтобы осмотреть руины его дома. Роскошное здание, на постройку которого он употребил столько средств и влияния, было полностью разрушено, девять десятых огромного участка заполнились сорняками и булыжниками; глядя сквозь спутанную траву, мы едва могли понять, где раньше стояли стены. Цицерон наклонился и подобрал один из опаленных кирпичей, торчавших из земли.

— Пока мне не вернут это место, мы будем целиком в их власти — ни денег, ни достоинства, ни независимости… — вздохнул он. — Каждый раз, выйдя на улицу, я невольно смотрю сюда и вспоминаю о своем унижении.

Края кирпича раскрошились в его руке, и красная пыль потекла сквозь пальцы, как высохшая кровь.

В дальнем конце участка, на высоком постаменте, стояла статуя молодой женщины. Вокруг подножия лежали подношения — свежие цветы. Выбрав этот участок для святилища Свободы, Клодий решил, что обеспечил ему неприкосновенность и, следовательно, Цицерон не сможет его вернуть. В утреннем свете было видно, что мраморная женщина хорошо сложена. У нее были длинные локоны, а тонкое платье соскользнуло с плеча, обнажая грудь.

Хозяин, подбоченившись, рассматривал ее и в конце концов сказал:

— Свобода ведь всегда изображалась в виде женщины в пилосе?

Я согласно кивнул.

— Тогда умоляю, скажи, кто эта потаскушка? Да она воплощает богиню не больше меня!

До этого мгновения он был серьезен, но теперь начал смеяться, а когда мы вернулись в дом Квинта, велел мне выяснить, где Клодий раздобыл статую. В тот же день Цицерон направил в коллегию понтификов просьбу вернуть ему собственность на том основании, что участок не был должным образом освящен. Слушание назначили на конец месяца, и Клодия вызвали, чтобы тот обосновал свои действия.

Когда настал назначенный день, Цицерон признался, что чувствует себя недостаточно подготовленным, ведь он давно не выступал. Поскольку его библиотека все еще находилась в хранилище, мой хозяин не мог свериться со всеми нужными источниками. Уверен, он к тому же беспокоился из-за предстоявшего поединка с Клодием. Быть побежденным врагом в уличной сваре — одно, но проиграть ему во время судебных прений? Это стало бы концом всего.

В ту пору коллегия понтификов располагалась в старой Регии — говорили, что это самое древнее здание в городе. Так же, как и современное, построенное на его месте, оно стояло там, где Священная дорога разделяется, вливаясь в форум, но высокие толстые стены без окон полностью гасили шум, царивший в этом оживленном месте. Внутри стоял полумрак, слегка рассеиваемый свечами; он заставлял забыть о том, что снаружи ясно и солнечно. Даже зябкий могильный воздух пах чем-то священным, словно его не тревожили более шести сотен лет.

Четырнадцать или пятнадцать понтификов сидели в дальнем конце заполненного людьми помещения, ожидая нас. Отсутствовал только глава коллегии, Цезарь: его кресло, по размеру больше остальных, стояло пустым. Я знал кое-кого из жрецов: консула Спинтера, Марка Луция — брата великого полководца Луция, который, по слухам, недавно лишился рассудка и сидел взаперти в своем дворце за пределами Рима, — и двух молодых аристократов, уже приобретавших известность, Квинта Сципиона Назику и Марка Эмилия Лепида. Кроме того, я наконец-то увидел третьего триумвира — Марка Лициния Красса. Смешная с виду, заостренная меховая шляпа, которую полагалось носить понтификам, скрывала главную его отличительную черту — лысину. Его хитрое лицо было совершенно бесстрастным.

Цицерон сел перед жрецами, а я устроился за его спиной на табурете, готовый передать ему любой нужный свиток. За нами сидели именитые граждане, в том числе Помпей. О Клодии же не было ни слуху ни духу. Перешептывания постепенно стихли, и вскоре молчание сделалось гнетущим. Где же Публий Клодий? Возможно, не смог прийти… С этим человеком никогда не знаешь, чего ожидать. Но вот он вошел с важным видом, и я почувствовал, что холодею при виде того, кто причинил нам столько мук.

«Красавчик» — так обычно называл его Цицерон, хотя теперь, в среднем возрасте, Клодий казался слишком взрослым для этого прозвища. Буйные светлые кудри, постриженные очень коротко, облегали череп, словно золотой шлем, а толстые красные губы больше не были надуты. Он выглядел суровым, худым, презрительным — этакий падший Аполлон. Как часто случается со злейшими врагами, сначала он был другом хозяина, но потом слишком часто начал нарушать закон и правила нравственности, в довершение всего переодевшись женщиной и осквернив таинства Благой Богини. Цицерон вынужден был дать против него свидетельские показания, и Клодий поклялся отомстить ему. Клодий сел в каких-нибудь трех шагах от Цицерона, но тот продолжал смотреть прямо перед собой, и эти двое так и не взглянули друг на друга.

Старшим по возрасту понтификом был Публий Альбинован, человек лет восьмидесяти. Дрожащим голосом он прочел тему диспута: «Было ли святилище Свободы, воздвигнутое недавно на участке, на который притязает Марк Туллий Цицерон, освящено в соответствии с обрядами государственной религии или нет?» — после чего пригласил Клодия высказаться первым.

Наш противник медлил достаточно долго, выказывая свое презрение ко всему этому, а потом медленно встал.

— Я устрашен, святые отцы, — начал он, как всегда аристократически растягивая слова, — и потрясен, но не удивлен тому, что изгнанник-убийца Цицерон, бесстыдно зарезавший свободу во время своего консульства, теперь усугубляет свою вину, разрушая ее изображение…

Он упомянул каждый поклеп, когда-либо возведенный на Цицерона: и незаконное убийство участников заговора Катилины («одобрение сената — не оправдание для казни пяти граждан без суда»), и его тщеславие («если он возражает против этого святилища, то преимущественно из зависти, ибо считает себя единственным богом, достойным поклонения»), и непоследовательность в государственных делах («предполагалось, что возвращение этого человека станет предвестием восстановления полномочий сената, однако он сразу же предал эти ожидания, добившись диктаторской власти для Помпея»).

Все это произвело кое-какое впечатление на присутствующих. На форуме речь Клодия приняли бы хорошо. Но в ней совершенно не затрагивалась законная сторона дела: было святилище освящено должным образом или нет?

Клодий приводил свои доводы целый час, а потом настала очередь Цицерона. Насколько искусно вел себя его противник, было видно из того, что Цицерону сперва пришлось говорить без подготовки, обосновывая свою поддержку полномочий Помпея в зерновых делах. Только после этого он смог перейти к главному вопросу: святилище нельзя было освятить законным порядком, поскольку Клодий не был законным трибуном, когда воздвиг его.

— Твой переход из патрициев в плебеи не был одобрен этой коллегией, он совершился против всех правил, установленных понтификами, и не имеет законной силы, — заявил Цицерон, — а если он недействителен, весь твой трибунат ничего не стоит.

Он вступил на скользкий путь: все знали, что именно Цезарь устроил усыновление Клодия, чтобы тот сделался плебеем. Я увидел, что Красс подался вперед и внимательно слушает. Ощутив опасность и, может быть, вспомнив об обязательствах перед Цезарем, Цицерон сделал крутой поворот:

— Означают ли мои слова, что все законы Цезаря незаконны? Ни в коем случае, поскольку ни один из них больше не затрагивает мои интересы, не считая тех, что нацелены на причинение вреда лично мне.

Он принялся нападать на приемы, использованные Клодием, и по-настоящему воспарил — протянул руку, показывая пальцем на врага, и начал говорить так страстно, что слова чуть ли не сталкивались друг с другом, вылетая изо рта:

— О ты, гнусное чумное пятно на государстве, ты, публичная девка! Что плохого сделала тебе моя несчастная жена, из-за чего ты так жестоко изводил ее, грабил и мучил? И что плохого сделала тебе моя дочь, которая потеряла любимого мужа? И что плохого сделал тебе мой маленький сын, который до сих пор не спит и плачет ночи напролет? Но ты не просто напал на мою семью — ты объявил ожесточенную войну даже моим стенам и дверным косякам!

Однако настоящей удачей стало указание на то, откуда происходит воздвигнутая Клодием статуя. Я выследил поставивших ее рабочих и выяснил, что изваяние пожертвовал Аппий, брат Клодия, доставивший ее из Танагры в Беотии, — там оно украшало могилу хорошо известной местной куртизанки. Все разразились хохотом, когда Цицерон рассказал об этом.

— Вот каково его представление о Свободе — изображение куртизанки над чужеземной могилой, украденное вором и вновь установленное кощунственной рукой! И это она изгнала меня из моего дома? Святые отцы, я не могу утратить это свое имение без того, чтобы бесчестье пало на все государство! Если вы полагаете, что мое возвращение в Рим порадовало бессмертных богов, сенат, римский народ и всю Италию, пусть именно ваши руки вернут меня в мой дом!

Цицерон сел под громкий одобрительный гул высокого собрания. Я украдкой бросил взгляд на Клодия — тот хмурился, глядя в пол. Понтифики склонились друг к другу, чтобы посовещаться. Похоже, больше всех говорил Красс. Мы ожидали, что решение примут немедленно, но Альбинован выпрямился и объявил, что коллегии нужно больше времени, чтобы вынести свой вердикт: он будет передан сенату на следующий день. Это был тяжелый удар. Клодий встал. Проходя мимо Цицерона, он наклонился к нему и с деланой улыбкой прошипел — достаточно громко, чтобы я тоже услышал:

— Ты умрешь прежде, чем все отстроят заново.

Затем он покинул помещение, не сказав больше ни слова. Цицерон притворился, будто ничего не случилось. Он задержался, чтобы поболтать со старыми друзьями, и мы покинули здание в числе последних.

Возле Регии располагался двор со знаменитой белой доской, на которой в те дни верховный понтифик, по обычаю, вывешивал официальные новости государства. Именно там люди Цезаря размещали его «Записки», и как раз возле этой доски мы нашли Красса — он якобы читал последние депеши, но на самом деле собирался перехватить моего хозяина. Красс снял свой головной убор, и мы увидели, что к его куполообразному черепу прилипли кусочки коричневого меха.

— Итак, Цицерон, — сказал он пугающе весело, как было свойственно ему, — ты доволен тем, какое воздействие произвела твоя речь?

— Благодарю, более или менее, — ответил оратор. — Но мое мнение не имеет цены. Решение за тобой и твоими сотоварищами.

— О, я думаю, речь возымела действие. Сожалею только об одном: что не было Цезаря.

— Я пошлю ему свою речь в письменном виде.

— Да, позаботься об этом. Ее стоит прочесть… Но как бы он проголосовал по этому делу? Вот что я должен решить.

— А зачем тебе это решать?

— Он желает, чтобы я голосовал вместо него — так, как сочту нужным. Многие последуют моему примеру. Важно, чтобы я поступил правильно.

И Красс ухмыльнулся, показав желтые зубы.

— Не сомневаюсь, ты так и поступишь, — сказал ему Цицерон. — Доброго дня тебе, Красс.

— Доброго дня, Цицерон.

Мы вышли из ворот — хозяин ругался себе под нос — и сделали всего несколько шагов, когда Красс внезапно окликнул Цицерона и поспешил догнать нас.

— Еще одно, последнее, — сказал он. — С учетом потрясающих побед, которые Цезарь одержал в Галлии, я думаю вот о чем: будешь ли ты так любезен, чтобы поддержать в сенате предложение о публичных празднованиях в его честь?

— А почему важно, чтобы я его поддержал? — спросил оратор.

— Это, несомненно, сделает предложение более весомым, если вспомнить о твоих отношениях с Цезарем. Такое не пройдет незамеченным. Это будет благородным поступком с твоей стороны. Я уверен, Цезарь его оценит.

— И сколько же продлятся празднования?

— О… Пятнадцать дней будет в самый раз.

— Пятнадцать дней? Почти вдвое больше, чем сенаторы дали Помпею за покорение Испании!

— Да, но победы Цезаря в Галлии, бесспорно, вдвое важнее побед Помпея в Испании.

— Не уверен, что Помпей согласится.

— Помпей, — повысив голос, ответствовал Красс, — должен уяснить, что триумвират состоит из трех человек, а не из одного.

Цицерон скрипнул зубами и поклонился:

— Почту за честь.

Красс поклонился в ответ:

— Я знал, что ты из любви к отечеству сделаешь это.

На следующий день Спинтер зачитал сенату решение понтификов: если Клодий не предоставит письменного доказательства, что освятил место поклонения согласно наказу римского народа, «место может быть возвращено Цицерону, что не будет святотатством».

Обычный человек сдался бы. Но Клодий не был обычным. Может, этот упрямец и притворялся плебеем, но он все-таки происходил из рода Клавдиев — а эта семья гордилась тем, что травила своих врагов до самой могилы. Сперва он солгал, сказав народному собранию, что приговор вынесли в его пользу, и призвал защитить «их» святилище. Потом, когда избранный консулом Марцеллин предложил в сенате вернуть Цицерону все три его владения — в Риме, в Тускуле и в Формиях, «с выплатой возмещения, чтобы восстановить их в первоначальном виде», — Клодий попытался затянуть заседание. И преуспел бы в этом, если бы после трех часов непрерывного говорения не был прогнан раздраженными сенаторами.

Но нельзя сказать, что все эти действия оказались вовсе бесполезными. Боясь столкновений с плебеями, сенат, к разочарованию Цицерона, согласился выделить для восстановления дома на Палатинском холме лишь два миллиона сестерциев, а на приведение в порядок усадеб в Тускуле и Формиях — полмиллиона и четверть миллиона соответственно, что было гораздо меньше действительной цены.

В последние два года большинство римских каменщиков и ремесленников были заняты строительством общественных зданий на Марсовом поле, выполняя грандиозный замысел Помпея. Нехотя — поскольку любой, когда-либо нанимавший строителей, быстро учится никогда не выпускать их из виду — Помпей согласился передать сотню своих людей Цицерону. Немедленно началось восстановление дома на Палатинском холме, и в первое же утро Цицерон с огромным удовольствием размахнулся топором и начисто снес голову статуе Свободы, а потом упаковал осколки и велел доставить их Клодию с приветом от Цицерона.

Я знал, что Клодий отомстит. И вскоре, когда мы с моим хозяином работали утром над судебными записями в таблинуме Квинта, раздалось нечто вроде тяжелых шагов по крыше. Я вышел на улицу — и мне повезло: сверху упали кирпичи, чуть-чуть не попав по моей голове. Из-за угла выбежали перепуганные рабочие и закричали, что головорезы Клодия захватили участок и разрушают новые стены, швыряя обломки вниз, на дом Квинта. Цицерон с братом вышли посмотреть, что стряслось, и им снова пришлось послать гонца к Милону, прося помощи у его гладиаторов. Очень вовремя: едва гонец исчез, как наверху несколько раз что-то вспыхнуло и вокруг нас начали падать горящие головни и куски пылающей смолы. Вскоре огонь прорвался сквозь крышу. Перепуганных домочадцев вывели из дома, и всем, включая Цицерона и даже Теренцию, волей-неволей пришлось передавать из рук в руки ведра с водой из уличных фонтанов, чтобы дом не сгорел дотла.

Все пожарные в городе подчинялись Крассу. К счастью для нас, он был у себя дома, на Палатине. Услышав суматоху, триумвир вышел на улицу, увидел, что происходит, и взялся за дело сам. В поношенной тунике и домашних сандалиях, он появился возле дома Квинта с отрядом рабов-пожарных, кативших бочку на колесах с насосами и рукавами. Если бы не они, здание было бы уничтожено, а так повреждения, причиненные водой и дымом, лишь сделали его непригодным для жилья, и нам пришлось переехать, пока дом приводили в порядок. Мы погрузили нашу поклажу в повозки и с наступлением ночи двинулись через долину к Квиринальскому холму, чтобы найти временное убежище в доме Аттика, который все еще пребывал в Эпире. Его узкий, старинный дом прекрасно подходил для немолодого холостяка с устоявшимися и умеренными привычками, но для двух семей со множеством домочадцев и ссорящимися супругами он годился меньше. Цицерон и Теренция спали в разных частях дома.

Восемь дней спустя, шагая по Священной дороге, мы услышали позади взрыв криков и топот бегущих ног. Повернувшись, мы увидели Клодия с дюжиной прихвостней, размахивавших дубинами и даже мечами, — они бежали сломя голову, чтобы напасть на нас. С нами, как обычно, были телохранители из числа людей Милона, которые втолкнули нас в дверной проем ближайшего дома. В смятении они опрокинули Цицерона на землю. Тот разбил голову и вывихнул лодыжку, но в остальном не пострадал. Испуганный владелец дома, где мы искали убежища, Теттий Дамион, впустил нас и дал всем по чаше вина. Цицерон спокойно разговаривал с ним о поэзии и философии, пока нам не сказали, что нападавших прогнали и улица свободна. Цицерон поблагодарил хозяина, и мы продолжили путь домой.

Мой хозяин находился в том приподнятом настроении, которое иногда приходит после того, как смерть пронесется совсем рядом. С его внешностью дело обстояло хуже: хромающий, с окровавленным лбом, в разорванной, грязной одежде… Увидев его, Теренция потрясенно вскрикнула. Сколько бы он ни возражал, говоря, что все это пустяки, что Клодий обращен в бегство и что раз враг унизился до такого, значит он в отчаянии, — испуганная женщина не слушала. Осада, пожар, а теперь еще и это! Она заявила, что все мы должны немедленно уехать из Рима.

— Ты забываешь, Теренция, — мягко сказал Цицерон, — что однажды я уже пытался уехать, и посмотри, куда это нас привело. Единственная надежда для нас — оставаться здесь и восстановить наше положение.

— И как ты это сделаешь, если даже средь бела дня не можешь ходить без опаски по оживленной улице?! — накинулась на него жена.

— Я найду способ.

— А какую жизнь тем временем будем вести все мы?

— Обычную жизнь! — внезапно закричал на супругу Цицерон. — Мы победим их, ведя обычную жизнь! И для начала будем спать вместе, как муж и жена!

Я смущенно отвел взгляд.

— Хочешь знать, почему я не пускаю тебя в свою комнату? — спросила Теренция. — Тогда смотри!

И тут, к удивлению Цицерона и, само собой, к моему крайнему изумлению, самая добродетельная из римских матрон начала распускать пояс. Она позвала на помощь служанку, после чего повернулась к мужу спиной и распахнула платье. Служанка спустила его от основания шеи до низа спины, обнажив бледную кожу между лопатками, пересеченную крест-накрест не менее чем дюжиной ужасных багровых рубцов.

Цицерон ошеломленно уставился на шрамы:

— Кто сделал это с тобой?!

Теренция снова натянула платье, и служанка опустилась на колени, чтобы завязать пояс.

— Кто это сделал? — тихо повторил Цицерон. — Клодий?

Жена повернулась к нему лицом. Глаза ее были не влажными, а сухими и полными огня.

— Шесть месяцев назад я отправилась повидаться с его сестрой, как женщина с женщиной, чтобы молить за тебя. Но Клодия — не женщина, а фурия! Она сказала, что я сама не лучше предателя, что мое присутствие оскверняет ее дом. Затем позвала своего управляющего и велела ему прогнать меня бичом. С ней были ее подлые дружки, и они смеялись над моим позором.

— Твоим позором?! — вскричал Цицерон. — Это их позор, только их! Ты должна была мне рассказать!

— Рассказать тебе?! Тебе, который поздоровался со всем Римом прежде, чем поздороваться с собственной женой? — Женщина словно выплюнула эти слова. — Ты можешь остаться и умереть в городе, если желаешь. А я заберу Туллию и Марка в Тускул и посмотрю, какую жизнь мы сможем вести там.

На следующее утро Теренция и Помпония уехали вместе со своими детьми, а несколько дней спустя (после прощания, обильно приправленного слезами) Квинт тоже покинул Рим, чтобы начать закупать зерно для Помпея в Сардинии.

Бродя по пустому дому, Цицерон остро ощущал их отсутствие. Он сказал мне, что чувствует каждый удар, нанесенный Теренции, словно бич опускался на его собственную спину, что он истерзал свой разум, ища способ отомстить за нее, но ничего не смог придумать… И однажды совершенно неожиданно перед ним мелькнул проблеск такой возможности.

Случилось так, что в то время выдающийся философ Дион Александрийский был убит в Риме под кровом своего друга и хозяина Тита Копония. Убийство вызвало огромный переполох. Предполагалось, что Дион приехал в Италию с посланнической охранной грамотой, возглавляя сотню видных египтян: они намеревались обратиться к сенату с просьбой не сажать вновь на трон ссыльного фараона Птолемея Двенадцатого по прозвищу Флейтист.

Естественно, подозрение пало на самого Птолемея, гостившего у Помпея в его загородном имении в Альбанских горах. Фараон, ненавидимый народом за введенные им налоги, предлагал громадное вознаграждение в шесть тысяч золотых талантов, если Рим восстановит его на престоле, и взятка подействовала на сенат так же, как несколько монет, брошенных богачом в толпу голодных нищих. В борьбе за честь позаботиться о возвращении Птолемея первенствовали трое: Лентул Спинтер, уходивший в отставку консул, который должен был стать наместником Сицилии и таким образом на законных основаниях начальствовать над войсками у границ с Египтом; Марк Красс, жаждавший стать таким же богатым и прославленным, как Помпей и Цезарь; и сам Помпей, притворившийся, что это поручение его не привлекает, но втайне добивавшийся его деятельнее остальных.

Цицерон не имел никакого желания впутываться в это дело: оно ничего ему не давало. Но он был обязан поддержать Спинтера в благодарность за то, что тот пытался вернуть его из ссылки, и действовал в его пользу, негласно и осторожно. Однако, когда Помпей попросил Цицерона прибыть и повидаться с фараоном, чтобы обсудить смерть Диона, тот понял, что не может не откликнуться этот призыв.

В последний раз мы посещали жилище Помпея почти два года назад, когда Цицерон умолял помочь ему отразить нападки Клодия. Тогда Помпей притворился, что его нет дома, дабы уклониться от встречи. Воспоминания о проявленной им трусости все еще терзали меня, но мой хозяин отказался погружаться в прошлое:

— Если я поступлю так, это меня ожесточит, а ожесточенный человек ранит только себя самого. Мы должны смотреть в будущее.

Итак, мы с грохотом проделали долгий путь до виллы Помпея. По дороге нам встречались кучки людей с оливковой кожей, в широких заморских одеяниях, которые обучали зловещих желтоватых борзых с остроконечными ушами, так любимых египтянами.

Птолемей ожидал Цицерона в атриуме, вместе с Помпеем. Фараон был низеньким, пухлым, гладким и смуглым, как и его придворные, и разговаривал настолько тихо, что человек невольно подавался вперед, желая уловить слова. Одет он был, как римлянин, в тогу.

Цицерон поклонился и поцеловал фараону руку, после чего меня пригласили сделать то же самое. Надушенные пальцы Птолемея были толстыми и мягкими, как у ребенка, но я с отвращением заметил обломанные грязные ногти. Из-за фараона застенчиво выглядывала его юная дочь, сложившая на животе руки с переплетенными пальцами. У нее были огромные, черные как уголь глаза и ярко-красные накрашенные губы — маска лишенной возраста шлюхи, хотя ей было всего одиннадцать… Во всяком случае, так мне теперь кажется, хотя, возможно, я несправедлив, на мою память влияют позднейшие события — ведь это была будущая царица Клеопатра, причинившая Риму столько бед.

Как только с любезностями было покончено и Клеопатра удалилась вместе со своими служанками, Помпей сразу перешел к делу:

— Убийство Диона угрожает поставить в стеснительное положение и меня, и его величество. В довершение всего Тит Копоний, у которого гостил Дион, и Гай, брат Тита, выдвинули обвинение в убийстве. Конечно, все это смехотворно, но отговорить их мы явно не сможем.

— А кто обвиняемый? — спросил Цицерон.

— Публий Азиций.

Мой хозяин помолчал и наконец вспомнил:

— Один из твоих управляющих?

— Он самый. Именно поэтому мое положение становится стеснительным.

Цицерону хватило душевной тонкости, чтобы не спрашивать, виновен Азиций или нет. Он рассматривал вопрос исключительно с точки зрения права.

— Пока дело не закрыто, — сказал он Помпею, — я бы настоятельно советовал его величеству отъехать как можно дальше от Рима.

— Почему?

— Потому что на месте братьев Копониев я бы первым делом позаботился о том, чтобы тебя вызвали в суд для дачи показаний.

— А они могут такое сделать? — спросил Помпей.

— Они могут попытаться. Чтобы избавить его величество от затруднений, я бы посоветовал ему находиться далеко отсюда, когда вызов доставят, — по возможности, за пределами Италии.

— Но что насчет Азиция? — спросил Помпей. — Если его сочтут виновным, все это примет скверный для меня оборот.

— Согласен.

— Тогда нужно, чтобы его оправдали. Надеюсь, ты возьмешься за данное дело? Я бы расценил это как одолжение с твоей стороны.

Цицерону очень не хотелось этого. Но триумвир настаивал, и в конце концов Цицерон, как всегда, уступил.

Перед нашим уходом Птолемей в знак благодарности преподнес Цицерону старинную статуэтку павиана, объяснив, что это Хедж-Ур, бог письменности. Вещица показалась мне очень ценной, но хозяину она страшно не понравилась.

— Зачем мне их жалкие, дикарские боги? — пожаловался он мне после и, должно быть, выбросил ее, потому что я больше никогда ее не видел.

Позже Азиций — обвиняемый — пришел, чтобы повидаться с нами. Раньше он был стоял во главе легионера и служил с Помпеем в Испании и на Востоке. Судя по его виду, этот человек был вполне способен на убийство. Он показал Цицерону присланную ему повестку. Обвинение заключалось в том, что управляющий Помпея посетил рано утром дом Копония с поддельным письмом-представлением. Дион как раз вскрывал его, когда Азиций выхватил маленький нож, спрятанный в рукаве, и пырнул пожилого философа в шею. Удар не убил Диона на месте, и на его крики сбежались домочадцы. В повестке говорилось, что Азиция узнали прежде, чем тот убежал, потрясая ножом.

Цицерон не стал спрашивать, как все было на самом деле. Он лишь сообщил Азицию, что главная надежда на оправдание — хорошее алиби. Кто-нибудь должен клятвенно заверить, что находился с ним во время убийства. При этом чем больше найдется свидетелей и чем меньше они будут связаны с Помпеем (или, если уж на то пошло, с Цицероном), тем лучше.

— Это не так уж трудно, — сказал Азиций. — У меня как раз есть товарищ, известный плохими отношениями с Помпеем и с тобой.

— Кто же это? — спросил Цицерон.

— Марк Целий Руф, которому ты покровительствовал.

— Руф? А он как замешан в этом деле?

— Какая разница? Он поклянется, что я был с ним в час, когда убили старика. И он теперь сенатор, не забывай, — его слово имеет вес.

Я почти не сомневался, что Цицерон велит Азицию найти себе другого защитника, так велика была его неприязнь к Руфу. Однако, к моему удивлению, он ответил:

— Очень хорошо. Скажи ему, чтобы он пришел повидаться со мной, и мы сделаем его свидетелем.

После того как Азиций ушел, Цицерон спросил меня:

— Руф ведь близкий друг Клодия? Разве он не живет в одном из его домов? И если уж на то пошло, разве он не любовник его сестры, Клодии?

— Раньше наверняка был им, — кивнул я.

— Так я и думал.

Упоминание о Клодии заставило Цицерона призадуматься.

— Итак, что же движет Руфом, когда он предлагает алиби доверенному лицу Помпея?

В тот же день, попозже, Руф явился к нам. Ему исполнилось двадцать пять лет, и он был самым молодым сенатором и часто выступал на судебных заседаниях. Было странно видеть, как он с важным видом входит в дверь, облаченный в сенаторскую тогу с пурпурной каймой. Всего пять лет назад этот молодой человек был учеником Цицерона, но потом отвернулся от бывшего наставника и в конце концов победил его в суде, выступив обвинителем против Гибриды — соконсула Цицерона. Цицерон мог бы простить ему это: ему всегда нравилось наблюдать, как ученик становится видным защитником, — но дружба Руфа с Клодием была слишком большим предательством. Поэтому он крайне холодно поздоровался и притворился, что читает свитки, пока Целий Руф диктовал мне свои показания. Однако Цицерон, по-видимому, внимательно прислушивался: когда Руф рассказал, как принимал у себя Азиция в час убийства, и сообщил, где именно на Эсквилине стоит его дом, Цицерон вскинул глаза и спросил:

— Но разве ты не снимаешь жилье у Клодия на Палатине?

— Я переехал, — небрежно ответил Марк Целий, однако голос его был чересчур беспечным, и Цицерон сразу это заметил.

— Вы с ним поссорились, — показав пальцем на бывшего ученика, сказал он.

— Вовсе нет!

— Ты поссорился с этим дьяволом и его сестрицей из ада. Вот почему ты делаешь одолжение Помпею. Ты всегда был никудышным лгуном, Руф. Я вижу тебя насквозь так ясно, словно ты сделан из воды.

Целий засмеялся. Он был очень обаятельным: говорили, что это самый красивый юноша в Риме.

— Похоже, ты забыл, что я больше не живу в твоем доме, Цицерон. Я не должен отчитываться перед тобой, с кем я дружу, — нахально заявил он и легко вскочил на ноги. Он был не только красивым, но и очень высоким. — А теперь — всё. Я обеспечил твоему подзащитному алиби, как меня попросили, и наши дела закончены.

— Наши дела будут закончены, когда я об этом скажу! — весело крикнул ему вслед Цицерон.

Он не потрудился встать, когда гость уходил.

Я проводил Руфа из дома, а когда вернулся, Цицерон все еще улыбался.

— Именно этого я и дожидался, Тирон, Я чувствую, он поссорился с теми двумя чудовищами. Если это так, они не успокоятся, пока не уничтожат его. Нам нужно навести справки в городе. Тайком. В случае надобности дадим деньги соглядатаям. Но мы должны выяснить, почему он покинул тот дом!

Суд над Азицием продолжался ровно один день. Слово нескольких домашних рабов против слова сенатора — так выглядело дело; выслушав показания Руфа под присягой, претор велел вынести оправдательный приговор. То была первая из многих судебных побед, одержанных Цицероном после возвращения, и вскоре он стал нарасхват, появляясь на форуме почти каждый день, как и во времена своего расцвета.

В Риме все охотнее прибегали к насилию, и поэтому его услуги требовались все чаще. Бывали дни, когда суды не могли заседать из-за большого риска. Несколько дней спустя после того, как на Цицерона набросились на Священной дороге, Клодий и его приверженцы напали на дом Милона и попытались его поджечь. Гладиаторы Милона отбросили их и в отместку заняли загоны для голосований, тщетно пытаясь помешать Клодию избраться эдилом.

В этом хаосе Цицерон углядел благоприятную возможность. Один из новых трибунов, Канний Галл, предложил народу закон, гласивший, что Помпей в одиночку должен вернуть Птолемею египетский трон. Этот закон настолько взбесил Красса, что тот заплатил Клодию за устройство выступлений против Помпея. И когда Клодий в конце концов победил на выборах и стал эдилом, он пустил в ход свои полномочия судьи, чтобы вызвать Помпея для дачи показаний в деле, которое сам Клодий возбудил против Милона.

Слушание проходило на форуме перед многотысячной толпой. Я наблюдал за ним вместе с Цицероном. Помпей Великий поднялся на ростру, но едва он начал, как сторонники Клодия принялись заглушать его пронзительным свистом и медленными рукоплесканиями. Помпей проявил своего рода мужество, просто опустив плечи и продолжив читать, хотя никто не мог его расслышать. Это продолжалось час или больше, а потом Клодий, стоявший в нескольких шагах от ростры, начал всерьез натравливать толпу на Помпея.

— Кто морит людей голодом до смерти? — закричал он.

— Помпей! — заревели его сторонники.

— Кто хочет отправиться в Александрию?

— Помпей!

— А кто должен туда отправиться, по-вашему?

— Красс!

У Помпея был такой вид, будто в него ударила молния. Никогда еще его не оскорбляли так сильно. Толпа начала волноваться, как штормовое море, — один ее край напирал на другой, там и сям закручивались маленькие водовороты драк, и вдруг сзади появились лестницы, которые быстро передали вперед, поверх голов. Лестницы вскинули и прислонили к ростре, и по ним начали карабкаться какие-то буяны — как оказалось, головорезы Милона. Добравшись до возвышения, они ринулись на Клодия и швырнули его вниз, с высоты добрых двенадцать футов, на головы зрителей. Раздались вопли и приветственные крики. Что произошло потом — я не видел: те, кто сопровождал Цицерона, быстро вывели нас с форума, подальше от опасного места. Позже мы выяснили, что Клодий остался невредим.

На следующее утро Цицерон отправился обедать с Помпеем и вернулся домой, потирая руки от удовольствия.

— Что ж, если не ошибаюсь, это начало конца так называемого триумвирата — по крайней мере, что касается Помпея. Он клянется, что Красс устроил заговор, собираясь убить его, говорит, что никогда больше не будет доверять Крассу, и угрожает, что при необходимости Цезарю придется вернуться в Рим и ответить за свою проделку — за то, что тот способствовал взлету Клодия и уничтожил государственное устройство. Я еще никогда не видел Помпея в такой ярости. А со мной он вел себя дружелюбно как никогда. Он заверил, что я могу рассчитывать на его поддержку в любом деле. Но это еще не все, дальше — больше: когда Помпей как следует приложился к вину, он наконец рассказал, почему Руф сменил покровителя. Я был прав: между Руфом и Клодией произошел полнейший разрыв — Клодия даже заявляет, будто он пытался ее отравить! Естественно, Клодий принял сторону сестры, вышвырнул Руфа из своего дома и потребовал вернуть долги. Руфу пришлось обратиться к Помпею в надежде, что египетское золото поможет ему расплатиться. Разве все это не чудесно?

Я согласился, что все это просто замечательно, хотя и не мог понять, почему это вызвало у Цицерона такую неземную радость.

— Принеси мне списки преторов, быстро! — велел он.

Я сходил за расписанием судебных разбирательств, на которых мы должны были присутствовать в ближайшие семь дней. Цицерон велел посмотреть, когда в следующий раз должен появиться Руф. Я стал водить пальцем по свитку и наконец нашел его имя. В суде по государственным преступлениям через пять дней рассматривалось дело о взятке, и обвинителем был Руф.

— Кого он обвиняет? — спросил Цицерон.

— Бестию, — сказал я.

— Бестию! Этого негодяя!

Мой хозяин лег навзничь на кушетку в той позе, какую обычно принимал, задумывая что-либо: руки сомкнуты за головой, взгляд устремлен в потолок. Луций Кальпурний Бестия был его старым врагом, одним из ручных трибунов Катилины. Ему повезло, что его не казнили за предательство вместе с другими пятью заговорщиками. А теперь — вот он, вовсю участвует в государственных делах и обвиняется в скупке голосов во время последних преторских выборов. Я гадал, зачем Цицерону может понадобиться Бестия, и после долгого молчания, которое хозяин не нарушил ни единым словом, спросил его об этом.

Голос Цицерона звучал так отрешенно, словно я потревожил его во сне.

— Я просто думаю о том, — медленно проговорил он, — как я могу его защитить.

V

На следующее утро Цицерон отправился к Бестии, взяв меня с собой. Старый негодяй владел домом на Палатине. Выражение его лица, когда перед ним предстал его давний враг, было таким удивленным, что становилось смешно. С Бестией был его сын Атратин, умный парень, только что облачившийся в тогу взрослого мужчины; ему не терпелось начать восхождение по лестнице должностей.

Когда Цицерон объявил, что желает обсудить будущее разбирательство с его участием, Бестия, само собой, решил, что сейчас ему вручат еще один иск, и повел себя довольно-таки угрожающе. Только благодаря вмешательству юноши, благоговевшего перед Цицероном, Бестию уговорили сесть и выслушать то, что хотел сказать его знаменитый посетитель.

— Я пришел, чтобы предложить стать твоим защитником, — сказал хозяин.

Бестия уставился на него с разинутым ртом:

— Во имя богов, зачем тебе это нужно?!

— Я обязался в этом месяце защищать Публия Сестия. Это правда, что ты спас ему жизнь во время драки на форуме, когда я был в изгнании?

— Да, правда.

— Выходит, Бестия, мы волей судьбы вновь оказались на одной стороне. Если я буду защищать тебя, то смогу описать тот случай до мельчайших подробностей и это поможет мне защищать Сестия, дело которого будет слушаться в том же суде. Другие твои защитники — кто они?

— Первым будет выступать Геренний Бальб, а потом — мой сын, вот он.

— Хорошо. Тогда, с твоего согласия, я буду говорить третьим и добьюсь прекращения дела — обычно я предпочитаю такой исход. Я дам хорошее представление, не беспокойся. Через день-другой все должно быть закончено.

К тому времени поведение Бестии изменилось: он отбросил подозрения и не мог поверить в свою удачу. Величайший защитник Рима решил выступить на суде в его пользу!

Когда пару дней спустя Цицерон неторопливо вошел в здание суда, многие задохнулись от изумления. Руф был ошеломлен больше всех. Бестия некогда вынашивал заговор с целью убить Цицерона, и одно то, что последний встал на его сторону, почти обеспечивало оправдательный приговор. И этот приговор был вынесен. Мой хозяин произнес убедительную речь, после которой присяжные сочли Бестию невиновным.

Заседание близилось к закрытию, когда Руф подошел к Цицерону. Всегдашнее обаяние молодого человека на время исчезло. Он рассчитывал на легкую победу, теперь же не мог надеяться, что высокие должности дадутся ему легко.

— Что ж, надеюсь, ты удовлетворен, — горько сказал он бывшему учителю, — хотя такой триумф не принесет тебе ничего, кроме бесчестья.

— Мой дорогой Руф, — ответил тот, — разве ты ничего не понял? Судебные прения доставляют не больше чести, чем состязания в борьбе.

— Я понял, Цицерон, вот что: ты по-прежнему питаешь ко мне злобу и не остановишься ни перед чем, чтобы отомстить своим врагам.

— О мой дорогой, бедный мальчик, я не считаю тебя своим врагом! Ты не настолько важная особа. Я ловлю рыбу покрупнее.

Руф не на шутку взбесился.

— Что ж, можешь передать своему подопечному, — сказал он, — раз он хочет остаться кандидатом, завтра я выдвину против него второе обвинение. И когда ты в следующий раз станешь его защищать — если осмелишься, — предупреждаю честно: я буду наготове!

Молодой человек был верен своему слову: очень скоро Бестия и его сын показали Цицерону новый вызов в суд. Бестия с надеждой спросил:

— Ты ведь снова будешь меня защищать, да?

— О нет, это было бы очень глупо! — возразил Цицерон. — Нельзя подловить противника дважды на одном и том же. Боюсь, я не смогу.

— Что же тогда делать?

— Могу сказать, что бы сделал я на твоем месте.

— Что?

— Подал бы против него встречный иск.

— А повод?

— Насилие в государственных делах. Это важнее дел о подкупах. Ты получишь преимущество: он будет обвиняться первым, до того, как сможет доставить в суд тебя.

Бестия посовещался с сыном.

— Нам это нравится, — объявил он. — Но можем ли мы и вправду подать против него иск? Он действительно творил насилие в государственных делах?

— Конечно, — ответил Цицерон. — Разве ты не слышал? Он замешан в убийстве нескольких египетских посланников. Поспрашивай в городе, — продолжал он, — и ты найдешь множество людей, готовых посудачить об этом. Одного ты обязательно должен повидать — но крепко усвой: ты никогда не слышал от меня этого имени. Как только я его произнесу, ты поймешь почему. Тебе стоит побеседовать с Клодием, а еще лучше — с его сестрой. Говорят, Руф раньше был ее любовником, а когда их пыл угас, попытался избавиться от нее с помощью яда. Ты же знаешь, что это за семейка, они любят мстить. Предложи им присоединиться к твоей тяжбе. Если рядом с тобой встанет Клодий, ты будешь непобедим. Но помни: я не говорил тебе ничего подобного.

Я работал бок о бок с Цицероном много лет, привык к его хитроумным приемам и не думал, что он еще чем-нибудь сможет меня удивить. В тот день я понял, что ошибался.

Бестия без конца благодарил его, поклялся действовать осторожно и ушел, полный решимости.

Несколько дней спустя на форуме вывесили объявление о судебном заседании: Бестия и Клодий объединились, чтобы осудить Руфа за нападение на посланников из Александрии и за покушение на Клодию. Весть была ошеломляющей. Почти все сочли, что Руфа признают виновным и приговорят к пожизненному изгнанию, что самый молодой римский сенатор больше не имеет будущности. Когда я показал Цицерону список обвинений, тот сказал:

— Ну и ну! Бедняга Руф… Должно быть, он ужасно себя чувствует. Думаю, мы должны навестить его и приободрить.

И вот мы отправились на поиски дома, который снимал Руф. Цицерону было уже пятьдесят, зимой, на утреннем холоде, у него стали неметь руки и ноги. Поэтому он ехал в носилках, а я шел пешком, рядом с ними.

Оказалось, что Руф занимает второй этаж дома со множеством квартир в самой убогой части Эсквилина — недалеко от ворот, где вели свои дела похоронщики.

В доме было темно даже посреди дня, и Цицерон попросил рабов зажечь свечи. В их тусклом свете мы обнаружили, что хозяин дома напился и спит, свернувшись под грудой одеял на кушетке. Он застонал, перевернулся и взмолился, чтобы его оставили в покое, но бывший наставник стащил с него одеяла и велел подниматься.

— К чему? — упорствовал молодой человек. — Со мной все кончено!

— С тобой не кончено. Прекрати упрямиться: эта женщина оказалась там, где нам нужно.

— «Нам»? — переспросил Целий, прищурив налитые кровью глаза и глядя на Цицерона. — Ты говоришь «нам»? Это значит, что ты на моей стороне?

— Не просто на твоей стороне, мой дорогой Руф. Я собираюсь быть твоим защитником!

— Подожди… — Молодой человек осторожно дотронулся до лба, словно проверяя, цел ли он. — Подожди минутку… Так это все — часть твоего замысла?

— Считай, что учишься быть государственным деятелем. Давай постановим: все, что было между нами, стерто с табличек, и надо сосредоточиться на победе над общим врагом.

Руф начал ругаться. Вскоре Цицерон перебил его:

— Брось, Руф! Это выгодная сделка для нас обоих. Ты избавишься от этой гарпии раз и навсегда, а я смогу защитить честь моей жены.

И Цицерон протянул бывшему ученику руку. Тот отпрянул, надулся, покачал головой и что-то пробормотал, но затем, видимо, понял, что выбора у него нет. Как бы то ни было, в конце концов он тоже протянул руку, и Цицерон с жаром пожал ее. Ловушка, приготовленная для Клодии, захлопнулась.

Заседание, назначенное на начало апреля, совпадало с открытием праздника Великой Матери и знаменитым шествием оскопленных жрецов. Но все равно суд должен был привлечь к себе внимание, тем более что среди защитников Руфа значился Цицерон. Его напарниками были сам обвиняемый и Марк Красс, у которого Руф также учился в ранней юности. Уверен, Красс предпочел бы не оказывать такую услугу бывшему ученику, особенно потому, что рядом, на той же скамье, сидел Цицерон, но, как патрон Руфа, он был вынужден выполнять свое обязательство.

Противоположную сторону снова представляли юный Атратин и Геренний Бальб, разъяренные двуличием Цицерона — его самого не слишком заботило их мнение, — и Клодий, представлявший интересы своей сестры. Он, без сомнения, тоже предпочел бы быть на празднике Великой Матери, за которым был обязан надзирать как эдил, но не мог не явиться на заседание: на кону стояла честь его семьи.

Я с любовью храню воспоминания о Цицероне тех недель, предшествовавших суду над Руфом. Казалось, он снова держит в руках все нити жизни — так же, как в пору своего расцвета. Он много выступал в судах и в сенате, а потом отправлялся обедать с друзьями. И даже переехал в свой дом на Палатине, еще не до конца отстроенный. Там воняло известью и краской, рабочие разносили повсюду грязь из сада, но Цицерон так наслаждался возращением в собственное жилище, что все это его не заботило. Мебель и книги принесли со склада, домашних богов расставили на алтаре, из Тускула вызвали Теренцию вместе с Туллией и Марком.

Теренция осторожно вошла в дом и принялась ходить из комнаты в комнату, с отвращением морща нос из-за острого запаха свежей штукатурки. Ей с самого начала не очень нравилось это место, и менять свое мнение она не собиралась. Но Цицерон уговорил ее остаться.

— Женщина, которая причинила тебе столько боли, никогда больше тебя не обидит. Может, она и подняла на тебя руку, но даю слово: я освежую ее заживо.

А еще он, к своей огромной радости, узнал, что после двухлетнего отсутствия Аттик возвращается из Эпира.

Едва добравшись до городских ворот, Аттик тут же явился осмотреть заново отстроенный дом Цицерона. В отличие от Квинта, он ничуть не изменился. Его улыбка осталась прежней, а любезность была все так же преувеличенной:

— Тирон, мой дорогой, огромное тебе спасибо за то, что ты так преданно заботишься о моем старейшем друге! — воскликнул он, увидев меня.

Он сохранил прежнюю гибкость, серебряные волосы были все такими же гладкими и тщательно остриженными. Разве что теперь за ним шла застенчивая юная девушка, моложе его не менее чем тридцатью годами, которую он представил Цицерону… как свою невесту!

Я думал, что Цицерон упадет в обморок от потрясения. Девушку звали Пилия. Она была из никому не известной, небогатой семьи, да и особой красотой не отличалась — просто тихая, домашняя, сельская девочка. Однако Аттик был до безумия влюблен в нее.

Поначалу Цицерон крайне огорчился.

— Это нелепо, — проворчал он мне, когда пара ушла. — Он ведь на три года старше меня! Кого он хочет заполучить, жену или сиделку?

Думаю, больше всего его задевало то, что раньше Аттик не упоминал о ней: Цицерон беспокоился, что девушка может повредить их тесной дружбе. Но Аттик был так счастлив, а Пилия — так скромна и жизнерадостна, что вскоре Цицерон изменил мнение о ней в лучшую сторону. Порой он поглядывал на нее чуть ли не тоскливо, особенно когда Теренция пребывала в сварливом настроении.

Пилия быстро стала близкой подругой и наперсницей Туллии. Они были одного возраста и похожего нрава, и я часто видел, как они идут куда-нибудь вместе, держась за руки. Туллия к тому времени уже год как овдовела и, поощряемая Пилией, объявила, что готова снова выйти замуж. Цицерон навел справки о подходящих женихах и вскоре предложил Фурия Крассипа — молодого, богатого, красивого аристократа из древней, но ничем не примечательной семьи, страстно желавшего сделаться сенатором. Крассип недавно унаследовал красивый дом с садом сразу за городскими стенами. Туллия спросила, какого я мнения о нем.

— Не важно, что я думаю, — ответил я. — Вопрос в другом: тебе он нравится?

— Думаю, да, — призналась молодая женщина.

— Думаешь или уверена?

— Уверена.

— Этого достаточно.

По правде говоря, я считал, что Крассипа увлекала мысль о том, что Цицерон станет его тестем, а не о том, что Туллия станет его женой. Но я не стал ничего говорить. Назначили день свадьбы.

Кто может проникнуть в тайны чужого брака? Уж конечно, не я. Цицерон, например, давно жаловался мне на раздражительность Теренции, на ее одержимость деньгами, предрассудки, а также на холодность и грубый язык. Однако тщательно продуманное судебное представление, которое он ухитрился дать в сердце Рима, было устроено ради нее — искупить вину за все беды, свалившиеся на нее из-за его падения. В первый раз за долгое время их супружества он положил к ногам Теренции самое ценное из всего, что мог предложить, — свое ораторское искусство.

Впрочем, Теренция никогда не испытывала желания слушать его речи. Она редко присутствовала при его публичных выступлениях и ни разу не пришла в суд, когда он там говорил. И сейчас у нее тоже не возникло такого желания. Ее мужу пришлось изрядно поблистать красноречием, чтобы убедить ее покинуть дом и спуститься на форум тем утром, когда он должен был выступать по делу Руфа.

Разбирательство шло уже второй день. Обвинители высказались, Руф с Крассом дали свой ответ. Оставалось выслушать только Цицерона. Пока другие говорили, он сидел, с трудом скрывая нетерпение: он не собирался вникать в подробности, а защитники нагоняли на него скуку. Атратин, обладавший необычайно пронзительным голосом, поведал, что Руф — развратник, постоянно предающийся наслаждениям, погрязший в долгах, «красавчик Ясон, вечно гонящийся за золотым руном». Птолемей будто бы заплатил ему, чтобы он запугивал александрийских посланников и подготовил убийство Диона.

Следующим выступал Клодий, сказавший, что его сестра, «скромная и почтенная вдова», была одурачена Руфом и дала ему золото по доброте душевной — ибо полагала, что деньги пойдут на общественные развлечения. Но Руф воспользовался ими, чтобы подкупить убийц Диона, а потом дал яд слугам Клодии, намереваясь убить ее и замести следы.

Красс, как всегда медлительный и тяжеловесный, и Руф, со своей обычной живостью, дали отпор тому и другому. Но все склонялись к тому, что обвинители добились успеха и юного подлеца, скорее всего, признают виновным. Так выглядело положение вещей, когда на форуме появился Цицерон.

Я проводил Теренцию на ее место, в то время как ее муж проложил себе дорогу через многотысячную толпу зрителей и поднялся по ступеням храма к присяжным — их было семьдесят пять. Рядом с ними сидел претор Домиций Кальвин со своими ликторами и писцами; слева помещались обвинители, позади которых выстроились свидетели с их стороны. В первом ряду, скромно одетая, но привлекавшая к себе всеобщее внимание, сидела Клодия. Почти сорокалетняя, она все еще была красива: величественная, со своими знаменитыми глазами, огромными и темными, которые в один миг излучали сердечность, а в следующий — грозили убить. Было известно, что они с Клодием необычайно близки — причем настолько, что их часто обвиняли в кровосмешении.

Я видел, как Клодия слегка повернула голову, чтобы проследить за Цицероном, пока тот шел на свое место. Лицо ее было презрительно-равнодушным. Но она, должно быть, гадала, что будет дальше.

Цицерон поправил складки тоги. Никаких свитков при нем не было. На громадную толпу спустилась тишина.

Цицерон посмотрел туда, где сидела Теренция, а потом повернулся к присяжным:

— Если бы здесь, судьи, случайно присутствовал человек, незнакомый с нашими законами, судоустройством и обычаями, то он, конечно, с удивлением спросил бы, какое же столь ужасное преступление разбирается в эти торжественные дни, когда все судебные дела приостановлены? И услышал бы, что юношу блестящего ума, деятельного, влиятельного обвиняет сын того человека, которого сам этот юноша в настоящее время привлекает и уже привлекал к суду, и что его обвинителей снабжает денежными средствами распутная женщина[90].

По форуму прокатился оглушительный рев — как в начале игр, когда знаменитый гладиатор делает свой первый выпад. Именно на это все явились посмотреть!

Клодия уставилась перед собой, словно превратилась в мраморную статую. Уверен, она и ее брат никогда не выдвинули бы свои обвинения, если бы предполагали, что против них может выступить Цицерон. Но теперь путь к отступлению был отрезан.

Дав понять, что будет дальше, мой хозяин продолжил выстраивать защиту. Он нарисовал портрет Руфа, по которому того никогда не узнали бы его знакомые, — здравомыслящего, предающегося упорному труду слуги государства, главным несчастьем которого стало то, что он «не родился безобразным». Это и привлекло к нему внимание Клодии, «палатинской Медеи», жившей по соседству с домом, в который он переехал.

Цицерон встал позади Целия и сжал его плечо.

— Переезд этот явился для юноши причиной всех бед, вернее, всех пересудов, ибо Клодия — женщина не только знатная, но и всем знакомая; о ней я не стану говорить ничего, кроме самого необходимого, чтобы опровергнуть обвинение.

Цицерон помедлил, чтобы предвкушение собравшихся возросло.

— Как многим из вас известно, я нахожусь во враждебных отношениях с мужем этой женщины…

Он остановился и раздраженно щелкнул пальцами.

— С братом ее, хотел я сказать, — постоянная моя обмолвка.

Цицерон превосходно выбрал время для своего высказывания, и по сей день даже те, кто ничего больше не знает о Цицероне, приводят эту шутку.

Почти все в Риме рано или поздно становились жертвами высокомерия Клавдиев, и, когда их стали высмеивать, невозможно было удержаться от хохота. Стоило видеть публику, и присяжных, и даже самого претора в эту минуту!

Теренция в замешательстве повернулась ко мне:

— Почему все смеются?

Я не знал, что ответить.

Когда порядок был восстановлен, Цицерон продолжил угрожающе-дружелюбным голосом:

— Я никогда не находил нужным враждовать с женщинами, а особенно с такой, которую все всегда считали скорее всеобщей подругой, чем чьим-либо недругом. Сначала спрошу саму Клодию, что она предпочитает: чтобы я говорил с ней сурово, строго и на старинный лад или же сдержанно, мягко и изысканно?

И тут, к явному ужасу Клодии, Цицерон двинулся к ней. Он улыбался и протягивал руку, приглашая ее выбрать, — словно тигр, играющий со своей добычей. Затем оратор остановился в каком-нибудь шаге от нее.

— Ведь если мне придется говорить в прежнем жестком духе и тоне, то надо будет вызвать из подземного царства кого-нибудь из тех древних бородачей — пусть бы он ее выбранил…

Я часто размышлял, как в тот миг должна была повести себя Клодия, и, хорошенько подумав, решил, что лучше всего было бы посмеяться вместе с Цицероном… Попытаться завоевать расположение толпы театральным жестом, показав, что она воспринимает шутку как должное. Но то была женщина из рода Клавдиев. Никто прежде не осмеливался смеяться открыто над ней, тем более — простые люди на форуме. Клодия испытывала ярость и, наверное, сильнейшую тревогу, поэтому ответила наихудшим образом: повернулась спиной к Цицерону, как обиженный ребенок.

Цицерон пожал плечами:

— Итак, пусть восстанет перед ней кто-нибудь из этой же ветви рода, лучше всего — знаменитый Слепой[91], ведь меньше всех огорчится тот, кто ее не увидит. Если он восстанет, то, конечно, произнесет вот что…

Теперь Цицерон обращался к Клодии загробным голосом, закрыв глаза и протянув вперед руки. Засмеялся даже Клодий.

— Женщина, что у тебя за дело с Целием, с юнцом, с чужаком? Почему Целий был с тобой так близок? Разве он был родичем, свояком, близким другом твоего мужа? Ничего подобного. Что же это в таком случае, как не безрассудство и разврат? О горе! Для того ли провел я воду, чтобы ты пользовалась ею в своем разврате? Для того ли проложил я Аппиеву дорогу, чтобы ты разъезжала по ней в сопровождении посторонних мужчин?

С этими словами призрак старого Аппия Клавдия исчез, и Цицерон продолжил говорить с отвернувшейся Клодией обычным голосом:

— Но если ты предпочитаешь, чтобы я говорил с тобой более вежливо, я выберу кого-нибудь из твоих родных, и лучше всего — твоего младшего брата; уж очень он любит тебя; по какой-то странной робости и, может быть, из-за пустых ночных страхов он всегда ложился спать с тобою вместе, как малыш со старшей сестрой. Ты должна считать, что это он тебе говорит…

Тут Цицерон ссутулился, совсем как Клодий, и стал умело подражать его протяжному плебейскому выговору:

— Что ты шумишь, сестра, что безумствуешь? Ты приметила юного соседа; его статность, его лицо и глаза тебя поразили; ты захотела видеть его почаще. Ты знаешь, что достаточно стара, чтобы быть его матерью. Но ты богата, поэтому покупаешь ему разные вещицы, чтобы заручиться его привязанностью. Это длится недолго. Он называет тебя старой каргой. Ну так забудь о нем — просто найти себе другого, двух других, десяток других… Ведь именно так ты обычно поступаешь.

Клодий больше не смеялся. Он смотрел на Цицерона так, словно хотел перебраться через скамьи и задушить его. Зато публика хохотала без удержу.

Я огляделся по сторонам и увидел мужчин и женщин, у которых по щекам текли слезы. Сочувствие — вот сущность ораторского искусства. Цицерон полностью привлек на свою сторону эту необъятную толпу; после того как он заставил людей смеяться вместе с ним, ему было легко заставить их разделить его ярость, когда он приготовился убивать.

— Я уже забываю обиды, нанесенные мне тобой, Клодия, отбрасываю воспоминания о своей скорби; твоим жестоким обращением с моими родными в мое отсутствие. Но я спрашиваю тебя, Клодия: если какая-нибудь незамужняя женщина откроет свой дом для страстных вожделений любого мужчины и у всех на глазах станет вести распутную жизнь, если она привыкнет посещать пиры совершенно посторонних для нее мужчин, если она так будет поступать в Риме, в загородных садах, среди хорошо знакомой нам сутолоки Бай, если это будет проявляться также в объятиях и поцелуях, в пребывании на морском берегу, в участии в морских прогулках и пирах, так что она будет казаться — не говорю уже «распутницей», но даже распутницей наглой и бесстыдной, то что думать о каком-нибудь молодом человеке, если он когда-нибудь проведет время вместе с ней? Что он блудник или любовник? Что он хотел посягнуть на целомудрие или же удовлетворить свое желание? Все обвинение исходит из враждебного, из опозоренного, из жестокого, из преступного, из развратного дома. Его измыслила безрассудная, наглая, обозлившаяся женщина. Судьи, не допускайте, чтобы Марк Целий женской похоти был выдан головой. Если вы сохраните его для нас, для его родных, для государства, он будет навсегда благодарен, предан, обязан вам и вашим детям, а от всех его неустанных трудов именно вы, судьи, будете получать в течение многих лет обильные плоды.

На том все и кончилось.

Еще минуту Цицерон стоял, протянув одну руку к присяжным, а другую — к Руфу.

Воцарилась тишина. А потом из-под форума будто поднялась громадная подземная сила, и мгновение спустя воздух задрожал от топота тысяч пар ног и одобрительного рева толпы. Кое-кто начал показывать на Клодию и кричать, многократно повторяя одно и то же слово:

— Шлюха! Шлюха! Шлюха!

Очень быстро распев подхватили все вокруг нас, в воздухе замелькали руки, указывавшие на обвинительницу.

— Шлюха! Шлюха! Шлюха!

Клодия озадаченно и недоверчиво смотрела на это море ненависти. Она как будто не заметила, что ее брат пересек площадку и встал рядом с нею; но когда он схватил ее за локоть, это словно вырвало ее из оцепенения. Взглянув на него, она позволила, после ласковых уговоров, увести себя с возвышения, с глаз людских, во тьму безвестности, из которой, верьте мне, не показывалась до конца своих дней.

Так Цицерон отомстил Клодии и вновь стал тем, к кому прислушивались в Риме больше всего. Вряд ли стоит добавлять, что Руфа оправдали и что ненависть Клодия к моему хозяину удвоилась.

— Однажды, — прошипел он, — ты услышишь звук за своей спиной — и, когда обернешься, я буду там, обещаю!

Цицерон засмеялся над этой грубой угрозой, зная, что он слишком популярен и Клодий не осмелится на него напасть — по крайней мере, сейчас. Теренция же, порицая безвкусные шутки Цицерона и ужасаясь разнузданности толпы, была тем не менее довольна тем, что ее ненавистница до предела унижена в глазах всех римлян. Когда супруги шли домой, она взяла его за руку — впервые за многие годы я стал свидетелем такого открытого проявления привязанности с ее стороны.

На следующий день, когда Цицерон спустился с холма, чтобы присутствовать на заседании сената, его окружили и простые люди, и многочисленные сенаторы, ожидавшие на улице начала заседания. Принимая поздравления сотоварищей, мой хозяин выглядел точно так же, как и в дни своего могущества, и я видел, что он опьянен подобным приемом.

Случилось так, что это было последнее заседание сената перед ежегодными каникулами, и в воздухе висело лихорадочное настроение. Гаруспики постановили, что небесные знамения благоприятны, и сенаторы начали один за другим входить внутрь, чтобы начать прения. Цицерон поманил меня и указал на главный вопрос дня: выдачу Помпею из казны сорока миллионов сестерциев для закупок зерна.

— Это может быть любопытно, — кивнул Цицерон на Красса, двинувшегося в зал с мрачным видом. — Вчера я перемолвился с ним парой слов насчет этого. Сперва Египет, теперь это — он в ярости из-за мании величия Помпея. Воры готовы вцепиться друг другу в глотки, Тирон, и кто знает, вдруг я смогу пошалить.

— Будь осторожней, — предупредил я его.

— О боги, да! «Будь осторожней»! — передразнил он меня и хлопнул по моей макушке свитком с повесткой дня. — Ну, после вчерашнего у меня есть кое-какая власть, а тебе известно, что я всегда говорю: власть существует для того, чтобы ею пользоваться.

С этими словами Цицерон бодро вошел в здание сената.

Я не собирался оставаться на заседание, потому что у меня было много работы: я готовил к публикации вчерашнюю речь Цицерона. Однако теперь передумал и встал в дверях.

Председательствующим консулом был Корнелий Лентул Марцеллин — аристократ старого толка, радетель за отечество, враждебный к Клодию, поддерживавший Цицерона и подозрительно относившийся к Помпею. Он позаботился о том, чтобы вызвать ораторов, дружно осудивших выдачу Помпею Великому такой огромной суммы. Как указал один из них, денег в любом случае не было — каждый сбереженный медяк потратили на выполнение закона Цезаря, согласно которому ветераны Помпея и городская беднота наделялись землями в Кампании.

Публика начала скандалить. Сторонники Помпея прерывали криками его противников, а противники отвечали им тем же. Самому Помпею не разрешалось присутствовать, так как полномочия по закупке зерна влекли за собой империй — власть, запрещавшую тому, кто ею обладал, входить в сенат. Судя по виду Красса, он был доволен тем, как идут дела. В конце концов Цицерон дал понять, что желает говорить, и публика стихла, а сенаторы подались вперед, чтобы услышать, что он скажет.

— Досточтимые сенаторы, — сказал Цицерон, — вспомните, что именно по моему предложению Помпею с самого начала даровали полномочия, касающиеся зерна. Поэтому я вряд ли буду противиться им сейчас. Мы не можем сегодня велеть человеку выполнить некую работу, а завтра отказать в средствах для ее выполнения.

Сторонники Помпея громко загомонили в знак согласия. Но Цицерон поднял руку:

— Однако, как тут красноречиво указали, наши возможности не беспредельны. Казна не в состоянии оплатить все. Нельзя ожидать, что мы будем скупать зерно по всему миру, дабы накормить наших граждан, и в то же время раздавать даровые наделы солдатам и плебеям. Когда Цезарь провел этот закон, даже он, несмотря на свою величайшую дальновидность, едва ли представлял, что настанет день — и настанет очень скоро, — когда ветеранам и городским беднякам не понадобятся наделы, чтобы выращивать зерно, потому что зерно им дадут бесплатно.

— О! — восхищенно закричали аристократы. — О! О!

И они стали показывать на Красса, который вместе с Помпеем и Цезарем был одним из творцов земельного закона. Красс же неотрывно смотрел на Цицерона, хотя лицо его оставалось бесстрастным и невозможно было понять, о чем он думает.

— Разве не будет разумно, ввиду изменившихся обстоятельств, — продолжил Цицерон, — если это благородное собрание опять обратится к закону, принятому в консульство Цезаря? Сейчас явно не время для его всестороннего обсуждения, поскольку это сложный вопрос, и я понимаю, что собравшимся не терпится сделать перерыв. Поэтому я предлагаю внести закон в повестку дня при первой же возможности, когда мы соберемся вновь.

— Поддерживаю! — закричал Домиций Агенобарб, патриций, женатый на сестре Катона. Он люто ненавидел Цезаря и незадолго до того потребовал лишить его начальствования над галльскими легионами.

Еще несколько десятков аристократов вскочили, громко поддерживая предложение оратора, а люди Помпея, похоже, были слишком сбиты с толку, чтобы дать хоть какой-нибудь ответ; в конце концов, Цицерон, похоже, в своей речи поддержал их вождя. Маленькая шалость и вправду удалась, и, когда мой хозяин сел и посмотрел в мою сторону, я мысленно вообразил, как он подмигивает мне. Консул шепотом посовещался со своими писцами и объявил, что ввиду очевидной поддержки Цицеронова ходатайства вопрос будет обсуждаться в майские иды. На этом заседание закрылось, и сенаторы начали двигаться к выходу. Быстрее всех шел Красс, который чуть не сбил меня с ног, вылетев наружу, — так сильно он хотел убраться из здания сената.

Цицерон тоже был полон решимости устроить праздник, чувствуя, что заслуживает этого после семи месяцев неустанного напряжения и трудов, и выбрал превосходное место. Богатый сборщик налогов, которому он оказал много услуг судебного свойства, недавно умер, оставив ему по завещанию кое-какую собственность — небольшую виллу на Неаполитанском заливе, в Кумах, между морем и Лукринским озером. В те дни, следует добавить, закон не позволял защитникам напрямую взимать плату за свои услуги, но им разрешалось принимать наследство, а кроме того, за вышеуказанным правилом не всегда строго следили. Цицерон никогда не видел этого места, но слышал, что оно слывет одним из самых красивых в тех краях. Он предложил Теренции отправиться туда, чтобы вместе осмотреть имение, и она согласилась, хотя затем, обнаружив, что я включен в число приглашенных, впала в уныние, как нередко с ней случалось. Я подслушал, как она жалуется супругу:

— Знаю я, как все будет. Мне придется оставаться в одиночестве весь день, пока ты будешь запираться с этой своей «официальной женой»!

Цицерон сказал что-то успокаивающее — дескать, такого никогда не случится, — а я постарался не путаться под ногами у Теренции.

Накануне нашего отъезда Цицерон дал обед для своего будущего зятя, Крассипа, и тот ненароком упомянул о том, что Красс, с которым он был очень близок, вчера спешно покинул Рим, не сказав никому, куда отправляется.

— Без сомнения, он услышал, что какая-нибудь пожилая вдова в захолустном уголке стоит на пороге смерти и ее можно уговорить задешево расстаться с собственностью, — сказал Цицерон.

Все рассмеялись, кроме Крассипа, который принял очень строгий вид:

— Уверен, он просто отправился отдыхать, как и все остальные.

— Красс не отправляется отдыхать — от отдыха нет выгоды, — возразил Цицерон, поднял свою чашу и предложил выпить за Крассипа и Туллию: — Да будет их союз долгим и счастливым, и да будет он благословлен множеством детей — я бы предпочел троих, не меньше!

— Отец! — воскликнула Туллия, затем засмеялась, покраснела и отвела взгляд.

— Что? — с невинным видом спросил Цицерон. — У меня седые волосы, и теперь мне нужны внуки, с которыми можно будет возиться.

В тот вечер он рано встал из-за стола.

Прежде чем отправиться на юг, Цицерон захотел повидаться с Помпеем. В частности, он намеревался ходатайствовать, чтобы Квинту разрешили отказаться от легатства и вернуться домой с Сардинии. Цицерон сел в носилки, но приказал носильщикам идти медленно, чтобы я держался рядом и мы беседовали. Темнело. Нам пришлось проделать около мили, направляясь за городские стены, в сторону Пинцийского холма, где стояла новая загородная вилла Помпея, которую правильнее было бы назвать дворцом. Внизу, на Марсовом поле, располагалось обширное скопление храмов и театров, постройка которых завершалась в то время.

Триумвир обедал в обществе одной только своей жены, и нам пришлось подождать, пока они не закончат. Во внешнем дворе виллы стояло шесть повозок, куда рабы переносили поклажу. Сундуков с одеждой, коробок с посудой, ковров, мебели и даже статуй было столько, словно Помпей собирался обосноваться в другом доме. Наконец появились супруги, и Помпей представил Цицерону Юлию, а тот, в свою очередь, представил ей меня.

— Я тебя помню, — сказала мне молодая женщина, явно лукавя при этом.

Ей исполнилось лишь семнадцать, но она была очень изящна. Супруга Помпея обладала изысканными манерами своего отца, а также его пронизывающим взором. Я внезапно смутился, вспомнив о голом безволосом торсе Цезаря, распростертого на массажном столе в его мутинской резиденции, и мне пришлось прикрыть глаза, чтобы прогнать этот образ.

Юлия почти сразу ушла, сославшись на необходимость хорошо выспаться перед завтрашним путешествием. Помпей поцеловал жене руку — он был очень предан ей — и провел нас в свою комнату для занятий. Это было просторное помещение размером с целый дом, забитое трофеями, взятыми во многих походах. Среди них был плащ Александра Великого — во всяком случае, хозяин дома утверждал, что это именно он.

Помпей уселся на кушетку, сделанную из чучела крокодила, — подарок Птолемея, по его словам, — и пригласил Цицерона сесть напротив.

— У тебя такой вид, будто ты идешь на войну, — сказал Цицерон.

— Так уж получается, когда путешествуешь с женой, — развел руками триумвир.

— Могу я спросить, куда ты направляешься?

— В Сардинию.

— А, — сказал Цицерон, — какое совпадение! Я как раз хотел спросить тебя насчет Сардинии.

И он принялся приводить красноречивые доводы в пользу того, чтобы его брату разрешили вернуться домой, ссылаясь в особенности на три причины: Квинт долго был вдали от дома; ему надо проводить время с сыном, который становится очень трудным ребенком; Квинту больше подходит военная, а не гражданская служба.

Помпей выслушал это, растянувшись на своем египетском крокодиле и поглаживая подбородок.

— Если ты желаешь этого, — сказал он, — то он может вернуться. Так или иначе, ты прав — он не очень-то хорош в управлении делами.

— Спасибо. Я, как всегда, у тебя в долгу, — ответил Цицерон.

Триумвир пристально и хитро посмотрел на него:

— Я слышал, на днях ты устроил переполох в сенате.

— Только ради тебя — я просто пытаюсь найти деньги, чтобы ты мог выполнить возложенное на тебя поручение.

— Да, но ты делаешь это, ставя под вопрос законы Цезаря. — Помпей укоризненно погрозил пальцем. — Ты поступаешь скверно!

— Цезарь — не непогрешимый бог, его законы не посланы нам с Олимпа. Кроме того, если бы ты был в сенате и видел, какое удовольствие получал Красс от всех этих нападок на тебя… Уверен, тебе захотелось бы, чтобы я нашел способ стереть улыбку с его лица. Осудив Цезаря, я, несомненно, этого добился.

Лицо Помпея сразу прояснилось.

— Ну, тут я на твоей стороне!

— Поверь, честолюбие Красса и его вероломство по отношению к тебе колеблют государство куда больше, чем все, когда-либо сделанное мной.

— Полностью согласен.

— Вообще-то, я полагаю, что если вашему союзу с Цезарем кто-либо угрожает, так это он.

— То есть?

— Не понимаю, как Цезарь может бездействовать, позволяя Крассу злоумышлять против тебя и тем более пользоваться услугами Клодия. Наверняка Цезарь в первую очередь должен выполнять обязательства перед тобой, раз он твой тесть? Если Красс будет продолжать в том же духе, скоро он посеет семена великого раздора, я предвижу это.

— Так и случится, — кивнул Помпей и снова принял хитрый вид. — Ты прав, несомненно.

Он встал, и Цицерон последовал его примеру. Помпей взял его руку в свои громадные лапы:

— Спасибо, что пришел повидаться со мной, старый товарищ. Ты дал мне столько поводов поразмыслить по дороге в Сардинию… Мы должны часто писать друг другу. Где именно ты будешь?

— В Кумах.

— А! Завидую тебе. Кумы — самое красивое место в Италии.

Цицерон был очень доволен работой, проделанной тем вечером. По пути домой он сказал мне:

— Этот тройственный союз не может длиться долго. Он противоестествен. Все, что от меня требуется, — продолжать подтачивать его, и рано или поздно это гнилое здание рухнет.

Мы покинули Рим при первом проблеске дня — Теренция, Туллия и Марк ехали в одной повозке с Цицероном, который пребывал в отличном настроении. Мы двигались быстро, остановившись на ночлег сперва в Тускуле, который, к радости Цицерона, снова стал обитаемым, а потом — в его арпинском родовом поместье, где пробыли неделю. В конце концов мы спустились с холодных высоких пиков Апеннина и оказались на юге, в Кампании.

С каждой милей зимние тучи рассеивались, а небо становилось голубее. Вокруг теплело, воздух делался все более пахучим от сосен и трав, а когда мы оказались на прибрежной дороге, с моря дул благоуханный ветер. В ту пору город Кумы был куда меньше и спокойнее, чем сейчас. В акрополе я рассказал, куда мы собираемся, и жрец направил меня на восточный берег Лукринского озера, в низину среди холмов, откуда открывался вид на лагуну и на узкую длинную отмель, врезавшуюся в пеструю голубизну Средиземного моря.

Сама вилла была маленькой и заброшенной. За ней присматривали с полдюжины пожилых рабов. Ветер задувал сквозь пробитые стены, часть крыши отсутствовала, но вид, открывавшийся из окон, возмещал все неудобства. Внизу, на озере, среди устричных садков, двигались маленькие гребные лодки, а из сада позади дома открывался величественный вид на буйно-зеленую пирамиду Везувия. Цицерон был очарован и немедленно принялся работать с местными строителями, составив грандиозную программу восстановления и ремонта дома. Маленький Марк играл на берегу с домашним учителем, Теренция сидела на террасе и шила, а Туллия читала какого-то греческого сочинителя. Такого семейного отдыха у них не было уже много лет.

Однако имелась одна загадка. Весь берег от Кум до Путеол, как и сейчас, был усеян сенаторскими виллами. Естественно, Цицерон решил: как только разнесется весть, что он здесь живет, он начнет принимать гостей. Однако к нему никто не приходил. Ночью мой хозяин стоял на террасе, оглядывал морской берег, всматривался в холмы и жаловался, что там почти не видно огней. Где же пирушки, где званые обеды? Цицерон прогулялся по берегу, прошагав с милю в одну и другую сторону, и не увидел ни одной сенаторской тоги.

— Должно быть, что-то случилось, — сказал он Теренции. — Где они все?

— Не знаю, — ответила та. — Сама я счастлива, что здесь нет никого, с кем ты мог бы обсуждать государственные дела.

Разгадка была получена на пятое утро.

Я сидел на террасе, сочиняя ответы на полученные Цицероном письма, и заметил, что несколько всадников свернули с прибрежной дороги и поскакали вверх по тропе, к дому. У меня мгновенно мелькнула мысль: «Клодий!» Я встал, чтобы лучше их разглядеть, и, к своему ужасу, увидел отблески солнца на шлемах и нагрудниках. Это были пятеро воинов.

Теренция и дети уехали на день в Кумы, чтобы посетить сивиллу, которая, как говорили, жила в сосуде внутри пещеры[92]. Я вбежал в дом, чтобы предупредить Цицерона, и, когда нашел его — он выбирал, в какие цвета раскрасить столовую, — всадники уже ворвались во двор, и там грохотали копыта их коней. Начальник спешился и снял шлем. Он казался грозным видением: покрытый пылью, напоминавший вестника смерти. Белизна носа и лба контрастировала с грязью на остальном лице, будто он носил маску. Но я узнал его. Этот человек был сенатором, хотя и не очень известным, принадлежа к послушному и надежному сословию педариев, которые никогда не выступали, а просто «голосовали ногами». Его звали Луций Вибуллий Руф. Он был одним из центурионов Помпея Великого и, разумеется, был родом из Пицена, как и тот.

— Можно тебя на пару слов? — хрипло спросил он моего хозяина.

— Конечно, — ответил тот. — Входите внутрь, все. Входите, поешьте и утолите жажду, я настаиваю.

— Я войду, — сказал Вибуллий. — А они будут ждать здесь и позаботятся о том, чтобы нас не побеспокоили.

Он двигался очень неловко — словно ожившая глиняная статуя.

— Ты выглядишь очень усталым, — сказал Цицерон. — Откуда ты прискакал?

— Из Луки, — коротко ответил гость.

— Лука? — повторил Цицерон. — До нее, должно быть, триста миль!

— Скорее, триста пятьдесят. Мы уже неделю в дороге.

Когда он сел, взметнулось облачко пыли.

— Там состоялась встреча, касавшаяся тебя, и меня послали, чтобы я известил тебя о принятых решениях. — Вибуллий взглянул на меня. — Мне нужно поговорить с тобой наедине.

Цицерон, озадаченный, явно гадавший, не имеет ли он дело с безумцем, произнес:

— Это мой письмоводитель. Ты можешь сказать в его присутствии все, что должен сказать. Что за встреча?

— Как пожелаешь. — Вибуллий стащил перчатки, расстегнул металлический нагрудник, и вытащил из-под него свиток, который затем осторожно развернул. — Я приехал из Луки потому, что там встретились Помпей, Цезарь и Красс.

Цицерон нахмурился:

— Нет, это невозможно. Помпей отправляется на Сардинию — он сам сообщил мне об этом.

— Человек может поехать и туда, и сюда, — вежливо отозвался Вибуллий. — Он может отправиться в Луку, а потом — на Сардинию. Вот как все было на самом деле. После твоего выступленьица в сенате Красс отправился в Равенну, чтобы повидаться там с Цезарем и передать ему сказанное тобой. А потом оба они пересекли Италию, надеясь перехватить Помпея, прежде чем тот сядет на корабль в Пизах. Они провели вместе несколько дней, обсуждая множество вопросов, и среди них следующий: как следует поступить с тобой.

Меня затошнило от страха. Цицерон же оказался крепче меня.

— Не нужно дерзить, — сказал он Вибуллию.

— А суть вот в чем: заткнись, Цицерон! — огрызнулся тот. — Не упоминай в сенате о законах Цезаря. Не пытайся сеять рознь между триумвирами. Не говори о Крассе. Заткнись, и все тут.

— Ты закончил? — спокойно спросил хозяин. — Мне нужно напомнить, что ты гость в моем доме?

— Нет, еще не закончил. — Вибуллий помолчал, сверяясь со своими записями, и продолжил: — На совещании также присутствовал наместник Сардинии, Аппий Клавдий. Он был там, чтобы дать кое-какие обязательства от имени своего брата. В итоге Помпей и Клодий должны публично помириться.

— Помириться? — повторил Цицерон; теперь его голос звучал нерешительно.

— В будущем они станут держаться вместе ради общего блага, — пояснил Вибуллий. — Помпей велел сказать тебе, что ты очень расстроил его, Цицерон, очень расстроил. Я в точности передаю его слова. Он полагает, что был непоколебимо верен тебе, выступая за возвращение тебя из ссылки. Делая это, он взял на себя обязательства насчет твоего будущего поведения в отношении Цезаря — и напоминает, что ты письменно подтвердил их перед самим Цезарем, а теперь нарушил. Помпей полагает, что ты его подвел. Он в замешательстве. И настаивает, чтобы ты в доказательство вашей дружбы отозвал из сената свое предложение насчет земельных законов Цезаря и не поднимал этого вопроса до тех пор, пока не посоветуешься с ним лично.

— Я говорил это исключительно в интересах Помпея… — стал возражать Цицерон.

— Он хотел бы, чтобы ты написал письмо, подтверждающее, что ты выполнишь его просьбу.

Вибуллий свернул свиток и сунул его обратно под нагрудник.

— Это публичная часть. То, что я собираюсь сказать тебе дальше, — полная тайна. Ты понимаешь, о чем я? — (Цицерон устало махнул рукой. Он все понимал.) — Помпей желает, чтобы ты осознал, какие могучие силы тут действуют: вот почему остальные разрешили ему известить тебя. В этом же году, чуть позже, они с Крассом пойдут на консульские выборы.

— Они проиграют.

— Возможно, ты был бы прав, если бы выборы проходили, как всегда, летом. Но их отложат.

— Почему?

— Из-за насилия в Риме.

— Какого насилия?

— Которое обеспечит Клодий. В итоге выборы не состоятся до зимы. К тому времени военные действия в Галлии будут приостановлены до следующего года, и Цезарь сможет послать тысячи ветеранов в Рим, чтобы те проголосовали за своих товарищей. И вот тогда они будут избраны. Под конец своего консульского срока Помпей и Красс станут проконсулами: Помпей — в Испании, а Красс — в Сирии. Не на год, как обычно, а на пять лет. Само собой, ради справедливости проконсульские полномочия Цезаря в Галлии также продлят на пять лет.

— Просто невероятно…

— В конце этого продленного срока Цезарь вернется в Рим и будет, в свою очередь, избран консулом — Помпей и Красс позаботятся о том, чтобы их ветераны были под рукой и проголосовали за него. Таковы условия соглашения. Оно будет действовать в течение семи лет. Помпей обещал Цезарю, что ты станешь соблюдать его.

— А если не стану?

— Тогда он больше не отвечает за твою безопасность.

VI

— Семь лет, — с величайшим отвращением сказал Цицерон, после того как Вибуллий и его люди уехали. — В государственных делах ничто нельзя рассчитать на семь лет вперед. Помпей полностью лишился рассудка? Он не видит, что этот адский сговор работает на Цезаря, и только на него? В сущности, он пообещал прикрывать спину Цезаря до тех пор, пока тот не закончит грабить Галлию, после чего завоеватель вернется в Рим и получит власть над всей республикой, включая самого Помпея.

Объятый отчаянием, он сидел, ссутулившись, на террасе. Снизу, с берега, изредка доносились крики морских птиц, когда ловцы устриц выуживали свою добычу. Теперь мы знали, почему округа была такой пустынной. Если верить Вибуллию, половина сенаторов прознали о том, что случилось в Луке, и больше сотни их отправилось на север, пытаясь урвать свою часть добычи. Они отринули солнце Кампании ради того, чтобы понежиться в лучах самого теплого солнца на свете — власти.

— Я дурак, — сказал Цицерон, — раз считаю волны здесь, пока будущее мира решается на другом конце страны. Давай посмотрим на дело трезво, Тирон. Я растратил свои силы. У каждого человека есть время расцвета, и мое уже прошло.

В тот же день вернулась Теренция, повидавшая Кумскую сивиллу. Она заметила пыль на коврах и мебели и спросила, кто был в доме. Цицерон нехотя поведал о случившемся.

Глаза его жены засияли, и она взволнованно воскликнула:

— Как странно, что ты говоришь об этом! Сивилла предсказала именно такой исход. Она сказала, что сперва Римом будут править трое, потом — двое, после них — один, и наконец — никто.

Услышав эти слова, даже Цицерон, считавший чрезвычайно глупой мысль о живущей в сосуде и предсказывающей будущее сивилле, был впечатлен.

— Трое, двое, один, никто… — пробормотал он. — Что ж, мы знаем, кто эти «трое», — тут все очевидно. И я могу догадаться, кто такой «один». Но что за «двое»? А кого она имела в виду, говоря «никто»? Или так она предсказывает хаос? Если так, я согласен — вот что последует, если мы позволим Цезарю растоптать наши порядки! Но хоть убей, не вижу, как мне его остановить.

— Но почему именно ты должен его останавливать? — спросила Теренция.

— Не знаю. А кто же еще?

— Почему именно ты должен всегда ставить преграды честолюбию Цезаря, а Помпей, самый могущественный человек в государстве, не делает ничего, чтобы тебе помочь? Почему это твоя обязанность?

Цицерон долго молчал и в конце концов ответил:

— Хороший вопрос. Возможно, с моей стороны это обычная самонадеянность. Но могу ли я и впрямь с честью отступить и ничего не делать, когда внутренний голос вопит, что государство движется к бедствию?

— Да! — страстно выкрикнула Теренция. — Да! Конечно! Разве ты недостаточно страдал из-за того, что противостоял Цезарю? Есть ли в мире человек, который выстрадал больше? Почему не дать другим продолжить бой? Ты уж точно заслужил право на покой! — И тихо добавила: — Уж я-то наверняка заслужила.

И вновь Цицерон надолго замолчал. По правде говоря, я подозревал: получив известие о соглашении в Луке, он в глубине души сразу же понял, что не может и дальше противостоять Цезарю — если хочет остаться в живых. Надо было лишь, чтобы кто-нибудь прямо сказал об этом, как сделала Теренция.

В конце концов он устало вздохнул — я никогда еще не слышал от него такого усталого вздоха.

— Ты права, жена моя. По крайней мере, никто никогда не сможет упрекнуть меня в том, что я не видел, кто такой Цезарь, и не пытался его остановить. Но ты права: я слишком стар и слишком устал, чтобы и дальше сражаться с ним. Мои друзья поймут, а враги все равно будут поносить меня, что бы я ни сделал; так почему меня должно заботить то, что они думают? Почему я не могу наконец насладиться досугом здесь, на солнце, с моей семьей?

С этими словами он потянулся и взял супругу за руку.

Но все-таки Цицерон стыдился того, что прекратил борьбу и сдался. Я знаю это, поскольку, отправив письмо Помпею в Сардинию, чтобы сообщить об изменении своих взглядов, — «отречение», как он это назвал, — он не дал мне на него взглянуть и не позволил скопировать. Не показал он письмо и Аттику. Одновременно он написал консулу Марцеллину, объявляя, что желает отозвать из сената свое предложение о пересмотре земельных законов Цезаря. Он не давал никаких объяснений, — впрочем, в них не было нужды: все поняли, что государственный небосвод повернулся и новое расположение звезд неблагоприятно для Цицерона.

Мы вернулись в Рим, полный слухов. Немногие знали, что замышляют Помпей и Красс, но постепенно распространилась весть, что они намереваются пойти на консульские выборы вместе, как уже делали прежде, хотя каждый знал, что они всегда ненавидели друг друга. Однако некоторые сенаторы были полны решимости дать отпор бесстыдству и высокомерию триумвирата. Были назначены прения о распределении консульских провинций; одно из предложении состояло в том, чтобы лишить Цезаря обеих Галлий, и Ближней, и Дальней. Цицерон знал: если он посетит курию, его спросят, что он думает об этом. Поначалу он решил остаться в стороне, но потом рассудил, что рано или поздно ему придется совершить публичное отречение, так почему бы не покончить с этим сразу?

Он начал работать над речью.

Накануне прений, после двух с лишним лет пребывания на Кипре, в Рим вернулся Марк Порций Катон. Высадившись в Остии, он с большой пышностью проплыл вверх по Тибру, приведя груженные сокровищами корабли. Катона сопровождал его племянник Брут — молодой человек, от которого ожидали великих дел. Весь сенат, все магистраты и жрецы, как и большинство горожан, явились, чтобы приветствовать Катона, возвратившегося домой. В месте его высадки и встречи с консулами соорудили пристань с раскрашенными шестами и лентами, но он, облаченный в потрепанную черную тунику, проплыл мимо, стоя на носу величественной галеры с шестью рядами весел — не поворачивая костистого лица, неотрывно глядя вперед.

Собравшиеся сперва задохнулись и разочарованно застонали от такого высокомерия. Но потом на берег начали выгружать сокровища: вереница запряженных быками повозок растянулась от военного порта до государственной сокровищницы в храме Сатурна. Эти повозки везли семь тысяч серебряных талантов. Одним этим Катон поправил состояние казны — средств хватало, чтобы обеспечить граждан бесплатным хлебом на пять лет. Сенат собрался на срочное заседание, чтобы сделать Катона почетным претором, а заодно дать ему право носить особую тогу с пурпурной каймой.

Когда Марцеллин предложил ему высказаться в ответ, Катон пренебрежительно отозвался о «гнусных побрякушках»:

— Я выполнил долг, возложенный на меня народом Рима, — поручение, о котором я никогда не просил и за которое предпочел бы не браться. Теперь, когда с ним покончено, мне ни к чему восточная лесть, ни к чему кричащие одеяния. Осознание того, что я выполнил свой долг, для меня достаточная награда, какой она должна быть для любого мужчины.

На следующий день в сенате обсуждали распределение провинций, и Катон снова присутствовал там, будто никогда не уезжал. Сидя в своей обычной позе, он, как всегда, внимательно изучал отчеты казначейства, желая убедиться, что государственные деньги не тратятся впустую. Лишь когда Цицерон встал, чтобы заговорить, Марк Порций отложил отчеты в сторону.

Заседание шло уже долго, и большинство бывших консулов успели высказаться. И все равно Цицерон ухитрился еще немного затянуть тревожное ожидание, посвятив первую часть речи нападкам на своих старых врагов, Пизона и Габиния: первый наместничал в Македонии, второй — в Сирии. Потом консул Марций Филипп, женатый на племяннице Цезаря и, как и многие другие, начавший проявлять беспокойство, перебил Цицерона и спросил, почему тот все время нападает на этих двоих, послушно действующих по чужой указке, хотя на самом деле за изгнанием Цицерона стоял сам Цезарь. Именно такой удобный случай и требовался знаменитому оратору.

— Потому что, — ответил он, — я придаю общим интересам больше значения, чем своей личной обиде. Я горю неимоверной любовью к отечеству. Это мирит и снова соединяет меня с Гаем Цезарем и восстанавливает добрые отношения между нами. Не могу я, — теперь ему приходилось кричать, чтобы перекрыть презрительный смех, — не быть другом всякому человеку с заслугами перед государством. В отличие от своих предшественников, он решил подчинить нашей власти всю Галлию. Он добился полного успеха в решительных сражениях против сильнейших и многочисленных народов Германии и Гельвеции; на другие народы он навел страх, подавил их, покорил, приучил повиноваться державе римского народа[93].

Это было не самое убедительное выступление, и в конце мой хозяин сам уличил себя во лжи, попытавшись притвориться, будто они с Цезарем на самом деле вообще никогда не были врагами, — образчик софистики, встреченный насмешками. И все-таки он справился. Предложение о замене Юлия Цезаря не приняли, и в конце заседания Цицерон пошел к выходу, не склонив головы, хотя большинство страстных противников Цезаря вроде Агенобарба и Бибула в знак отвращения повернулись к нему спиной.

Тут его и перехватил Катон. Я ждал у дверей и слышал весь их разговор.

Катон:

— Я несказанно разочарован тобой, Цицерон. Твое отступничество только что лишило нас, наверное, последней возможности остановить диктатора.

Цицерон:

— Почему я должен останавливать человека, который одерживает победу за победой?

Катон:

— Но ради кого он одерживает эти победы? Ради республики или ради себя самого? И в любом случае — когда завоевание Галлии стало государственной задачей? Разве сенат или народ поручали ему вести эту войну?

Цицерон:

— Тогда почему ты не предложишь ее закончить?

Катон:

— Возможно, я так и сделаю.

Цицерон:

— Да… И посмотрим, как далеко это тебя заведет! Добро пожаловать домой, между прочим.

Но Катону было не до шуток, и он тяжело зашагал прочь, чтобы поговорить с Бибулом и Агенобарбом. С этого времени он возглавил противников Цезаря, а Цицерон удалился в свой дом на Палатине, чтобы вести более спокойную жизнь.

В том, что сделал Цицерон, не было ничего героического. Он понимал, что потерял лицо. «Простимся со справедливыми, правдивыми, честными правилами!»[94] — так он подытожил все это в письме к Аттику.

Однако после долгих лет, даже обладая мудростью, которую дает знание о прошлом, я не вижу, что еще он мог бы сделать. Катону было бы легче бросить вызов Цезарю. Он был из богатой и могущественной семьи, и над ним не висела постоянная угроза в виде Клодия.

Дальше все развивалось именно так, как задумали триумвиры, и Цицерон не смог бы это остановить, даже если бы пожертвовал жизнью. Сперва Клодий и его головорезы мешали подготовке к выборам консулов, так что ее пришлось прекратить, потом стали угрожать и запугивать других кандидатов, пока те не отказались от своего намерения, и в конце концов выборы были отложены. Только Агенобарб, при поддержке Катона, нашел в себе мужество бороться против Помпея и Красса. Большинство же сенаторов надели траур в знак недовольства.

Зимой город впервые наводнили ветераны Цезаря. Они пьянствовали, развратничали и угрожали любому, кто отказывался приветствовать изображения их вождя, воздвигнутые ими на перекрестках. Накануне перенесенных выборов Катон и Агенобарб отправились при свете факела к загонам для голосования, чтобы заявить свои права на сбор голосов. Но по дороге на них напали — приспешники то ли Клодия, то ли Цезаря — и убили факельщика. Катона пырнули кинжалом в правую руку, и, хотя он умолял Агенобарба держаться стойко, тот бежал в свой дом, заперся там и отказался выходить.

На следующий день Помпея и Красса выбрали консулами, и вскоре после этого, как было решено в Луке, они позаботились о получении провинций, которыми желали править по окончании их полномочий: Испания досталась Помпею, Сирия — Крассу, на пять лет вместо одного года, как обычно; при этом проконсульство Цезаря в Галлии продлевалось также на пять лет. Помпей даже решил не покидать Рим после окончания консульства и править Испанией через своих подчиненных.

Пока все это происходило, Цицерон держался в стороне от государственных дел. В те дни, когда не надо было идти на судебные заседания, он оставался дома и присматривал за тем, как его сына и племянника обучают грамматике, греческому языку и риторике. Почти каждый вечер он тихо обедал с Теренцией. А еще сочинял стихи, начал писать сочинение по истории и упражнялся в ораторском искусстве.

— Я все еще в изгнании, — заметил он мне, — только теперь место моего изгнания — Рим.

Цезарь вскоре получил известие о выступлении Цицерона в сенате, отражавшем перемену его взглядов, и немедленно послал ему благодарственное письмо. Я помню, как удивился Цицерон, когда один из гонцов Цезаря, необычайно быстрых и надежных, доставил ему это послание. Как я уже объяснял, почти вся переписка Цезаря и Цицерона впоследствии была изъята властями. Но я помню начало писем триумвира, потому что оно всегда было одинаковым: «От Гая Цезаря, императора, Марку Цицерону — привет. Со мной и моим войском все в порядке…»

А в том письме были и другие строки, которых я никогда не забуду: «Я рад узнать, что для меня есть место в твоем сердце. Нет другого человека в Риме, чье мнение я ценил бы выше твоего. Ты можешь во всем на меня положиться».

Цицерон разрывался между благодарностью и стыдом, облегчением и отчаянием. Он показал письмо своему брату Квинту, который только что вернулся с Сардинии. Тот сказал:

— Ты поступил правильно. Помпей оказался неверным другом. Может, Цезарь будет вернее. — А потом добавил: — Честно говоря, пока я был на чужбине, Помпей обращался со мной так презрительно, что я подумал, не лучше ли присоединиться к Цезарю.

— И как бы ты это сделал?

— Ну, я же солдат. Я мог бы, например, попросить у него какую-нибудь военную должность. Или ты мог бы попросить за меня…

Сперва Цицерон колебался: он не хотел упрашивать Цезаря об одолжении. Но потом увидел, каким несчастным чувствует себя Квинт после возвращения в Рим. Конечно, ему досаждал злосчастный брак с Помпонией, но дело было не только в нем. В отличие от старшего брата, Квинт не был защитником или оратором, и его не слишком привлекали суды или сенат. Он уже побывал претором и наместником Азии, оставалось только консульство, которое он мог получить благодаря счастливому случаю или чьему-нибудь покровительству, и никак иначе. И опять-таки, перемена судьбы могла свершиться лишь на поле брани…

Вероятность этого казалась небольшой, но все вышесказанные рассуждения привели братьев к выводу, что они должны связать свою судьбу с Цезарем. Цицерон написал Цезарю, прося за Квинта, и триумвир немедленно ответил, что будет счастлив услужить ему. Более того, в ответ он спросил у Цицерона, не возьмется ли тот присмотреть за обширным строительством, которое Цезарь затеял в Риме, надеясь превзойти Помпея. Следовало потратить несколько сотен миллионов сестерциев на устройство нового форума в срединной части города и на создание крытого прохода в милю длиной на Марсовом поле. Чтобы вознаградить Цицерона за труды, Цезарь дал ему ссуду в восемьсот тысяч сестерциев под два с четвертью процента — половину рыночного курса.

Вот каким был Цезарь. Он, как водоворот, засасывал людей лишь за счет своей неутомимости и жажды власти, пока не заворожил почти весь Рим. Всякий раз, когда его «Записки» вывешивали у Регии, перед ними собирались толпы людей, стоявших там весь день и читавших о его свершениях.

В тот год покровительствуемый им юный Децим победил кельтов в великой морской битве на просторах Атлантики, после чего Цезарь велел продать в рабство весь кельтский народ, а его вождей — казнить. Британия была завоевана, Пиренеи — замирены, а нервии на северо-востоке Галлии — почти совсем истреблены. Каждую общину в Галлии обязали платить налог, несмотря на то что Цезарь разграбил их города и вывез все древние сокровища. Четыреста триста тысяч германцев — узипетов и тенктеров — мирно перешли Ренус и были одурачены Цезарем: он внушил им ложное чувство безопасности, притворившись, будто согласен на перемирие, а после уничтожил их. Военные строители воздвигли мост через Ренус, и Цезарь со своими войсками восемнадцать дней лютовал в Германии, после чего отступил обратно в Галлию и разобрал мост. Наконец, будто этого было недостаточно, он пустился в море с двумя легионами и высадился на варварских берегах Британии — многие в Риме вообще отказывались верить в существование этого места, лежавшего за пределами изведанного мира, — сжег несколько деревень, захватил рабов и отплыл домой, успев избежать зимних штормов.

Помпей собрал сенаторов, чтобы отпраздновать победы Цезаря и установить в честь тестя добавочные публичные молебствия сроком в двадцать дней, — вслед за чем последовала сцена, которую мне никогда не забыть. Сенаторы один за другим вставали, чтобы восславить Цезаря, Цицерон послушно сделал это среди прочих, и в конце концов осталось вызвать одного Катона.

— Граждане, — сказал тот, — вы все опять лишились рассудка. По подсчету самого Цезаря, он перебил четыреста тысяч человек, женщин и детей — людей, с которыми мы не были в ссоре, с которыми мы не воевали — во время похода, не одобренного ни сенатом, ни римским народом. Я хочу внести два встречных предложения: во-первых, мы должны не устраивать празднества, а принести жертвы богам, чтобы те не обрушили свой гнев на Рим и наше войско из-за глупости и безумия Цезаря; а во-вторых, Цезарь, показавший себя преступником, должен быть передан германским племенам, дабы те решили его судьбу.

Крики ярости, которыми встретили эту речь, были похожи на вопли боли:

— Предатель!

— Галлолюб!

— Германец!

Несколько сенаторов вскочили и начали толкать Катона туда-сюда, отчего он споткнулся и шагнул назад. Но, будучи сильным и жилистым, он сумел восстановить равновесие и продолжал стоять на прежнем месте, свирепо глядя на остальных орлиным взором.

Кто-то предложил, чтобы ликторы немедленно забрали Катона в тюрьму и держали там до тех пор, пока он не извинится. Однако Помпей был слишком проницателен, чтобы позволить сделать его мучеником.

— Катон своими словами навредил себе больше, чем может навредить ему любое наказание, — объявил он. — Дайте ему уйти. Это не такое уж важное дело. Для римского народа он навечно будет проклят за свои предательские речи.

Я тоже чувствовал, что Катон нанес себе огромный урон в глазах всех умеренных и здравомыслящих, о чем и сказал Цицерону, когда мы шли домой. Учитывая его новообретенную близость с Цезарем, я ожидал, что он согласится со мной, но, к моему удивлению, он покачал головой:

— Нет, ты совсем не прав. Катон — пророк. Он выкладывает правду с откровенностью ребенка или безумца. Рим пожалеет о том дне, когда связал свою судьбу с Цезарем. И я тоже пожалею.

Я не притязаю на то, чтобы считаться философом, но заметил вот что: всякий раз, когда кажется, что нечто достигло высшей точки, можно быть уверенным — оно уже начало разрушаться.

Так было и с триумвиратом. Он возвышался над государством, как гранитная глыба. Однако в нем имелись слабые места, никем не замечаемые, обнаружившиеся лишь со временем. Главную опасность представляло непомерное честолюбие Красса.

Многие годы он был известен как богатейший в Риме человек, чье состояние равнялось примерно восьми тысячам талантов, или почти двумстам миллионам сестерциев. Но позже это стало казаться едва ли не ничтожной суммой по сравнению с богатствами Помпея и Цезаря, выкачивавших ценности из целых стран. Поэтому Красс вознамерился уехать в Сирию — не для того, чтобы управлять ею, а чтобы, опираясь на нее, устроить поход против Парфянской империи. Те, кто знал хоть что-нибудь об Аравии с ее предательскими песками и жестокими народами, считали этот замысел крайне рискованным, в особенности, я уверен, Помпей. Но последний питал к Крассу настолько сильное отвращение, что не делал попыток его отговорить. Что же касается Цезаря, тот всецело поощрял Красса и отослал из Галлии обратно в Рим его сына Публия, с которым я встретился в Мутине. Публию дали тысячу отлично подготовленных всадников, чтобы он мог присоединиться к отцу и стать помощником главноначальствующего.

Цицерон презирал Красса больше, чем кого бы то ни было в Риме. Даже к Клодию он время от времени выказывал уважение — против воли, — но Красса считал бесстыдным, жадным и двуличным, причем все эти черты прятались за увертливостью и показным дружелюбием. В то время они отчаянно сцепились в сенате. Цицерон обвинил Габиния, ушедшего в отставку наместника Сирии и своего старого врага, в том, что тот наконец поддался на посулы Птолемея и восстановил фараона на египетском престоле. Красс же защищал человека, которого собирался сменить в должности наместника, и Цицерон упрекнул его в том, что он ставит свои личные интересы выше интересов республики. На это Красс язвительно заметил, что Цицерон был изгнанником.

— Лучше честный изгнанник, — ответствовал мой хозяин, — чем отпетый вор.

Красс подошел к нему, выпятив грудь, и двух немолодых государственных деятелей пришлось силой удерживать от драки.

Помпей отвел Цицерона в сторону и сказал, что не допустит такого обращения со своим соконсулом, а Цезарь прислал из Галлии суровое письмо, пояснив, что он расценивает любые нападки на Красса как оскорбление, нанесенное ему. По-моему, их беспокоило то, что народ был решительно настроен против похода Красса и это начало подрывать власть триумвирата. Катон и его сторонники провозгласили незаконной и безнравственной войну в стране, с которой у республики есть договор о дружбе. Они предъявили предзнаменования, показывавшие, что это оскорбляет богов и послужит причиной падения Рима.

Красс был немало обеспокоен сложившимся положением и стал искать публичного примирения с Цицероном. Он связался с ним через Фурия Крассипа, своего друга и зятя Цицерона, и тот предложил дать для обоих обед накануне отъезда Красса. Отказаться от приглашения означало выказать неуважение к Помпею и Цезарю, так что Цицерону поневоле пришлось пойти.

— Но я хочу, чтобы ты был у меня под рукой как свидетель, — сказал он мне. — Этот негодяй припишет мне слова, которых я не говорил, и заявит, что я будто бы оказывал ему поддержку.

Само собой, я не присутствовал на самой трапезе. Но мне очень хорошо запомнилось кое-что из случившегося в тот вечер. У Крассипа был прекрасный дом, стоявший посреди сада, на берегу Тибра, примерно в миле к югу от города. Цицерон и Теренция прибыли туда первыми и смогли побыть с Туллией, у которой недавно случился выкидыш. Она выглядела бледной — несчастное дитя! — и худой, и я заметил, как холодно обращается с нею муж, пеняя за тот или иной недосмотр — поникшие цветы в букетах, неважно выглядящие закуски.

Красс появился часом позже с целой вереницей повозок, прогремевших по внутреннему двору. С ним была его жена Тертулла — пожилая матрона с кислым лицом, почти такая же лысая, как и он сам, — сын Публий и его невеста Корнелия, очень изящная семнадцатилетняя девушка, дочь Сципиона Назики, считавшаяся одной из самых желанных невест среди богатых наследниц Рима. Еще Красс привел с собой целую свиту из приближенных к нему центурионов и письмоводителей, чьей единственной обязанностью, похоже, было сновать взад-вперед с письмами и другими свитками, подчеркивая, что их хозяин — важная особа. Когда гости отправились обедать и за ними перестали приглядывать, они развалились в креслах и на диванах Крассипа и принялись пить его вино. Меня поразило, насколько эти комнатные воины отличаются от умелых, закаленных в битвах подручных Цезаря.

После еды мужчины отправились в таблинум, чтобы обсудить военные дела, вернее, Красс разглагольствовал о них, а остальные слушали. Он стал очень туг на ухо — ему уже исполнилось шестьдесят — и говорил слишком громко. Публий чувствовал себя неловко.

— Хорошо, отец, не нужно кричать, мы же не в другой комнате… — останавливал он Красса время от времени. Пару раз Публий взглянул на Цицерона и приподнял брови, молча извиняясь. Красс объявил, что отправится на восток — в Македонию, потом во Фракию, Геллеспонт, Галатию и северную часть Сирии, пересечет пустыню Месопотамии, переправится через Евфрат и глубоко вторгнется в Парфию.

Мой хозяин сказал в ответ:

— Наверное, они прекрасно знают, что ты идешь. Тебя не беспокоит, что нападение не станет неожиданностью?

— Мне не нужна неожиданность, — насмешливо ответил Красс. — Я предпочитаю ей уверенность. Пусть они дрожат при нашем приближении.

Он приметил на своем будущем пути богатую поживу, назвав святилище богини Деркето[95] в Иераполе и храм Иеговы в Иерусалиме, украшенное драгоценными камнями изображение Аполлона в Тиграоцерте, золотую статую Зевса в Ницефории и сокровищницу в Селевкии. Цицерон пошутил, что это похоже не столько на военный поход, сколько на купеческое предприятие, но Красс был слишком глух, чтобы расслышать его.

В конце вечера два старых врага тепло пожали друг другу руки и выразили глубокое удовлетворение тем, что все размолвки между ними, если они были, наконец-то остались в прошлом.

— Да эти размолвки — просто плод воображения, — заявил Цицерон, покрутив пальцами. — Пусть они полностью сотрутся из нашей памяти. Нам выпало заниматься государственными делами в одну и ту же эпоху, и я надеюсь, что союз и дружба между нами сохранятся на пользу нам обоим. Знай, что в твое отсутствие ты можешь рассчитывать на меня во всем, я буду хлопотать ради тебя и употреблю для этого все свое влияние.

Но когда мы сели в повозку, чтобы ехать домой, хозяин заговорил совсем по-другому:

— Какой же он законченный негодяй!

День или два спустя — и за целых два месяца до окончания своего консульства, так ему не терпелось отбыть из города, — Красс покинул Рим в красном плаще и в полном одеянии полководца. Помпей, второй консул, вышел из здания сената, чтобы посмотреть на его отъезд. Трибун Атей Капитон попытался задержать Красса на форуме за незаконное начало военных действий, но центурионы Красса отбросили его; тогда он побежал вперед, к городским воротам, и зажег жаровню. Когда Красс проезжал мимо, Капитон бросил в пламя ладан, вылил туда пахучие жидкости и проклял Красса и его поход, перемежая заклинания именами странных и ужасных божеств. Суеверные римляне пришли в ужас и стали кричать триумвиру, чтобы тот никуда не ездил. Но Красс только посмеялся и, весело помахав рукой напоследок, повернулся к городу спиной и пришпорил лошадь.

Такова была жизнь Цицерона в ту пору — он ходил на цыпочках между тремя великими людьми государства, пытался оставаться в хороших отношениях с каждым из них, выполнял их приказания и втайне приходил в отчаяние из-за будущего республики, но при этом ожидал лучших времен, надеясь, что они еще настанут.

Он искал прибежища в книгах, особенно в сочинениях по философии и истории, и однажды, вскоре после того, как Квинт уехал, чтобы присоединиться к Цезарю в Галлии, объявил мне, что решил написать кое-что сам. Открыто осуждать нынешнее состояние государственных дел слишком опасно, сказал он. Но он сумеет выйти из положения, дополнив «Республику» Платона и описав идеальное государство.

— Кто сможет против этого возразить?

«Великое множество людей», — подумал я, но вслух не сказал ничего.

Я вспоминаю работу над этим трудом — занявшую почти три года — как один из лучших отрезков в моей жизни. Как бывает почти всегда, занятие это оказалось нелегким, Цицерон не раз бросал его и потом вновь брался за перо. Первоначально он хотел заполнить девять свитков, но потом остановился на шести. Он решил придать своему сочинению вид воображаемой беседы между людьми прошлого, отведя почетное место одному из своих кумиров — Сципиону Эмилиану, завоевателю Карфагена. Все они, по его замыслу, должны были собраться на вилле во время религиозного праздника, чтобы обсудить суть государственной деятельности и наилучшее устройство общества. Цицерон рассудил, что никто не станет возражать, если опасные мысли будут вложены в уста легендарных римлян древности.

Он начал диктовку на своей новой вилле в Кумах во время перерыва в заседаниях сената, сверяясь со всеми старинными трудами, и в один достопамятный день мы поехали на виллу Фавста Корнелия Суллы — сына бывшего диктатора, который жил на побережье, неподалеку от нас. Милон, союзник Цицерона, восходивший все выше, только что женился на сестре-близняшке Суллы. На свадебном завтраке, где среди прочих был Цицерон, Фавст предложил ему пользоваться своей библиотекой — сколько угодно. Это было одно из самых ценных собраний в Италии: свитки привез из Афин Сулла-диктатор почти тридцать лет назад, и, что поразительно, среди них было большинство подлинных рукописей Аристотеля, написанных его рукой три века тому назад. Сколько бы я ни прожил, никогда не забуду, с каким чувством я разворачивал каждую из восьми книг «Политики» Аристотеля: крошечные валики с мелкими греческими буквами. Края были слегка повреждены влагой пещер Малой Азии, где свитки прятали много лет. Это было все равно что протянуть руки сквозь время и прикоснуться к лицу бога.

Но я чересчур отвлекся. Самое главное — Цицерон впервые изложил черным по белому свои взгляды на государственные дела, которое я могу подытожить так: во-первых, государственная деятельность — самое благородное из всех поприщ («Ведь ни в одном деле доблесть человека не приближается к могуществу богов более, чем это происходит при основании новых государств и при сохранении уже основанных»[96], «Как будто может быть какое-нибудь основание посвятить себя государственной деятельности, которое было бы более справедливым, чем желание не покоряться бесчестным людям»); во-вторых, ни отдельному человеку, ни объединению людей нельзя позволять делаться слишком могущественными; в-третьих, государственная деятельность — это серьезное занятие, а не времяпровождение для любителей (нет ничего хуже правления «умных поэтов»); в-четвертых, государственный деятель должен посвятить свою жизнь изучению соответствующей науки, «так как он должен овладеть всем тем, что ему, пожалуй, рано или поздно еще придется применять»; в-пятых, власть в государстве всегда должна быть разделена; и, наконец, в-шестых, есть три известные разновидности правления — монархия, аристократия и народовластие, и самое лучшее — это соединение всех трех, потому что каждая из них, отдельно взятая, может привести к бедствиям: цари бывают своевольными, аристократы — себялюбивыми, и вряд ли «найдется море или пламя, успокоить которое, при всей его мощности, труднее, чем усмирить толпу, не знающую удержу».

Я часто перечитываю труд «О государстве» и всегда испытываю волнение, особенно когда дохожу до конца шестой книги: там Сципион описывает, как ему во сне является дед и забирает его на небеса, чтобы показать, как мала Земля в сравнении с величественным Млечным Путем, где духи умерших государственных деятелей приняли вид звезд. На это описание Цицерона вдохновило безбрежное, ясное небо над Неаполитанским заливом. «Когда я с того места, где я находился, созерцал все это, то и другое показалось мне прекрасным и изумительным. Звезды были такие, каких мы отсюда никогда не видели, и все они были такой величины, какой мы у них никогда и не предполагали; наименьшей из них была та, которая, будучи наиболее удалена от неба и находясь ближе всех к земле, светила чужим светом. Звездные шары величиной своей намного превосходили Землю. Сама же Земля показалась мне столь малой, что мне стало обидно за нашу державу, которая занимает как бы точку на ее поверхности».

«Если, — сказал старик Сципиону, — ты захочешь смотреть ввысь и обозревать эти обители и вечное жилище, то не прислушивайся к толкам черни и не связывай осуществления своих надежд с наградами, получаемыми от людей. Все их толки никогда не бывают долговечными, к кому бы они ни относились; они оказываются похороненными со смертью людей, а от забвения потомками гаснут».

Сочинять все это было главным утешением Цицерона в те годы, которые он провел в одиночестве, удалившись от дел. Но, как казалось, его советы могут быть применены лишь в далеком будущем.

Три месяца спустя после того, как Цицерон засел за свой труд «О государстве», летом семисотого года Рима[97], Юлия, жена Помпея, родила мальчика. Цицерон получил известие об этом вскоре после пробуждения и сразу же поспешил с подарком к счастливой чете: сын Помпея и внук Цезаря вскоре должен был стать могучей силой, и хозяину хотелось прибыть с поздравлениями в числе первых.

День только начался, но было уже жарко. В долине под домом Помпея возвышался недавно возведенный им театр с храмами, садами и портиками; свежий белый мрамор ослепительно сиял на солнце. Цицерон присутствовал на его открытии несколько месяцев тому назад — по этому случаю устроили битву с участием пятисот львов, четырехсот пантер, восемнадцати слонов и носорогов, которых в Риме еще не видели. Цицерон счел все это отвратительным, особенно истребление слонов: «Что за удовольствие для образованного человека смотреть либо как слабый человек будет растерзан могучим зверем, либо как прекрасный зверь пронзен охотничьим копьем?»[98] Но, само собой, он держал свои чувства при себе.

Едва мы вошли в громадный дом, как стало ясно: случилось нечто ужасное. Сенаторы и клиенты Помпея стояли, сбившись в кучки, обеспокоенные, молчаливые. Кто-то прошептал Цицерону, что Помпей пока ни о чем не объявлял, но он не вышел к гостям, а раньше несколько человек видели, как служанки Юлии с плачем бегут через внутренний двор, и это заставляет предположить худшее. Внезапно в глубине дома поднялась суматоха, занавесь раздвинулась, и появился хозяин дома в окружении рабов. Он остановился, словно потрясенный тем, сколько людей его ждут, и стал искать чье-нибудь знакомое лицо. Его взгляд упал на Цицерона. Помпей Великий поднял руку и пошел к нему. Все наблюдали за ним. Помпей казался совершенно спокойным, и глаза его были ясными. Но, подойдя к старому союзнику, он не смог сохранить самообладание. Все его тело и лицо как будто обмякли, и он выкрикнул с ужасным, сдавленным всхлипом:

— Она мертва!

По громадной комнате пронесся оглушительный стон, явно полный искреннего потрясения и боли, но также и тревоги, ведь здесь собрались государственные деятели и произошло нечто большее, нежели смерть молодой женщины, каким бы печальным ни было это событие. Цицерон, тоже залитый слезами, обнял триумвира и попытался утешить его. Спустя несколько мгновений Помпей попросил его войти и взглянуть на тело.

Зная, как брезгливо Цицерон относится к смерти, я подумал, что он попробует отказаться. Но это было невозможно. Его приглашали не только как друга, он должен был стать официальным свидетелем, представляющим сенат в деле государственной важности. Он ушел, держа Помпея за руку, и чуть погодя вернулся; все собрались вокруг него.

— Вскоре после родов у госпожи Юлии опять началось кровотечение, — доложил Цицерон, — и остановить его не смогли. Конец был мирным, и она вела себя храбро, как и подобает при ее происхождении.

— А ребенок? — спросил кто-то из собравшихся.

— Он не переживет этого дня.

Последовали новые стоны. Все разошлись, чтобы разнести эту весть по городу. Цицерон повернулся ко мне:

— Бедная девочка выглядела белее простыни, в которую ее завернули. А мальчик был слепым и обмякшим. Искренне сочувствую Цезарю. Юлия была его единственным ребенком. Можно подумать, что пророчества Катона о гневе богов начинают сбываться.

Мы вернулись домой, и Цицерон написал Цезарю письмо с соболезнованиями. Как назло, тот находился в самом недоступном месте из всех возможных: он снова вторгся в Британию, на этот раз с войском в двадцать семь тысяч человек, среди которых был и Квинт. Лишь по возвращении в Галлию, несколько месяцев спустя, он обнаружил связки писем с сообщением о смерти дочери. По общим отзывам, Цезарь не выказал ни потрясения, ни каких-либо других чувств — только удалился в свои покои. Триумвир ни разу не заговорил об этом и после трехдневного официального траура вернулся к своим делам. Полагаю, тайна всех его успехов заключалась в том, что он был совершенно равнодушен к чьей бы то ни было смерти — друга или врага, своего единственного ребенка и даже в конечном счете к своей собственной: природная холодность, которую он скрывал под лоском своего знаменитого обаяния.

Помпей был полной противоположностью Цезаря — весь как на ладони. Он любил всех своих жен, относясь к ним с огромной (некоторые говорили — с чрезмерной) нежностью, а Юлию — больше всех. На похоронах, которые, несмотря на возражения Катона, сопровождались государственной церемонией на форуме, он едва смог — сквозь слезы — произнести хвалебную речь покойной, и вообще, судя по всему, дух его был сломлен. Пепел Юлии потом захоронили в мавзолее внутри одного из храмов на Марсовом поле.

Примерно через два месяца после этого Помпей попросил Цицерона прийти, чтобы повидаться с ним, и показал письмо Цезаря, только что полученное. Выразив скорбь по случаю утраты Юлии и поблагодарив Помпея за его соболезнования, Цезарь предложил ему заключить новый брачный союз, на этот раз двойной и потому особенно прочный: он отдаст Помпею в жены внучку своей сестры, Октавию, а тот ему — свою дочь Помпею.

— Как тебе это нравится? — вопросил Помпей Великий. — Я полагаю, варварский воздух Британии помутил его разум! Во-первых, моя дочь уже обручена с Фавстом Суллой — и что я должен ему сказать? «Очень жаль, Сулла, неожиданно появился кое-кто поважнее тебя»? Да и Октавия, конечно, уже замужем, причем за самим Гаем Марцеллом! Каково ему придется, если я украду у него жену? Будь все проклято! Если уж на то пошло, Цезарь сам женат — на этой потаскушке Кальпурнии! Перевернуть столько жизней вверх тормашками, когда место драгоценной малышки Юлии в моей постели еще не остыло! Знаешь, я даже не смог собраться с духом и убрать ее гребни.

Цицерон в кои-то веки вдруг начал защищать Цезаря:

— Уверен, он думает только о прочности государства.

Но Помпей не унимался:

— А я не буду о ней думать! Если я женюсь в пятый раз, то на женщине, которую выберу сам. Что же касается Цезаря, ему придется поискать себе другую невесту.

Цицерон, любивший сплетни, не смог удержаться и пересказал письмо Цезаря нескольким друзьям, взяв с каждого обещание хранить тайну. Само собой, каждый друг поведал о нем своим приятелям, взяв с них точно такую же клятву, и так продолжалось до тех пор, пока брачные предложения Цезаря не начал обсуждать весь Рим. Особенно ярился Марцелл — Цезарь говорил о его жене, как о своем имуществе.

Цезарь смутился, услышав об этих разговорах. Он упрекал Помпея в том, что тот выдал его замыслы, но Помпей не стал оправдываться и, в свою очередь, обвинил Цезаря в неуклюжем подходе к сватовству. В глыбе триумвирата появилась еще одна трещина.

VII

В следующем году, когда в работе сената настал перерыв, Цицерон, как обычно, отправился с семьей в Кумы, чтобы продолжить работу над книгой о государственных делах. Я, конечно же, поехал с ним. Это было незадолго до моего пятидесятого дня рождения.

Большую часть своей жизни я наслаждался отменным здоровьем, но теперь, когда мы добрались до холодных высот Арпина и сделали там остановку, я начал дрожать и на следующее утро едва мог двигать руками и ногами. Когда я попытался продолжить путь вместе с остальными, то потерял сознание, и меня отнесли в кровать. Цицерон был невероятно добр ко мне. Он отложил отъезд в надежде, что я поправлюсь, но моя лихорадка усугубилась, и впоследствии мне рассказали, что он провел долгие часы у моей постели. Он все-таки был вынужден оставить меня в том месте, велев домашним рабам заботиться обо мне так же, как о нем самом, а два дня спустя написал мне из Кум, сообщая, что посылает своего доктора-грека, Андрика, и повара: «Если любишь меня, береги здоровье и, когда вполне поправишься, приезжай к нам. Будь здоров»[99].

Андрик дал мне слабительное и пустил кровь, а повар готовил изысканные яства, но я был слишком болен, чтобы их есть. Цицерон постоянно писал мне. «Твое здоровье невероятно беспокоит меня; если ты освободишь меня от этой тревоги, я освобожу тебя от всяких забот. Я написал бы больше, если бы считал, что ты уже в состоянии охотно читать. Все свои способности, которые я ставлю очень высоко, употреби на то, чтобы сберечь себя для меня и себя самого. Еще и еще прошу тебя лечиться тщательно».

Спустя неделю или около того лихорадка ослабла, но было уже слишком поздно отправляться в Кумы. Хозяин предложил присоединиться к нему в Формиях, когда он будет возвращаться в Рим. «Постарайся, мой Тирон, чтобы я там нашел тебя окрепшим. Мои или, вернее, наши скромные занятия замерли от тоски по тебе. Аттик находится у меня; он весел и доволен. Он пожелал послушать наши сочинения, я сказал, что без тебя все у меня немо. Приготовься снова служить нашим музам. К назначенному сроку мои обещания будут выполнены. Постарайся совсем поправиться. Вскоре я буду рядом с тобой. Будь здоров».

«Я освобожу тебя от всяких забот», «К назначенному сроку мои обещания будут выполнены». Я перечитывал письма Цицерона снова и снова, пытаясь понять эти два предложения, и решил: видно, он сказал мне что-то, когда я был в бреду, а я не запомнил, что именно.

Как и было условлено, я появился на вилле в Формиях после полудня в двадцать восьмой день апреля, в мой пятидесятый день рождения. Погода была отнюдь не благоприятной — холодной и ветреной, с моря то и дело приходили порывы дождя. Я все еще чувствовал слабость и ускорил шаг, стараясь побыстрее войти в дом, чтобы не промокнуть до костей. От этого небольшого усилия у меня закружилась голова.

Дом казался заброшенным, и я задумался: может, я неправильно понял данные мне указания? Я переходил из комнаты в комнату, пока не услышал в триклинии сдавленный мальчишеский смех. Отодвинув занавеску, я обнаружил, что триклиний забит людьми, пытающимися сохранить тишину: там были Цицерон, Теренция, Туллия, Марк, юный Квинт Цицерон, все домашние рабы и (что еще более странно) — претор Гай Марцелл со своими ликторами. Тот самый благородный Марцелл, чью жену Цезарь собирался подарить Помпею, — у него была вилла неподалеку.

При виде моего удивленного лица все они начали смеяться, а потом Цицерон взял меня за руку и повел на середину комнаты, в то время как остальные расступились. Я почувствовал, как у меня подгибаются колени.

Марцелл громко спросил:

— Кто желает в этот день освободить своего раба?

Цицерон ответил:

— Я желаю.

— Ты законный его владелец?

— Да.

— На каком основании он должен быть освобожден?

— Он выказал великую верность и с тех пор, как родился в рабстве, образцово служил нашей семье, в особенности мне, а также римскому государству. У него неиспорченный нрав, и он заслуживает свободы.

Марцелл кивнул:

— Можешь приступить.

Ликтор коснулся прутом моей головы. Цицерон шагнул, встав передо мной, схватил меня за плечи и произнес краткие, полагающиеся в этом случае слова:

— Этот человек должен быть свободным.

В глазах его стояли слезы, в моих тоже.

Он ласково повернул меня, пока я не оказался к нему спиной, а потом отпустил — так отец выпускает ребенка, чтобы тот сделал первые шаги.

Мне трудно описать радость освобождения. Квинт выразил это лучше, написав мне из Галлии: «Я не мог бы быть более счастливым, мой дорогой Тирон, поверь мне. Прежде ты был нашим рабом, но теперь ты наш друг».

Внешне в моей жизни почти ничего не изменилось. Я продолжал жить под крышей Цицерона и выполнять прежние обязанности. Но в душе я стал другим человеком. Я сменил тунику на тогу — громоздкое одеяние, тяжелое и неудобное, которое я носил, однако, с величайшей гордостью, — и впервые начал строить собственные замыслы: принялся составлять обширный словарь символов и сокращений, использовавшихся в моей скорописи, вместе с указаниями по ее применению, и сделал набросок книги по латинской грамматике. А еще я возвращался к своим сундукам с записками всегда, когда выдавался свободный час, и выписывал самые забавные или умные изречения Цицерона, которые заносил на папирус в течение многих лет. Тот горячо одобрил мысль о составлении сборника, свидетельствующего о его остроумии и мудрости. Теперь после удачного высказывания он часто останавливался и говорил:

— Запиши это, Тирон, для твоего сборника.

Постепенно возникла негласная договоренность: если я переживу его, то сочиню его жизнеописание.

Однажды я спросил, почему он ждал так долго, чтобы освободить меня, и почему решил сделать это именно тогда. Цицерон ответил:

— Ты же знаешь, я могу быть себялюбивым и полностью полагаюсь на тебя. Я думал: «Если я его освобожу, что помешает ему уехать или отдать свою верность Цезарю, или Крассу, или еще кому-нибудь? Они бы наверняка дорого заплатили ему за все, что он обо мне знает». А когда ты заболел в Арпине, я понял, как несправедливо будет, если ты умрешь в рабстве, и поэтому дал тебе обещание. Правда, тебя слишком лихорадило, чтобы ты понял мои слова. Если когда-нибудь существовал человек, достойный быть свободным, так это ты, дорогой Тирон. Кроме того, — добавил он, подмигнув, — теперь у меня нет тайн, которые можно продать.

Как бы сильно я его ни любил, мне тем не менее хотелось закончить дни под собственной крышей. Я кое-что скопил, а теперь еще и получал жалованье, поэтому не без оснований мечтал о покупке небольшого хозяйства рядом с Кумами, где можно было бы держать несколько коз и цыплят и выращивать собственный виноград и оливки. Однако я боялся одиночества. Положим, я мог отправиться на рынок рабов и приобрести себе спутницу, но мысль об этом отталкивала меня. Я знал, с кем хочу разделить свою мечту о будущей жизни: с Агатой, рабыней-гречанкой, которую встретил у Лукулла. Я попросил Аттика выкупить ее от моего имени перед тем, как отправился в изгнание с Цицероном, и Аттик подтвердил, что выполнил мою просьбу и она сделалась свободной. Но хотя я наводил справки о том, что же сталось с Агатой, и, проходя по Риму, всегда высматривал ее, она растворилась в многолюдных толпах, на просторах Италии.

Я недолго спокойно наслаждался свободой. Исполинские события посмеялись над моими скромными замыслами, как и над замыслами всех остальных. Как говорит Плавт, «на что бы ни надеялся разум, будущее — в руках богов».

Несколько месяцев спустя после моего освобождения, в месяц, который тогда назывался квинтилием, хотя теперь его требуют называть июлем[100], я торопливо шел по Священной дороге, пытаясь не наступить на полу своей новой тоги, как вдруг увидел перед собой толпу. Люди стояли совершенно неподвижно — не замечалось оживления, какое бывало всегда, когда на белой доске вывешивали новости об одной из побед Цезаря. Я тут же подумал, что он, наверное, потерпел ужасное поражение, и, присоединившись к толпе, спросил стоящего впереди человека, что происходит. Тот с раздражением оглянулся через плечо и встревоженно пробормотал:

— Красса убили.

Я еще некоторое время побыл там, выясняя те немногие подробности, которые были известны, а потом поспешил обратно, чтобы рассказать обо всем Цицерону, который работал в своей комнате для занятий. Я выпалил новость, и он быстро встал, будто не мог выслушивать сидя такое важное известие.

— Как это случилось?

— Сообщают, что в битве — в месопотамской пустыне, рядом с городом под названием Карры.

— А его войско?

— Побеждено… Уничтожено.

Цицерон несколько мгновений глядел на меня, потом крикнул, чтобы раб принес его обувь, другому же велел подать носилки. Я спросил, куда он собирается.

— Повидаться с Помпеем, конечно, — ответил мой бывший хозяин. — Иди со мной.

Об исключительном положении Помпея говорило то обстоятельство, что всякий раз, когда государство переживало крупные потрясения, именно к его дому стекались люди — будь то обычные граждане, которые в тот день сбивались на улицах в толпы, молчаливые и настороженные, или наиболее уважаемые сенаторы, которые прибывали в носилках и отправлялись во внутренние покои, сопровождаемые помощниками Помпея. По воле случая оба новоизбранных консула, Кальвин и Мессала, были обвинены во взятках и не могли приступить к исполнению своих обязанностей. Вместо них присутствовали видные сенаторы, не занимавшие каких-либо должностей, в том числе старейшие из бывших консулов — Котта, Гортензий и Курион Старший — и выдающиеся молодые люди вроде Агенобарба, Сципиона и Марка Эмилия Лепида.

Помпей руководил совещанием. Никто не знал востока империи лучше него: в конце концов, он завоевал солидную его часть. Он объявил, что совсем недавно пришло сообщение от легата Красса, Гая Кассия Лонгина, который сумел уйти из вражеских владений и вернуться в Сирию. Если все согласны, сказал Помпей, он сейчас прочтет донесение.

Кассий был суровым, строгим человеком («бледным и худым», как позже посетовал Цезарь), не имевшим склонности к хвастовству или лжи, поэтому известие выслушали с величайшим уважением. Согласно Кассию, парфянский царь Ород Второй накануне вторжения послал к Марку Крассу гонца, сказав, что желает сжалиться над ним, старым человеком, и разрешает ему мирно вернуться в Рим. Но Красс хвастливо ответил, что даст свой ответ в парфянской столице, Селевкии. Гонец залился смехом и показал на повернутую вверх ладонь своей руки со словами: «Скорее вот здесь вырастут волосы, Красс, чем ты увидишь Селевкию!»

Римские силы состояли из семи легионов и восьми тысяч конников и лучников. Солдаты навели мост через Евфрат близ Зевгмы. Это произошло во время грозы, что само по себе было плохим предзнаменованием. А затем, во время обычного жертвоприношения, призванного умиротворить богов, Красс уронил на песок внутренности жертвенного животного. Он попытался превратить это в шутку: «Такое случается со стариками, парни, но я все еще могу крепко стиснуть рукоять своего меча!» — но солдаты застонали, вспоминая проклятия, которыми сопровождался их уход из Рима.

«Они уже чувствовали, что обречены, — писал Кассий. — За Евфратом мы углубились в пустыню, со скудными запасами воды и без ясного представления о направлении и цели. Земля была непроторенная, плоская, без единого живого дерева, дающего тень. Мы брели пятьдесят миль с полными тюками по мягкому песку, через пустынные бури, во время которых сотни наших людей пали от жажды и зноя. Потом мы добрались до реки под названием Балисс. Здесь наши разведчики впервые заметили вражеские отряды на другом берегу. По приказу Марка Красса в полдень мы переправились через реку и пустились в погоню. Но к тому времени враг снова исчез из виду. Мы шагали еще несколько часов, пока не очутились посреди диких мест. Внезапно со всех сторон послышался звон литавр. В тот же миг, так, словно они выскочили прямо из песка, отовсюду поднялись бесчисленные орды конных лучников. За ними виднелись шелковые знамена Силлака, парфянского полководца.

Марк Красс, несмотря на советы более опытных центурионов, приказал солдатам построиться в виде одного большого квадрата — двадцать когорт в поперечнике. Потом наши лучники были посланы вперед, чтобы стрелять по врагу. Однако вскоре им пришлось отступить из-за значительного превосходства парфян в численности и скорости. Парфянские стрелы учинили большое кровопролитие в наших сомкнутых рядах. И смерть не приходила легко и быстро. Наши люди корчились в судорогах и муках, когда в них ударяли стрелы; они переламывали древки в ранах, а потом раздирали свою плоть в попытках вырвать зазубренные наконечники, пронзавшие их вены и мускулы. Многие умерли подобным образом, и даже выжившие были не в состоянии сражаться. Их руки были пригвождены к щитам, а ноги — к земле, так что они не могли ни бежать, ни защищаться. Всякая надежда на то, что этот убийственный дождь иссякнет, растаяла при виде караванов тяжело груженных верблюдов, подвозивших к полю боя новые стрелы.

Понимая, что вскоре войско могут полностью уничтожить, Публий Красс попросил у отца разрешения взять свою конницу, а также некоторое число пехотинцев и лучников — и прорвать окружающий строй. Марк Красс одобрил этот замысел.

Предназначенный для прорыва шеститысячный отряд двинулся вперед, и парфяне быстро отступили. Но хотя Публию дали прямой приказ не преследовать врага, он ослушался. Его люди, наступая, скрылись из вида главных сил, после чего парфяне появились вновь — позади них. Публия быстро окружили, и он отвел своих людей к узкому песчаному холму, где они представляли собой легкую мишень.

И вновь лучники врага сделали свою убийственную работу. Понимая, что положение безнадежно, и страшась плена, Публий попрощался со своими людьми и велел им позаботиться о собственной безопасности. Потом, поскольку он не мог двигать рукой, которую проткнула стрела, сын Красса подставил бок своему щитоносцу и приказал пронзить его мечом. Большинство центурионов Публия последовали его примеру и покончили с собой.

Как только парфяне опрокинули римские порядки, они отрезали голову Публию и насадили ее на копье. Потом доставили голову обратно, туда, где стояли главные силы римлян, и ездили взад-вперед вдоль нашего строя, насмехаясь над Крассом и предлагая ему посмотреть на сына.

Видя, что произошло, Красс обратился к нашим людям с такими словами: „Римляне, это мое личное горе. Но вы, оставшиеся целыми и невредимыми, воплощаете в себе великую судьбу и славу Рима. А теперь, если у вас есть хоть сколько-нибудь жалости ко мне, потерявшему лучшего на свете сына, докажите это, обрушив свою ярость на врага“.

К сожалению, люди не обратили внимания на его слова. Напротив, это зрелище сломило дух римлян и отняло у них все силы, больше всех прочих ужасных событий. Избиение при помощи стрел возобновилось, и все войско наверняка было бы уничтожено, если бы не опустилась ночь и парфяне не отступили, крича, что дадут Крассу погоревать о сыне, а к утру вернутся, чтобы покончить с нами.

У нас появилась надежда. Марк Красс, обессиленный от горя и отчаяния, больше не мог отдавать приказы, поэтому я принял на себя начальствование над войском, и в тишине, под покровом тьмы, люди, способные идти, быстро прошли до города Карры. На поле боя, испуская невероятно жалобные крики и мольбы, лежали около четырех тысяч оставленных нами раненых, которых парфяне на следующий день либо перебили, либо взяли в рабство.

В Каррах мы разделились. Я во главе пятисот человек двинулся в сторону Сирии, а Марк Красс повел остальных выживших к горам Армении. Донесения разведки показали, что у крепости Синнака он столкнулся с войском, возглавляемом подданным парфянского царя, и ему предложили перемирие. Из-за бунта легионеров Марку Крассу пришлось двинуться вперед и начать переговоры, хотя он считал, что это ловушка. Он пошел, но повернулся и произнес такие слова: „Призываю всех вас, находящихся здесь римских центурионов, быть свидетелями того, что меня принуждают идти туда. Вы видите, какое позорное и жестокое обращение я вынужден терпеть. Но если вы спасетесь и доберетесь домой невредимыми, расскажите всем, что Красс погиб из-за того, что был обманут врагом, а не из-за того, что его сдали парфянам его же соотечественники“.

Таковы его последние слова, известные нам. Он был убит вместе с начальниками легионов. Впоследствии мне сообщили, что Силлак лично доставил царю Парфии его отрубленную голову, когда ставили „Вакханок“ Еврипида, и этой головой воспользовались для нужд представления. Затем царь велел влить в рот Красса расплавленное золото, заметив: „Пресыться тем металлом, до которого ты был так жаден при жизни“.

Я жду приказаний сената».

Когда Помпей закончил чтение, наступила тишина. Наконец Цицерон спросил:

— Можно узнать, сколько людей мы потеряли?

— По моим подсчетам, тридцать тысяч.

Среди собравшихся сенаторов пронесся стон уныния. Кто-то заметил, что, если все так и есть, это самое тяжелое поражение с тех пор, как Ганнибал уничтожил римское войско при Каннах сто пятьдесят лет тому назад.

— Сказанное здесь, — сказал Помпей, помахав донесением Кассия, — не должно покинуть стен этой комнаты.

— Согласен, — ответил Цицерон. — Откровенность Кассия похвальна, пока она не публична, но для народа надо приготовить что-нибудь менее тревожное, подчеркнув храбрость наших легионеров и их начальников.

Сципион, который был тестем Публия, добавил:

— Да, все они погибли героями — вот о чем мы должны всем рассказать. Именно это я и расскажу своей дочери. Бедная девочка овдовела в девятнадцать лет.

— Передай ей мои соболезнования, — сказал Помпей.

Потом заговорил Гортензий. Бывшему консулу давно перевалило за шестьдесят, и он почти удалился от дел, но к нему все еще уважительно прислушивались.

— И что дальше? — оглядел он присутствующих. — Предположим, парфяне на этом не остановятся. Зная о нашей слабости, они в отместку вторгнутся в Сирию. Мы едва сможем собрать легион для ее защиты, и у нас нет там наместника.

— Я предлагаю назначить Кассия исполняющим обязанности наместника, — сказал Помпей. — Он тверд и не щадит своих сил — именно то, что требуется в час испытаний. Что же касается солдат… Он должен будет набрать на месте новое войско и обучить его.

Домиций Агенобарб, никогда не упускавший возможности сделать подкоп под Цезаря, заметил:

— Все наши лучшие бойцы сейчас в Галлии. У Цезаря есть десять легионов — это очень много. Почему бы не приказать ему послать пару легионов в Сирию, чтобы заткнуть брешь?

При упоминании Цезаря в комнате ощутимо повеяло враждебностью.

— Он сам набрал свои легионы, — напомнил Помпей. — Я согласен, что они были бы полезнее на востоке. Но он считает, что эти люди принадлежат ему.

— Тогда следует напомнить Цезарю, что они — не его собственность. Они существуют для того, чтобы служить республике, а не ему, — возразил Агенобарб.

Впоследствии Цицерон сказал, что, только глядя на сенаторов, энергично кивавших в знак согласия, он понял истинное значение гибели Красса.

— Дорогой Тирон, чему мы научились, пока писали нашу книгу «О государстве»? — усмехнулся он. — Раздели власть в государстве на три части — и наступит равновесие, раздели ее на две — и рано или поздно одна сторона непременно захочет возобладать над другой. Таков закон природы. Каким бы бесчестным ни был Красс, он, по крайней мере, помогал сохранять равновесие между Помпеем и Цезарем. Но кто будет делать это после его смерти?

Итак, мы стали двигаться к величайшему несчастью. Временами Цицерон был достаточно проницателен, чтобы видеть это.

— Подходит ли государственное устройство, установленное несколько веков назад для замены монархии и основанное на народном ополчении, для управления империей, раздвинувшей свои границы так, что его создатели и мечтать об этом не могли? — спрашивал он меня. — Или постоянное войско и приток непостижимых богатств неизбежно должны уничтожить наше народовластие?

В другие же дни он считал эти пророчества чересчур мрачными и возражал сам себе: в прошлом республика претерпевала всякого рода бедствия — вторжения, революции, гражданские войны — и всегда выживала; почему же на сей раз все должно быть иначе?

Но все было иначе.

На выборах того года всеобщее внимание было приковано к двум участникам: Клодий рвался в преторы, а Милон добивался консульства. Такого насилия и подкупа при подготовке к выборам город еще не видывал, и голосование все время откладывалось. Уже больше года в республике не было законно избранных консулов. Сенатом руководили интеррексы[101], зачастую — ничтожества, имевшие лишь пятидневные полномочия. Знаменательно, что консульские фасции поместили в храм Либитины, богини смерти[102].

«Поспеши обратно в Рим, — писал Цицерон Аттику, находившемуся в очередной деловой поездке. — Приезжай и посмотри на пустую оболочку, оставшуюся от настоящей старой республики, которую мы когда-то знали».

Признаком того, насколько отчаянный оборот приняли события, стало то, что Цицерон возложил все свои надежды на Милона, который был полной противоположностью ему: грубый, жестокий, не обладавший красноречием и не имевший опыта в государственных делах, если не считать устройства гладиаторских игр, призванных приводить в восторг голосующих, причем он разорился на этом. Милон перестал быть нужен Помпею, который не имел с ним ничего общего и поддерживал его противников, Сципиона Назику и Плавтия Гипсея. Но Цицерон все еще нуждался в нем. «Все свое рвение, все усилия, заботу, настойчивость, помыслы и, наконец, весь свой ум я направил и обратил на консульство Милона»[103], — сообщал он в одном письме. Цицерон видел в этом человеке самую действенную преграду тому, чего он страшился больше всего, — избранию Клодия консулом.

Во время подготовки к выборам Цицерон часто просил меня оказать Милону какую-нибудь небольшую услугу. Например, я копался в свитках и составлял списки наших старых сторонников, чтобы Цицерон мог собрать голоса. Я также устраивал встречи Милона с клиентами Цицерона в помещениях различных триб и даже доставил ему мешки с деньгами, добытые Цицероном у богатых жертвователей.

Однажды — дело было уже в новом году — Цицерон попросил меня в порядке одолжения присмотреть за тем, как Милон готовится к выборам.

— Говоря начистоту, я боюсь, что он проиграет, — признался он. — А ты знаком с выборами так же хорошо, как и я. Понаблюдай за ним и за избирателями. Посмотри, нельзя ли сделать что-нибудь, чтобы улучшить его перспективы. Если он проиграет и победит Клодий… Ты же знаешь, для меня это будет страшным бедствием.

Не стану притворяться, будто поручение привело меня в восторг, но я выполнил просьбу Цицерона и в восемнадцатый день января появился у дома Милона, стоявшего на самом крутом склоне Палатина, за храмом Сатурна. Снаружи собрались граждане, не выказывавшие особого воодушевления, но кандидата в консулы нигде не было видно. Тут я понял, что консульство Милона и вправду под угрозой. Если человек решает участвовать в выборах и чувствует, что может победить, он работает ежечасно и ежедневно. Но Милон не выходил из дома до середины утра, а когда появился, то первым делом отвел меня в сторону, чтобы пожаловаться на Помпея: дескать, тот сказал, что нынче утром принимает Клодия в своем альбанском имении.

— Неблагодарность этого человека просто невероятна! — возмущался он. — Помнишь, раньше он до того боялся Клодия и его шайки, что не осмеливался высунуть нос за дверь, пока я не привел своих гладиаторов, чтобы очистить улицы от этих громил? А теперь он взял змея под свой кров, но даже не пожелал мне доброго утра!

Я посочувствовал ему — все мы знали, каков Помпей: великий человек, но всецело поглощенный самим собой. Однако потом я осторожно попытался перевести разговор на подготовку к выборам. День голосования уже близок, напомнил я ему. Где Милон намерен провести эти драгоценные последние часы?

— Сегодня, — объявил мой собеседник, — я отправляюсь в Ланувий, в отчий дом моего приемного деда.

Я едва мог поверить своим ушам.

— Ты покидаешь Рим перед самым днем голосования?!

— Да это всего двадцать миль! В храм Юноны-спасительницы должны назначить новую жрицу. Это божество того города, значит церемония будет грандиозной — вот увидишь, туда придут сотни избирателей.

— Все равно эти избиратели наверняка уже преданы тебе, учитывая, что твоя семья связана с тем городом. Так не лучше ли провести время, занимаясь теми, кто еще колеблется?

Но Милон отказался это обсуждать, причем с такой резкостью, что теперь, оглядываясь назад, я гадаю: не оставил ли он надежду победить в загонах для голосования, решив вместо этого отправиться на поиски неприятностей? В конце концов, Ланувий тоже находился в Альбанских горах, и дорога туда шла чуть ли не мимо ворот дома Помпея. Наверное, Милон счел, что есть большая вероятность встретиться по дороге с Клодием, а это было бы удобным случаем затеять желанную для него драку.

К тому времени, как мы выступили, Милон собрал большую вереницу повозок с поклажей и слугами, сопровождаемых его всегдашним отрядом из рабов и гладиаторов, вооруженных мечами и дротиками. Сам он возглавлял эту зловещую колонну, сев в повозку вместе со своей женой Фавстой. Он пригласил меня присоединиться к ним, но я предпочел терпеть неудобства, двигаясь верхом, лишь бы не ехать с двумя супругами, чьи бурные отношения были печально известны всему Риму.

Мы направились по Аппиевой дороге под грохот копыт, высокомерно вынуждая всех убираться с нашего пути — что опять-таки, как отметил я, не способствовало приобретению голосов, — и часа через два, как и следовало ожидать, на окраине Бовилл повстречались с Клодием, направлявшимся в противоположную сторону, то есть в Рим. Клодий сидел на коне, и его сопровождало около тридцати человек — они были вооружены гораздо хуже соратников Милона, и их было гораздо меньше. Я был в середине колонны, и, когда Клодий проехал мимо, наши глаза встретились. Он прекрасно знал меня как письмоводителя Цицерона и, конечно, испепелил меня взглядом.

Свита Клодия следовала за ним. Я отвел глаза, так как мне очень не хотелось неприятностей. Но несколько мгновений спустя позади меня раздался крик, а потом — звон железа о железо. Повернувшись, я увидел, что наши гладиаторы, замыкавшие шествие, схватились с несколькими людьми Клодия. Сам Клодий уже проехал чуть дальше по дороге. Он сдержал коня и обернулся, и в это мгновение Биррия, гладиатор, иногда служивший телохранителем Цицерону, метнул в него короткое копье. Оно не попало прямо в Клодия, но задело его бок, когда он поворачивался, и чуть не вышибло его из седла. Зазубренный наконечник глубоко вошел в тело. Клодий удивленно посмотрел на копье, завопил и обеими руками схватился за древко; его отбеленная тога стремительно становилась темно-красной от крови.

Телохранители Клодия пришпорили лошадей и окружили его. Наши люди остановились. Я заметил, что мы недалеко от таверны — той самой, в которой, по причудливому стечению обстоятельств, забирали наших лошадей в ночь бегства Цицерона из Рима.

Милон выпрыгнул из повозки с обнаженным мечом и пошел по обочине дороги — посмотреть, что происходит. Все наши начали спешиваться. К этому времени спутники Клодия уже вытащили копье из его бока и теперь помогали ему идти к таверне. Он был в сознании и даже кое-как брел, поддерживаемый под руки.

Тем временем приверженцы Милона и Клодия, образовав небольшие кучки, сошлись врукопашную на дороге и в близлежащем поле, отчаянно рубясь верхом или пешими; настала такая сумятица, что я сперва не мог отличить своих от чужих. Но постепенно я понял, что наши побеждают, так как их было втрое больше. Я увидел, как некоторые из людей Клодия, отчаявшись одержать победу, подняли руки в знак того, что сдаются, или упали на колени, а другие просто бросили оружие, повернулись и побежали или поскакали галопом. Никто не стал их преследовать.

Битва окончилась. Милон, подбоченившись, осмотрел место резни, а затем знаком велел Биррии и остальным привести Клодия из таверны.

Я слез с лошади, не представляя, что произойдет дальше, и пошел к Милону. В этот миг из таверны донесся крик — вернее, страшный вопль, — и четыре гладиатора вынесли Клодия, держа его за руки и за ноги. Милону предстояло решить, что делать: оставить его в живых и ощутить последствия своего выбора или убить и разом покончить со всем этим?

Клодия положили на дорогу у ног Милона. Тот взял копье у стоявшего рядом человека, провел большим пальцем по наконечнику, проверяя, насколько он остер, и приставил его к груди Клодия, после чего ухватился за древко и изо всех сил вонзил копье в тело. Изо рта несчастного хлынула кровь. После этого все по очереди стали рубить туловище Клодия, но я не мог смотреть на это.

Я не был наездником, но проскакал обратно до Рима с такой скоростью, какой гордился бы конник. Понукая измученную лошадь, чтобы та поднималась по Палатину, я понял, что во второй раз за полгода приношу Цицерону весть о том, что его враг — на этот раз злейший — мертв.

Услышав об этом, тот ни одним движением или взглядом не выказал удовольствия. Холодный как лед, он размышлял о чем-то, а потом побарабанил пальцами и спросил:

— Где сейчас Милон?

— Полагаю, отправился в Ланувий, на празднества, как и собирался, — ответил я.

— А где тело Клодия?

— Когда я видел его в последний раз, оно все еще лежало у дороги.

— Милон не сделал никаких попыток его спрятать?

— Нет, он сказал, что в этом нет смысла: было множество свидетелей.

— Вероятно, так и есть… Это оживленное место. Многие видели тебя?

— Вряд ли. Клодий меня узнал, но остальные — нет.

Цицерон растянул губы в жесткой улыбке:

— По крайней мере, нам больше не надо беспокоиться из-за Клодия. — Затем он обдумал все и кивнул. — Хорошо… Хорошо, что тебя не видели. Думаю, будет лучше, если мы условимся, что ты пробыл здесь со мной целый день.

— Почему?

— Для меня разумнее всего не впутываться в это дело, даже косвенным образом.

— Полагаешь, у тебя будут неприятности из-за него?

— О, я почти уверен в этом! Вопрос лишь в том, насколько большие…

Мы стали ждать, когда весть о случившемся достигнет Рима. В угасающем свете дня я понял, что не могу выкинуть из головы образ Клодия, умирающего, как заколотая свинья. Я и раньше видел, как умирают люди, но впервые стал свидетелем того, как человека убивают на моих глазах.

Примерно за час до наступления темноты где-то неподалеку раздался пронзительный женский крик. Женщина вопила и вопила — ужасные, какие-то потусторонние завывания. Цицерон подошел к двери на террасу, открыл ее и прислушался.

— Если не ошибаюсь, — рассудительно сказал он, — госпожа Фульвия узнала, что стала вдовой.

Он послал слугу на холм — выяснить, что происходит. Тот вернулся и доложил, что тело Клодия доставили в Рим на носилках, принадлежащих сенатору Сексту Тедию, который обнаружил труп возле Аппиевой дороги. Клодия принесли в его дом и положили перед Фульвией. В горе и в ярости она сорвала с него все, кроме сандалий, посадила его возле дома и теперь сидела рядом с ним на улице под горящими факелами, крича, что все должны прийти и посмотреть, как обошлись с ее мужем.

— Она хочет собрать толпу, — сказал Цицерон и велел, чтобы в эту ночь охрану дома удвоили.

На следующее утро было решено, что Цицерону, как и другим известным сенаторам, слишком опасно выходить на улицу. Мы наблюдали с террасы, как огромная толпа, возглавляемая Фульвией, провожает на форум похоронные носилки с телом, которое положили на ростру, а потом мы слышали, как соратники Публия Клодия пытаются разъярить плебеев. Произнеся горькие славословия, скорбящие ворвались в здание сената и внесли туда тело Клодия, а после через форум вернулись к Аргилету и начали вытаскивать из лавок книготорговцев скамьи, столы и сундуки, полные книг. К своему ужасу, мы поняли, что они сооружают погребальный костер.

Около полудня из маленьких окон, прорубленных высоко в стенах здания сената, заструился дым. Простыни оранжевого пламени и клочки горящих книг кружили на фоне неба, а изнутри раздавался ужасный непрерывный рев, словно там открылся выход из подземного царства. Спустя час крыша раскололась от края до края, тысячи черепиц и обломков горящего дерева беззвучно упали внутрь и скрылись из виду. На несколько мгновений воцарилась странная тишина, после чего до нас, как горячий ветер, донесся грохот падения.

Темное облако дыма, пыли и пепла несколько дней висело над срединными кварталами Рима, пока его не смыло дождем. Так смертные останки Публия Клодия Пульхра и древнее здание собрания, которое он оскорблял всю свою жизнь, вместе исчезли с лица земли.

VIII

Уничтожение Курии сильнейшим образом подействовало на Цицерона. На следующий день он отправился туда со множеством телохранителей, сжимая крепкую палку, и принялся бродить вокруг дымящихся руин. Почерневшие кирпичи все еще были теплыми на ощупь. Ветер выл вокруг зияющих брешей, время от времени над нашими головами сдвигался какой-нибудь обломок и падал с тихим стуком в медленно сносимый ветром пепел. Этот храм стоял тут шестьсот лет — свидетель величайших мгновений римской и своей собственной истории, — а теперь исчез меньше чем за полдня.

Все, включая Цицерона, решили, что Милон отправится в добровольное изгнание или, во всяком случае, будет держаться как можно дальше от Рима. Но они не знали, насколько он дерзок. Какое там затаиться! Взяв с собой еще больше гладиаторов, Милон в тот же день вернулся в город и заперся в своем доме.

Объятые горем приверженцы Клодия немедленно осадили его, но их легко отогнали стрелами. Тогда они отправились на поиски менее грозной твердыни, на которую можно было бы излить свою ярость, и избрали целью дом интеррекса Марка Эмилия Лепида.

Лепиду исполнилось всего тридцать шесть, он еще не был даже претором, но входил в коллегию понтификов, и в отсутствие избранных консулов этого было достаточно, чтобы временно сделать его главным магистратом. Ущерб, нанесенный собственности Лепида, был невелик — нападающие лишь разломали свадебное ложе его жены и уничтожили ткань, которую она ткала, — но нападение вызвало смятение среди сенаторов.

Лепид, всегда полный достоинства, выжал из этого случая все, что мог, и это стало началом его возвышения. Цицерон говаривал, что Лепид — самый удачливый политик из всех, кого он знал: стоит ему испортить какое-нибудь дело — и на него сыплется дождь наград. «Он велик в своей посредственности». Молодой интеррекс потребовал, чтобы сенат собрался за городскими стенами, на Марсовом поле, в новом театре Помпея Великого (большой зал среди огромного скопления построек, который полагалось освятить по такому случаю), — и пригласил самого Помпея присутствовать при этом.

Это случилось спустя три дня после того, как сгорело здание сената.

Помпей принял предложение Лепида, покинув свой дворец с двумя сотнями легионеров в полном боевом порядке, и устремился вниз по холму. Он показывал свою силу на законных основаниях, поскольку обладал военным империем, как наместник Испании, — и все-таки со времен Суллы в Риме не видали ничего подобного. Оставив легионеров сторожить портик театра, он вошел внутрь и скромно принялся слушать, как его сторонники требуют назначить своего вождя диктатором на шесть месяцев, дабы он мог принять меры для восстановления порядка: созвать со всей Италии солдат, пребывавших в запасе, установить в Риме запретный час, отложить приближавшиеся выборы и предать суду убийц Клодия.

Цицерон тут же разглядел опасность и встал, чтобы выступить.

— Никто не уважает Помпея больше, чем я, — начал он, — но мы должны быть осторожны, чтобы не сделать работу наших врагов за них. Утверждать, что ради сохранения наших свобод мы должны временно отказаться от наших свобод, что ради спокойного проведения выборов мы должны отменить выборы, что ради защиты от диктатуры мы должны назначить диктатора, — что это за ход мыслей? У нас есть расписание выборов. У нас есть кандидаты. Подготовка к выборам закончена. Лучший способ показать, что мы уверены в своих учреждениях, — дать им работать как обычно и выбрать магистратов так, как учили в былые времена наши предки.

Помпей кивнул так, будто он сам не мог бы выразиться по этому вопросу лучше, и в конце заседания устроил пышное представление, поздравляя Цицерона со стойкой защитой римского государственного устройства. Но одурачить того не удалось. Он прекрасно видел, что затевает триумвир.

Тем же вечером Милон явился к Цицерону на военный совет. Там присутствовал также Руф, ставший трибуном, — давний сторонник и близкий друг Милона. Снизу, из долины, доносились звуки драки, там лаяли псы и время от времени кто-то кричал, а потом через форум пробежали люди с пылающими факелами. Но большинство граждан боялись соваться на улицу и оставались за своими дверями, запертыми на засов.

Милон, похоже, думал, что должность уже у него в кармане. В конце концов, он избавил государство от Клодия, за что порядочные люди были ему благодарны, а сожжение здания сената и насилие на улицах привели в ужас большинство избирателей.

— Я тоже думаю, Милон, что, если бы голосование состоялось завтра, ты бы точно победил, — сказал Цицерон. — Но голосования не будет. Помпей позаботится об этом.

— Да как он сможет?

— Он использует подготовку к выборам как прикрытие, чтобы запугать людей и вынудить сенат и народ обратиться к нему с просьбой отменить выборы.

— Он водит всех за нос, — сказал Руф. — У него нет такой власти.

— О, у него есть власть, и он это знает, — возразил Цицерон. — Все, что он должен делать, — это не уступать и ждать, когда все придет само.

Милон и Руф отмахнулись от страхов Цицерона, считая, что старик тревожится попусту, и на следующий день с новой силой возобновили подготовку к выборам. Но тот был прав: обстановка в Риме была слишком беспокойной, чтобы устраивать голосование обычным порядком, и Милон угодил в ловушку, расставленную Помпеем.

Однажды утром, вскоре после их встречи, Цицерон получил срочный вызов к Помпею. Он обнаружил дом великого человека в кольце солдат, а самого Помпея нашел в возвышенной части сада, причем тот удвоил число своих телохранителей. Вместе с ним в портике сидел человек, которого Помпей представил как Лициния, владельца маленькой таверны рядом с Большим цирком. Триумвир велел Лицинию повторить свой рассказ для Цицерона, и тот покорно поведал о том, как подслушал разговор нескольких гладиаторов Милона за стойкой в своем заведении: бойцы замышляли заговор с целью убить Помпея. Поняв, что Лициний подслушивает, они попытались заставить его молчать, пырнув кинжалом: в доказательство он показал небольшую рану прямо под ребрами.

Конечно, как сказал мне впоследствии Цицерон, все это было нелепостью.

— Для начала — ты слышал когда-нибудь о таких слабых гладиаторах? Если подобный человек желает заткнуть тебе рот, ты затыкаешься! — уверенно заявил он.

Но это было не важно. О заговоре в таверне стало известно, и это стало очередным прибавлением к слухам, ходившим теперь о Милоне: он превратил свой дом в склад мечей, щитов и копий, у него по всему городу спрятаны факелы, чтобы сжечь Рим дотла, он перевозит оружие по Тибру в свою виллу в Окрикуле, наемные убийцы, прикончившие Клодия, во время выборов будут охотиться на противников Милона…

Когда сенат собрался в следующий раз, не кто иной, как Марк Бибул, бывший соконсул Цезаря и его давнишний яростный враг, предложил, чтобы в этих чрезвычайных обстоятельствах Помпей стал единственным консулом. Событие, примечательное само по себе, но вдобавок к этому совершенно неожиданно повел себя Катон. Когда он поднялся на ноги, в зале воцарилась тишина.

— Сам бы я не сделал такого предложения, — сказал Катон, — но, поскольку его внесли, предлагаю принять его — как разумную меру, отражающую интересы всех. Хоть какое-нибудь правительство лучше никакого, единственный консул лучше диктатуры, и Помпей станет править мудро с большей вероятностью, чем кто-либо другой.

Услышать такое от Катона было почти невероятно — впервые за всю свою жизнь он сказал «интересы всех», — и никто не выглядел более ошеломленным, чем Помпей. Говорили, что позже он пригласил Катона к себе, желая лично поблагодарить его и попросить стать его советником в государственных делах.

— Ты не должен меня благодарить, — ответил ему Катон, — ведь я сделал лишь то, что считал наилучшим для республики. Если ты пожелаешь поговорить со мной наедине, я, конечно, буду в твоем распоряжении. Но я не скажу тебе с глазу на глаз того, чего не сказал бы где-нибудь еще, и не стану держать язык за зубами на публике, чтобы доставить тебе удовольствие.

Цицерон наблюдал за их сближением, остро предчувствуя беду.

— Почему, по-твоему, люди вроде Катона и Бибула внезапно связали свою судьбу с Помпеем? Думаешь, они поверили во всю эту чепуху о заговоре с целью убить его? Думаешь, они внезапно изменили мнение о нем? — рассуждал он. — Вовсе нет! Они вручили ему исключительную власть потому, что видят в нем свою главную надежду сдержать честолюбие Цезаря. Уверен, Помпей сознает это и верит, что может управлять ими. Но он ошибается. Не забывай, что я его знаю. Его слабость — тщеславие. Они примутся льстить ему, заваливать его властью и почестями, а он даже не будет замечать, что они делают, — и в один прекрасный день станет слишком поздно: они направят его на путь столкновения с Цезарем. И тогда начнется война.

После заседания сената Цицерон отправился на поиски Милона и напрямик заявил ему, что тот должен отказаться от выдвижения в консулы.

— Если ты до наступления темноты пошлешь сообщение Помпею, что отзываешь свою кандидатуру ради народного единства, то сможешь избежать судебного преследования, — предупредил он. — Если же не сделаешь этого, с тобой все кончено.

— Если меня ждет суд, — лукаво ответил Милон, — ты будешь меня защищать?

Я ожидал ответа: «Это невозможно», но Цицерон вздохнул, провел ладонью по волосам и сказал:

— Послушай меня, Милон… Послушай внимательно. Когда я был на самом дне, шесть лет назад, в Фессалонике, ты единственный подарил мне надежду. Поэтому можешь быть уверен: что бы ни случилось, я от тебя не отвернусь. Но умоляю, не допусти этого! Напиши Помпею сегодня же!

Милон обещал подумать, но, естественно, не отступил. Осторожность и здравый смысл оказались бессильны перед безудержным честолюбием, за какие-то полдюжины лет вознесшим его к самой вершине: из владельца гладиаторской школы он сделался почти что консулом. Кроме того, из-за трат на выборы его долг был таким огромным (некоторые говорили о семидесяти миллионах сестерциев), что Милону грозило изгнание, как бы он ни поступил: он ничего бы не выгадал, если бы сдался в те дни. Поэтому Милон продолжил вербовать избирателей, и Помпей сделал безжалостный ход, чтобы уничтожить его, велев начать расследование событий восемнадцатого и девятнадцатого января, включая убийство Клодия, поджог здания сената и нападение на дом Лепида; руководил расследованием Домиций Агенобарб.

Рабов Милона и Клодия подвергли пыткам, чтобы прояснить все обстоятельства. Я боялся, что какой-нибудь бедняга в отчаянии может вспомнить о моем присутствии на месте преступления и это бросит тень на Цицерона. Но, похоже, мне посчастливилось иметь внешность, которую никто не замечает, — может, по этой причине я и выжил, чтобы написать это сочинение, — и обо мне никто не упомянул.

По итогам расследования Милона в начале апреля подвергли суду за убийство, и Цицерон, верный своему слову, был обязан защищать его. Это был единственный раз, когда я видел его полностью обессиленным из-за тревоги. Помпей наводнил срединные улицы города солдатами для обеспечения порядка, но это не успокоило людей — как раз наоборот. Солдаты перекрыли все подступы к форуму и охраняли главные общественные здания. Все лавки были закрыты, в воздухе ощущались напряжение и страх. Помпей лично явился на разбирательство и сел высоко на ступенях храма Сатурна, окруженный своими воинами. Но, несмотря на развертывание всех этих сил, громадной толпе поклонников Клодия, запугивавших участников суда, не препятствовали. Клодианцы глумились и над Милоном, и над Цицероном всякий раз, когда те пытались говорить, и добились того, что защитников трудно было расслышать. Они могли рассчитывать на волнение и возмущение горожан: в пользу обвинения говорили жестокость преступления, вид плачущей вдовы и ее оставшихся без отца детей, но главное, пожалуй, — тот странный ореол святости, приобретаемый любым государственным мужем, даже самым никудышным, чей взлет был внезапно прерван.

На Цицерона, главного представителя защиты, которому согласно особым правилам суда дозволялось говорить всего два часа, возложили почти непосильную задачу. Он не мог притворяться, будто Милон, открыто похвалявшийся сделанным, неповинен в этом преступлении. Некоторые сторонники Милона, такие как Руф, считали, что Цицерон должен поставить убийство ему в заслугу и убеждать, что это вовсе не преступление, а деяние, совершенное ради блага государства. Но Цицерон отказался вооружиться такими умозаключениями.

— Что вы говорите? — возмутился он, когда ему предложили это. — Выходит, любой может быть осужден на смерть без суда и беспрепятственно казнен своими врагами, если это устраивает многих?! Это правило для черни, Руф, именно то, во что верил Клодий, и я отказываюсь стоять в римском суде, приводя такие доводы.

Оставалось одно — заявить, что убийство совершено из самозащиты. Но это плохо согласовывалось с показаниями о том, как Клодия выволокли из таверны и хладнокровно прикончили. И все же такая возможность имелась. Я знал, что Цицерон выигрывал дела, изначально находясь в гораздо худшем положении. Теперь он тоже сочинил хорошую речь, однако в то утро, когда должен был ее прочесть, он проснулся, охваченный ужасной тревогой. Сперва я не обратил на это внимания. Он часто испытывал беспокойство перед важным выступлениями и страдал от рвоты и слабости кишечника. Но тем утром дело было в другом. Нет, его не охватил страх, который он иногда называл «холодной силой» и который научился обуздывать, — просто он пребывал в таком подавленном состоянии, что не мог вспомнить ни одного слова из того, что ему предстояло произнести.

Милон предложил, чтобы он спустился на форум в закрытых носилках и подождал где-нибудь в стороне, возвращая себе душевное равновесие, пока не придет его время говорить. Именно это мы и попытались сделать. Помпей по просьбе Цицерона предоставил ему телохранителей на время суда, и они оцепили часть рощи Весты, никого туда не пуская, пока оратор лежал под толстым вышитым балдахином и пытался удержать в памяти свою речь, время от времени наклоняясь вбок и оскверняя священную землю, — его по-прежнему тошнило. Но, хотя Цицерон не видел толпу, он слышал выкрики и рев неподалеку от себя, и это было едва ли не хуже. Когда помощник претора пришел, чтобы отвести нас в суд, у Цицерона так ослабели ноги, что он еле мог стоять.

Когда мы вошли на форум, стоял ужасающий шум; солнечный свет, отражавшийся в доспехах и щитах солдат, слепил глаза. Клодианцы встретили Цицерона насмешками и глумились над ним все громче, когда он пытался заговорить. Беспокойство оратора было настолько очевидным, что он почти признал его в начале речи: «Судьи, я испытываю постыдную дрожь, начиная защиту храбрейшего мужа, но так оно и есть» — и приписал это искаженному порядку разбирательства: «Я ищу и не нахожу ни обычаев, принятых на форуме, ни облика прежнего суда»[104].

К сожалению, жалобы на правила состязания — всегда верный признак того, что человек предвидит свое поражение. Цицерон привел несколько впечатляющих доводов: «Предположим, судьи, я мог бы убедить вас оправдать Милона, но только при условии, что Клодий снова вернется к жизни… К чему все эти испуганные взгляды?» — но любая речь хороша лишь настолько, насколько хорошо ее исполнение. Милона признали виновным тридцатью восемью голосами против тридцати и приговорили к пожизненному изгнанию. Его имущество поспешно распродали на торгах по сногсшибательно низким ценам, и Цицерон приказал управляющему Теренции, Филотиму, скрытно купить многие вещи, чтобы позже перепродать и отдать вырученные деньги Фавсте, жене Милона: она ясно дала понять, что не последует за мужем в изгнание.

Днем или двумя позже Милон, удивительно веселый, отбыл в Массилию — город в Южной Галлии. Отъезд его был поступком гладиатора, знающего, что рано или поздно он проиграет, и благодарного судьбе уже за то, что прожил так долго. Цицерон пытался загладить свою вину, опубликовав речь, которую произнес бы, если бы его не одолела тревога. Он отослал изгнаннику копию и спустя несколько месяцев получил любезный ответ: Милон радовался, что защитник не произнес ее, «потому что иначе мне не пришлось бы есть изумительную массилийскую кефаль».

Вскоре после того, как Милон покинул Рим, Помпей пригласил Цицерона на обед, желая показать, что не держит на него обиды. Тот с неохотой отправился к нему. Наконец он, пошатываясь, вернулся домой — в таком изумлении, что пошел и разбудил меня. Оказалось, за обеденным столом сидела вдова Публия Красса, совсем молоденькая Корнелия, — Помпей только что женился на ней!

— Что ж, я, конечно, его поздравил, — сказал Цицерон. — Это красивая и благовоспитанная девица, хотя настолько юная, что могла бы быть его внучкой. Мы болтали, и я спросил, как отнесся к этому браку Цезарь. Помпей посмотрел на меня с величайшим презрением и ответил, что ничего не рассказал Цезарю: какое тому дело? Ему, Помпею, пятьдесят три года, и он женится на любой девушке, которая ему понравится! Я сказал, стараясь быть крайне осторожным, что, возможно, Цезарь смотрит на вещи иначе: в конце концов, он добивался родства через брак и получил резкий отказ, а отец новобрачной не числится его другом. Помпей ответил: «О, не беспокойся насчет Сципиона, он настроен на редкость дружелюбно! Я назначаю его своим соконсулом на весь оставшийся срок полномочий». Как ты считаешь, этот человек — сумасшедший? Цезарь посмотрит на Рим и подумает, что его захватила партия аристократов с Помпеем во главе.

Цицерон застонал и закрыл глаза. Думаю, он порядочно выпил.

— Я же говорил тебе, что это произойдет, — вздохнул он. — Я, как Кассандра, обречен видеть будущее, но так уж заведено, что мне никогда не верят.

Кассандра или не Кассандра, но одного последствия Помпеева чрезвычайного консульства Цицерон все же не предвидел. Чтобы покончить с мздоимством на выборах, Помпей решил пересмотреть законы об управлении четырнадцатью провинциями. До того каждый консул и претор покидал Рим сразу после окончания срока своих полномочий, чтобы принять под начало провинцию, выпавшую ему по жребию. Такая власть позволяла распоряжаться огромными суммами, и установился следующий порядок: кандидаты брали взаймы в счет ожидаемых доходов, чтобы оплачивать подготовку к выборам со своей стороны. Помпей с невероятным лицемерием — учитывая, что он сам злоупотреблял вышеуказанным порядком, — решил положить конец всему этому. Отныне между прекращением магистратских полномочий в Риме и вступлением в должность наместника должно было пройти пять лет. А чтобы найти глав провинций на ближайшие годы, было установлено, что каждый сенатор преторского достоинства, никогда не занимавший должность наместника, получает по жребию одну из незанятых провинций.

К своему ужасу, Цицерон понял, что ему грозит опасность заниматься тем, чего он поклялся избежать: томиться в отдаленном уголке империи, верша правосудие над местными жителями. Он отправился к Помпею и стал умолять освободить его от этого — сказал, что слаб здоровьем и стареет, и даже намекнул, что время, проведенное в изгнании, можно засчитать как срок исполнения наместнических обязанностей.

Но Помпей не желал ничего слушать. Казалось, он испытывает злобное удовольствие, перечисляя все возможные места, куда мог отправиться Цицерон, с их разнообразными недостатками: громадное расстояние от Рима, мятежные племена, жестокие обычаи, неблагоприятная погода, свирепые дикие твари, непроходимые дороги, неизлечимые болезни и тому подобное. Будущие наместники тянули жребий во время особого заседания сената под председательством Помпея. Цицерон поднялся, вынул свой жетон из урны, протянул его Помпею, и тот с улыбкой прочитал:

— Цицерон вытягивает Киликию.

Киликия! Цицерон едва мог скрыть свое уныние. То была жалкая гористая местность на восточном побережье Средиземного моря, служившая пристанищем для пиратов. Провинция, в состав которой входил и остров Кипр, отстояла настолько далеко от Рима, насколько было возможно. А еще она граничила с Сирией и находилась под угрозой вторжения парфян — если бы Кассий не смог их сдержать. В довершение всех несчастий тогдашним наместником Киликии был брат Клодия, Аппий Клавдий Пульхр, явно готовый сделать все, чтобы осложнить жизнь своему преемнику.

Как я понимал, Цицерон ожидал, что я отправлюсь с ним, — и я отчаянно пытался придумать повод, чтобы остаться в Риме. Он только что закончил свой труд «О государстве», и я сказал, что, как мне представляется, я принесу больше пользы в Риме, присматривая за публикацией книги.

— Чушь, — ответил он, — Аттик позаботится о том, чтобы ее скопировали и распространили.

— К тому же мое здоровье… — продолжил я. — Я еще не оправился от лихорадки, которую подхватил в Арпине.

— В таком случае морское путешествие пойдет тебе на пользу, — заявил мой бывший хозяин.

И так далее, и так далее. На каждое мое возражение у него находился ответ, и наконец Цицерон начал обижаться. У меня были плохие предчувствия относительно этой поездки. Хотя Цицерон и поклялся, что мы уедем всего на год, я чувствовал, что наше пребывание там продлится дольше. Рим казался мне странно непостоянным — то ли потому, что я каждый день проходил мимо обгорелых стен сената, то ли из-за того, что я знал о разраставшейся трещине между Помпеем и Цезарем. Какой бы ни была причина, я суеверно опасался, что если уеду, то могу больше не вернуться, а если и вернусь, это будет уже другой город.

В конце концов Цицерон сказал:

— Что ж, я не могу заставить тебя поехать — ты теперь свободный человек. Но я полагаю, что ты должен оказать мне эту последнюю услугу. Я заключу с тобой сделку. Когда мы вернемся, я дам тебе деньги на покупку надела, который ты всегда хотел иметь, и больше не стану просить ни о каких услугах. Остаток твоей жизни будет принадлежать тебе.

Отказаться от такого предложения было нельзя. Я постарался не обращать внимания на дурные предчувствия и стал помогать Цицерону в его замыслах относительно наместничества.

В Киликии Цицерону предстояло начальствовать над войском в четырнадцать тысяч человек или около того, при высокой вероятности войны. Поэтому он решил назначить двух легатов, имевших военный опыт. Одним был его старый товарищ Гай Помптин, претор, который помог ему накрыть заговорщиков Катилины, вторым — брат Квинт, выразивший настоятельное желание покинуть Галлию. Служа под началом Цезаря, Квинт сперва добился огромных успехов. Он высадился вместе с ним в Британии, а по возвращении получил легион, на зимний лагерь которого вскоре напали галлы, обладавшие громадным численным превосходством. Бой был жестоким: почти все римляне получили ранения. Квинт, больной и измученный, сохранил тем не менее хладнокровие, и легион продержался в осаде до тех пор, пока не прибыл Цезарь и не выручил их. После этого брат Цицерона удостоился похвалы Цезаря в его «Записках».

На следующее лето его сделали начальником новосозданного Четырнадцатого легиона. Однако на этот раз он ослушался Цезаря. Вместо того чтобы держать всех своих людей в лагере, Квинт послал несколько сотен новобранцев, чтобы раздобыть продовольствие, и их отрезал налетевший отряд германцев. Застигнутые на открытом месте, они стояли, таращась на своих начальников, не зная, что делать, и половина из них была уничтожена при попытке спастись.

«Прежние хорошие отношения с Цезарем разрушены, — печально писал Квинт брату. — При встречах он обращается со мной вежливо, но я замечаю определенную холодность и знаю, что он советуется с моими младшими центурионами за моей спиной. Коротко говоря, боюсь, что я никогда уже не верну полностью его доверие».

Цицерон написал Цезарю, спрашивая, нельзя ли позволить брату присоединиться к нему в Киликии. Тот с готовностью согласился, и два месяца спустя Квинт вернулся в Рим.

Насколько я знаю, Цицерон никогда ни единым словом не упрекнул брата, но все же что-то в их отношениях изменилось. Полагаю, Квинт остро переживал свой провал. Он надеялся найти в Галлии славу и независимость, а вместо этого вернулся домой запятнанным, без денег, более чем когда-либо зависимым от своего знаменитого брата. Отношения с женой так и не наладились, и он сильно пил. К тому же его единственный сын, Квинт-младший, в то время пятнадцатилетний, был наделен всеми «прелестями» этого возраста — угрюмый, скрытный, дерзкий и двуличный подросток. Цицерон считал, что племянник нуждается в отцовском внимании, и предложил, чтобы мальчик сопровождал нас в Киликию вместе с его сыном Марком. Я и так не возлагал на эту поездку больших ожиданий, а теперь — там более.

Как только наступил перерыв в работе сената, мы покинули Рим с огромным отрядом. Как обладателю империя, Цицерону пришлось путешествовать с шестью ликторами и со множеством рабов, несших поклажу. Теренция проделала с нами часть пути, как и Туллия, которая только что развелась с Крассипом. Она была ближе к отцу, чем когда-либо, и читала по дороге его стихи. В частных беседах со мной Цицерон беспокоился о ее судьбе: двадцать пять лет — и ни ребенка, ни мужа…

Мы сделали остановку в Тускуле, чтобы попрощаться с Аттиком. Цицерон спросил его, не сможет ли он присмотреть за Туллией и попытаться найти ей нового жениха, пока сам Цицерон будет в отъезде.

— Конечно, — ответил Аттик. — Не сделаешь ли мне ответное одолжение? Попроси Квинта быть чуточку добрее с моей сестрой! Я знаю, что у Помпонии нелегкий нрав, но с тех пор, как Квинт вернулся из Галлии, он неизменно пребывает в дурном настроении, оба ведут бесконечные споры, и это плохо влияет на их сына.

Цицерон согласился. Когда мы встретились с Квинтом и его семьей в Арпине, он отвел брата в сторону и повторил то, что сказал Аттик. Квинт пообещал сделать все, что в его силах. Однако Помпония, боюсь, была совершенно несносной, и вскоре жена и муж отказались разговаривать друг с другом, не говоря уже о том, чтобы делить постель. Они расстались очень холодно.

Отношения между Теренцией и Цицероном выглядели куда более пристойно, если не считать досадного вопроса, неизменно отравлявшего их совместную жизнь, — денежного. В отличие от супруга, Теренция обрадовалась его назначению наместником, увидев в этом прекрасную возможность для обогащения. Она даже взяла в путешествие на юг своего управляющего, Филотима, чтобы тот поделился с Цицероном советами насчет извлечения выгоды. Но будущий наместник постоянно откладывал беседу с Филотимом, Теренция же настаивала на ней. Наконец в последний день, когда они были вместе, Цицерон вышел из себя:

— Твое пристрастие к деньгам воистину неприлично!

— Твое пристрастие к трате денег не оставляет мне выбора! — возразила она.

Цицерон помолчал, сдерживая раздражение, а потом стал спокойно объяснять, что он думает по этому поводу.

— Ты, кажется, не понимаешь: человек в моем положении не может допустить даже малейшее нарушение правил приличия. Мои враги только и ждут возможности отдать меня под суд за мздоимство.

— Итак, ты собираешься стать единственным в истории наместником, который не обогатился, вернувшись домой? — съехидничала Теренция.

— Моя дорогая жена, если бы ты прочла хоть слово из написанного мной, то знала бы, что я собираюсь опубликовать книгу о хорошем управлении. Как я смогу это сделать, если станет известно о моем воровстве на государственной должности?

— Книгу! — с величайшим отвращением повторила Теренция. — Как ты достанешь деньги из книги?

Однако вскоре они помирились и даже поужинали вместе. А затем, чтобы ублажить жену, Цицерон сказал, что в будущем году выслушает деловые предложения Филотима — но лишь при условии, что они не будут противоречить закону.

На следующее утро семья разлучилась — со слезами и объятиями. Цицерон и его сын, которому было уже четырнадцать, поехали верхом, держась бок о бок, а Теренция и Туллия стояли у ворот семейной усадьбы и махали им вслед. Помню, что, перед тем как поворот дороги скрыл нас от их взоров, я бросил последний взгляд через плечо. Теренции в воротах уже не было, но Туллия все еще стояла, наблюдая за нами, — хрупкая фигурка на фоне величественных гор.

Нам предстояло сесть на корабль в Брундизии, и по дороге туда, находясь в Венузии, Цицерон получил приглашение от Помпея. Великий человек загорал на зимнем солнце, пребывая на своей тарентской вилле, и предложил Цицерону пожить там пару дней, «чтобы обсудить положение государства». Тарент отстоял от Брундизия всего на сорок миль, и наш путь проходил, можно сказать, мимо дверей помпеевой виллы, а ее хозяин был не из тех, кому легко ответить отказом. Поэтому у Цицерона не было особого выбора — пришлось принять предложение.

И вновь мы нашли Помпея наслаждавшимся домашним счастьем с новобрачной: казалось, они играют в женатую пару. Дом был на удивление скромным. Как наместник Испании, Помпей имел для охраны каких-нибудь пятьдесят легионеров, размещенных неподалеку. Он не обладал никакой другой исполнительной властью, ибо отказался от консульства, и его мудрость восхваляли повсеместно. Я бы сказал, что его популярность достигла высшей точки. Толпы местных жителей стояли вокруг дома, надеясь хоть мельком увидеть его, и один-два раза в день Помпей выходил к ним, чтобы пожать кому-нибудь руку и потрепать по головам детей. Он стал очень тучным, страдал одышкой, лицо светилось нездоровым багрянцем. Корнелия хлопотала над ним, как маленькая мама, пытаясь сдерживать аппетит мужа и побуждая его гулять вдоль берега моря; телохранители следовали за ним на некотором отдалении. Помпей был праздным, сонным и чрезмерно привязанным к жене. Цицерон преподнес ему копию трактата «О государстве». Помпей выразил огромное удовольствие, но немедленно отложил книгу в сторону, и я не видел, чтобы он хотя бы развернул свитки.

Всякий раз, когда я вспоминаю эту трехдневную передышку по пути в Киликию, мне видится залитая солнцем поляна посреди безбрежного темного леса. При виде двух стареющих государственных мужей, бросающих юному Марку мяч или стоящих в закатанных тогах и пускающих камешки по волнам, было невозможно поверить, что надвигается нечто зловещее — или, по крайней мере, что оно вызовет лавину последствий. Помпей излучал полнейшую уверенность.

Я не был посвящен во все, что происходило между ним и Цицероном, хотя впоследствии Цицерон пересказал мне бо́льшую часть их бесед. Если говорить кратко, положение государства выглядело так: Цезарь закончил завоевание Галлии; вождь галлов, Верцингеторикс, сдался и находился в заточении; вражеское войско было уничтожено. В последнем бою войска Цезаря захватили стоявшую на вершине холма крепость Укселлодун с гарнизоном из двух тысяч галльских бойцов. Всем им по приказу Цезаря (о чем говорится в его «Записках») отрубили обе руки, прежде чем отослать домой, «чтобы все видели, какое наказание ждет сопротивляющихся власти Рима». Галлия была усмирена.

С учетом всего этого вставал вопрос: как быть с Цезарем? Сам он хотел, чтобы ему разрешили во второй раз заочно избираться в консулы, дабы он мог войти в Рим, обладая неприкосновенностью и не отвечая за преступления и проступки, совершенные во время первого консульства; если же нет — чтобы срок его проконсульства продлили и он мог остаться правителем Галлии. Его противники, возглавляемые Катоном, считали, что Цезарь должен вернуться в Рим и представить избирателям свою кандидатуру, как любой другой гражданин. А если он этого не сделает, то должен сдать начальствование над войском, решили они. По их мнению, было недопустимо, чтобы один человек распоряжался столькими легионами — число их достигло уже одиннадцати, — стоя на границе Италии и навязывая свою волю сенату.

— А что думает Помпей? — спросил я Цицерона.

— Помпей думает разное, смотря по тому, в какой час дня задать ему этот вопрос, — усмехнулся он. — Утром он полагает, что совершенно уместно вознаградить своего доброго друга Цезаря, разрешив ему избираться в консулы без входа в Рим. После обеда он вздыхает и гадает, почему Цезарь не может просто явиться домой и лично вербовать сторонников перед выборами, как делают все остальные: в конце концов, именно так на месте Цезаря поступал он сам, что же в этом недостойного? А вечером, когда Помпей, несмотря на все усилия доброй госпожи Корнелии, раскраснеется от вина, он начинает кричать: «Чтоб ему провалиться, проклятому Цезарю! Я сыт по горло разговорами о Цезаре! Пусть он только попытается сунуть нос в Италию со своими проклятущими легионами! Увидите, что я могу сделать, я топну ногой — и сто тысяч человек по моему повелению явятся на защиту сената!»

— И что, по-твоему, будет?

— Полагаю, если бы я был здесь, то смог бы убедить его поступить правильно и избежать гражданской войны, которая станет величайшим несчастьем. Вот только боюсь, — добавил Цицерон, — что, когда будут приниматься жизненно важные решения, я окажусь в тысяче миль от Рима.

IX

У меня нет намерения подробно описывать пребывание Цицерона в должности наместника Киликии. Уверен, история сочтет это маловажным в сравнении с остальными событиями, а сам Цицерон считал это маловажным уже тогда.

Мы добрались до Афин весной и остановились на десять дней у Ариста, главного преподавателя Академии. В то время он считался самым великим из живущих на свете последователей философии Эпикура. Как и Аттик, другой истый эпикуреец, Арист указывал, что делает человека счастливым: здоровая пища, умеренные упражнения, приятное общество, близкие по духу спутники и отсутствие всякого беспокойства. Цицерон, считавший своим божеством Платона и живший в постоянном беспокойстве, оспаривал эти утверждения. Он считал, что учение Эпикура — своего рода антифилософия.

— Ты говоришь, что счастье зависит от телесного благополучия, — говорил он Аристу. — Но мы не можем рассчитывать на него постоянно. Если человек страдает от мучительной болезни или его пытают, он, согласно твоей философии, не может быть счастлив.

— Возможно, он не будет в высшей степени счастлив, — допустил Арист, — но счастье все же будет присутствовать в его жизни в том или ином виде.

— Нет-нет, он вообще не сможет быть счастлив, — настаивал Цицерон, — потому что его счастье полностью зависит от телесных вещей. А между тем, если взять всю историю философии, самой чудесной и плодотворной выглядит простая максима: «Прекрасно одно лишь нравственно-прекрасное». Основываясь на этом, можно доказать, что «нравственно-прекрасного достаточно для счастливой жизни». А из этого вытекает третья максима: «Нравственно-прекрасное является единственным благом».

— Ах, но если я стану тебя пытать, — с многозначительным смехом возразил Арист, — ты будешь точно так же несчастлив, как я!

Однако Цицерон был совершенно серьезен:

— Нет-нет, потому что, если я буду держаться нравственно-прекрасного — между прочим, я не заявляю, что это легко или что я достиг этого, — я непременно останусь счастливым, как бы ни была сильна моя боль. Даже когда мой мучитель отступит в изнеможении, останется нечто превыше телесного, чего он не сможет затронуть…

Естественно, я упрощаю долгий и непростой спор, который длился несколько дней, пока мы осматривали афинские здания и памятники старины. Но именно к этому сводился словесный поединок двух ученых мужей, и с тех пор Цицерон начал думать о создании философской работы, которая стала бы не набором высокопарных отвлеченностей, а руководством к достижению хорошей жизни.

Из Афин мы поплыли вдоль берега, а потом — по Эгейскому морю, от острова к острову, в составе флота из двенадцати судов. Родосские корабли были большими, громоздкими и медлительными. Они качались даже при умеренном волнении и были открыты всем стихиям. Я помню, как дрожал в ливень, когда мы проходили мимо Делоса, печальной скалы, где, говорят, за один-единственный день продают до десяти тысяч рабов.

Отовсюду стекались огромные толпы, чтобы увидеть Цицерона: среди римлян только Помпей, Цезарь да еще, пожалуй, Катон превосходили его известностью. В Эфесе нашему отряду из легатов, квесторов, ликторов и военных трибунов с их рабами и поклажей дали запряженные быками повозки и табун мулов, и мы отправились по пыльным горным дорогам в глубинные области Малой Азии.

Спустя полных двадцать два дня после отъезда из Италии мы добрались до Лаодикеи — первого города в провинции Киликия, — где Цицерону пришлось немедленно начать разбор судебных дел.

Бедные и изможденные простолюдины, бесконечные очереди из шаркающих просителей в мрачной базилике и на ослепительном белокаменном форуме, постоянные стоны и жалобы насчет таможенников и подушных податей, мелкое мздоимство, мухи, жара, дизентерия, острая вонь от козьего и овечьего помета, вечно висевшая в воздухе, горькое вино и еда, обильно приправленная маслом и пряностями… Небольшой город, ничего прекрасного, на чем можно было бы остановить взор, утонченного, что можно было бы послушать, вкусного, что можно было бы поесть, — о, как тяжко было Цицерону застрять в подобном месте, в то время как судьбы мира решались без него в Италии! Едва я успел распаковать свои чернила и стилусы, как он уже диктовал письма всем, кого только мог припомнить в Риме, умоляя похлопотать, чтобы срок его пребывания в Киликии сократили до года.

Через несколько дней явился гонец от Гая Кассия Лонгина: сын парфянского царя вторгся в Сирию с такими большими силами, что Кассию пришлось отозвать свои легионы, дабы укрепить Антиохию. Это означало, что Цицерону следует немедленно приехать в расположение собственного войска, к подножию Таврских гор — громадной естественной преграды, отделяющей Киликию от Сирии. Квинт был очень взбудоражен, и в течение месяца казалось вполне возможным, что его старшему брату придется руководить защитой всего востока империи. Но потом от Кассия пришло новое сообщение: парфяне отступили перед неприступными стенами Антиохии, а он преследовал и разбил их, сын царя погиб, опасность миновала.

Не знаю, что почувствовал Цицерон — облегчение или разочарование. Однако он все-таки сумел поучаствовать в своего рода войне. Некоторые местные племена воспользовались столкновением с парфянами, чтобы взбунтоваться против римского правления. Силы бунтовщиков были сосредоточены преимущественно в крепости под названием Пиндессий, и Цицерон осадил ее.

Два месяца мы жили в горах, в военном лагере, и Квинт был счастлив, как школьник, возводя скаты и башни, копая рвы и пуская в ход метательные орудия. Я считал все это предприятие отвратительным — как и Цицерон, полагаю, — потому что у бунтовщиков не было никакой надежды. День за днем мы обстреливали город стрелами и пылающими метательными снарядами; наконец он сдался, и наши легионеры хлынули в него, предавшись грабежу. Квинт казнил главарей мятежников, остальных же заковали в цепи и отвели на побережье, чтобы их доставили на судах на Делос и продали в рабство. Цицерон мрачно смотрел, как они уходят.

— Полагаю, если бы я был великим полководцем, как Цезарь, то отрубил бы всем им руки, — сказал он негромко. — Разве не так приносят мир этим людям? Но не могу сказать, что я получал большое удовлетворение, используя все средства, придуманные высокоразвитым народом, чтобы повергнуть в прах несколько варварских хижин.

И все-таки люди Цицерона приветствовали его на поле как императора. Впоследствии он заставил меня написать шестьсот писем — именно так, каждому сенатору, — требуя, чтобы его вознаградили триумфом. Я совершенно изнемог от этой работы, которую пришлось выполнить в жалкой обстановке военного лагеря.

На зиму Цицерон отдал войско под начало Квинта и вернулся в Лаодикею. Он был немало потрясен тем наслаждением, с каким его брат подавил бунт, а также бесцеремонным обращением Квинта с подчиненными («раздражительным, грубым, пренебрежительным», как он впоследствии писал Аттику). Ему не слишком нравился и племянник — «мальчишка с огромным самомнением». Квинт-младший любил давать всем понять, кто он такой, — одно его имя говорило об этом! — и обращался с местными жителями крайне презрительно. И все-таки Цицерон старался вести себя как любящий дядя и весной, на Либералиях[105], в отсутствие отца мальчика руководил церемонией, на которой юный Квинт стал мужчиной. Цицерон сам помог ему сбрить чахлую бородку и облачиться в первую тогу.

Что же касается его собственного сына, то юный Марк давал поводы для иных тревог. Приветливый, любивший телесные упражнения, во всем остальном он был ленивым, а когда речь заходила об уроках — не слишком сообразительным. Вместо того чтобы изучать греческий и латынь, он предпочитал слоняться среди центурионов, биться на мечах и метать дротики.

— Я очень его люблю, — сказал мне Цицерон, — и он, безусловно, добросердечен, но временами я недоумеваю, откуда, во имя неба, он взялся: я не вижу в нем никакого сходства со мной.

Этим его семейные неприятности не исчерпывались. Он предоставил Теренции и самой Туллии искать нового мужа для дочери, дав понять, что предпочитает надежного, достойного, уважаемого молодого аристократа вроде Тиберия Нерона или Сервия Сульпиция, сына его старого друга. Однако женщинам приглянулся Публий Корнелий Долабелла — самый неподходящий жених, с точки зрения Цицерона. Худой как щепка, он пользовался дурной славой. Ему было всего девятнадцать — на семь лет меньше, чем Туллии, — но, как ни удивительно, он успел уже дважды жениться на женщинах куда старше себя.

К тому времени, как письмо с извещением о выборе жениха дошло до Цицерона, вмешиваться было поздно: свадьба состоялась бы раньше, чем его ответ прибыл бы в Рим, о чем женщины наверняка знали.

— Что поделать? — со вздохом сказал он мне. — Такова жизнь — пусть боги благословят то, что совершилось. Я могу понять, зачем это нужно Туллии; без сомнения, он красив и очарователен, и если кто-нибудь заслуживает наконец-то вкусить радости жизни, так это она. Но Теренция! О чем она думает? Словно она сама чуть ли не влюбилась в этого парня. Не уверен, что понимаю ее…

Я перехожу к главному беспокойству Цицерона: с Теренцией что-то было не так. Недавно он получил укоризненное письмо от изгнанника Милона, желавшего знать, что случилось с его имуществом, которое Цицерон задешево купил на торгах: его жена Фавста не получила ни гроша. Одновременно посредник, действовавший от имени Цицерона — Филотим, управляющий Теренции, — все еще надеялся, что тот одобрит некоторые его сомнительные предложения по добыванию денег, и навестил наместника в Лаодикее.

Цицерон принял Филотима в моем присутствии и сказал, что об участии его или кого-нибудь из его подчиненных в сомнительных сделках не может быть и речи.

— Поэтому не трудись говорить об этом. Лучше расскажи, что сталось с имуществом, отобранным у Милона, — велел он управляющему. — Ты помнишь, что распродажа была устроена с тем, чтобы ты получил все за бесценок, а потом продал и отдал выручку Фавсте?

Филотим, пухлый как никогда и уже истекавший потом на летней жаре, раскраснелся еще сильнее и, запинаясь, начал говорить, что не может припомнить все подробности: это было больше года назад. Он должен свериться со своими счетами, а счета остались в Риме.

Цицерон воздел руки:

— Брось, приятель, ты должен помнить! Это было не так уж давно. Мы говорим о десятках тысяч. Что стало с ними?

Но его собеседник твердил одно и то же: ему очень жаль, он не может припомнить, надо проверить.

— Я начинаю думать, что ты прикарманил деньги, — заявил Цицерон.

Но Филотим все отрицал.

Внезапно Цицерон спросил:

— Моя жена об этом знает?

При упоминании о Теренции ее управляющий чудесным образом преобразился. Он перестал ежиться, намертво замолчал и, сколько Цицерон ни нажимал на него, отказывался произнести хоть слово. В конце концов Цицерон велел ему убираться с глаз долой. После того как Филотим ушел, он сказал мне:

— Видел, какая дерзость? Как он защищает честь госпожи! Он будто считал, что я недостоин произнести имя собственной жены.

Я согласился, что это просто удивительно.

— «Удивительно» — самое верное слово, — мрачно проворчал Цицерон. — Они всегда были близки, но с тех пор, как я отправился в изгнание…

Он покачал головой и не договорил до конца. Я ничего не ответил: любое замечание прозвучало бы неприлично. До сего дня я не знаю, справедливы ли были подозрения Цицерона. Могу сказать лишь, что его глубоко возмутила эта история и он немедленно написал Аттику, прося провести тайное расследование: «Я, право, боюсь многого, о чем не осмеливаюсь писать»[106].

За месяц до окончания своих наместнических полномочий Цицерон в сопровождении ликторов отправился обратно в Рим, взяв с собой меня и сына с племянником и оставив провинцию на своего квестора.

Он знал, что может столкнуться с осуждением за то, что преждевременно оставил свои обязанности и вверил Киликию человеку, который был сенатором первый год, но рассудил так: поскольку правление Цезаря в Галлии вот-вот закончится, у большинства людей на уме будут дела посерьезней. Наш путь лежал через Родос, который Цицерон хотел показать Квинту и Марку. Еще он желал посетить гробницу Аполлония Молона, великого наставника в ораторском искусстве, чьи уроки почти тридцать лет тому назад позволили Цицерону начать восхождение к высшим должностям. Гробница стояла на мысу, вдающемся в Карпатосский пролив. На простом белом мраморе было высечено имя оратора, а ниже, на греческом, — одно из его любимых наставлений: «Ничто не высыхает быстрее слезы». Цицерон долго стоял, глядя на камень.

К несчастью, путешествие на Родос надолго отдалило наше возвращение в Рим. Тем летом ежегодные ветра были необычайно сильными — они дули с севера день за днем, и наши суда на три недели оказались заперты в гавани. За это время положение в Риме резко ухудшилось, и, когда мы добрались до Эфеса, Цицерона уже ожидал целый ворох тревожных новостей.

«Чем ближе борьба, — писал Руф, — тем яснее вырисовывается опасность. Помпей полон решимости не допустить, чтобы Цезаря избрали консулом, если тот не отдаст свое войско и свои провинции; Цезарь же убежден, что ему не жить без войска. Итак, их нежности, их устрашающий союз закончился не тайной враждебностью, а открытой войной!»

Спустя неделю в Афинах Цицерон нашел другие письма, включая послания от Помпея и от Цезаря, — каждый жаловался на другого и взывал к верности Цицерона.

«Если спросишь меня, он либо может быть консулом, либо сохранить свои легионы, — писал Помпей, — но нельзя делать то и другое сразу. Полагаю, ты согласен с моим образом действий и будешь решительно поддерживать меня и сенат, как делал всегда».

Цезарь смотрел на вещи иначе: «Боюсь, благородство Помпея не дает ему разглядеть истинные намерения тех, кто всегда желал мне зла. Я полагаюсь на тебя, дорогой Цицерон, — надеюсь, ты скажешь им, что я не могу остаться без защиты, не должен лишиться ее и не допущу этого».

Эти два письма вызвали у Цицерона острую тревогу. Он сидел в библиотеке Ариста, положив оба послания перед собой, и переводил взгляд с одного на другое. «Ведь я, мне кажется, предвижу такую великую схватку, какой не было никогда, — писал он Аттику. — Теперь нам угрожает сильнейшая распря между ними. Меня же и тот и другой считает своим. Они приложат старания, чтобы вытянуть мое мнение. В этом месте ты, быть может, посмеешься. Как бы мне хотелось и поныне оставаться в провинции!»[107]

Той ночью я лежал, дрожа и стуча зубами, несмотря на афинскую жару, и мне чудилось, что Цицерон все еще диктует мне письмо, по одной копии которого следовало отправить и Помпею, и Цезарю, заверяя их в своей поддержке. Но слова, которые доставили бы удовольствие одному из них, взбесили бы другого, и я проводил час за часом, судорожно пытаясь сочинить совершенно беспристрастные предложения. Всякий раз, когда я думал, что мне это удалось, слова рассыпа́лись в моей голове, и приходилось начинать все заново. Это было полное безумие, но одновременно казалось, что так оно и есть на самом деле… Утром мой разум ненадолго прояснился, и я понял, что вновь стал жертвой лихорадки, сразившей меня в Арпине.

В тот день мы должны были отплыть в Коринф. Я очень старался вести себя так, будто все хорошо, но, наверное, все равно был мертвенно-бледным, с запавшими глазами. Цицерон уговаривал меня поесть, но пища не удержалась в моем желудке, и, хотя мне удалось взойти на борт без посторонней помощи, днем я почти лишился сознания, а когда вечером мы высадились в Коринфе, меня пришлось снести с корабля и уложить в постель.

Встал вопрос: что делать со мной? Я вовсе не хотел, чтобы меня оставляли, и Цицерон тоже не желал бросать меня. Но ему нужно было вернуться в Рим и там, во-первых, сделать то немногое, что было в его власти, для предотвращения надвигавшейся гражданской войны, а во-вторых, путем негласных переговоров с сенаторами попытаться добиться триумфа, на который он все еще питал слабую надежду, вопреки всему. Он не мог позволить себе терять дни в Греции, ожидая, пока поправится его письмоводитель. Оглядываясь назад, я понимаю, что должен был остаться в Коринфе. Но вместо этого мы рискнули, решив, что у меня хватит сил выдержать двухдневное путешествие до Патр, где будет ждать корабль, который доставит нас в Италию. Это было глупо. Меня завернули в одеяла, положили в заднюю часть повозки, и мы двинулись по побережью. Поездка была ужасной. Когда мы добрались до Патр, я умолял, чтобы остальные отправились дальше без меня: после долгого морского перехода я, несомненно, расстался бы с жизнью. Цицерон по-прежнему не хотел так поступать, но в конце концов согласился. Меня уложили в постель на стоявшей неподалеку от гавани вилле греческого торговца Лисона. Цицерон, Марк и юный Квинт пришли к моему ложу, чтобы попрощаться. Они пожали мне руку, и Цицерон заплакал. Я отпустил жалкую шутку насчет того, что это прощание напоминает сцену у смертного одра Сократа. А потом они ушли.

На следующий день Цицерон написал мне письмо и отослал его с Марионом, одним из самых доверенных своих рабов. «Я полагал, что могу несколько легче переносить тоску по тебе, но я совершенно не переношу ее, — писал он. — Мне кажется, что, уехав от тебя, я провинился. Если после того, как ты принял пищу, тебе кажется, что ты можешь меня догнать, то реши это своим умом. Я же тоскую по тебе так, как готов любить: любовь склоняет меня к тому, чтобы увидеть тебя здоровым, тоска — чтобы возможно скорее; итак, лучше первое. Поэтому заботься главным образом о своем здоровье. Из неисчислимых услуг, оказанных тобой мне, это будет самая приятная»[108].

Пока я болел, он написал мне много таких писем, а в один день я получил целых три. Само собой, я скучал по нему так же, как и он по мне. Но мое здоровье было подорвано. Я не мог путешествовать. Прошло восемь месяцев, прежде чем я снова увидел Цицерона, и к тому времени его мир — наш мир — полностью изменился.

Лисон был заботливым хозяином и привел своего врача, тоже грека, по имени Асклапон, чтобы тот лечил меня. Мне давали слабительное и потогонное, я голодал и подвергался промываниям: были испробованы все обычные средства против малярийной лихорадки, тогда как на самом деле я нуждался в отдыхе. Однако Цицерон волновался, считая, что Лисон «несколько небрежен, потому что все греки таковы», и договорился, чтобы несколько дней спустя меня перевезли в более обширный и спокойный дом на холме, подальше от шума гавани. Дом принадлежал другу детства Цицерона — Манию Курию.

«Всю свою надежду на внимательную заботу о тебе возлагаю на Курия. Ничто не может быть добрее его, ничто преданнее мне; доверься ему во всем»[109].

Курий и вправду был добродушным и образованным человеком — вдовцом, банкиром по роду занятий — и хорошо присматривал за мной. Мне дали комнату с террасой, выходящей на запад, где виднелось море, и позже, почувствовав себя достаточно окрепшим, я, бывало, сидел там после полудня, наблюдая, как торговые суда входят в гавань и покидают ее. Маний поддерживал связь со всевозможными знакомыми в Риме — сенаторами, всадниками, сборщиками налогов, судовладельцами, — и благодаря потоку его и моих писем, а также географическому положению Патр — ворот в Грецию, мы получали новости о государственных делах настолько быстро, насколько их мог получать человек в тех краях.

Однажды в конце января — месяца через три после отъезда Цицерона — Курий вошел в мою комнату с мрачным видом и спросил, достаточно ли я окреп, чтобы выдержать плохие вести. Когда я кивнул, он сказал:

— Цезарь вторгся в Италию.

Годы спустя Цицерон, бывало, гадал, можно ли было за те три недели, что мы потеряли на Родосе, спасти мир и предотвратить войну. Если бы только — жаловался он — добраться до Рима на месяц раньше! Цицерон был одним из немногих, кого слушали обе стороны, и он рассказал, что перед началом противостояния (за какую-нибудь неделю до него), едва очутившись на окраине Рима, он уже начал посредничать, имея в виду достичь соглашения. По его мнению, Цезарь должен был отдать Галлию и все легионы, кроме одного, а взамен получить разрешение избираться в консулы заочно. Но было уже поздно. Помпей с подозрением отнесся к этой сделке, сенат отверг ее, а Цезарь, как и подозревал Цицерон, уже принял решение нанести удар, посчитав, что никогда больше не будет так силен, как в те дни.

— Короче говоря, я находился среди безумцев, одержимых войной, — рассказал мне потом мой бывший хозяин.

Едва услышав о вторжении Цезаря, Цицерон отправился прямиком в дом Помпея на Пинцийском холме, чтобы заверить его в своей поддержке. Дом был битком набит вождями партии войны: пришли Катон, Агенобарб, консулы Марцеллин и Лентул — пятнадцать — двадцать человек. Помпей был в ярости и в смятении. Он ошибочно предположил, что Цезарь наступает со всеми своими силами — около пятидесяти тысяч воинов, — но в действительности этот заядлый игрок пересек Рубикон всего лишь с одной десятой от вышеназванного числа, полагаясь на потрясение, вызванное его действиями. Однако Помпей еще не знал этого и издал указ, гласивший, что город должен быть покинут. Он велел всем сенаторам до единого уехать из Рима, объявив, что оставшиеся будут считаться предателями. А когда Цицерон стал возражать, что это безумный поступок, Помпей набросился на него: «Это касается и тебя, Цицерон!»

Исход войны будет решаться не в Риме, объявил Помпей, и даже не в Италии — это сыграет на руку Цезарю. Нет, это будет всемирная война, сражения будут идти в Испании, в Африке и в восточном Средиземноморье, особенно на море. Он отрежет Италию от остального мира, сказал Помпей, и голодом принудит врага сдаться. Цезарь будет править покойницкой!

«Я отшатнулся перед жесточайшей и величайшей войной, какой люди еще не могут заранее себе представить»[110], — писал Цицерон Аттику.

Личная враждебность Помпея по отношению к Цицерону тоже стала для него потрясением. Он оставил Рим, как и было приказано, удалился в Формии и стал размышлять о том, что следует предпринять. Ему поручили заведовать обороной побережья и набирать рекрутов в Северной Кампании, но в действительности он ничего не делал. Помпей послал ему холодное напоминание о его обязанностях: «Я настоятельно советую тебе, известному выдающейся и неколебимой любовью к отечеству, двинуться к нам, чтобы мы могли сообща доставить помощь и утешение нашей страдающей стране».

Примерно в то же время Цицерон написал мне — я получил его письмо примерно через три недели после того, как узнал о начале войны.

Марк Туллий Цицерон шлет большой привет своему Тирону.

В какой опасности существование и мое, и всех честных граждан, а также всего государства, ты можешь знать на основании того, что мы оставили свои дома и самое отечество на разграбление или на сожжение. После того как Цезарь был увлечен каким-то безумием и, забыв свое имя и положение, занял Аримин, Пизавр, Анкону, Арреций, мы покинули Рим; насколько это благоразумно и насколько мужественно — обсуждать нечего. Дело дошло до того, что, если нам не поможет какой-нибудь бог или случай, нам не спастись. Удручает меня еще то, что наш Долабелла у Цезаря.

Я хотел, чтобы это тебе было известно. Но только не тревожься из-за этого, и пусть это не мешает твоему выздоровлению. Раз ты не мог быть со мной в то время, когда я более всего нуждался в твоем содействии и верности, отнюдь не торопись и не позволяй себе выехать морем либо больным, либо зимой[111].

Я послушался его наставлений и поэтому невольно следил за падением римской республики из своей комнаты больного. В моих воспоминаниях болезнь, постигшая меня, и безумие, что разворачивалось в Италии, навечно сплелись в один ночной кошмар, порожденный лихорадкой.

Помпей двинулся к Брундизию с наскоро набранным войском, чтобы погрузиться на корабли, отправиться в Македонию и начать свою всемирную войну. Цезарь погнался за Помпеем, намереваясь его остановить, и попытался перекрыть гавань. Но он потерпел неудачу и лишь наблюдал, как паруса Помпеевых судов уменьшаются в размерах, удаляясь, а потом повернул обратно в сторону Рима. Шагая по Аппиевой дороге, цезарианцы прошли мимо дома Цицерона в Формиях, о чем я тоже узнал из письма.

Формия, 29 марта

Марк Туллий Цицерон шлет большой привет своему Тирону!

Итак, я наконец-то повидался с безумцем — впервые за девять лет, можно ли в это поверить? Он как будто совсем не изменился. Стал более твердым, худым, седым и, может быть, морщинистым, но, полагаю, эта разбойничья жизнь приходится ему по вкусу. Теренция, Туллия и Марк со мной (они передают, что любят тебя, между прочим).

А случилось вот что. Вчера весь день легионеры Цезаря текли мимо наших дверей — устрашающие с виду, — но они не тронули нас. Как только мы принялись обедать, суматоха у ворот дала знать о прибытии вереницы всадников. Что за свита, что за подонки! Никто еще не видел более жутких головорезов! Сам же этот человек — если он человек (в чем я уже начинаю сомневаться) — был настороженным, наглым и торопливым. Он римский военачальник или Ганнибал? «Я не мог проехать так близко, не остановившись, чтобы повидаться с тобой», — сказал он мне. Словно он мой деревенский сосед! С Теренцией и Туллией он был сама вежливость. Он отверг их гостеприимство («Я должен спешить»), и мы удалились в мою комнату для занятий, чтобы поговорить. Мы были совершенно одни, и он сразу перешел прямо к делу. Через четыре дня он созывает сенат.

— Кто предоставил такие полномочия? — спросил я у него.

— Он, — сказал Цезарь, прикоснувшись к своему мечу. — Поезжай со мной и поработай на дело мира.

— Мне будет дана свобода действий?

— Само собой. Кто я такой, чтобы устанавливать для тебя правила?

— Что ж, тогда скажу, что сенат не должен одобрять твой замысел, если в него входит отправка твоих войск в Испанию или в Грецию, чтобы сражаться с войском республики. И мне придется много чего сказать в защиту Помпея.

На это мой гость возразил, что ему бы хотелось услышать не такого рода высказывания.

— Так я и думал, — ответил я. — Вот почему я не хочу там присутствовать. Или я должен остаться в стороне, или же стану говорить вот так — и коснусь многого другого, о чем вряд ли смогу умолчать, если буду там.

Цезарь сделался очень холоден. Он сказал, что я выношу ему приговор, и если я не желаю его понять, то не поймут и другие; мне следует все обдумать и сообщить ему. С этими словами он поднялся, чтобы уйти.

— И последнее, — добавил он. — Мне бы хотелось пользоваться твоими советами, но, если я не смогу их получить, я буду пользоваться любыми другими и не остановлюсь ни перед чем.

На этом мы расстались. Не сомневаюсь, он остался недоволен нашей встречей. Становится все яснее, что я не могу здесь больше оставаться. Я не вижу конца бедам.

Я не знал, что на это ответить, а кроме того, боялся, что любое посланное мной письмо будет перехвачено, ибо Цицерон обнаружил, что окружен соглядатаями Цезаря. Одним из них оказался Дионисий, учитель мальчиков, сопровождавший нас в Киликию. А потом — к огромному потрясению Цицерона — стало известно, что за ним наблюдает и его племянник, молодой Квинт, который добился встречи с Цезарем сразу после посещения им формийской виллы и рассказал, что его дядя собирается перебежать к Помпею.

Цезарь в то время находился в Риме. Он действовал согласно замыслу, о котором сообщил Цицерону, и созвал сенат. Почти никто не пришел: сенаторы покидали Италию почти во время каждого прилива, чтобы присоединиться к Помпею Великому в Македонии. Однако Помпей, которому не терпелось бежать, поступил на удивление беспомощно, забыв опустошить сокровищницу храма Сатурна, и Цезарь с отрядом солдат отправился, чтобы захватить ее. Трибун Луций Цецилий Метелл заперся в храме храма и произнес речь о святости закона, на что Цезарь ответил:

— Есть время для законов, а есть время для оружия. Если тебе не нравится происходящее, избавь меня от своих речей и уйди с дороги.

А когда Метелл стал упорствовать, отказываясь уйти, Цезарь сказал:

— Убирайся с дороги, или я тебя убью. И знаешь что, юнец, мне гораздо труднее сказать это, чем сделать.

После этого Метелл весьма проворно убрался с дороги.

Таким был человек, ради которого Квинт предал своего дядю. Первый намек на его предательство Цицерон получил несколько дней спустя, когда пришло письмо от Цезаря, направлявшегося в Испанию, чтобы сразиться с Помпеем.

По дороге в Массилию, 16 апреля

Император Цезарь шлет привет императору Цицерону!

Взволнованный людской молвой, я нашел, что мне следует написать тебе и, во имя нашего взаимного расположения, просить не делать поспешных или неблагоразумных шагов. Иначе ты нанесешь тяжкую обиду дружбе. Что более подобает честному и мирному мужу и честному гражданину, как не быть вдали от гражданских раздоров? Некоторые хотя и одобряли это, но вследствие опасности не могли этому следовать; ты же, на основании несомненного свидетельства моей жизни и уверенности в дружбе, не найдешь ничего ни более безопасного, ни более почетного, нежели быть вдали от всякой борьбы[112].

Как сказал мне впоследствии Цицерон, только прочитав это письмо, он понял, что ему следует сесть на судно и отправиться к Помпею («и, если понадобится, грести всю дорогу») — поддаться такой грубой и зловещей угрозе для него было немыслимо. Он вызвал в Формии молодого Квинта и задал ему яростную головомойку. Однако втайне он испытывал немалую благодарность к нему и уговорил брата не обходиться с молодым человеком слишком сурово.

— В конце концов, что такого он сделал? — говорил он мне. — Всего лишь сказал правду о том, что у меня на сердце, — ту, которую у меня не хватило храбрости выложить во время встречи с Цезарем. Теперь, когда Цезарь предложил мне убежище, где я мог бы просидеть в безопасности до конца войны, пока остальные умирают за республику, я внезапно осознал свой долг.

В строжайшей тайне Цицерон переслал мне через Аттика и Курия зашифрованное сообщение: он «направляется в то место, где нас с тобой впервые посетили Милон и его гладиатор, и если (когда тебе позволит здоровье) ты пожелаешь снова присоединиться ко мне, ничто не доставит мне большей радости».

Я мгновенно понял, что имеется в виду Фессалоника, где помпеянцы собирали свои силы. У меня не было желания ввязываться в гражданскую войну. Это казалось мне крайне опасным. В то же время я был всецело предан Цицерону и поддерживал его решение. Несмотря на все недостатки Помпея, тот, в конце концов, показал, что повинуется закону: после убийства Клодия его наделили верховной властью, а он отказался от нее. Закон был на его стороне. Это Цезарь, а не он, вторгся в Италию и уничтожил республику.

К тому времени моя лихорадка прошла и здоровье восстановилось. Я тоже знал, что должен делать, а потому в конце июня попрощался с Курием, который сделался моим добрым другом, и отправился в путь, чтобы попытать счастья на войне.

X

Я путешествовал большей частью по морю — на восток, через Коринфский залив, и на север, вдоль берега Эгейского моря. Курий предложил, чтобы один из его рабов отправился со мной как слуга, но я предпочитал странствовать в одиночку: будучи некогда собственностью другого человека, я чувствовал себя неловко в роли хозяина. Глядя на извечную, мирную картину — оливковые рощи и стада коз, храмы и рыбаки, — никто не догадался бы, какие невероятные события происходит в мире. Лишь когда мы обогнули мыс и показалась гавань Фессалоники, все изменилось.

Подходы к гавани были переполнены сотнями грузовых и вспомогательных судов. Пожалуй, можно было пройти по их палубам от одного края бухты до другого, не замочив ног. В гавани, куда ни посмотри, все говорило о войне — солдаты, лошади конников, повозки, полные оружия, доспехов и палаток, осадные машины и обширное сборище прихлебателей, которые всегда сопровождают громадное войско, готовящееся сражаться.

Я понятия не имел, где среди этого хаоса найти Цицерона, но помнил человека, который может это сделать. Эпифан сперва не узнал меня — возможно, потому что теперь я носил тогу, а он никогда не думал обо мне как о римском гражданине. Но когда я напомнил ему о наших былых отношениях, он вскрикнул, схватил меня за руку и прижал ее к сердцу. Судя по украшениям с драгоценными камнями и по крашенной хной девице с надутыми губками на его кушетке, Эпифан преуспевал благодаря войне, хотя в моем присутствии громко сокрушался из-за нее. Мой бывший хозяин, сказал он, вернулся на виллу, которую занимал почти десятилетие назад.

— Пусть боги пошлют вам скорую победу! — крикнул он мне вслед. — Но лучше после того, как мы вместе провернем неплохие дела.

Как странно было прошагать по знакомому пути, войти в ничуть не изменившийся дом и найти Цицерона сидящим во дворе, на той же самой каменной скамье, — как и тогда, он устремил в пространство взгляд, полный уныния. При виде меня он вскочил, потом широко распахнул руки и прижал меня к груди.

— Но ты слишком худой! — воскликнул он, ощутив, как костлявы мои бока и плечи. — Ты снова заболеешь. Мы должны тебя подкормить!

Он позвал остальных насельников виллы, чтобы они вышли и посмотрели, кто прибыл. С разных сторон появились его сын Марк, рослый шестнадцатилетний юноша с развевающимися волосами, одетый в тогу зрелого мужчины, племянник Квинт, слегка робевший — должно быть, он знал, что Цицерон рассказал мне, как некстати Квинт выболтал дядины тайны, — и, наконец, Квинт-старший. При виде меня он улыбнулся, но вскоре лицо его вновь сделалось печальным. Если не считать юного Марка, который упражнялся, чтобы стать конником, и любил проводить время с солдатами, все явно были в нерадостном настроении.

— Мы избрали совершенно неверный образ действий, — пожаловался мне Цицерон вечером за ужином. — Сидим, ничего не делая, в то время как Цезарь буйствует в Испании. По-моему, здесь слишком уж возятся с предзнаменованиями, — конечно, птицы и внутренности занимают свое место в гражданском управлении, но плохо сочетаются с руководством войсками. Иногда я задаюсь вопросом: а вправду ли Помпей такой великий полководец, каким его считают?

Цицерон не был бы Цицероном, если бы сказал о том, что думает, только домашним, — он говорил это всей Фессалонике, всякому, кто его слушал. Прошло немного времени, и я понял, что к нему относятся как к пораженцу. Неудивительно, что Помпей с ним почти не виделся, хотя, полагаю, причиной отчасти были его частые отлучки — он обучал новые легионы. Ко времени моего прибытия город заполонили около двухсот сенаторов, каждый со своей свитой. Многие были уже довольно пожилыми. Все они околачивались вокруг храма Аполлона и ничего не делали, лишь переругивались друг с другом.

Все войны ужасны, но гражданские — особенно. Некоторые ближайшие друзья Цицерона, например молодой Целий Руф, сражались против Цезаря, в то время как его новый зять, Долабелла, начальствовал над соединением кораблей Цезаря в Адриатике.

Как только Цицерон прибыл, Помпей спросил его:

— Где твой новый зять?

На что Цицерон ответил:

— С твоим старым тестем.

Помпей фыркнул и пошел прочь.

Я спросил бывшего хозяина, каков он, этот Долабелла. Цицерон возвел глаза к небу:

— Искатель приключений, как и все подле Цезаря. Бесстыжий негодяй, руководствующийся животными побуждениями, что идет ему во благо… Вообще-то, он мне скорее нравится. Но бедная Туллия! С каким мужем она связалась на этот раз? Моя дорогая девочка разродилась в Кумах преждевременно, как раз перед тем, как я уехал, но ребенок не прожил и дня. Боюсь, еще одна попытка стать матерью убьет ее. И конечно, чем больше Долабелла устает от нее и ее болезней — она ведь старше его, — тем отчаянней она его любит. И я не выплатил ему вторую часть приданого. Шестьсот тысяч сестерциев! Где найти такую громадную сумму, когда я заперт здесь?

Это лето было еще жарче того, когда Цицерон пребывал в изгнании, — но теперь половина Рима находилась в изгнании вместе с ним. Мы чахли в переполненном городе с его влажным воздухом. Иногда я ловил себя на том, что трудно не чувствовать мрачного удовлетворения при виде такого множества людей, игнорировавших предупреждения Цицерона насчет Цезаря, приготовившихся увидеть, как Цицерона изгоняют из Рима ради спокойной жизни, а теперь на себе испытавших, каково это — пребывать вдали от дома, лицом к лицу с сомнительным будущим.

Если бы только Цезаря остановили раньше! Эти стенания были у всех на устах. Теперь же было слишком поздно — Цезарь неудержимо наступал.

Когда жара достигла предела, в Фессалонике появился гонец с новостями: войско сената сдалось Цезарю в Испании после всего лишь сорокадневной борьбы. Это вызвало сильное уныние. Вскоре начальники побежденного войска явились лично: Луций Афраний, самый верный из центурионов Помпея, и Марк Петрей, четырнадцать лет назад победивший Катилину на поле боя.

Сенаторы-изгнанники были поражены их появлением. Марк Порций Катон встал, чтобы задать вопрос, бывший у всех на уме:

— Почему вы не мертвы и не в плену?

Афранию пришлось объяснить, слегка пристыженно, что Цезарь помиловал их и что всем солдатам, сражавшимся за сенат, разрешили вернуться домой.

— Помиловал вас?! — взъярился Катон. — Как это — «помиловал»? Он что, царь? Вы — законные начальники законного войска, он же — изменник. Вы должны были покончить с собой, но не принимать милосердие предателя! Какой толк от жизни, если вы лишились чести? Или теперь весь смысл вашего существования лишь в том, чтобы вы могли мочиться спереди и испражняться сзади?

Афраний обнажил меч и дрожащим голосом заявил, что никто и никогда не назовет его трусом, даже Катон. Могло бы случиться серьезное кровопролитие, если бы этих двоих не оттащили друг от друга.

Позже Цицерон сказал мне, что из всех умных ходов, сделанных Цезарем, возможно, самым блестящим стал его жест милосердия. Это было, как ни странно, сродни отсылке защитников Укселлодуна домой с отрезанными руками. Гордые люди были унижены, выхолощены, они приползли обратно к своим удивленным товарищам как живые символы власти Цезаря. Одно их присутствие снизило боевой дух всего войска: как Помпей мог уговорить своих солдат сражаться насмерть, если те знали, что в крайнем случае сложат оружие и вернутся к семьям?

Помпей созвал совет из военачальников и сенаторов, чтобы обсудить тяжелое положение. Цицерон, который официально все еще был наместником Киликии, естественно, присутствовал там, и его сопровождали в храм ликторы. Он хотел взять с собой брата Квинта, но тому преградил путь помощник Помпея. Охваченному яростью и смущением Квинту пришлось остаться снаружи, со мной. Среди входивших внутрь я увидел Афрания, чьи действия в Испании Помпей решительно защищал; Домиция Агенобарба, ухитрившегося сбежать из Массалии, когда ее осадил Цезарь, и теперь повсюду видевшего предателей; Тита Лабиена, старого союзника Помпея, второго по важности начальника в Галлии при Цезаре, за которым Лабиен отказался последовать через Рубикон; Марка Бибула, бывшего соконсула Цезаря, теперь возглавлявшего огромный флот сената численностью в пятьсот кораблей; Катона, которому отдали флот, пока Помпей не решил, что неразумно предоставлять раздражительному сотоварищу такую власть; Марка Юния Брута, племянника Катона, — ему исполнилось всего тридцать шесть, но говорили, что Помпей был рад видеть Брута больше, чем кого-либо другого, ибо убил его отца во времена Суллы и с тех пор между двумя семействами существовала кровная вражда.

Помпей, по словам Цицерона, был сама уверенность. Он сбросил вес, постоянно поддерживал себя физическими упражнениями и выглядел на целый десяток лет моложе, чем в Италии. От потери Испании он отмахнулся, как от незначительного события, второстепенного сражения.

— Послушайте меня, граждане, послушайте, что́ я всегда говорил: эта война будет выиграна на море, — заявил он собравшимся.

Если верить соглядатаям Помпея в Брундизии, у Цезаря имелось вдвое меньше судов, чем у сената. Это был чисто математический вопрос: Цезарю недоставало грузовых кораблей, чтобы вырваться из Италии с силами, хоть сколько-нибудь значительными для противостояния легионам Помпея, — следовательно, он попал в ловушку.

— Он теперь там, где нам требуется, и, когда мы будем готовы, мы его возьмем. Отныне эта война будет вестись на моих условиях и по моему распорядку, — предвкушал Помпей.

Месяца три спустя — если не ошибаюсь — нас разбудил посреди ночи неистовый стук в дверь. Невыспавшиеся, мы собрались в таблинуме, где ждали ликторы вместе с одним из приближенных к Помпею центурионов. Войско Цезаря несколько дней назад высадилось на побережье Иллирика, близ Диррахия, и Помпей приказал всем силам выступить на рассвете, чтобы встретиться с противником. Предстояло пройти триста миль.

— Цезарь вместе со своим войском? — спросил Цицерон.

— Полагаем, да, — ответил один из ликторов.

— Но я думал, он в Испании, — удивился Квинт.

— Он и вправду был в Испании, — сухо проговорил Цицерон, — но, очевидно, теперь его там нет. Странно: насколько я припоминаю, меня решительно уверили, что такого не может случиться, поскольку у него не хватит судов.

На рассвете мы отправились к Эгнатиевым воротам, чтобы посмотреть, нельзя ли разузнать больше. Земля дрожала от тяжести двигавшегося войска — длинной колонны в сорок тысяч человек, проходившей через город. Как мне сказали, она растянулась на тридцать миль, хотя мы, конечно, могли видеть только ее часть: пеших легионеров, несущих тяжелую поклажу, конников со сверкающими копьями, лес штандартов и орлов, все — с грозной надписью SPQR[113], трубачей и корнетистов, лучников, пращников, солдат, управлявшихся с метательными орудиями, рабов, поваров, писцов, врачей, доверху нагруженные повозки, вьючных мулов с палатками, инструментами, едой и оружием, лошадей и быков, тащивших самострелы и баллисты.

Мы присоединились к колонне примерно в ее середине, и даже я, совсем не военный человек, счел это волнующим. Да и Цицерон, если уж на то пошло, в кои-то веки преисполнился уверенности. Что же касается юного Марка, тот и вовсе был на небесах и сновал туда-сюда между нашим участком колонны и конницей. Мы ехали верхом. Ликторы шествовали перед нами со своими лавровыми прутьями. Когда мы двинулись через равнину к горам, дорога пошла вверх. Я видел далеко впереди красновато-коричневую пыль, поднятую бесконечной колонной, и время от времени — блеск стали, когда в шлеме или в наконечнике копья отражалось солнце.

К наступлению ночи мы добрались до первого лагеря — со рвом, земляным валом и палисадом из кольев. Палатки были уже поставлены, костры зажжены, в темнеющее небо поднимался изумительный запах стряпни. Мне особенно запомнились звон кузнечных молотов в сумерках, ржание и движение лошадей в загоне, а еще — пропитавший все вокруг запах кожи множества палаток, самую большую из которых поставили чуть в стороне — для Цицерона. Она стояла у перекрестка в середине лагеря, недалеко от штандартов и алтаря, где Цицерон тем вечером руководил всегдашним жертвоприношением Марсу. Он помылся, умастился, хорошо поужинал и мирно выспался на свежем воздухе, а на следующее утро мы снова выступили в дорогу.

Так повторялось все пятнадцать дней, когда мы шли через горы Македонии в сторону границы с Иллириком. Цицерон постоянно ожидал вызова на совет к Помпею, но так и не дождался. Мы не знали даже, где находится главноначальствующий, хотя время от времени Цицерон получал донесения, из которых складывалась более ясная картина происходящего. В четвертый день июня Цезарь высадился с несколькими легионами (возможно, пятнадцать тысяч человек) и, застав всех врасплох, захватил порт Аполлонию, примерно в тридцати милях от Диррахия. Но с ним была лишь половина его войска. Он остался на захваченном им участке, а его грузовые суда тем временем вернулись в Италию, чтобы привезти другую половину, — Помпей никогда не принимал в расчет дерзость своего врага, способного сделать два морских перехода. Однако на этом знаменитая удача Цезаря закончилась. Наш флотоводец Бибул перехватил тридцать его грузовых судов, спалил их — матросы сгорели живьем — и развернул свой громадный флот, чтобы помешать военным кораблям Цезаря вернуться.

Итак, к тому времени положение Цезаря было шатким. За его спиной лежало море, он был заперт в Аполлонии, возможностей получить подкрепление не имелось, надвигалась зима, и вскоре ему предстояло встретиться с заметно превосходящими силами противника.

Когда мы приближались к цели нашего похода, Цицерон получил еще одно донесение от Помпея: «Император Помпей шлет привет императору Цицерону. Я получил от Цезаря предложение: мы должны немедленно начать мирные переговоры, распустить оба войска в течение трех дней, возобновить нашу старую дружбу, скрепив ее клятвой, и вместе вернуться в Италию. Для меня это не доказательство его дружеских намерений, а свидетельство его слабости и понимания того, что он не может выиграть эту войну. А потому, зная, что ты согласился бы со мной, я отверг его предложение — которое, подозреваю, в любом случае было уловкой».

— Он прав? — спросил я Цицерона. — Ты бы посоветовал именно это?

— Нет, — ответил Цицерон, — и он прекрасно знает, что я бы такого не посоветовал. Я бы сделал все, что угодно, лишь бы остановить эту войну, — и конечно, именно поэтому Помпей никогда не спрашивал моего мнения. Я не вижу впереди ничего, кроме бойни и разрушений.

В то время я подумал, что Цицерон принялся смотреть на вещи совсем уж мрачно. Помпей Великий расположил свое огромное войско в Диррахии и вокруг него и, вопреки всеобщим надеждам, вновь приготовился выжидать. Никто из членов высшего военного совета не смог бы придраться к его доводам: положение Цезаря с каждым днем ухудшается, голод вынудит его сдаться без всякого сражения, и в любом случае лучшее время для нападения — весна, когда погода не так изменчива.

Цицерона разместили на вилле у стен Диррахия — она стояла на возвышенном мысу. В этом диком месте с превосходным видом на море было странно думать о Цезаре, разбившем лагерь всего в тридцати милях. Иногда я перевешивался через край террасы, выгибал шею и смотрел на юг, рассчитывая обнаружить признаки его присутствия, но, само собой, ни разу ничего не увидел.

А потом, в начале апреля, нам предстало поразительное зрелище. Несколько дней погода была спокойной, но внезапно с юга налетел шторм, завывавший вокруг открытого всем ветрам дома, и дождь начал с силой хлестать по крыше. Цицерон как раз сочинял письмо Аттику, который написал из Рима, сообщив, что Туллия отчаянно нуждается в деньгах. Из первой части ее приданого исчезли шестьдесят тысяч сестерциев, и Цицерон вновь заподозрил, что Филотим занимается сомнительными делишками. Он как раз диктовал: «Заклинаю тебя, не допускай, чтобы она нуждалась во всем, как ты пишешь», — когда вбежал его сын Марк и сообщил, что в море появилось великое множество судов: возможно, идет сражение.

Надев плащи, мы поспешили в сад. Действительно, в миле — или чуть больше — от берега виднелся громадный флот в несколько сотен судов — они качались на больших волнах и быстро шли вперед под ветром. Я вспомнил о том, как мы сами чуть не пережили кораблекрушение, плывя к Диррахию в начале срока изгнания Цицерона.

Мы наблюдали за этим час, пока все суда не прошли мимо и не скрылись из виду. Постепенно начала появляться вторая часть флота: мне показалось, что эти корабли куда хуже выдерживают шторм, но явно пытаются догнать те, которые прошли мимо нас раньше. Мы понятия не имели, за чем наблюдаем. Кому принадлежат призрачные серые суда? И вправду ли это битва? А если да, какой оборот она принимает для нас — хороший или плохой?

На следующее утро Цицерон послал Марка к Помпею — вдруг удастся что-нибудь выяснить. Молодой человек вернулся в сумерках, охваченный нетерпеливым предвкушением. Войско покинет лагерь на рассвете! Было не вполне ясно, что происходит. Похоже, недостающая половина сил Цезаря отплыла из Италии. Суда не смогли добраться до побережья у лагеря в Аполлонии — им препятствовал наш флот, а также шторм, который пронес их на шестьдесят с лишним миль вдоль берега. Наши попытались их преследовать, но безуспешно. По слухам, люди Цезаря вместе с военными принадлежностями теперь переправлялись на берег близ порта Лисс. Помпей намеревался разбить их прежде, чем они соединятся со своим предводителем.

На следующее утро мы вновь примкнули к войску и двинулись на север. Ходили слухи, что вновь прибывший военачальник, с которым нам предстояло столкнуться, — Марк Антоний, помощник Цезаря. Цицерон надеялся, что так оно и есть, потому что знал Антония. Это был молодой — тридцати четырех лет — человек, которого считали диким и своенравным; по словам Цицерона, ему было далеко до такого грозного полководца, как Цезарь. Но когда мы подошли ближе к Лиссу, где, как предполагалось, находится Антоний, то обнаружили только покинутый лагерь с десятками дотлевающих костров — он сжег все снаряжение, которое не смогли унести с собой его люди. Оказалось, Антоний повел их на восток, в горы.

Мы резко развернулись и направились обратно на юг. Я думал, что мы вернемся в Диррахий, но вместо этого мы прошли на некотором расстоянии от него, двинулись дальше на юг и после четырехдневного перехода разбили обширный лагерь около маленького городка Апсос. Вот теперь люди начали понимать, насколько блестящим военачальником был Цезарь: выяснилось, что он каким-то образом соединился с Антонием, который перевел своих солдат через горные перевалы. И хотя объединенные силы Цезаря были меньше наших, его положение перестало выглядеть безнадежным, и он деятельно наступал. Ему удалось захватить селение у нас в тылу и отрезать нас от Диррахия. Это не было роковым событием — флот Помпея все еще властвовал над побережьем, и нас могли снабжать морем и по суше до тех пор, пока погода не станет слишком скверной. Но люди начинали тревожиться, как все, кто оказывается в окружении. Иногда мы видели, как солдаты Цезаря движутся вдалеке по склонам гор: он господствовал над окружающими высотами. А потом развернул обширное строительство — его солдаты валили деревья, строили деревянные крепости, копали рвы и канавы, а вынутую землю использовали для возведения укреплений.

Естественно, наши начальники пытались помешать этому, и происходило много стычек — иногда по четыре-пять в день. Но работы продолжались более или менее непрерывно в течение нескольких месяцев, пока Цезарь не соорудил пятнадцатимильные укрепления, огромной петлей огибавшие наши порядки: от берега севернее нашего лагеря до утесов к югу от него. Внутри этой петли мы вырыли свои рвы напротив вражеских: два стана разделяло пятьдесят — сто шагов ничейной земли. Были установлены осадные орудия, баллистерии и катапультщики швыряли друг в друга камни и горящие метательные снаряды. По ночам вдоль укрепленных линий крались кучки солдат, совершавших набеги на вражеские траншеи и перерезавших глотки нашим противникам. Когда стихал ветер, мы слышали, как те разговаривают. Часто они выкрикивали обращенные к нам оскорбления, а наши люди вопили в ответ. Я помню неутихающее чувство напряжения. Это начало изматывать всех.

Цицерон свалился с кровавым поносом и проводил много времени в своей палатке, читая и сочиняя письма. Правда, «палатка» — не совсем верное слово. Цицерон и видные сенаторы будто соперничали друг с другом в том, кто сумеет устроиться с наибольшей роскошью. Внутри их временного жилья имелись ковры, кушетки, столы, статуи и столовое серебро, привезенные на кораблях из Италии, а снаружи — стены из дерна и беседки из листьев. Они приглашали друг друга на обеды и вместе принимали ванны, словно по-прежнему были на Палатине. Цицерон особенно сблизился с Брутом, племянником Катона, жившим в соседней палатке, — его редко видели без книги по философии в руке. Они разговаривали часами, засиживаясь до поздней ночи. Цицерон ценил Брута за благородство и ученость, но его беспокоило, что голова молодого человека переполнена философией и он не может найти ей повседневного применения. «Иногда я боюсь, что он чрезмерно образован и у него ум зашел за разум», — поделился он со мной своими опасениями.

Одной из особенностей окопной войны было то, что человек мог установить с врагом почти что дружеские отношения. Обычные солдаты время от времени встречались на ничейной земле, чтобы поболтать или поиграть в азартные игры, хотя наши центурионы жестоко карали такое братание. Кроме того, с одной стороны на другую перебрасывались письма. Цицерон получил по морю несколько посланий от Руфа, пребывавшего в Риме, и даже одно от Долабеллы, который стоял с Цезарем меньше чем в пяти милях от нас и послал гонца под флагом перемирия. «Если ты здравствуешь, радуюсь, — писал Долабелла тестю. — И сам я здравствую, и Туллия наша вполне здравствует; Теренция чувствовала себя не так хорошо, но я наверно знаю, что она уже выздоровела. В остальном у тебя все благополучно. Ты замечаешь, что Помпей вытеснен из Италии, для него потеряны и Ближняя и Дальняя Испании, наконец, сам он осажден; не знаю, случалось ли это когда-нибудь с кем-либо из наших императоров. Прошу тебя об одном: если он теперь избегнет этой опасности и удалится на корабли, ты заботься о своих делах и будь наконец другом лучше себе самому, чем кому бы то ни было. Мой любезнейший Цицерон, если Помпей, вытесненный также из этих мест, возможно, будет принужден снова стремиться в другие области, пожалуйста, удались либо в Афины, либо в какой-нибудь мирный город. Все, что тебе, применительно к твоему достоинству, ни потребуется испросить у императора, тебе, при доброте Цезаря, будет легче всего лично у него испросить. Твоей же обязанностью, при твоей честности и доброте, будет позаботиться, чтобы тот письмоносец, которого я послал к тебе, мог возвратиться ко мне и доставил мне ответное письмо от тебя»[114].

Грудь Цицерона распирали противоречивые чувства, порожденные этим необычайным посланием, — ликование оттого, что с Туллией все хорошо, гнев на дерзкого зятя, великое облегчение по тому случаю, что Цезарь все еще готов проявить к нему милосердие, страх, что письмо попадет в руки какого-нибудь одержимого вроде Агенобарба, который сможет воспользоваться им, чтобы выдвинуть против Цицерона обвинение в предательстве…

Он нацарапал несколько осторожных слов, сказав, что здоров и будет, как прежде, поддерживать дело сената, а потом проводил гонца до края наших укреплений.

Когда жара начала усиливаться, жизнь стала менее приятной. Цезарь был мастером по части запруживания ручьев и отвода воды — именно так он успешно доводил до конца осады во Франции и Испании, а теперь применил этот прием против нас. Он господствовал над реками и ручьями, текшими с гор, и его военные строители перегородили их дамбами. Трава в нашем лагере побурела; теперь воду доставляли морем в тысячах амфор и выдавали в строго отмеренных количествах, а ежедневные ванны сенаторов были запрещены указом Помпея. Что еще важнее, лошади начали болеть от недостатка воды и фуража. Мы знали, что положение солдат Цезаря еще хуже: в отличие от нас, они не могли пополнять запасы продовольствия морским путем, а Греция и Македония были для них закрыты. Они дошли до того, что пекли свой хлеб из кореньев, которые выкапывали из земли. Но закаленные в битвах ветераны Цезаря были крепче наших людей: по ним было совершенно незаметно, что они слабеют.

Не знаю, сколько еще это могло бы продолжаться, но примерно четыре месяца спустя после нашего появления в Диррахии была сделана попытка прорыва. Цицерона вызвали на один из военных советов Помпея, которые он устраивал от случая к случаю, в просторную палатку главноначальствующего, стоявшую в середине лагеря. Несколько часов спустя он вернулся — в кои-то веки с почти радостным видом — и рассказал, что двух обозников-галлов, служивших у Цезаря, поймали, когда те воровали у своих товарищей-легионеров, и приговорили к запарыванию до смерти. Им удалось удрать и перебежать на нашу сторону. Они предложили сведения в обмен на жизнь. По их словам, в укреплениях Цезаря было слабое место примерно в двести шагов шириной, рядом с морем: внешняя сторона выглядела прочной, но за ней не было второй линии. Помпей предупредил, что галлов ждет ужаснейшая смерть, если они солгали. Те поклялись, что это правда, но умоляли его поторопиться, прежде чем брешь заткнут. Наш предводитель не видел причин не верить им, и было решено напасть на рассвете.

В ту ночь наши войска тайно двинулись к назначенному месту. Молодой Марк, теперь центурион-конник, тоже был там. Цицерон не спал, волнуясь за него, и при первых же проблесках рассвета мы с ним, в сопровождении ликторов и Квинта, отправились наблюдать за битвой. Помпей собрал огромные силы. Мы не смогли приблизиться настолько, чтобы толком все разглядеть. Цицерон спешился, и мы пошли вдоль берега. Волны лизали наши лодыжки. Наши суда стояли на якоре, выстроившись в ряд, примерно в четверти мили от берега. Впереди слышался шум сражения, мешавшийся с ревом моря. Воздух потемнел от дождя стрел, и лишь время от времени все вокруг освещалось горящим метательным снарядом. На берегу было около пяти тысяч человек. Один из военных трибунов попросил нас не идти дальше, ибо это опасно, так что мы уселись под миртовым деревом и перекусили.

Примерно в полдень легион снялся с места, и мы осторожно последовали за ним. Деревянное укрепление, построенное людьми Цезаря в дюнах, оказалось в наших руках, а на равнине за ним развернулись тысячи человек. Было очень жарко. Повсюду лежали тела: одни — пронзенные стрелами и копьями, другие — с ужасными зияющими ранами. Справа мы увидели несколько конных отрядов, галопом скакавших к месту боя. Цицерон был уверен, что заметил Марка, и все мы начали громко их подбадривать, но потом Квинт опознал цвета одеяний и объявил, что это люди Цезаря. Ликторы Цицерона поспешно оттеснили его от поля битвы, и мы вернулись в лагерь.

Стало известно, что битва при Диррахии закончилась великой победой. Укрепления Цезаря прорвали без возможности восстановления, и все его порядки оказались под угрозой. В тот день он и вправду был бы полностью побежден, если бы не сеть траншей, которая замедлила наше продвижение, — из-за нее нам пришлось окопаться на ночь. Люди Помпея приветствовали его на поле боя как победителя, а когда он вернулся в лагерь на военной колеснице, в сопровождении телохранителей, то объехал укрепления с внутренней стороны и несколько раз проскакал по освещенным факелами проходам между палаток под приветственные крики легионеров.

Назавтра, к исходу утра, вдалеке — там, где находился лагерь Цезаря, — над равниной стали подниматься столбы дыма. От передовых частей стали поступать донесения, что траншеи противников пусты. Наши люди двинулись вперед; сперва они шли осторожно, но вскоре уже бродили по вражеским укреплениям, удивленные тем, что плод многомесячного труда можно вот так запросто бросить. Однако сомнений не оставалось: легионеры Цезаря шагали на восток по Эгнатиевой дороге, мы видели поднятую ими пыль. Все снаряжение, которое они не смогли взять с собой, горело позади них. Осада закончилась.

Под вечер Помпей созвал заседание сената в изгнании с целью решить, что делать дальше. Цицерон попросил меня сопровождать его и Квинта, желая иметь у себя запись того, что постановят сенаторы. Часовые, охранявшие палатку Помпея, без единого вопроса кивнули мне, разрешая войти, и я занял укромное местечко, встав в стороне вместе с другими письмоводителями и помощниками. Всего собралось около сотни сенаторов, которые сидели на скамьях. Помпей, весь день осматривавший позиции Цезаря, появился после всех, и ему рукоплескали стоя, на что он ответил прикосновением императорского жезла к своей знаменитой челке.

Он доложил о состоянии нашего и вражеского войска. Противник потерял примерно тысячу человек убитыми, еще триста были взяты в плен. Лабиен немедленно предложил казнить всех пленных.

— Я беспокоюсь, что они заразят предательскими мыслями наших людей, которые их охраняют, — пояснил он. — Кроме того, они утратили право на жизнь.

Цицерон с выражением отвращения на лице встал, чтобы возразить:

— Мы одержали великую победу. Конец войны не за горами. Разве теперь не время для великодушия?

— Нет, — ответил Лабиен. — Следует преподать людям Цезаря урок.

— Урок, который лишь заставит их сражаться с еще большей решимостью, как только они узнают, какая судьба ожидает их, если они сдадутся.

— Так тому и быть. Милосердие Цезаря опасно для нашего боевого духа.

Лабиен многозначительно посмотрел на Афрания, опустившего голову.

— Если мы не станем брать пленных, Цезарь будет вынужден поступать так же, — предупредил всех тот.

И тогда заговорил Помпей — твердо, явно намереваясь положить конец спору:

— Я согласен с Лабиеном. Кроме того, солдаты Цезаря — предатели, которые незаконно подняли оружие против своих соотечественников. Этим они отличаются от наших. Давайте перейдем к следующему вопросу.

Но Цицерон не позволил сделать это:

— Погодите минутку. Мы сражаемся за ценности просвещенного мира или ведем себя подобно диким зверям? Эти люди — римляне, как и мы. Я хочу, чтобы было засвидетельствовано следующее: по моему мнению, это ошибка.

— А я хочу, чтобы было засвидетельствовано вот что, — подал голос Агенобарб. — Следует обращаться как с предателями не только с теми, кто открыто сражался на стороне Цезаря, но и со всеми, кто пытался не вставать ни на чью сторону, приводил доводы в пользу мира или же вступал в сношения с врагом.

Слова Агенобарба встретили горячими рукоплесканиями. Цицерон вспыхнул и замолчал.

— Ну, тогда решено, — сказал Помпей. — Теперь я предлагаю, чтобы все войско — не считая, скажем, пятнадцати когорт, которые я оставлю для защиты Диррахия, — отправилось в погоню за Цезарем и при первой же возможности навязало ему битву.

Это роковое заявление было встречено громким одобрительным гулом.

Цицерон поколебался, огляделся по сторонам и снова встал:

— Кажется, я, как обычно, иду против всех. Простите, но разве это не удобный случай ухватиться за представившуюся возможность и, вместо того чтобы гнаться за Цезарем на восток, отплыть на запад, в Италию, и вернуть себе власть над Римом? В конце концов, предполагается, что именно в этом и состоит смысл войны.

Помпей покачал головой:

— Нет, это будет огромной ошибкой. Если мы вернемся в Италию, ничто не помешает Цезарю завоевать Македонию и Грецию.

— И пусть! Я бы в любую минуту обменял Македонию и Грецию на Италию. Кроме того, у нас там есть войско под началом Сципиона.

— Сципион не может победить Цезаря, — резко ответил Помпей. — Только я могу его победить. И эта война не закончится просто потому, что мы вернемся в Рим. Эта война закончится, лишь когда Цезарь будет мертв.

Под конец заседания Цицерон подошел к нашему предводителю и попросил разрешения остаться в Диррахии, вместо того чтобы участвовать в походе. Помпей, явно раздраженный придирчивостью Цицерона, смерил его взглядом с ног до головы с выражением, близким к презрению, но потом кивнул:

— Думаю, это хорошая мысль.

Он отвернулся так, словно отмахивался от него, и начал обсуждать с одним из центурионов порядок, в котором легионы выступят на следующий день. Цицерон ждал, когда их беседа закончится, вероятно намереваясь пожелать Помпею удачи. Но тот был слишком погружен в подготовку к походу или, во всяком случае, притворялся, что погружен. В конце концов Цицерон сдался и покинул палатку.

Когда мы шли оттуда, Квинт спросил брата, почему тот не захотел отправиться с войском.

— Широта замыслов Помпея означает, что мы можем застрять тут на годы, — ответил Цицерон. — Я не могу больше это выносить. И, скажу откровенно, не переживу еще один переход через проклятые горы.

— Люди говорят, это из-за того, что ты боишься, — осторожно заметил Квинт.

— Брат, я и вправду боюсь. И ты тоже должен бояться. Если мы победим, кровь добрых римлян польется рекой — ты же слышал Лабиена! А если потерпим поражение…

Цицерон не договорил.

Когда мы вернулись в его палатку, он нерешительно стал уговаривать сына, по своему примеру, не идти с войском, хотя и знал, что все напрасно: Марк выказал большую храбрость при Диррахии и, несмотря на свою юность, был вознагражден тем, что под его начало отдали отряд всадников. Он жаждал битвы. И сын Квинта тоже был полон решимости сражаться.

— Что ж, иди, если должен, — сказал Цицерон сыну. — Я восхищаюсь твоим воодушевлением. Однако я останусь здесь.

— Но, отец, — возразил Марк, — люди будут говорить об этом великом столкновении еще тысячу лет!

— Я слишком стар, чтобы сражаться, и слишком брезглив, чтобы наблюдать, как это делают другие. Вы трое — солдаты в нашей семье. — Он погладил юношу по голове и ущипнул его за щеку. — Привези мне голову Цезаря на пике, хорошо, мой дорогой мальчик?

А потом Цицерон объявил, что ему нужно отдохнуть, и отвернулся, чтобы никто не видел его плачущим.

Подъем был назначен за час до рассвета. Меня мучила бессонница, и мне показалось, что едва я успел уснуть, как началась адская какофония военных рожков. Рабы, состоявшие при легионе, вошли в нашу палатку и начали собирать вещи. Все шло, как было задумано. Солнце еще только собиралось показаться над хребтом. Горы пока оставались в тени, но над ними нависало безоблачное кроваво-красное небо.

Разведчики двинулись вперед на рассвете, за ними через полчаса последовало соединение вифинийской конницы, а еще через полчаса выступил Помпей, громко зевая, в окружении центурионов и телохранителей. На наш легион возложили почетную обязанность идти впереди, поэтому он уходил следующим. Цицерон стоял у ворот и, когда его брат, сын и племянник проследовали мимо, поднял руку и крикнул прощальные слова — каждому по очереди. На этот раз он даже не пытался скрыть слезы. Два часа спустя все палатки были разобраны; костры догорали, последние вьючные мулы выходили, покачиваясь, из опустевшего лагеря.

Когда войско ушло, мы приступили к тридцатимильному верховому переходу до Диррахия, сопровождаемые ликторами Цицерона. Наш путь лежал мимо старой защитной линии Цезаря, и вскоре мы наткнулись на то место, где Лабиен перебил пленных. У них были перерезаны глотки. Рабы хоронили трупы в одном из старых защитных рвов. Вонь плоти, гниющей на летней жаре, и вид хищных птиц, кружащих над головой, были одними из многих воспоминаний об этой войне, которые я предпочел бы стереть из памяти. Мы пришпорили лошадей, поспешили к Диррахию и добрались до него засветло.

На этот раз из соображений безопасности нас разместили на постой подальше от утесов — в пределах городских стен. Вообще-то, начальствование над гарнизоном следовало бы вручить Цицерону, который был старейшим из бывших консулов и все еще обладал империем как наместник Киликии. Но из-за недоверия, которое теперь питали к нему, Помпей предпочел Катона, никогда не поднимавшегося выше претора. Цицерона это не оскорбило, — наоборот, он рад был избежать ответственности, так как отряды, которые Помпей не взял с собой, меньше всего заслуживали доверия, и Цицерон всерьез сомневался в их верности, если бы дело дошло до боя.

Дни тянулись очень медленно. Те сенаторы, которые, подобно Цицерону, не ушли с войском, вели себя так, будто война была уже выиграна. Например, они составляли списки оставшихся в Риме — тех, кто будет убит по нашем возвращении, и тех, чью собственность изымут, чтобы оплатить военные расходы. Одним из богачей, объявленных ими вне закона, был Аттик. Потом они ссорились друг с другом из-за того, кто чей дом получит, а некоторые сенаторы бесстыдно сражались из-за должностей и мест, которые должны были освободиться со смертью Цезаря и его подручных, — помню, Спинтер непреклонно настаивал на том, что должен стать верховным понтификом.

Цицерон заметил мне:

— Выходит так, что победа в этой войне станет хуже поражения.

Сам он был полон тревог и забот. Его дочь все еще нуждалась в деньгах, и вторая часть ее приданого оставалась невыплаченной, несмотря на то что Цицерон велел жене продать кое-какое имущество. Старые опасения насчет отношений Филотима и Теренции и их пристрастия к сомнительным способам добывания денег снова начали донимать его. Его гнев и подозрения выражались в том, что он посылал жене редкие, короткие и сухие письма, даже не обращаясь к ней по имени.

Но больше всего он боялся за Марка и Квинта, которые все еще были с Помпеем, невесть где. Со времени их отбытия прошло два месяца. Войско сената преследовало Цезаря через горы до равнины Фессалоники, а потом направилось на юг — вот и все, что нам было известно. Но где именно они находились — никто не знал, и чем больше они удалялись от Диррахия, заманиваемые Цезарем, чем дольше длилось молчание, тем больше росло беспокойство в гарнизоне.

Над флотом начальствовал сенатор Гай Копоний, умный, но крайне чувствительный человек, глубоко веривший в знамения и предзнаменования, особенно в вещие сны. Он побуждал своих людей рассказывать такие сны центурионам. Однажды — от Помпея все еще не было вестей — Копоний пришел на обед к Цицерону. За столом также были Катон и Марк Теренций Варрон, великий ученый и поэт, начальствовавший над легионом в Испании, — Цезарь помиловал его, как и Афрания.

Копоний сказал:

— Перед тем как отправиться сюда, я повстречался кое с кем, и это совершенно сбило меня с толку. Вы знаете, что у берега бросила якорь «Европа», громадная родосская квинквирема?[115] Одного из гребцов привели, чтобы тот встретился со мной и пересказал свой сон. Он заявляет, что видел ужасную битву на какой-то высокой греческой равнине: кровь пропитывала пыль, люди были без рук и ног и стонали, потом этот город был осажден, а мы бежали на корабли и, оглядываясь, видели, что все объято пламенем.

Цицерон обычно был не прочь посмеяться над такими мрачными пророчествами — но не в этот раз. Остальные гости тоже выглядели задумчивыми.

— И как закончился сон? — спросил Катон.

— Для него — очень хорошо: он и его товарищи, очевидно, будут наслаждаться быстрым возвращением в Рим по морю, — сказал Копоний. — Поэтому я считаю сон обнадеживающим.

За столом снова воцарилось молчание. В конце концов Цицерон сказал:

— К несчастью, это заставляет меня предположить лишь то, что родосские союзники бросят нас.

Первые намеки на ужасное бедствие начали поступать из доков. Несколько рыбаков с острова Керкира, находившегося примерно в двух днях пути морем на юг, заявили, что прошли мимо кучки людей, стоявших лагерем на берегу материка. Те прокричали, что они — воины Помпея, оставшиеся в живых. А потом, в тот же день, матросы еще одного торгового судна принесли похожее известие — об отчаявшихся, умирающих с голоду людях, что заполнили маленькие рыбачьи деревушки и пытались спастись от солдат, крича, что те гонятся за ними.

Цицерон попытался утешить себя и остальных, говоря, что все войны состоят из слухов, которые часто оказываются ложными, и что, может быть, эти призраки — всего лишь беглецы или те, кто уцелел после мелкой стычки, а не крупной битвы. Но думаю, в глубине души он знал, что боги войны оказались на стороне Цезаря. Полагаю, он с самого начала предвидел это и именно поэтому не пошел с Помпеем.

Подтверждение пришло на следующий вечер, когда Цицерон получил срочный вызов к Катону. Я пошел с ним. Там витал жуткий дух паники и отчаяния. Письмоводители уже жгли в саду переписку и счетные книги, чтобы не дать им попасть в руки врага, а внутри дома мы нашли Катона, Варрона, Копония и других сенаторов из числа наиболее видных: они мрачно сидели вокруг бородатого, грязного человека с многочисленными порезами на лице. То был некогда гордый Тит Лабиен, начальник конницы Помпея, человек, перебивший пленных. Он был еле жив после безостановочной десятидневной скачки через горы вместе с несколькими своими людьми. Иногда он терял нить повествования и впадал в забытье, или задремывал, или повторял одно и то же, а временами полностью утрачивал самообладание, поэтому мои записи о нем выглядят бессвязными. Лучше сразу рассказать о том, что именно мы узнали о случившемся.

Битва, которая в ту пору не имела названия, а впоследствии стала известна как сражение при Фарсале, ни за что не должна была быть проиграна, если верить Лабиену. Он с горечью говорил о том, как Помпей руководил боем куда менее искусно, чем Цезарь (впрочем, остальные участники сражения, чьи рассказы мы услышали позднее, частично возлагали вину за поражение на самого Лабиена). Помпей удобнее расположился на местности, у него было больше войск — если говорить о конниках, то и вовсе в семь раз, — и он мог выбирать время для сражения. И все равно колебался, не решаясь вступить в бой. Только после того, как некоторые из начальников, особенно Агенобарб, открыто обвинили его в трусости, он выстроил свои силы для битвы.

— И тогда я увидел, что он делает это нехотя, — сказал Лабиен. — Несмотря на все, что он нам говорил, Помпей никогда не чувствовал уверенности в том, что сможет победить Цезаря.

И вот две рати оказались одна напротив другой на разных концах широкой равнины, и враг, которому наконец-то представилась возможность ринуться на наше воинство, сделал это.

Цезарь, очевидно, с самого начала знал, что конница — самое слабое его место, и проявил хитроумие, разместив около двух тысяч лучших своих пехотинцев позади нее. Всадники Лабиена прорвали строй противника, погнались за убегавшими, пытаясь окружить войско Цезаря, — и внезапно очутились лицом к лицу со строем наступавших легионеров. Натиск конников разбился о щиты и дротики свирепых, несгибаемых ветеранов, и они галопом покинули поле, несмотря на все старания Лабиена собрать их. Пока он рассказывал, я думал о Марке, уверенный, что этот безрассудный юноша не был среди бежавших. Когда мы лишились конницы, люди Цезаря напали на оставшихся без защиты лучников и уничтожили их. Затем началась резня: впавшие в смятение пехотинцы Помпея не могли сравниться с вышколенными, закаленными солдатами Цезаря.

— Сколько человек мы потеряли? — спросил Катон.

— Не могу сказать… Тысячи, — развел руками рассказчик.

— И где в это время был Помпей?

— Когда он увидел, что делается, его будто хватил удар. Он едва мог говорить, не то что отдавать приказы. Потом покинул поле боя вместе со своими телохранителями и вернулся в лагерь. После этого я его не видел.

Лабиен закрыл лицо руками, и нам пришлось ждать, пока он не успокоится. Оправившись, он продолжил:

— Мне сказали, что он лежал в палатке до тех пор, пока воины Цезаря не прорвали оборону, а потом ускакал с горсткой своих людей. В последний раз его видели, когда он ехал на север, к Лариссе.

— А Цезарь? — спросил Варрон.

— Никто не знает. Одни говорят, что он с небольшим отрядом пустился в погоню за Помпеем, другие — что он идет сюда со всем войском.

— Идет сюда?

Зная, что Цезарь делает долгие суточные переходы и заставляет своих солдат двигаться быстро, Катон предложил немедленно покинуть Диррахий. Он был очень спокоен и, к удивлению Цицерона, поведал, что они с Помпеем обсуждали именно такой поворот событий, решив, что в случае поражения все выжившие руководители сенатской партии попытаются достичь Керкиры: поскольку это остров, его можно окружить флотом и защищать с моря.

К тому времени слухи о поражении Помпея уже разнеслись по гарнизону, и совещание было прервано донесениями о том, что солдаты не подчиняются приказам и начинаются грабежи. Было решено, что на следующий день войско погрузится на корабли.

Прежде чем мы отправились к себе, Цицерон положил руку на плечо Лабиена и спросил, знает ли он, что случилось с Марком и Квинтом. Лабиен поднял голову и посмотрел на Цицерона так, будто вопрос сам по себе говорил о его безумии. Истребление тысяч людей застилало как дымом его широко раскрытые, налитые кровью глаза. Он пробормотал:

— Откуда мне знать? Могу сказать одно — мертвыми я их не видел.

А потом, когда Цицерон повернулся, чтобы уйти, Лабиен добавил:

— Ты был прав: нам следовало вернуться в Рим.

XI

Итак, пророчество родосского гребца сбылось, и на следующий день мы бежали из Диррахия.

Хлебные амбары были разграблены, и я помню, как драгоценное зерно, разбросанное по улицам, похрустывало под нашими подошвами. Ликторам пришлось расчищать проход для Цицерона, нанося удары своими прутьями, чтобы тот прошел через охваченную смятением толпу. Но когда мы добрались до причала, обнаружилось, что по нему пройти еще труднее, чем по улицам. Похоже, капитана любого годного для плавания суденышка осаждали предложениями каких угодно денег, лишь бы тот переправил людей в безопасное место. Я видел душераздирающие сцены: семьи со своими пожитками, — тем, что могли унести, вплоть до собак и попугаев, — пытавшиеся силой пробиться на суда; матрон, сдергивавших с пальцев кольца и предлагавших драгоценнейшие семейные вещи за место на скромной гребной лодке; белый, похожий на куклу труп младенца, утонувшего, когда объятая смятением мать уронила его со сходней.

Гавань была так забита судами, что лишь через несколько часов ялик забрал нас и перевез на военный корабль. К тому времени уже начало темнеть. Большая родосская квинквирема ушла: Родос, как и предсказал Цицерон, отступился от сената. Катон взошел на борт, за ним поднялись остальные вожди, и мы тут же подняли якорь: капитан предпочитал опасности ночного плавания риску остаться там, где мы были. Отойдя на милю-другую, мы оглянулись и увидели в небе громадное красное зарево. Впоследствии мы узнали, что взбунтовавшиеся солдаты сожгли все корабли в гавани, чтобы их не заставили отплыть на Керкиру и сражаться дальше.

Мы шли на веслах всю ночь. Гладкое море и скалистый берег серебрились в свете луны, тишину нарушали только всплески весел и негромкие голоса в темноте. Цицерон долго разговаривал с глазу на глаз с Катоном, а позже рассказал мне, что тот был не просто спокоен, но безмятежен.

— Вот что может статься с человеком, всю жизнь преданным стоицизму. Он следовал велениям своей совести, теперь он спокоен и полностью готов к смерти. По-своему он так же опасен, как Цезарь и Помпей, — заявил Цицерон.

Я спросил, что он имеет в виду. Ответ последовал не сразу.

— Помнишь, что я написал в своем небольшом труде о политике? Кажется, это было так давно! «Как кормчий должен заботиться о спокойном ходе судна, а врач — о здоровье больного, так государственный деятель должен заботиться о счастье своей страны». Ни Цезарь, ни Помпей никогда не думали о том, что должны преследовать эту цель. Для них важна только личная слава. То же самое относится и к Катону. Я говорю тебе: этот человек доволен уже тем, что прав, хотя именно его убеждения завели нас сюда, на хрупкое суденышко, плывущее в одиночестве под луной вдоль чужеземных берегов.

В тот день Цицерон совершенно разочаровался во всем — что было, по правде говоря, неосмотрительно. Добравшись до Керкиры, мы обнаружили, что красивый остров переполнен спасшимися из бойни при Фарсале. Слышались ужасающие рассказы о хаосе в наших войсках и бездарном управлении ими. Известий о самом Помпее не поступало. Если он был жив, то не отправлял никаких посланий; если же мертв, то никто не видел его тела: он словно исчез с лица земли.

В отсутствие главноначальствующего Катон созвал заседание сената в храме Зевса, на вдающемся в море мысу, чтобы решить, как дальше вести войну. Некогда многочисленное собрание сократилось до полусотни человек. Цицерон надеялся воссоединиться с сыном и братом, но не смог их найти. Вместо них он увидел других выживших — Метелла Сципиона, Афрания и сына Помпея, Гнея-младшего, убежденного, что поражение отца было следствием предательства. Я заметил, что Гней свирепо поглядывает на Цицерона, и боялся, что он может представлять для него опасность. Еще там присутствовал Кассий, а вот Агенобарба не было — оказалось, что он, как многие другие сенаторы, пал в бою. Снаружи стояла жара, ослепительно светило солнце, а внутри храма было прохладно и сумрачно. Зевс, высотой в два человеческих роста, равнодушно глядел вниз, где потерпевшие поражение смертные вели свои споры.

Катон начал с заявления о том, что в отсутствие Помпея сенат обязан назначить нового главноначальствующего.

— Им должен стать, согласно древнему обычаю, старейший из бывших консулов, и поэтому я предлагаю Цицерона, — объявил он.

Цицерон разразился хохотом. Все повернули головы и посмотрели на него.

— Вы это всерьез, сенаторы? — недоверчиво спросил он. — После всего, что случилось, вы считаете, что я должен принять на себя управление этим бедствием? Если бы вы нуждались в моем руководстве, вам следовало бы прислушаться к моим советам раньше, и тогда мы не оказались бы в нынешнем отчаянном положении. Я решительно отказываюсь от подобной чести!

С его стороны было неблагоразумно говорить так резко. Он был измучен и перевозбужден, но остальные находились в том же состоянии, а некоторые к тому же были ранены. Послышались раздраженные, недовольные крики. Наконец всех унял Катон, сказавший:

— Судя по словам Цицерона, он расценивает наше положение как безнадежное и призывает к миру.

— Вне всяких сомнений, — ответил Цицерон. — Разве мало хороших людей уже принесено на алтарь твоей философии?

Тут подал голос Сципион:

— Мы побеждены, но не разгромлены. У нас все еще есть верные союзники по всему миру, особенно царь Юба в Африке.

— Так вот до чего мы должны опуститься? Сражаться бок о бок с нумидийскими варварами против своих сограждан?! — еще больше распалился Цицерон.

— Тем не менее у нас все еще есть семь орлов[116].

— Семь орлов? Это было бы прекрасно, если бы мы сражались с галками.

— Да что ты понимаешь в сражениях?! — вопросил молодой Помпей. — Ты, презренный старый трус!

С этими словами он вытащил меч и ринулся на Цицерона. Я был уверен, что тому пришел конец, но Гней со сноровкой человека, искусно владеющего клинком, в последний миг удержал руку, так что кончик меча лишь коснулся шеи оратора.

— Я предлагаю убить предателя и прошу у сената дозволения сделать это немедленно! — воскликнул он и нажал на меч чуть сильнее; Цицерону пришлось откинуть голову, чтобы ему не пронзили горло.

— Остановись, Гней! — крикнул Катон. — Ты навлечешь позор на своего отца! Они с Цицероном друзья, и твой отец не захотел бы видеть, как ты его оскорбляешь. Вспомни, где ты, и опусти меч!

Сомневаюсь, что кто-нибудь другой смог бы остановить сына Помпея Великого, когда кровь кинулась ему в голову. Мгновение-другое этот молодой зверь колебался, но потом убрал меч, выругался и зашагал к своему месту. Цицерон выпрямился и уставился прямо перед собой. Струйка крови, стекавшая по его шее, запачкала тогу.

— Послушайте меня, сенаторы, — сказал Катон. — Вы знаете, что думаю я. Когда над нашей республикой нависла угроза, я считал, что наше право и наш долг — заставить каждого гражданина, пусть равнодушного, пусть плохого, поддержать наше дело и защитить государство. Но теперь республика пропала…

Он помолчал, оглядевшись по сторонам, — никто не спорил с ним.

— Теперь, когда наша республика пропала, — тихо повторил Катон, — даже я считаю, что заставлять кого бы то ни было разделять несчастье вместе с ней — бессмысленно и жестоко. Пусть те, кто желает продолжать бой, останутся здесь, и мы обсудим, как быть дальше. А те, кто желает устраниться от борьбы, пусть покинут наше собрание — и никто да не причинит им вреда!

Какое-то время все оставались на местах, а потом Цицерон очень медленно встал. Он кивнул Катону, зная, что тот спас ему жизнь, повернулся и вышел, расставшись с храмом, с делом сената, с войной и с публичной жизнью.

Цицерон боялся, что его убьют, если он останется на острове, — Гней или один из его товарищей. Поэтому мы уехали в тот же день. Плыть обратно на север было нельзя: берег мог оказаться в руках врага. Мы медленно двигались на юг и спустя несколько дней прибыли в Патры — портовый город, где я жил во время своей болезни. Как только корабль причалил, Цицерон с одним из ликторов послал весточку своему другу Манию Курию, сообщив, что мы здесь. Не дожидаясь ответа, мы наняли носилки и носильщиков, чтобы нас и нашу поклажу доставили в дом Курия.

То ли наш ликтор заблудился, то ли его соблазнили таверны Патр — с тех пор, как мы покинули Киликию, все шесть ликторов со скуки принялись пить как лошади. Как бы то ни было, мы появились на вилле раньше нашего посланника — и узнали, что Курий два дня назад уехал по делам. Но затем услышали в доме голоса беседующих мужчин, звучавшие очень знакомо. Мы переглянулись, будучи не в силах поверить своим ушам, а потом поспешили мимо управляющего в таблинум — и нашли там тесно сгрудившихся Квинта, Марка и Квинта-младшего. Они повернулись, изумленно уставились на нас, и я сразу ощутил замешательство. Я почти не сомневался, что эти трое говорили дурно о нас, вернее, о Цицероне. Должен добавить, правда, что замешательство через мгновение прошло — Цицерон его даже не заметил, — и мы ринулись друг к другу и стали целоваться и обниматься с искренней любовью. Я был потрясен тем, насколько осунулись все трое. Они выглядели затравленными, как и другие выжившие при Фарсале, хотя и старались не показывать этого.

Квинт-старший воскликнул:

— Поразительная удача! Мы наняли судно и намеревались завтра отправиться на Керкиру, услышав, что там собирается сенат. Подумать только, мы могли бы с вами разминуться! Что случилось? Заседание закончилось раньше, чем ожидалось?

— Нет, еще идет, насколько мне известно, — ответил Цицерон.

— Но ты не с ними? — удивился его брат.

— Давайте обсудим это позже. Сперва позволь услышать, что случилось с вами.

Его родные стали рассказывать свою историю по очереди, как бегуны, передающие друг другу палочку во время эстафеты, — сперва о месячной погоне за Цезарем и случайных стычках по дороге, а затем о великом столкновении при Фарсале. Накануне битвы Помпею приснилось, будто он входит в храм Венеры-победительницы в Риме и преподносит богине военную добычу, а люди рукоплещут ему. Помпей проснулся довольный, сочтя это добрым предзнаменованием, но потом кто-то заметил, что Цезарь именует себя прямым потомком Венеры, и Помпей немедленно решил, что смысл сна прямо противоположен тому, на который он надеялся.

— С той поры, — сказал Квинт-старший, — он как будто смирился с поражением и вел себя соответственно.

Оба Квинта стояли во втором ряду, и поэтому избежали худшего. А вот Марк находился в самой гуще битвы. Он считал, что убил по меньшей мере четырех врагов: одного копьем, троих мечом, — и был уверен в победе до тех пор, пока когорты Десятого легиона Цезаря не поднялись перед ними, будто вышли прямо из-под земли.

— Наши подразделения рассыпались. Это была бойня, отец, — сказал сын Цицерона.

Почти месяц они добирались до западного побережья, терпя лишения и стараясь не наткнуться на дозорных Цезаря.

— А Помпей? — спросил Цицерон. — О нем есть известия?

— Никаких, — ответил его брат, — но, кажется, я догадываюсь, куда он направился: на восток, к Лесбосу. Он отослал туда Корнелию — дожидаться вестей о его победе. Уверен, что, потерпев поражение, Помпей отправился к ней за утешением, — вы же знаете, как он ведет себя со своими женами. Цезарь тоже наверняка догадался об этом. Он рвется за ним, как наемный головорез за беглым рабом. Я ставлю на Цезаря в этой гонке. Если он поймает Помпея и убьет его, какой поворот, по-твоему, наступит в войне?

— О, похоже, война будет продолжаться, что бы ни случилось, — вздохнул Цицерон, — но уже без меня.

И он рассказал, что произошло на Керкире.

Я убежден, что Цицерон не собирался быть легкомысленным. Он просто был счастлив, найдя своих родных живыми, и, конечно, эта веселость сказалась на его замечаниях. Но когда он повторил, не без удовольствия, свою колкость насчет орлов и галок, высмеял саму мысль о том, что должен был возглавить «это обреченное дело», и посмеялся над тупоголовостью младшего Помпея («В сравнении с ним даже отец его выглядит смышленым!»), я увидел, что Квинт-старший начал раздраженно двигать челюстью, а Марк, судя по его лицу, выказывал полнейшее неодобрение.

— Значит, вот так? — спросил Квинт холодным, безжизненным голосом. — Наша семья покончила со всем этим делом?

— Ты не согласен? — повернулся к нему Цицерон.

— Я нахожу, что тебе стоило бы посоветоваться со мной.

— Как я мог посоветоваться с тобой? Тебя там не было.

— Да, не было. А как я мог там быть? Я сражался на войне, пойти на которую побудил меня ты, а потом старался спасти себя, твоего сына и твоего племянника!

Слишком поздно Цицерон увидел, что дал маху.

— Мой дорогой брат, уверяю тебя, твое благо — благо всех вас — всегда стояло для меня на первом месте!

— Избавь меня от своих словесных ухищрений, Марк, — отозвался тот. — Для тебя на первом месте всегда стоял ты сам: твоя честь, твое восхождение к власти, твои интересы; а когда другие мужчины шли на смерть, ты оставался позади со стариками и женщинами, наводя глянец на свои речи и плоские остроты!

— Пожалуйста, Квинт… Вот-вот ты скажешь то, о чем потом пожалеешь, — предупредил Цицерон младшего брата.

— Я жалею об одном: что не сказал этого несколько лет назад. Поэтому скажу теперь. А ты, будь так любезен, останься сидеть и в кои-то веки послушай меня! Всю жизнь я был твоим придатком и значу для тебя не больше бедняги Тирона, который подорвал здоровье, служа тебе… Нет, даже меньше, ведь я, в отличие от него, не умею записывать твои речи. Когда я стал наместником Азии, ты хитростью заставил меня оставаться там два года вместо одного, чтобы оплатить моими деньгами свои долги. Во время твоего изгнания я чуть не погиб, сражаясь с Клодием на улицах Рима, а когда ты вернулся домой, меня вознаградили тем, что снова выпроводили — в Сардинию, чтобы умаслить Помпея. И вот теперь, большей частью благодаря тебе, я здесь, на стороне проигравших в гражданской войне, хотя для меня было бы большой честью стоять бок о бок с Цезарем, который отдал мне легион в Галлии…

Квинт-старший наговорил еще много чего в том же духе. Цицерон вынес все это, не сказав ни слова и не шевельнувшись, разве что сжимал и разжимал руки на подлокотниках кресла. Его сын Марк наблюдал за происходящим, белый от потрясения, а молодой Квинт ухмылялся и кивал. Мне же очень хотелось уйти, но я не мог: неведомая сила приковала меня к месту. Постепенно Квинт пришел в такую ярость, что к концу своей речи задыхался. Его грудь вздымалась, будто он поднимал тяжелый груз.

— Ты предал дело сената, не посоветовавшись со мной и не учитывая моих интересов, — это твой последний по времени себялюбивый поступок, — закончил он. — В отличие от тебя, я не позволял себе быть восхитительно двусмысленным и сражался при Фарсале. Теперь я меченый. У меня нет выбора: надо найти Цезаря, где бы он ни был, и молить его о прощении. И поверь, когда я его увижу, то найду что рассказать о тебе.

С этими словами Квинт вышел из комнаты, его сын поспешил за ним. После недолгих колебаний ушел и юный Марк. Цицерон продолжал сидеть неподвижно в пугающей тишине. В конце концов я спросил, не принести ли ему что-нибудь, а когда он не ответил, мне подумалось: уж не хватил ли его удар? Потом я услышал шаги — это возвращался Марк. Он опустился на колени рядом с креслом:

— Я попрощался с ними, отец. Я останусь с тобой.

В кои-то веки лишившись дара речи, Цицерон схватил его за руку, и я удалился, чтобы они могли поговорить.

Позже Цицерон отправился в постель и следующие несколько дней оставался в своей комнате. Он отказывался повидаться с доктором:

— Мое сердце разбито, и ни один греческий знахарь не может его исцелить.

Свою дверь он теперь держал на запоре.

Я надеялся, что Квинт вернется и их отношения наладятся, но тот, как видно, говорил всерьез и покинул город. Когда Курий вернулся из деловой поездки, я как можно сдержаннее объяснил, что случилось. Мы трое — я, он и Марк — пришли к выводу, что нам лучше нанять судно и отплыть обратно в Италию, пока стоит благоприятная погода. Итак, мы пришли к чудовищному парадоксу: Цицерону будет безопаснее в стране, подвластной Цезарю, чем в Греции, где шайки вооруженных сторонников сената рвутся покончить с теми, кого считают предателями.

Как только Цицерон воспрял духом настолько, что стал задумываться над будущим, он одобрил этот замысел:

— Я предпочел бы умереть в Италии, а не здесь.

Когда подул хороший юго-восточный ветер, мы сели на корабль. Плавание прошло спокойно, и после четырех дней, проведенных в море, мы увидели на горизонте огромный маяк Брундизия. Это было благословенное зрелище. Цицерон провел вдали от родины полтора года, я — больше трех лет.

Боясь ожидавшего его приема, Цицерон остался в своей каюте под палубой, а мы с Марком сошли на берег, чтобы найти жилье. Для первой ночи мы не смогли отыскать ничего лучшего, чем шумная гостиница рядом с портом. Мы решили, что для Цицерона безопаснее сойти на берег в сумерках, в обычной тоге, взятой им у Марка, а не в собственной, с пурпурной сенаторской каймой. Дело осложнялось присутствием шести ликторов, напоминавших хор в трагедии: нелепо, но не располагавший никакой властью Цицерон все еще обладал империем как наместник Киликии. Он по-прежнему выступал против того, чтобы нарушить закон и отослать своих спутников прочь, да они и не оставили бы его, не получив оплаты. Поэтому ликторам пришлось спрятать лица в складках ткани. Для них тоже были сняты комнаты.

Цицерон счел все это настолько унизительным, что после бессонной ночи решил объявить о своем присутствии самому верховному представителю Цезаря в городе и принять любую участь, на которую его обрекут. Он велел мне поискать среди его писем послание от Долабеллы, обещавшего ему безопасность («Все, что тебе, применительно к твоему достоинству, ни потребуется испросить у императора, тебе, при доброте Цезаря, будет легче всего лично у него испросить»). Отправившись к военному начальнику, я взял письмо с собой.

Новым властителем этой области оказался Публий Ватиний, известный всем как самый уродливый человек в Риме и старый противник Цицерона. Именно Ватиний, будучи трибуном, первым предложил закон, дававший Цезарю обе Галлии и войско на пять лет. Он сражался вместе со своим вождем при Диррахии и вернулся, чтобы принять под начало всю Южную Италию. К счастью для Цицерона, он помирился с Ватинием несколько лет назад, когда по просьбе Цезаря защищал его от обвинения во взяточничестве. Как только Ватиний услышал о моем появлении, меня сразу же провели к нему, и он приветствовал меня самым дружеским образом.

Всеблагие боги, он и вправду был уродлив! Косоглазый, с золотушными наростами цвета родимых пятен на лице и шее… Но разве имело значение, как он выглядел? Едва взглянув на письмо Долабеллы, он заверил меня, что для него большая честь приветствовать вернувшегося в Италию Цицерона, что он будет защищать его достоинство, как, без сомнения, этого пожелал бы Цезарь, и постарается найти для него подобающее жилище в ожидании распоряжений из Рима.

Последние слова прозвучали зловеще.

— Могу я спросить, кто даст эти распоряжения? — осторожно полюбопытствовал я.

— Вообще-то… Это хороший вопрос. Мы все еще налаживаем управление. Сенат назначил Цезаря диктатором на год — наш сенат, хочу я сказать, — добавил Ватиний, подмигнув, — но Цезарь все еще гонится за своим бывшим главноначальствующим, поэтому в его отсутствие власть принадлежит начальнику конницы.

— И кто этот начальник?

— Марк Антоний.

Я совсем пал духом.

В тот же день Ватиний послал отряд легионеров, и, сопровождаемые ими, мы перебрались в дом посреди тихого квартала, переправив туда всю поклажу. Цицерона всю дорогу несли в закрытых носилках, чтобы его присутствие оставалось тайной.

Нас поселили в маленькой вилле — старой, с толстыми стенами и крошечными окнами. Снаружи поставили караул. Сперва Цицерон чувствовал одно лишь облегчение оттого, что он снова в Италии, и лишь понемногу начал понимать, что на самом деле находится под стражей. Нет, ему не препятствовали покидать виллу — он сам не решался соваться за ворота, и поэтому мы так и не узнали, какие приказы получили охранники. Ватиний пришел проверить, как устроился знаменитый оратор, и намекнул, что для него будет опасно покидать дом, хуже того, тем самым он проявит неуважение к гостеприимству Цезаря. Впервые мы изведали жизнь при диктатуре: больше не существовало свобод, судей, судов. Все решала прихоть правителя.

Цицерон написал Марку Антонию, прося дозволения вернуться в Рим, но сделал это без особой надежды. Они с Антонием всегда были вежливы друг с другом, однако их разделяла давнишняя неприязнь: отчим Антония, Публий Лентул Сура, был одним из пяти участников заговора Катилины, казненных Цицероном. Неудивительно, что Марк Антоний отказал ему. Судьба Цицерона, ответил он, касается Цезаря, и, пока правит Цезарь, Цицерон должен оставаться в Брундизии.

Я бы сказал, что последующие месяцы были худшими в жизни Цицерона — даже хуже первого изгнания в Фессалонике. По крайней мере, тогда существовала республика, за которую стоило бороться, эта борьба была делом чести, и семья его оставалась сплоченной. Теперь все, что поддерживало его тогда, исчезло, повсюду царили смерть, бесчестье и раздор. И сколько смертей! Скольких старых друзей не стало! Смерть почти что ощущалась в воздухе.

Через несколько дней после нашего приезда в Брундизий явился Гай Матий Кальвена, богатый член сословия всадников и близкий товарищ Цезаря. Он рассказал, что Милон с Целием Руфом погибли, пытаясь устроить беспорядки в Кампании: Милон, возглавивший отряд своих оборванцев-гладиаторов, был убит в сражении одним из центурионов Цезаря, а Руфа казнили на месте испанские и галльские конники, которых тот пытался подкупить. Смерть Руфа, которому было всего тридцать четыре года, стала особенно тяжелым ударом для Цицерона, и он расплакался — гораздо сильнее, чем когда узнал о судьбе Помпея Великого.

Известие о Помпее нам принес сам Ватиний: ради такого случая на его уродливом лице отобразилось подобие горя.

— Есть хоть какие-нибудь сомнения? — спросил Цицерон.

— Ни малейших. Я получил сообщение от Цезаря: он видел его отрубленную голову, — ответил наш гость.

Цицерон побелел и сел, а я вообразил эту массивную голову с густыми волосами, эту бычью шею… «Наверное, понадобилось немало усилий, чтобы ее отрубить, — подумал я, — и Цезарю предстало жуткое зрелище».

— Цезарь заплакал, когда ему показали голову, — добавил Ватиний, будто прочитавший мои мысли.

— Когда это произошло? — спросил Цицерон.

— Два месяца назад.

Ватиний прочитал вслух выдержку из сообщения Цезаря. Как следовало из него, Помпей сделал именно то, что предсказал Квинт: бежал из Фарсала на Лесбос, чтобы искать утешения у Корнелии, его младший сын, Секст, также был с нею. Вместе они сели на трирему и отплыли в Египет, в надежде уговорить фараона присоединиться к ним. Помпей бросил якорь у берега Пелузия и послал весть о своем прибытии. Но египтяне слышали о несчастье при Фарсале и предпочли принять сторону победителя. При этом они не стали отсылать Помпея прочь, так как увидели возможность завоевать доверие Цезаря, разобравшись с его врагом. Бывшего военачальника пригласили сойти на берег для переговоров, за ним послали лодку, где были Ахилла, возглавлявший египетское войско, и несколько старших центурионов, которые раньше служили под началом Помпея, а теперь возглавляли римские отряды, защищавшие фараона. Несмотря на мольбы жены и сына, Помпей сел в нее. Убийцы подождали, пока он сойдет на берег. После этого один из них, военный трибун Луций Септимий, пронзил его сзади мечом. Ахилла, в свою очередь, вытащил кинжал и пырнул Помпея, то же самое сделал и второй римский центурион, Сальвий.

«Цезарь желает, чтобы стало известно: Помпей храбро встретил смерть. Согласно свидетельству очевидцев, он обеими руками набросил тогу на лицо и упал на песок, — читал Публий Ватиний. — Он не просил и не умолял о пощаде, только слегка застонал, когда его добивали. Крики Корнелии, наблюдавшей за убийством, были слышны с берега. Цезарь отстал от Помпея всего на три дня. Когда он прибыл в Александрию, ему показали голову Помпея и его кольцо с печаткой, на которой вырезан лев, держащий в лапах меч. Цезарь запечатал им свое письмо, свидетельствуя о правдивости рассказанного. Тело было сожжено там, где оно упало, и Цезарь велел отослать пепел вдове Помпея».

С этими словами Ватиний свернул письмо и передал своему помощнику.

— Мои соболезнования, — сказал он и поднял руку, отдавая последнюю почесть. — Он был превосходным солдатом.

— Но недостаточно превосходным, — сказал Цицерон, после того как гость ушел.

Позже он писал Аттику: «Конец Помпея никогда не внушал мне сомнений, ведь все цари и народы пришли к убеждению о полной безнадежности его дела, так что я считал, что это произойдет, куда бы он ни прибыл. Не могу не горевать о его судьбе, ведь я знал его как человека неподкупного, бескорыстного и строгих правил»[117].

Вот и все, что он сумел сказать. Цицерон никогда не оплакивал эту потерю, и впоследствии я очень редко слышал из его уст имя Помпея.

Теренция не дала понять, что навестит Цицерона, и он тоже не просил ее повидаться с ним, а, наоборот, написал: «Для твоего выезда при нынешних обстоятельствах нет оснований: путь и дальний и небезопасный, да я и не вижу, чем можешь ты помочь, если приедешь»[118].

Той зимой Цицерон часто сидел у огня и мрачно размышлял о положении своей семьи. Его брат и племянник, которые все еще были в Греции, писали и говорили о нем в самых ядовитых выражениях: и Ватиний, и Аттик показывали ему копии этих писем. Жена, с которой Цицерон не имел никакого желания встречаться, отказывалась посылать ему деньги, чтобы оплачивать повседневные расходы, а когда он в конце концов устроил так, чтобы Аттик перевел ему кое-какие средства через местного банкира, выяснилось, что Теренция удержала две трети для себя. Сын его проводил много времени вне дома, пьянствуя с местными солдатами и отказываясь уделять внимание занятиям: он мечтал о войне и часто отзывался о положении, в котором оказался его отец, с открытым презрением.

Но больше всего Цицерона тяготили думы о дочери.

От Аттика он узнал, что Долабелла, вернувшись в Рим как трибун плебеев, совсем забыл о Туллии. Он оставил супружеский кров и вступал в связь с женщинами по всему городу. Самой известной из них была Антония, жена Марка Антония. Эта измена взбесила начальника конницы, хотя тот совершенно открыто жил со своей любовницей Волумнией Киферидой — актрисой, выступавшей в обнаженном виде. Позже он развелся с Антонией и женился на Фульвии, вдове Клодия. Долабелла не дал Туллии никаких денег на содержание, а Теренция — несмотря на многочисленные просьбы Цицерона — отказывалась платить ее кредиторам, говоря, что это обязанность мужа Туллии. Цицерон полностью винил себя за крушение своей общественной и личной жизни.

«Погибаю из-за собственной ошибки, — писал он Аттику. — Ведь никакого зла не причинил мне случай; все навлекла вина. Среди этих несчастий есть одно, превосходящее все, — что я оставляю мою несчастную дочь лишенной наследства, всего имущества»[119].

Весной, все еще не имея известий от Цезаря — говорили, что тот находился в Египте со своей последней любовницей, Клеопатрой, — Цицерон получил письмо от Туллии, объявлявшей, что хочет присоединиться к отцу в Брундизии. Его встревожило то, что дочери предстояло предпринять такое трудное путешествие в одиночку, но останавливать ее было поздно: Туллия позаботилась о том, чтобы пуститься в путь к тому времени, как отец узнает о ее намерениях. Никогда не забуду, как ужаснулся Цицерон, когда она наконец прибыла к нам спустя месяц пути в сопровождении лишь одной служанки и одного пожилого раба.

— Моя дорогая девочка, не говори, что это вся твоя свита… Как твоя мать могла допустить такое?! — возмутился Цицерон. — Тебя могли ограбить по дороге или сделать что-нибудь похуже!

— Теперь уже не стоит беспокоиться об этом, отец, — возразила молодая женщина. — Я здесь, цела и невредима. И то, что я снова тебя вижу, затмевает все опасности и неудобства.

Путешествие показало силу духа, который горел в этом хрупком теле, и вскоре присутствие Туллии осветило наш дом. Комнаты, закрытые на зиму, начали мыть и переустраивать. Появились цветы, еда стала лучше, и даже юный Марк пытался вести себя пристойно в ее обществе. Но еще важнее улучшений в домашнем хозяйстве было то, что Цицерон воспрянул духом. Туллия была молодой женщиной, но обладала таким умом, что, родись она мужчиной, из нее вышел бы хороший защитник. Она читала стихи и философские трактаты и, более того, понимала их достаточно хорошо, чтобы отстаивать свои взгляды в спорах с отцом. Она не жаловалась на свои беды, а лишь отмахивалась от них.

«По-моему, таких, как она, земля еще не видывала», — писал Цицерон Аттику.

Чем больше он восхищался дочерью, тем больше гневался на Теренцию за то, как она обращалась с Туллией. Время от времени он бормотал:

— Что это за мать, которая позволяет своей дочери путешествовать на сотни миль без спутников? Или сидит сложа руки и обрекает ее на унижения от торговцев, чьи счета она не может оплатить?

Однажды вечером, когда мы ужинали, он напрямик спросил Туллию, чем, по ее мнению, можно объяснить поведение Теренции. Та ответила просто:

— Деньгами.

— Но это же нелепо! Деньги — это так унизительно!.. — воскликнул оратор.

— Она вбила себе в голову, что Цезарю понадобятся огромные средства для оплаты расходов на войну и единственный способ достать их — отнять собственность у его противников, а ты среди них главный.

— И поэтому она оставила тебя жить в нужде? Какой в этом смысл?

Туллия поколебалась, прежде чем ответить.

— Отец, последнее, чего я хочу, — это умножать твои тревоги, — сказала она наконец. — Поэтому до сего дня я ничего не говорила. Но теперь ты, похоже, окреп, и, думаю, тебе следует знать, почему я решила приехать и почему мать хотела меня остановить. Они с Филотимом расхищали твое имущество месяцами — может быть, даже годами. Не только доходы с твоих имений, но и твои дома. Некоторые ты теперь вряд ли узнаешь — они почти полностью обобраны.

Сперва Цицерон отнесся к ее словам с недоверием:

— Этого не может быть! Почему? Как она могла так поступить?!

— Могу лишь передать ее слова: «Из-за собственной глупости он может докатиться до разорения, но я не позволю увлечь с собой меня». — Помолчав, Туллия тихо добавила: — Если хочешь знать правду, я считаю, что она забирает обратно свое приданое.

Цицерон начал понимать, что происходит.

— Ты хочешь сказать, что она разводится со мной?

— Не думаю, что она решила все окончательно. Но полагаю, принимает меры предосторожности на тот случай, если дело дойдет до этого и ты больше не захочешь ее обеспечивать. — Туллия перегнулась через стол и схватила Цицерона за руку. — Постарайся не слишком сердиться на нее, отец. Деньги для нее означают лишь независимость. Она все еще сильно привязана к тебе, я знаю.

Цицерон, будучи не в силах совладать со своими чувствами, встал из-за стола и вышел в сад.

Из всех бед и предательств, постигших Цицерона в последние годы, это стало самым тяжелым. Оно венчало череду его неудач. Цицерон был растерян и подавлен; ему приходилось еще труднее оттого, что Туллия умоляла ничего не говорить до тех пор, пока он не встретится с Теренцией, иначе мать узнает, что это она обо всем рассказала. При этом такая встреча казалась делом далекого будущего. А потом, совершенно неожиданно, когда нам начала досаждать летняя жара, пришло письмо от Цезаря.

Диктатор Цезарь шлет привет императору Цицерону.

Я получил несколько посланий от твоего брата, который жалуется на твою нечестность по отношению ко мне и настаивает, что, если бы не твое влияние, он никогда не обратил бы против меня оружие. Я переслал эти письма Бальбу, чтобы он передал их тебе. Можешь сделать с ними все, что пожелаешь. Я помиловал твоего брата и его сына. Они могут жить где захотят. Но у меня нет желания возобновлять с ним отношения. Его поведение в отношении тебя подтверждает то предубеждение, которое начало у меня складываться против него еще в Галлии.

Я двигаюсь впереди своего войска и вернусь в Италию раньше, чем ожидалось, — в следующем месяце, высадившись в Таренте. Надеюсь, тогда нам удастся встретиться, чтобы раз и навсегда уладить дела, касающиеся твоего будущего.

Туллия очень взволновалась, прочитав то, что назвала «прекрасным письмом». Но ее отец втайне был озадачен. Он надеялся, что ему дозволят тихо, без шумихи вернуться в Рим, и с ужасом думал о будущей встрече с Цезарем. Диктатор, без сомнения, повел бы себя достаточно дружелюбно, но его приспешники были грубыми наглецами. Однако никакая вежливость не могла скрыть сути: Цицерону придется умолять завоевателя, ниспровергшего государственное устройство Рима, сохранить ему жизнь. Тем временем из Африки почти каждый день поступали сообщения о том, что Катон собирает огромное войско, намереваясь и дальше сражаться за республику.

Ради Туллии Цицерон принял жизнерадостный вид — и предался мучительным угрызениям совести, едва она отправилась в постель.

— Ты знаешь, что я всегда пытался идти по правильному пути, спрашивая самого себя, как история оценит мои поступки, — сказал он мне. — Что ж, в данном случае я могу не сомневаться в ее приговоре. История скажет, что Цицерона не было с Катоном, среди защитников правого дела, потому что под конец Цицерон стал трусом. О, как же я все запутал, Тирон! Я искренне считаю, что Теренция совершенно права, спасая все, что можно, с потерпевшего крушение судна и разводясь со мной.

Вскоре после этого Ватиний принес вести о том, что Цезарь высадился в Таренте и желает видеть Цицерона послезавтра.

— Куда именно нам отправиться? — спросил Цицерон.

— Он остановился на старой вилле Помпея у моря. Знаешь ее? — задал вопрос гость.

Цицерон кивнул. Без сомнения, он вспоминал свое последнее пребывание там, когда они с Помпеем швыряли камешки в волны.

— Знаю, — сказал он тихо.

Ватиний настоял на том, чтобы приставить к нам солдат, хотя Цицерон сказал, что предпочел бы путешествовать без большого шума.

— Нет. Боюсь, об этом не может быть и речи: в округе слишком опасно. Надеюсь, мы вскоре встретимся при более счастливых обстоятельствах. Удачи с Цезарем. Ты найдешь его любезным, я уверен.

Позже, когда я провожал его к выходу, Ватиний сказал:

— У него не очень счастливый вид.

— Он чувствует себя глубоко униженным, — объяснил я. — А то, что ему придется преклонить колени в бывшем доме своего прежнего начальника, только добавит неловкости.

— Я могу предупредить об этом Цезаря.

Мы отправились в путь на следующее утро: впереди — десять конников, за ними — шесть ликторов, затем повозка, где поместились Цицерон, Туллия и я; затем молодой Марк, ехавший верхом, дальше — мулы и слуги с поклажей, и, наконец, еще десять конников. Калабрийская равнина была плоской и пыльной. Мы почти никого не видели, разве что изредка — овечьих пастухов и крестьян, выращивавших оливки. Я понял: солдаты нужны вовсе не для защиты, а для того, чтобы Цицерон не сбежал.

Мы остановились на ночлег в Урии, где для нас отвели дом, и на следующий день продолжили путь. В середине дня, когда мы были всего в трех милях от Тарента, вдалеке показалась длинная колонна направлявшихся к нам конников. Среди все возраставшей жары и пыли они казались бледными призраками; и лишь когда до них осталось несколько сотен шагов, я понял по красным гребням на шлемах и штандартам в середине колонны, что это солдаты. Наш караван остановился, начальник спешился, направился к Цицерону и сказал, что приближающиеся конники несут личный штандарт Цезаря. Это были его гвардейцы-преторианцы, и с ними — сам диктатор.

— Всеблагие боги, он собирается расправиться со мной здесь, на обочине, как думаете? — произнес Цицерон. Но потом, увидев ужас на лице Туллии, добавил: — То была шутка, дитя. Если бы он хотел моей смерти, это случилось бы уже давно. Что ж, давайте покончим с этим! Пойдем со мной, Тирон. Ты вставишь это в свою книгу.

Он вылез из повозки и окликнул Марка, приглашая его присоединиться к нам.

Колонна Цезаря растянулась примерно на сто шагов и развернулась поперек дороги, словно готовилась к бою. Она была огромной — четыре или пять сотен человек. Мы пошли к ним. Цицерон шагал между Марком и мной. Сперва я не мог разглядеть Цезаря среди всадников, но потом кто-то высокий спрыгнул с седла, снял шлем, отдал его помощнику и двинулся к нам, приглаживая волосы, — и я понял, что это он.

Это казалось чем-то необыкновенным — приближение титана, который владел мыслями всех людей столько лет, завоевывал страны, переворачивал вверх тормашками жизни, перемещал тысячи солдат с места на место и разбил вдребезги древнюю республику, словно та была щербатой древней вазой, не отвечавшей современным вкусам… Наблюдать за ним и в конце концов обнаружить, что он — обычный смертный!

Цезарь делал короткие шаги и шел очень быстро. Я всегда думал, что он удивительно напоминает птицу: узкий череп, поблескивающие темные глаза с пронзительным взглядом. Цезарь остановился прямо перед нами. Мы тоже остановились. Я был так близко от него, что видел красные отметины, которые шлем оставил на его бледной коже, удивительно мягкой. Он смерил Цицерона взглядом с ног до головы и сказал своим скрежещущим голосом:

— Рад видеть, что ты совершенно невредим — в точности как я и ожидал! А с тобой у меня счеты, — добавил он, ткнув пальцем в мою сторону, и мои внутренности на миг, казалось, стали жидкими. — Десять лет назад ты заверил меня, что твой хозяин на пороге смерти. Тогда я ответил, что он переживет меня.

— Я рад слышать твое предсказание, Цезарь, — сказал Цицерон, — хотя бы потому, что именно ты способен сделать его правдивым.

Цезарь запрокинул голову и засмеялся:

— О да, я по тебе скучал! А теперь посмотри — видишь, я выехал из города, чтобы встретить тебя, чтобы выказать тебе уважение. Давай пройдемся в ту сторону, куда ты направляешься, и немного поговорим.

И они зашагали вместе к Таренту, до которого было около полумили; люди Цезаря расступились, давая им пройти. Их сопровождали несколько телохранителей, один из которых вел коня Цезаря. Мы с Марком последовали за ними. Я не слышал, о чем шел разговор, но заметил, что диктатор время от времени берет Цицерона за руку, оживленно двигая другой рукой. Позже Цицерон сообщил, что беседа была довольно дружелюбной, и в общих чертах рассказал мне о ней.

Цезарь:

— Итак, чем бы ты хотел заняться?

Цицерон:

— Вернуться в Рим, если позволишь.

Цезарь:

— А ты можешь пообещать, что не будешь доставлять мне неприятностей?

Цицерон:

— Клянусь.

Цезарь:

— Чем ты будешь там заниматься? Вряд ли я хочу, чтобы ты произносил речи в сенате, а все суды сейчас закрыты.

Цицерон:

— О, я покончил с политикой, я это знаю! Я уйду из общественной жизни.

Цезарь:

— И что будешь делать?

Цицерон:

— Возможно, напишу философский труд.

Цезарь:

— Превосходно. Я одобряю государственных деятелей, которые пишут философские труды. Это означает, что они оставили все надежды на власть. Ты можешь ехать в Рим. Будешь ли ты преподавать философию, а не только писать о ней? Если так, могу послать тебе пару своих приближенных, чтобы ты их наставлял.

Цицерон:

— А ты не беспокоишься, что я могу их испортить?

Цезарь:

— Я не беспокоюсь ни о чем, когда речь идет о тебе. У тебя есть еще какие-нибудь просьбы?

Цицерон:

— Мне бы хотелось избавиться от ликторов.

Цезарь:

— Договорились.

Цицерон:

— Разве это не требует голосования сенаторов?

Цезарь:

— Я и есть голосование сенаторов.

Цицерон:

— А! Итак, насколько я понимаю, ты не собираешься восстанавливать республику?

Цезарь:

— Нельзя ничего отстроить из прогнившей древесины.

Цицерон:

— Скажи, ты всегда замышлял это… диктатуру?

Цезарь:

— Никогда! Я лишь искал уважения к моему положению и моим достижениям. Что до остального, то я просто сообразовывался с меняющимися обстоятельствами.

Цицерон:

— Иногда я задаюсь вопросом: если бы я явился в Галлию как твой легат — ты однажды был настолько любезен, что предложил мне это, — можно ли было бы предотвратить все случившееся?

Цезарь:

— А этого, дорогой Цицерон, мы никогда не узнаем.

— Он был само добродушие, — вспоминал потом Цицерон. — Не позволил мне увидеть даже мельком те чудовищные глубины. Я наблюдал лишь спокойную и сверкающую поверхность.

В конце разговора Цезарь пожал руку Цицерона, а потом сел на своего коня и галопом поскакал к вилле Помпея. Преторианцы, захваченные врасплох, быстро последовали за ним, и остальным, включая Цицерона, пришлось сойти в канаву, чтобы их не затоптали.

Копыта взметнули громадное облако пыли. Мы давились и кашляли, а когда всадники проскакали мимо, выбрались обратно на дорогу, чтобы отряхнуться. Некоторое время мы стояли и смотрели, пока Цезарь и его соратники не растворились в жарком мареве, а потом повернули в сторону Рима.

Часть вторая

Возвращение

47–43 гг. до н. э

Defendi rem publicam adulescens; non deseram senex.

Я защитил государство, будучи молод; я не покину его стариком[120].

Цицерон. Вторая филиппика. 44 г. до н. э.

XII

На сей раз не было толп, приветствовавших Цицерона по пути домой. На войну ушло столько людей, что поля, мимо которых мы проезжали, выглядели необработанными, а города — пришедшими в упадок и полупустыми. Люди угрюмо таращились на нас или отворачивались.

Первую остановку мы сделали в Венузии. Там Цицерон продиктовал холодное письмо Теренции: «Думаю приехать в тускульскую усадьбу. Пусть там все приготовят. Со мной, возможно, будет несколько человек, и мы, полагаю, задержимся там на более долгий срок. Если в бане нет ванны, пусть устроят. Пусть приготовят и прочее, необходимое для питания и здоровья. Будь здорова»[121].

И никаких слов, свидетельствующих о нежности или нетерпеливом предвкушении, ни даже приглашения встретиться… Я знал: Цицерон вознамерился развестись с женой, как бы ни решила она сама.

Мы прервали наше путешествие, остановившись на две ночи в Кумах. Окна виллы были забраны ставнями, большинство рабов — продано. Цицерон прошел по душным, непроветренным комнатам, припоминая, что из вещей исчезло: стол из цитрусового дерева в триклинии, бюст Минервы, красовавшийся в таблинуме, табурет из слоновой кости, стоявший в библиотеке… Он задержался в спальне Теренции, рассматривая пустые полки и альковы. Так же было и в Формиях: супруга Цицерона забрала все свои личные вещи — одежду, гребни, благовония, веера, зонтики… При виде пустых комнат Цицерон сказал:

— Я чувствую себя призраком, посещающим места, где жил прежде.

Теренция ожидала нас в Тускуле. Мы знали, что она в доме: одна из служанок высматривала нас у ворот.

Я ужасался при мысли об очередной жуткой сцене вроде той, что произошла между Цицероном и его братом. Но Теренция вела себя ласковей, чем когда-либо на моей памяти, — полагаю, из-за того, что снова увидела сына после долгой и тревожной разлуки. Именно к Марку-младшему она подбежала прежде всего, затем крепко обняла юношу, и впервые за тридцать лет я увидел, как эта женщина плачет. Потом она заключила в объятия Туллию и наконец повернулась к мужу.

Позже Цицерон сказал мне, что вся его горечь улетучилась, едва Теренция направилась к нему, — стало видно, как она постарела. Ее лицо избороздили морщины, порожденные беспокойством, в волосах виднелась седина, некогда гордая, прямая спина слегка ссутулилась…

«Только тогда я понял, сколько ей пришлось выстрадать, живя в Риме Цезаря и будучи замужем за мной, — признавался Цицерон. — Не могу сказать, что все еще люблю ее, но я действительно почувствовал огромную жалость, привязанность и печаль и тотчас решил не упоминать ни о деньгах, ни о собственности — для меня с этим было покончено».

Супруги прильнули друг к другу, как незнакомцы, спасшиеся после кораблекрушения, а потом отодвинулись и, насколько мне известно, больше не обнимались до конца своих дней.

На следующее утро Теренция вернулась в Рим разведенной. Некоторые считают угрозой общественной нравственности — что брак, сколько бы он ни длился, можно разорвать так легко, без всякой церемонии или письменного свидетельства. Но такова одна из наших древних свобод, и, по крайней мере, в этом случае желание расстаться было обоюдным. Само собой, я не присутствовал при их беседе, но Цицерон рассказал, что она была дружеской:

— Мы слишком долго жили порознь. Среди величайших общественных потрясений частные интересы, объединявшие нас, исчезли.

Они условились, что Теренция поживет в их римском доме до тех пор, пока не переедет в собственный, а Цицерон пока останется в Тускуле.

Младший Марк решил вернуться в город с матерью, а Туллия, чей неверный муж Долабелла собирался отплыть в Африку с Цезарем и там сражаться против Катона, осталась с отцом.

Одна из главных горестей человеческой жизни — опасность лишиться счастья в любую минуту; одна из главных радостей — возможность так же нежданно обрести его. Некогда Цицерон долго наслаждался спокойствием и свежим воздухом в своем доме на холмах Фраскаты — теперь же мог вкушать то и другое без помех в обществе любимой дочери. Поскольку отныне это поместье стало его главным местопребыванием, я опишу его подробнее. Там имелся верхний гимназий[122], который вел в библиотеку, — Цицерон назвал его Лицеем, из уважения к Аристотелю[123]: именно туда он направлялся по утрам, там составлял письма и беседовал с посетителями, а в прежние дни еще и репетировал свои речи. Оттуда он мог видеть бледные очертания семи холмов Рима, в пятнадцати милях от Тускула. Но поскольку теперь происходившее там совершенно не зависело от него, он больше не волновался на сей счет и мог сосредоточиться на своих книгах — в этом отношении диктатура, как ни удивительно, сделала его свободным. Под террасой лежал сад с тенистыми дорожками, такой же, какой был у Платона: в память об этом великом философе Цицеронов сад звался Академией[124]. И Лицей, и Академия были полны красивых греческих статуй, мраморных и бронзовых. Цицерон больше всего любил Гермафину, похожую на двуликого Януса, — бюсты Гермеса и Афины, глядящих в разные стороны, подарок Аттика. От фонтанов доносилась тихая музыка плещущей воды, что вкупе с пением птиц и запахом цветов навевало безмятежность, достойную элизиума. Если не считать этих звуков, на холме было тихо: большинство сенаторов, владевших соседними виллами, или бежали, или были мертвы.

Там Цицерон прожил вместе с Туллией весь следующий год, не считая редких поездок в Рим. Впоследствии он считал этот промежуток времени самым приятным в своей жизни — и самым плодотворным, ибо он выполнил обещание, данное Цезарю, и занимался только сочинительством. Силы его больше не растрачивались на суды и государственные дела, направлялись лишь на сочинительство, и их оказалось так много, что за один год он написал столько книг по философии и риторике, заканчивая одну и тут же начиная другую, сколько большинство ученых создают за целую жизнь. Он задался целью составить краткое изложение греческой философии.

Цицерон творил необычайно быстро. Обычно он поднимался с рассветом и отправлялся прямиком в библиотеку, где сверялся с нужными ему сочинениями и набрасывал заметки — он обладал ужасным почерком, и я был одним из немногих, кто разбирал его, — а через час-другой я присоединялся к нему в Лицее, где он прогуливался и диктовал мне. Часто он доверял мне поиск цитат или даже написание целого отрывка в соответствии с его замыслом. Обычно он не трудился проверять такие места, поскольку я научился превосходно подражать его слогу.

Первая работа, завершенная им в тот год, была историей ораторского искусства, которую он назвал «Брут», в честь Марка Юния Брута, и посвятил ему же. Цицерон не видел своего юного друга с тех пор, как их палатки стояли бок о бок в военном лагере близ Диррахия. Уже один выбор предмета был вызывающим — ораторское искусство теперь мало ценилось в стране, где выборы, сенат и суды зависели от диктатора. «Что же касается меня, то мне горько, что на дорогу жизни вышел я слишком поздно и что ночь республики наступила прежде, чем успел я завершить свой путь. Но еще более горько мне глядеть на тебя, мой Брут, ибо твою юность, словно шествовавшую на победной колеснице среди народных рукоплесканий, разом и с разбегу сокрушила несчастная судьба нашей республики»[125].

«Несчастная судьба»… Я был удивлен, что Цицерон рискнул обнародовать такие места, тем более что Брут теперь стал большим человеком при Цезаре. Помиловав молодого человека после Фарсала, диктатор недавно назначил его наместником Ближней Галлии, хотя Брут никогда не был даже претором, не говоря уже о консульстве. Говорили, что Брут — сын старой любовницы Цезаря, Сервилии, и это назначение совершено в знак одолжения ей, но Цицерон отметал подобные домыслы:

— Цезарь ничего не делает под влиянием чувств. Без сомнения, он дал Бруту должность отчасти потому, что он одарен, но главным образом потому, что Брут — племянник Катона, и для Цезаря это хороший способ посеять рознь среди своих врагов.

Брут унаследовал от дяди не только возвышенные устремления, но также упрямство и непреклонность, и ему не понравился труд, названный в его честь, как и следующий трактат, «Оратор», написанный Цицероном вскоре после первого и также посвященный племяннику Катона. Брут прислал из Галлии письмо, в котором говорилось, что для своего времени разговорный стиль Цицерона был прекрасен, но для хорошего вкуса и для современности — слишком напыщен, что трактат полон ловких приемов, шуток и разноголосицы, теперь же требуется сухая, бесстрастная искренность. По-моему, Брут проявил всегдашнее самомнение, осмелившись поучать величайшего оратора своего времени и указывать ему, как надо выступать публично, но Цицерон всегда уважал Брута за честность и не стал оскорбляться.

Это были удивительно счастливые, я бы сказал — едва ли не беззаботные дни. Дом старого Лукулла, находившийся по соседству и долгое время пустовавший, был продан, и новым его обитателем оказался Авл Гирций, ничем не запятнавший себя молодой помощник Цезаря, с которым я встречался в Галлии много лет тому назад. Теперь он стал претором, хотя судебные заседания случались настолько редко, что он по большей части оставался дома, где жил вместе со старшей сестрой.

Однажды утром Гирций заглянул к нам и пригласил Цицерона на обед. Он был известным гурманом и располнел на деликатесах вроде лебедей и павлинов. Он еще не достиг сорокалетнего возраста, как почти все в ближайшем окружении Цезаря, вел себя безупречно и обладал изысканным вкусом по части изящной словесности. Говорили, будто Гирций сочинил многие «Записки» Цезаря, которые Цицерон всячески восхвалял в «Бруте» («В них есть нагая простота и прелесть, ибо они, как одежды, лишены всяких ораторских прикрас»[126], — диктовал он мне, а потом добавил, уже не для занесения на папирус: «И так же невыразительны, как человечки, нарисованные на песке ребенком»). Цицерон не видел причин отвергать гостеприимство Гирция и тем же вечером явился к нему в гости вместе с дочерью. Так началась их поразительная сельская дружба. Часто они приглашали меня присоединиться к ним.

Однажды Цицерон спросил, можно ли как-нибудь вознаградить Гирция за великолепные обеды, которыми он, Цицерон, наслаждается, и тот ответил, что можно: Цезарь настаивает, чтобы он, Авл Гирций, изучал философию и риторику, если представится случай, «у ног мастера», и он был бы не против получить наставления. Цицерон согласился и начал давать ему уроки красноречия, схожие с теми, какие он сам брал в юности у Аполлония Молона. Занятия проходили в Академии рядом с водяными часами, где Цицерон учил запоминать речь, дышать, беречь голос, делать руками движения, помогающие донести мысль до слушателей. Гирций похвалился новоприобретенными умениями перед своим другом Гаем Вибием Пансой, еще одним молодым центурионом, служившим с Цезарем в Галлии, — в конце года ему предстояло стать наместником Ближней Галлии вместо Брута. В том году Панса тоже стал постоянно навещать Цицерона и учился говорить на публике.

Третьим учеником в этой непубличной школе стал Кассий Лонгин, закаленный в битвах боец, уцелевший после похода Красса в Парфию, и бывший правитель Сирии, которого Цицерон видел в последний раз на военном совете, созванном на Керкире. Как и Брут, на чьей сестре Кассий был женат, он сдался Цезарю и был помилован, а теперь нетерпеливо ожидал повышения. Я всегда считал, что он — тяжелый собеседник, неразговорчивый и честолюбивый, и Цицерону тоже не слишком нравился его образ жизни: Кассий Лонгин был крайним эпикурейцем — проявлял невероятную разборчивость в еде, не прикасался к вину и изнурял себя физическими упражнениями. Однажды он признался Цицерону, что величайшим несчастьем в его жизни стало согласие принять помилование от Цезаря. Это с самого начала глодало его душу, и спустя шесть месяцев после того, как Лонгин сдался, он попытался убить Цезаря, когда диктатор возвращался из Египта после смерти Помпея. Он бы преуспел, если бы тот причалил на ночь к тому же берегу реки Кидн, что и триремы Кассия, но Цезарь неожиданно выбрал противоположный берег. Была глубокая ночь, и он находился слишком далеко от Кассия, чтобы до него можно было добраться. Даже Цицерона, которого нелегко было потрясти, встревожило это неосторожное признание, и он посоветовал своему ученику не повторять его больше нигде — уж точно не под его крышей, чтобы этого не услышали Гирций или Панса.

Наконец, я должен упомянуть четвертого посетителя — вероятно, самого неожиданного из всех. Это был Долабелла, заблудший муж Туллии. Та считала, что он сражается в Африке на стороне Цезаря против Катона и Сципиона, но в начале весны Авл Гирций получил донесение, что поход окончен и Цезарь только что одержал великую победу. Прервав свое обучение, Гирций поспешил в Рим, а несколько дней спустя, рано утром, гонец доставил Цицерону письмо: «Долабелла шлет привет своему дорогому тестю Цицерону. Имею честь сообщить, что Цезарь разбил врага и что Катон умер от собственной руки. Я прибыл в Рим этим утром, чтобы сделать доклад в сенате. Я остановился в своем доме, и мне сказали, что Туллия с тобой. Позволишь ли ты явиться в Тускул и повидаться с двумя людьми, которые для меня дороже всех на свете?»

— Одно потрясение, второе потрясение, третье потрясение, — заметил Цицерон. — Республика разбита, Катон мертв, а теперь мой зять просит дозволения повидать свою жену.

Он уныло уставился на окружающую местность и далекие холмы Рима — все было голубым в свете раннего весеннего утра — и добавил:

— Мир без Катона будет совсем другим.

Он послал раба за Туллией и, когда та пришла, показал ей письмо. Молодая женщина так часто рассказывала о жестоком обращении Долабеллы, что я, как и Цицерон, счел, что она откажется с ним повидаться. Но вместо этого Туллия сказала, что предоставляет решать это отцу и, как бы тот ни поступил, ее это не слишком волнует.

— Что ж, если ты и вправду так думаешь, я позволю ему приехать, — проговорил Цицерон. — Хотя бы ради возможности сказать, что́ я думаю о его обращении с тобой.

— Нет, отец! — быстро сказала Туллия. — Умоляю, не надо, пожалуйста! Он слишком горд, чтобы его распекать. Кроме того, винить следует только меня — еще до свадьбы все говорили мне о том, каков он.

Цицерон колебался, не зная, как поступить, но в конце концов желание узнать из первых рук, что случилось с Катоном, перевесило нежелание принимать у себя этого подонка, — между прочим, он вел себя так не только в семейной жизни, но и в государственных делах, ратуя, наподобие Катилины или Клодия, за списание всех долгов. Цицерон попросил меня немедленно отправиться в Рим с приглашением для Долабеллы. Перед самым отъездом Туллия отвела меня в сторону и спросила, не может ли она взять письмо своего мужа. Само собой, я отдал его, и только впоследствии обнаружил, что у нее не было ни единого письма Долабеллы, предназначенного лично ей, — поэтому она хотела сохранить послание на память.

К полудню я был уже в Риме — спустя полных пять лет после того, как в последний раз вступал в этот город. Будучи изгнанником, я в пылких мечтах рисовал себе широкие улицы, прекрасные храмы и портики, отделанные мрамором и золотом, полные хорошо одетых, образованных граждан. Вместо этого я нашел грязь, дым и изрытые колеями улицы — гораздо более узкие, чем они мне запомнились, обветшавшие здания и безруких, безногих, обезображенных ветеранов, просивших милостыню на форуме.

От здания сената все еще оставался лишь почерневший остов. Места перед храмами, где раньше проходили судебные разбирательства, были заброшены. Меня изумило повсеместное запустение. Когда позже, в том же году, провели перепись населения, оказалось, что в городе осталось меньше половины жителей по сравнению с тем, что было до гражданской войны.

Я думал, что найду Долабеллу на заседании сената, но, похоже, никто не знал, где проходят такие заседания и бывают ли они вообще в эти дни. В конце концов я отправился в дом на Палатинском холме, который указала мне Туллия, — там, по ее словам, она жила с мужем. Я нашел Долабеллу в обществе изысканно и дорого одетой женщины (впоследствии я узнал, что это была Метелла, дочь Клодия). Она вела себя как хозяйка дома, велела принести мне освежающий напиток и кресло, и я с первого взгляда понял, что семейная жизнь Туллии обречена.

Что касается Долабеллы, то он поразил меня тремя чертами: неистовой красотой лица, очевидной телесной силой и невысоким ростом. Цицерон как-то раз пошутил: «Кто прицепил моего зятя к этому мечу?» Этот карманный Адонис, к которому я давно питал величайшую неприязнь из-за его обращения с Туллией (хотя до этого не встречался с ним), прочитал приглашение Цицерона и объявил, что немедленно едет вместе со мной. Он сказал:

— Мой тесть пишет, что послание доставит его доверенный друг Тирон. Не тот ли это Тирон, который создал знаменитую скоропись? Тогда я очень рад познакомиться с тобой! Моя жена всегда очень тепло отзывалась о тебе — можно сказать, как о втором отце. Могу я пожать твою руку?

И таково было обаяние этого мошенника, что я почувствовал, как моя враждебность тут же начала таять.

Долабелла попросил Метелла послать за ним вдогонку рабов с его поклажей, а сам сел со мной в повозку, чтобы отправиться в Тускул. Почти всю дорогу он спал. Когда мы добрались до виллы, рабы уже собирались подавать ужин, и Цицерон велел приготовить еще одно место. Публий Корнелий направился прямиком к кушетке Туллии и положил голову ей на колени. Спустя некоторое время я заметил, что она начала гладить его волосы.

То был прекрасный весенний вечер, соловьи пересвистывались друг с другом, и несоответствие между этой чарующей обстановкой и ужасами, о которых рассказывал Долабелла, еще больше приводило нас в расстройство. Сперва была сама битва, у местечка под названием Тапс: Сципион руководил республиканским войском в семьдесят тысяч человек, находясь в союзе с нумидийским царем Юбой. Они пустили в ход слонов, пытаясь прорвать строй Цезаря, но град стрел и горящих снарядов из баллист заставил мерзких тварей в смятении повернуться и затоптать собственную пехоту. После этого случилось то же, что и при Фарсале: строй республиканцев сломали легионеры Цезаря с их беспрекословным повиновением приказам. Только на сей раз Цезарь распорядился не брать пленных: все десять тысяч сдавшихся были перебиты.

— А Катон? — спросил Цицерон.

— Катона не было на поле боя, он находился в трех днях пути оттуда, начальствуя над гарнизоном в Утике, — рассказал его зять. — Цезарь немедленно отправился туда. Я поскакал с ним, впереди войска. Ему очень хотелось взять Катона живым, чтобы помиловать его.

— Напрасная затея. Могу тебе сказать: Катон никогда бы не принял помилование от Цезаря.

— Цезарь был уверен, что он примет. Но ты прав, как всегда: Катон покончил с собой в ночь перед нашим появлением.

— Как он это сделал?

Долабелла скривился:

— Я поведаю тебе, если ты действительно хочешь знать, но мой рассказ не для женских ушей.

Туллия твердо возразила:

— Я достаточно сильна для этого, спасибо.

— И все равно, думаю, тебе лучше удалиться, — настаивал ее муж.

— Ни за что на свете!

— А что скажет твой отец?

— Туллия сильнее, чем кажется, — заметил Цицерон и многозначительно добавил: — Ей приходится быть сильной.

— Что ж, раз ты просишь… Если верить рабам Катона, когда тот узнал, что Цезарь прибудет на следующий день, он принял ванну, пообедал, поговорил с товарищами о Платоне и удалился в свою комнату. Потом, оставшись в одиночестве, взял меч и пырнул себя сюда. — Долабелла протянул руку и провел пальцем под грудиной Туллии. — У него вывалились все внутренности.

Цицерон, брезгливый, как всегда, вздрогнул, но его дочь сказала:

— Это не так уж плохо.

— Ага, — отозвался Корнелий. — Но это еще не все. Ему не удалось нанести себе смертельную рану, и меч выскользнул из его окровавленной руки. Слуги услышали стоны, ворвались в комнату и вызвали врача. Тот явился, засунул внутренности обратно и зашил рану. Добавлю, что Катон все это время был в полном сознании. Он пообещал, что не станет пытаться убить себя вновь, и слуги ему поверили, хотя из предосторожности забрали меч. Но как только они ушли, Катон пальцами разорвал рану и снова вытащил внутренности. Это его убило.

Смерть Катона произвела на Цицерона огромное впечатление. Когда ее жуткие подробности стали известны шире, нашлись те, кто счел все это доказательством безумия Катона. Так, несомненно, думал Гирций. Но Цицерон с этим не согласился:

— Он мог избрать более легкую смерть. Он мог броситься с какого-нибудь здания, или вскрыть вены в теплой ванне, или принять яд. Вместо этого он выбрал именно такой способ — вытащить свои внутренности, как во время человеческого жертвоприношения, — чтобы выказать силу воли и презрение к Цезарю. С философской точки зрения это была хорошая смерть — смерть человека, который ничего не боится. Я бы осмелился даже сказать, что он умер счастливым. Ни Цезарь, ни какой-либо другой человек, вообще ничто в мире не сможет до него добраться.

На Брута и Кассия (оба были в родстве с Катоном, один — по крови, другой — благодаря браку) эта смерть подействовала еще сильнее. Брут написал Цицерону из Галлии, спрашивая, не сложит ли тот панегирик его дяде. Письмо прибыло как раз в тот миг, когда оратор узнал, что, согласно завещанию Катона, он назначен одним из опекунов его сына. Как и остальные, принявшие помилование Цезаря, Цицерон был пристыжен самоубийством Марка Порция, и поэтому, не обращая внимания на опасность оскорбить диктатора, он выполнил просьбу Брута, продиктовав мне короткое произведение «Катон» меньше чем за неделю.

«Яркий и в мыслях, и внешне; безразличный к тому, что говорят о нем люди; презирающий славу, титулы и украшения, а еще более — тех, кто их ищет; защитник закона и свобод; страж интересов республики; пренебрегающий тиранами, их грубостью и самонадеянностью; упрямый, приводящий в ярость, резкий, не ведающий сомнений; мечтатель, фанатик, тайновидец, солдат, пожелавший под конец вырвать внутренности из собственного живота, лишь бы не подчиниться завоевателю, — только Римская республика могла породить такого человека, как Катон, и только в Римской республике такой человек, как Катон, хотел жить».

Примерно в то же время Цезарь вернулся из Африки и вскоре после возвращения, в разгар лета, наконец-то назначил четыре отдельных триумфа, один за другим, отмечая свои победы в Галлии, на Черном море, в Африке и на Ниле — такого потрясающего самовосхваления Рим еще не видывал.

Цицерон переехал в свой дом на Палатине, чтобы присутствовать при триумфах, хотя нельзя сказать, чтобы ему этого хотелось. «В гражданской войне, — писал он старому другу Сульпицию, — победа всегда неумеренна».

В Большом цирке пять раз устраивали охоту на диких зверей и один раз — шуточную битву с участием слонов, а в озере, выкопанном рядом с Тибром, дали морское сражение. В каждом квартале города шли представления, а на Марсовом поле состоялись состязания атлетов, гонки колесниц и игры в память Юлии, дочери диктатора. Был дан пир для всего города, на котором угощали мясом, оставшимся после жертвоприношений, а также раздавали деньги и хлеб. По улицам постоянно шагали солдаты, везли сокровища, вели пленников (благородный вождь галлов Верцингеторикс после шести лет заточения был удушен в Карцере), и мы слышали день за днем, даже с террасы, пошлые песнопения легионеров:

Прячьте жен: ведем мы в город лысого развратника.

Деньги, занятые в Риме, проблудил ты в Галлии[127].

Но, несмотря на всю пышность праздников (а может, и благодаря ей), укоризненный призрак Катона как будто витал даже над этими событиями. Когда во время африканского триумфа флот проплывал мимо и было показано, как Катон вырывает себе внутренности, толпа испустила громкий стон. Говорили, что его смерть имеет особое религиозное значение, что он сделал это, желая навлечь на Цезаря ярость богов.

Когда в тот же день ось триумфальной колесницы диктатора сломалась и его вышвырнуло на землю, это было воспринято как знак божественного неудовольствия. Цезарь отнесся к беспокойству народа достаточно серьезно и приготовил самое величественное зрелище из всех: ночью он на коленях поднялся по склону Капитолийского холма — слева и справа от него следовали сорок слонов, на которых ехали люди с горящими факелами, — чтобы искупить свою вину перед Юпитером за недостаточное благочестие.

Как некоторые верные собаки, говорят, лежат у могил хозяев, будучи не в силах смириться с их смертью, так в Риме кое-кто цеплялся за надежду, что старая республика может внезапно вернуться к жизни. Даже Цицерон ненадолго стал жертвой этого заблуждения.

После того как триумфы закончились, Цицерон решил посетить заседание сената. Он не собирался выступать и отправился туда отчасти ради воспоминаний о прежних временах, а отчасти потому, что Цезарь назначил несколько сотен новых сенаторов и ему было любопытно взглянуть на них.

— Я увидел зал, полный незнакомцев, — позже сказал он мне, — в том числе чужестранцев, и многие не были избраны. Но, несмотря ни на что, это был все же сенат.

Сенат собирался на Марсовом поле, в здании, примыкавшем к театру Помпея: там созвали срочное заседание после того, как сгорело старое здание сената. Цезарь даже разрешил оставить на прежнем месте большую мраморную статую Помпея, и вид диктатора, председательствующего на возвышении с этой статуей за спиной, дал Цицерону надежду на будущее. Предмет обсуждения был следующим: дозволить ли вернуться в Рим бывшему консулу Марку Марцеллу, одному из самых непримиримых противников Цезаря, отправленному в изгнание после Фарсала и живущему на Лесбосе? Брат Марцелла Гай — магистрат, который утвердил мою манумиссию, — возглавлял тех, кто призывал к милосердию, и он как раз завершал свою речь, когда над головами сенаторов пронеслась словно бы ниоткуда появившаяся птица, вылетевшая затем за дверь. Тесть Цезаря, Луций Кальпурний Пизон, немедленно встал и объявил, что это знамение: боги говорят, что вот так же следует разрешить Марцеллу вернуться домой. Тут все сенаторы, включая Цицерона, встали, как один, и приблизились к диктатору, взывая к его милосердию. Гай Марцелл и Пизон даже упали на колени у его ног.

Цезарь знаком велел им вернуться на места и сказал:

— Человек, за которого вы просите, осыпа́л меня ужасными оскорблениями, как никто из живущих ныне. Однако меня тронули ваши мольбы, и знамения кажутся мне особенно благосклонными. Для меня нет нужды ставить свое достоинство превыше единодушного желания этого собрания: я прожил достаточно долго и по меркам природы, и по меркам славы. Поэтому пусть Марцелл вернется домой и мирно живет в городе своих выдающихся предков.

Последовали громкие рукоплескания, и некоторые сенаторы, сидевшие вокруг Цицерона, побудили его встать и выразить благодарность от лица всех присутствующих. Случившееся так подействовало на Цицерона, что он забыл о своей клятве никогда не выступать в незаконном сенате Цезаря и сделал то, о чем его просили, прославляя диктатора в лицо в самых невероятных выражениях:

— Самое победу ты, мне кажется, победил, возвратив ее плоды побежденным. Итак, по всей справедливости непобедим ты один[128].

Цицерону внезапно показалось вероятным, что Цезарь может править как «первый среди равных», а не как тиран. «Я, казалось мне, видел как бы образ оживающего государства»[129], — писал он Сульпицию.

В следующем месяце Цицерон молил о помиловании для еще одного изгнанника, Квинта Лигария — сенатора, почти столь же отвратительного Цезарю, как и Марцелл. И снова Цезарь выслушал его и проявил милость.

Но мечты о том, что это приведет к восстановлению республики, были беспочвенными. Несколько дней спустя диктатор в спешке покинул Рим, чтобы вернуться в Испанию и противостоять восстанию, поднятому сыновьями Помпея Великого — Гнеем и Секстом. Авл Гирций рассказал Цицерону, что Цезарь был в ярости. Многих мятежников он ранее помиловал с условием, что те не возьмутся больше за оружие, а теперь они посмеялись над его великодушием. Гирций предупредил, что больше не будет никаких милосердных деяний и примирительных жестов.

Цицерону настоятельно посоветовали ради собственного же блага держаться подальше от сената, не лезть на рожон и заниматься только философией, ибо «на сей раз это будет смертельная битва».

Туллия снова забеременела от Долабеллы, — как она мне сказала, это произошло во время пребывания ее мужа в Тускуле. Сперва она пришла в восторг от этого открытия, посчитав, что ее брак спасен, и Долабелла как будто тоже был счастлив. Но когда Туллия вернулась в Рим с Цицероном, чтобы присутствовать на триумфах Цезаря, и отправилась в дом, который делила с мужем, собираясь приятно удивить его, то обнаружила в своей кровати спящую Метеллу. Это было ужасным потрясением, и я до сего дня я чувствую глубокую вину за то, что не предупредил ее о виденном мной во время предыдущего посещения этого дома.

Туллия спросила моего совета; я предложил ей без промедления развестись с Долабеллой. Ребенок должен был появиться на свет через четыре месяца, и, если бы она во время родов была замужем, Долабелла, согласно закону, получал право забрать его, но при разводе все становилось куда сложнее. Долабелле пришлось бы через суд доказать свое отцовство, и тогда в распоряжении Туллии, по крайней мере, оказывался лучший из всех возможных защитников — ее отец. Она поговорила с Цицероном, и тот согласился: ребенок должен был стать его единственным внуком, и он не собирался смотреть, как малыша отбирают и вверяют заботам Долабеллы и дочери Клодия.

Поэтому в то утро, когда Долабелла должен был уехать вместе с Цезарем на испанскую войну, Туллия вместе с отцом отправилась в его дом и сообщила, что их брак прекращает существовать, но она желает сама заботиться о ребенке. Цицерон рассказал мне, как отнесся к этому Долабелла:

— Негодяй просто пожал плечами, пожелал ей удачи с ребенком и сказал, что, конечно, тот должен остаться с матерью. А потом оттащил меня в сторону и сообщил, что сейчас никоим образом не может возвратить ее приданое и надеется, что это не отразится на наших отношениях! Что тут скажешь? Вряд ли я позволю себе враждовать с одним из ближайших сподвижников Цезаря. К тому же я до сих пор не могу заставить себя окончательно возненавидеть его.

Цицерон мучился и винил себя за то, что довел дело до беды:

— Я должен был настоять на разводе в тот самый миг, когда услышал о его поведении. А теперь как ей быть? Брошенная мать, тридцатиоднолетняя, со слабым здоровьем и без приданого, едва ли может рассчитывать на удачный союз.

Если кто и должен сочетаться браком, мрачно осознал Цицерон, так это он сам, как бы мало ему этого ни хотелось. Ему нравилось новое холостяцкое существование, он предпочитал жить со своими книгами, а не с женой. Теперь ему было шестьдесят, и, хотя он все еще выглядел достойно, плотские желания, даже в юности не сильно снедавшие его, стали угасать. По правде говоря, он ухаживал за женщинами тем больше, чем старше становился. Ему нравились пирушки в обществе юных особ — однажды он даже возлежал за одним столом с любовницей Марка Антония, актрисой Волумнией Киферидой, выступавшей обнаженной, — чего в прошлом сам ни за что бы не одобрил. Но он ограничивался тем, что бормотал любезности за трапезой и порой отправлял наутро с гонцом любовное стихотворение.

К несчастью, ему необходимо было жениться, чтобы раздобыть деньги. Теренция втайне забрала свое приданое, нанеся удар по его состоянию, и к тому же Цицерон знал, что Долабелла никогда не возместит ему приданого Туллии. Хотя у Цицерона было много домов — в том числе два новых, на острове Астура, рядом с Анцием, и в Путеолах, на берегу Неаполитанского залива, — он едва мог их содержать. Вы можете спросить: тогда почему же он не продал некоторые из них? Но Цицерон никогда так не поступал. Он всегда жил согласно правилу: «Доходы должны соответствовать расходам, а не наоборот». Теперь, когда нельзя было увеличить доходы, выступая в судах, единственный выход состоял в том, чтобы снова взять богатую жену.

Это грязная история. Но я с самого начала поклялся рассказывать правду, и я это сделаю. Имелись три доступные невесты. Одна — Гирция, старшая сестра Авла Гирция. Ее брат безмерно разбогател в Галлии и, чтобы сбыть эту надоедливую женщину с рук, готов был предложить ее Цицерону с приданым в два миллиона сестерциев. Но, как выразился Цицерон в письме к Аттику, имея в виду Гирцию, «я не видел ничего более скверного»[130]. Ему казалось нелепым, что для сохранения его красивых домов следует ввести в них некрасивую жену.

Далее шла Помпея, дочь Помпея Великого. Раньше она была замужем за Фавстом Суллой, который владел рукописями Аристотеля и недавно был убит в Африке, сражаясь за сенат. Но если бы Цицерон женился на ней, то Помпей-младший — человек, угрожавший убить его на Керкире, — стал бы его шурином. Это было немыслимо. Кроме того, Помпея очень напоминала своего отца.

— Ты можешь вообразить, — сказал мне мой бывший хозяин, содрогнувшись, — каково это — просыпаться каждое утро рядом с Помпеем?

Оставалась наименее подходящая — Публилия[131]. Девушке было всего пятнадцать. Ее отец, Марк Публилий, богатый всадник и друг Аттика, умер, оставив свое имущество опекунам дочери — до тех пор, пока та не выйдет замуж. Главным опекуном являлся сам Цицерон. Это была мысль Аттика — «изящное решение», как он выразился: Цицерон женится на Публилии и получает доступ к ее состоянию. В этом не было ничего незаконного. Мать девушки и дядя были всецело «за», польщенные тем, что такой выдающийся человек желает породниться с ними. И сама Публилия, когда Цицерон нерешительно заговорил об этом, заявила, что почла бы за честь стать его женой.

— Ты уверена? — спросил он. — Я на сорок пять лет старше тебя… Я достаточно стар, чтобы быть твоим дедом. Ты не находишь это… неестественным?

Девушка уставилась на него в упор:

— Нет.

После того как Публилия ушла, Цицерон сказал:

— Что ж, похоже, она говорит правду. Я бы и не мечтал об этом, если бы ей была отвратительна сама мысль обо мне. — Он тяжело вздохнул и покачал головой. — Полагаю, лучше довести дело до конца. Но люди отнесутся к этому очень неодобрительно.

Я не удержался от замечания:

— Тебе надо беспокоиться не о людях.

— Ты о чем? — не понял он.

— О Туллии, конечно, — ответил я, удивившись, что Цицерон не принимает ее в расчет. — Что, по-твоему, почувствует она?

Цицерон прищурился на меня в искреннем недоумении:

— А почему Туллия должна возражать? Я делаю это точно так же ради нее, как и ради себя самого.

— Что ж, — мягко сказал я. — Думаю, скоро выяснится, что она непременно будет возражать.

И она возражала. Цицерон сказал, что, когда он сообщил о своем решении, дочь упала в обморок, и пару часов он боялся за нее и за будущего ребенка. Оправившись, Туллия захотела узнать, как он вообще додумался до такого. От нее и вправду ожидают, что она будет звать это дитя мачехой? Что они будут жить под одной крышей?

Цицерона расстроило ее бурное неудовольствие, однако отступать было поздно. Он уже одолжил деньги у ростовщиков, рассчитывая на состояние новой жены.

Никто из его детей не присутствовал на свадебном завтраке: Туллия переехала к матери, чтобы быть с ней под конец своей беременности, а Марк попросил у отца разрешения отправиться в Испанию, чтобы сражаться там вместе с Цезарем. Цицерон сумел убедить его, что это бесчестно по отношению к его бывшим товарищам, и вместо Испании Марк, щедро снабженный деньгами, поехал в Афины, чтобы в его тупую голову попытались вбить немного философии.

А вот я побывал на свадьбе, которая состоялась в доме невесты. Кроме меня, единственными гостями со стороны жениха были Аттик и его жена Пилия: она сама была на тридцать лет младше мужа, но казалась матроной рядом с хрупкой Публилией. Невеста, одетая в белое, с заколотыми наверху волосами и со священным поясом, выглядела как изысканная куколка. Может, какой-нибудь мужчина перенес бы все это не моргнув глазом — уверен, Помпей чувствовал бы себя совершенно свободно, — но Цицерон испытывал такую очевидную неловкость, что, когда дело дошло до простой клятвы («Куда ты, Гай, туда и я — Гайя»), он случайно переставил имена местами — дурное предзнаменование.

После продолжительного праздничного пира все направились к дому Цицерона в угасающем свете дня. Он надеялся сохранить свою женитьбу в тайне и почти бежал по улицам, избегая взглядов прохожих и твердо сжимая руку жены, так, словно волочил ее за собой. Но свадебные процессии всегда привлекают внимание, а Цицерона слишком хорошо знали в лицо, чтобы он мог остаться неузнанным, и, когда мы добрались до Палатина, за нами тащилась толпа человек в пятьдесят или даже больше. К тому же у дома нас ожидали несколько рукоплескавших клиентов, чтобы разбросать цветы над счастливой парой. Я забеспокоился, что Цицерон может потянуть себе спину, если попытается перенести новобрачную через порог, но он легко вскинул ее на руки и легко внес в дом, прошипев мне через плечо, чтобы я закрыл за ними дверь, и быстро! Публилия отправилась прямиком наверх, в прежние покои Теренции, где служанки уже разбирали ее вещи, готовя все необходимое для брачной ночи. Цицерон уговаривал меня побыть еще немного и выпить с ним вина, но я сослался на сильную усталость и оставил его разбираться со всем самому.

Брак этот с самого начала был бедствием. Цицерон понятия не имел, как обращаться с юной женой. К нему как будто пришел ребенок друга — чтобы остаться навсегда в его доме. Иногда Цицерон разыгрывал доброго дядюшку, восхищаясь тем, как Публилия играет на лире, или поздравляя ее с законченной вышивкой. Порой он был раздраженным учителем, которого ужасало ее невежество по части истории и изящной словесности. Но по большей части Цицерон старался держаться от нее подальше. Однажды он признался мне, что единственной прочной основой для таких отношений могло бы стать вожделение, а он его попросту не испытывает. Бедная Публилия! Чем больше ее знаменитый муж избегал ее общества, тем больше она к нему льнула и тем больше он раздражался.

В конце концов Цицерон отправился повидаться с Туллией, умоляя, чтобы та снова переехала к нему. Она может родить в его доме, сказал он, — время уже приближалось, — а он отошлет Публилию, вернее, заставит Аттика ее отослать, поскольку находит положение слишком огорчительным, чтобы справиться с ней. Туллия, расстроенная тем, что видит отца в таком состоянии, согласилась, и многострадальный Аттик навестил мать и дядю Публилии, объяснив, почему молодой женщине придется вернуться домой после неполного месяца супружеской жизни. Он обнадежил их, сказав, что, как только родится ребенок, отношения мужа и жены возобновятся, но пока что желания Туллии важнее всего. Родным Публилии оставалось лишь согласиться.

Стоял январь, когда Туллия перебралась к Цицерону. Ее принесли на носилках и поддерживали, когда она входила в дом. Я помню тот холодный зимний день очень ясно, ярко и четко. Будущая мать двигалась с трудом, и Цицерон хлопотал вокруг нее, веля привратнику закрыть дверь, распоряжаясь подкинуть в очаг дров из боязни, что она может простудиться. Туллия сказала, что хочет пойти в свою комнату и лечь. Цицерон послал за врачом, чтобы тот осмотрел ее. Вскоре лекарь вышел к нам и доложил, что она рожает. Теренцию известили об этом, она явилась вместе с повитухой и ее помощницами, и все исчезли в комнате Туллии.

Вопли боли, звеневшие в доме, не были похожи на обычный голос дочери Цицерона и вообще не походили на человеческий голос. Это были гортанные, первобытные крики — все неповторимое, присущее только этой женщине, поглотила боль. Я гадал, как они вписываются в философию Цицерона? Может ли счастье хоть отдаленно быть связано с такой мукой? Возможно, да. Цицерон, не в силах выносить вопли и вой, вышел в сад и стал ходить по кругу, час за часом, не замечая холода. В конце концов наступила тишина; он вернулся в дом и посмотрел на меня. Мы ждали. Похоже, прошло много времени, прежде чем послышались шаги и появилась Теренция. Ее лицо было осунувшимся и бледным, но голос — торжествующим.

— Мальчик! — сказала она. — Здоровый мальчик — и с ней все хорошо.

«С ней все хорошо». Только это было важно для Цицерона.

Новорожденный мальчик был крепким и получил имя Публий Лентул, по родовому имени, принятому его усыновленным отцом[132]. Но Туллия не могла сама кормить младенца, и это поручили кормилице. Прошло немало дней после болезненных родов, но молодой матери, похоже, не удавалось окрепнуть. Поскольку в ту зиму в Риме было очень холодно, в воздухе висел густой дым, а шум, доносившийся с форума, тревожил сон женщины, было решено, что Туллия вернется с отцом в Тускул, где они вместе провели счастливый год: там молодая мать смогла бы восстановить силы среди безмятежных фраскатских холмов, а мы с Марком Туллием налегли бы на его философские сочинения. Мы взяли с собой врача, ребенок же путешествовал с кормилицей, и, кроме того, за ним присматривало множество рабов.

Путешествие далось Туллии нелегко. Она задыхалась и раскраснелась от лихорадки, хотя глаза ее были большими и спокойными. Туллия сказала, что она довольна: не больна, а просто устала. Когда мы добрались до виллы, врач сразу отправил ее в постель, а после отвел меня в сторону и выразил уверенность в том, что Туллия находится на последней стадии угасания и не переживет ночь. Должен ли он сообщить обо всем отцу, спросил лекарь, или это сделаю я?

Я сказал, что поговорю с ним сам, и, собравшись с силами, пошел искать Цицерона. Он оказался в библиотеке — взял с полок кое-какие свитки, но даже не попытался их развернуть. Цицерон сидел, уставившись прямо перед собой, и не повернулся, чтобы посмотреть на меня.

— Она умирает? — спросил он.

— Боюсь, что да, — подтвердил я.

— А она сама знает?

— Врач ей не сказал, но, думаю, она слишком умна, чтобы этого не сознавать. А ты как думаешь?

Цицерон кивнул:

— Вот почему она так рвалась сюда, в то место, с которым связаны самые счастливые ее воспоминания… Хочет умереть здесь. — Он потер глаза. — Пойду посижу с ней.

Я ждал в Лицее, наблюдая, как солнце опускается за римские холмы. Несколько часов спустя, когда совсем стемнело, одна из служанок пришла за мной и провела в освещенную свечами комнату Туллии. Та лежала без сознания, с распущенными волосами, которые разметались по подушке. Цицерон сидел на краю кровати, держа ее за руку, а по другую сторону от Туллии спал ребенок. Дыхание ее было неглубоким и быстрым. В комнате были и другие люди — служанки, кормилица, врач, — но они стояли в тени, и их лица не запечатлелись в моей памяти.

Цицерон увидел меня и знаком велел подойти ближе. Я наклонился и поцеловал влажный лоб Туллии, а потом отступил и присоединился к другим в полутьме. Вскоре после этого дыхание умирающей стало замедляться. Промежутки между вдохами стали длиннее, и мне то и дело чудилось, что она уже умерла, но потом она снова принималась хватать ртом воздух. Когда же ей действительно пришел конец, все было по-другому, и ошибиться в этом было невозможно: долгий вздох, легкая дрожь, пробежавшая по всему телу, и, наконец, полная неподвижность — Туллия отошла в вечность.

XIII

Похороны состоялись в Риме. Во всем случившемся была лишь одна хорошая сторона: Квинт, брат Цицерона, от которого тот отдалился после ужасной сцены в Патрах, сразу после нашего возвращения заглянул к нам, чтобы принести соболезнования. Братья вместе сидели рядом с гробом, не говоря ни слова и держась за руки. В знак примирения Цицерон попросил Квинта сочинить панегирик, сомневаясь, что сможет справиться с этим сам.

В остальном же это было одно из самых печальных событий, какие я когда-либо видел: длинная процессия, шествующая на Эсквилинское поле в ледяных зимних сумерках; погребальное пение музыкантов, мешающееся с карканьем ворон в священной роще Либитины; маленькое, закутанное в саван тело на похоронных дрогах; измученное лицо Теренции, казалось обратившейся от горя в камень, подобно Ниобе; Аттик, поддерживающий Цицерона, когда тот поднес факел к погребальному костру, и наконец — огромная простыня пламени, которое внезапно взметнулось и осветило жгучим красным заревом наши застывшие лица, похожие на маски в греческой трагедии.

На следующий день Публилия появилась на пороге нашего дома вместе с матерью и дядей, дуясь из-за того, что ее не пригласили на похороны, и полная решимости переехать обратно к мужу. Она произнесла маленькую речь, явно сочиненную кем-то другим, которую она выучила наизусть:

— Муж мой, я знаю, что твоя дочь неприязненно относилась к моему присутствию, но теперь, когда эта помеха исчезла, надеюсь, мы сможем возобновить нашу супружескую жизнь и я помогу тебе забыть горе!

Однако Цицерон не желал забывать горе. Он хотел погрузиться в него, хотел, чтобы оно его поглотило. Не сказав Публилии, куда направляется, он в тот же день бежал из дома, взяв урну с прахом Туллии, и обосновался у Аттика, на Квиринале, где на несколько дней заперся в библиотеке, ни с кем не видясь и составляя огромный указатель всего, что написали философы и поэты о способах справиться с горем и кончиной близкого человека. Он назвал этот труд «Утешением», а позже рассказал мне, что во время работы слышал, как пятилетняя дочь Аттика играет в своей детской в соседней комнате в точности как Туллия, когда сам он был молодым защитником:

— Этот звук был для сердца острым, как раскаленная докрасна игла; он не давал отвлечься от моего занятия.

Обнаружив, где он, Публилия начала докучать Аттику, прося пустить ее в дом, и Цицерон снова бежал — в самое новое и самое уединенное из своих владений: виллу на крошечном островке Астура, в устье реки, совсем рядом с Анцийским заливом. Остров, полностью необитаемый, порос отдельными деревьями и целыми рощицами, через которые были проложены тенистые тропинки. Пребывая в этом уединенном месте, Цицерон прервал всякие сношения с людьми. В начале дня он скрывался в густом колючем лесу, где ничто не нарушало его раздумий, кроме криков птиц, и не показывался до вечера.

«Что есть душа? — спрашивает он в своем „Утешении“. — Это не влага, не воздух, не огонь и не земля. В этих стихиях нет ничего, что порождает силу памяти, ума или мысли, ничего, что позволяет помнить прошлое, предвидеть будущее или постигать настоящее. Скорее, душа должна считаться пятой стихией — божественной и потому вечной».

Я остался в Риме и занимался всеми его делами — денежными, домашними, литературными и даже семейными, поскольку теперь мне приходилось отражать натиск незадачливой Публилии и ее родственников, притворяясь, будто я понятия не имею, где находится Цицерон. Проходили недели, и его отсутствие становилось все труднее объяснять не только его жене, но также клиентам и друзьям. Я сознавал, что его доброе имя страдает, — считалось, что мужчина не должен безраздельно предаваться горю. Пришло много писем с соболезнованиями, в том числе несколько слов от Цезаря из Испании, и я переслал их Цицерону.

В конце концов Публилия обнаружила его тайное убежище и написала ему, объявляя о своем намерении посетить его вместе со своей матерью. Чтобы спастись от пугающей встречи, Цицерон покинул остров с прахом дочери в руках и в конце концов нашел в себе храбрость написать жене письмо, сообщая о желании развестись с ней. Без сомнения, он проявил трусость, не сказав ей об этом в лицо. Но он понимал, что бесчувственность, проявленная ею после смерти Туллии, полностью загубила их необдуманный брак. Он предоставил Аттику улаживать денежные дела, что повлекло за собой продажу одного из домов, и пригласил меня присоединиться к нему в Тускуле: мол, у него есть замысел, который он желает обсудить.

Я прибыл в Тускул в середине мая — к тому времени мы не виделись больше трех месяцев. Цицерон сидел в Академии и читал, а услышав мои шаги, повернулся и с печальной улыбкой посмотрел на меня. Меня потрясла его внешность. Он стал очень худым, особенно в области шеи, в отросших неухоженных волосах прибавилось седины. Но настоящие изменения произошли внутри. В нем ощущалось некое смирение. Оно проявлялось в замедленных движениях и в мягкости обхождения — его будто разбили на части и собрали заново.

За обедом я спросил, не больно ли ему было возвращаться туда, где он провел столько времени с Туллией. Цицерон со вздохом ответил:

— Само собой, меня ужасала мысль о приезде в те места, но, когда я прибыл, все оказалось не так уж плохо. Теперь я полагаю, что человек справляется с горем, либо вовсе не думая о нем, либо думая о нем постоянно. Я выбрал последнее, и здесь я, по крайней мере, окружен воспоминаниями о ней, а ее пепел погребен в саду. Друзья были очень добры ко мне, особенно те, кто пережил похожую утрату. Ты видел письмо от Сульпиция?

С этими словами Цицерон протянул мне его через стол.

«Я хочу рассказать тебе, что принесло мне немалое утешение, — не сможет ли это же случайно уменьшить твою скорбь? — писал тот. — Плывя, при моем возвращении из Азии, от Эгины по направлению к Мегаре, я начал рассматривать расположенные вокруг места. Позади меня была Эгина, впереди — Мегара, справа — Пирей, слева — Коринф; города эти были некогда самыми цветущими; теперь они лежат перед глазами, поверженные и разрушенные. Я начал так размышлять сам с собой: „Вот мы, жалкие люди, выходим из себя, если погибает или убит кто-либо из нас, чья жизнь должна быть более короткой, когда

Так много трупов городов

Здесь вместе распростерто.

Не хочешь ли ты, Сервий, сдержаться и помнить, что ты родился“. Поверь мне, это размышление немало укрепило меня. Если произошла утрата в виде ничтожной жизни слабой женщины, что ты так волнуешься? Если бы она не встретила своего смертного часа в настоящее время, то ей все-таки предстояло умереть спустя немного лет, так как она родилась человеком»[133].

— Не думал, что Сульпиций может быть таким красноречивым, — заметил я.

— Я тоже, — согласно кивнул Цицерон. — Ты видишь, как все мы, бедные создания, стараемся найти смысл в смерти, даже старые сухие законники, как он? Это внушило мне одну мысль. Предположим, мы создадим философский труд, который избавит людей от страха смерти.

— Это было бы подвигом.

— «Утешение» стремится примирить нас со смертями тех, кого мы любим. Теперь постараемся примирить нас с собственной смертью. Если мы преуспеем — скажи, что может стать для людей лучшим спасением от этого ужаса?

Ответа у меня не было — противиться такому предложению я не мог, и мне стало любопытно, как он примется за дело. Так родился труд, известный теперь под названием «Тускуланские беседы», над которым мы начали работать на следующий день.

С самого начала Цицерон задумал пять трактатов:

1. «О презрении к смерти».

2. «О преодолении боли».

3. «Об утешении в горе».

4. «Об иных душевных неурядицах».

5. «О достаточности добродетели для счастливой жизни».

И вновь мы вернулись к старому распорядку дня. Как и его кумир Демосфен, ненавидевший, когда усердный работник поднимался раньше его, Цицерон вставал еще затемно и читал в своей библиотеке при свете лампы, пока не наступал день. Позже, утром, он рассказывал, что пришло ему на ум, а я проверял связность его мыслей, задавая вопросы. После полудня, пока он дремал, я набрасывал скорописью свои заметки, которые он потом правил, вечером за ужином мы обсуждали и исправляли дневную работу и, наконец, перед тем как отойти ко сну, решали, над чем будем трудиться завтра.

Летние дни были длинными, и мы быстро продвигались вперед, по большей части потому, что Цицерон решил придать своему труду вид диалога между философом и учеником. Обычно я изображал ученика, а он — философа, но время от времени мы менялись местами. Эти наши «Беседы» до сих пор популярны, и поэтому, надеюсь, нет надобности пересказывать их подробно. Они отражают все, во что стал верить Цицерон после потрясений последних лет: что душа, в отличие от тела, обладает божественной сущностью и, следовательно, вечна, что, даже если душа не вечна и впереди нас ожидает только забвение, этого не надо бояться, поскольку ощущений тогда не будет, а следовательно, не будет ни боли, ни несчастий («мертвые не несчастны, несчастны живые»), что мы должны постоянно думать о смерти и таким образом приучать себя к ее неизбежному приходу («вся жизнь философа, как сказал Сократ, — это подготовка к смерти») и что, если у нас достаточно решимости, мы можем научиться презирать смерть и боль, как это делают бойцы, зарабатывающие своим ремеслом.

«Был ли случай, чтобы даже посредственный гладиатор застонал или изменился в лице? — писал Цицерон. — Они не только стоят, они и падают с достоинством; а упав, никогда не прячут горла, если приказано принять смертельный удар! Вот что значит упражнение, учение, привычка. Если это так, то допустит ли муж, рожденный для славы, чтобы в душе его хоть что-то оставалось вялое, не укрепленное учением и разумом?»[134]

В пятой книге Цицерон рассуждает о том, как добиться всего этого. Человек может подготовиться к смерти, только ведя нравственную жизнь, то есть не желать ничего чрезмерно, быть довольным тем, что имеет, быть полностью самодостаточным, чтобы, кого бы он ни потерял, жить дальше, невзирая на потерю, не причинять никому вреда, осознать, что лучше страдать от раны, чем нанести ее другому, и принять как должное, что жизнь дается взаймы природой на неопределенный срок и ее в любое мгновение могут потребовать назад. А самый печальный в мире образ — это тиран, нарушивший все эти заповеди.

Таковы были уроки, которые Цицерон усвоил и желал преподать миру на шестьдесят второе лето своей жизни.

Примерно месяц спустя после того, как мы начали работу над «Беседами», в середине июня, к нам явился Долабелла. Он возвращался в Рим из Испании, где в очередной раз сражался бок о бок с Цезарем. Диктатор одержал победу, и остатки войска Помпея были разгромлены. Но Долабеллу ранили в битве при Мунде. От уха до ключицы тянулся рубец, и он прихрамывал: конь, убитый под ним, пронзенный копьем, сбросил его на землю и прокатился по нему. И все-таки этот человек не утратил жизнерадостности. Он очень хотел видеть своего сына, который в то время жил с Цицероном, а также поклониться праху Туллии.

Малышу Лентулу исполнилось тогда четыре месяца, он был большим и румяным, настолько же здоровым с виду, насколько хрупкой была его мать. Он как будто высосал из нее всю жизнь; уверен, что я именно поэтому никогда не видел, как Цицерон держит его на руках или уделяет ему много внимания: он не мог до конца простить внуку, что тот жив, в то время как мать его умерла.

Долабелла взял ребенка из рук кормилицы, повернул его и осмотрел так, словно тот был вазой, после чего объявил, что хочет взять сына с собой в Рим. Цицерон не возражал.

— Я выделил ему содержание в своем завещании, — сказал он зятю. — Если пожелаешь поговорить о его воспитании, приезжай в любое время.

Они вместе пошли взглянуть на то место в Академии, где покоился прах Туллии — в освещенном солнцем месте, рядом с ее любимым фонтаном. Впоследствии Цицерон рассказал мне, что Долабелла опустился на колени, положил цветы на могилу и заплакал.

— Увидев его слезы, я перестал на него сердиться, — признался Цицерон. — Туллия всегда говорила, что знала, за кого выходит замуж. И если первый муж был для нее скорее другом детства, а второй — всего лишь удобным способом спастись от матери, то, по крайней мере, третьего она страстно любила, и я рад, что она испытала это чувство, прежде чем умерла.

За обедом Долабелла, неспособный полулежать из-за раны и вынужденный есть сидя, подобно варвару, описывал испанский поход. Он признался, что все чуть не закончилось бедой: однажды строй оказался прорван, и самому Цезарю пришлось спешиться, схватить щит и собрать вокруг себя бегущих в панике легионеров.

— Когда все закончилось, он сказал нам: «Сегодня я впервые сражался за свою жизнь». Мы убили тридцать тысяч врагов, пленных не брали. Голову Помпея насадили на шест и выставили перед людьми по приказу Цезаря. Могу сказать, что это была страшная работа, и я боюсь, что, когда Цезарь вернется домой, ты и твои друзья не найдете его таким же уступчивым, как раньше.

— Пока он дозволяет мне спокойно писать книги, у него не будет со мной трудностей.

— Мой дорогой Цицерон, тебе следует беспокоиться меньше всех. Цезарь тебя любит. Он всегда говорит, что теперь остались только ты и он.

Позже, тем же летом, Юлий Цезарь вернулся в Италию, и все римские честолюбцы поспешили приветствовать его, но мы с Цицероном остались в деревне и продолжали работать. Мы закончили «Беседы», Цицерон послал их Аттику, чтобы его рабы могли скопировать книгу и распространить ее, он в особенности просил отправить одну копию Цезарю, а потом начал составлять два новых трактата: «О природе богов» и «О дивинации»[135]. Время от времени его все еще пронзали шипы горя, и он уходил на много часов в удаленный уголок сада. Но все чаще и чаще Цицерон испытывал удовлетворение.

— Скольких неприятностей избегает человек, отказываясь якшаться с вульгарным стадом! — говорил он порой. — Не иметь работы и посвящать время сочинительству — это самое прекрасное, что есть на свете.

Но даже в Тускуле мы ощущали, как далекую бурю, возвращение диктатора. Долабелла сказал правду. Цезарь, вернувшийся из Испании, был не тем Цезарем, который отбыл туда. Он не просто проявлял нетерпимость к инакомыслию, казалось, он начал терять связь с действительностью, некогда пугающе надежную. Сперва он распространил ответ на панегирик Цицерона Катону — «Анти-Катон», — полный пошлых намеков на то, что Порций Катон был пьяницей и безумцем. Поскольку почти каждый римлянин питал хотя бы невольное уважение к Катону, а большинство и вовсе благоговели перед ним, этот мелочный поклеп повредил скорее доброму имени Цезаря, а не Катона.

— Что за неуемное желание властвовать над всеми? — вслух недоумевал Цицерон, прочитав это сочинение. — Желание, которое заставляет его топтать даже прах умерших?

А потом Цезарь решил получить еще один триумф, на сей раз — чтобы отпраздновать победу в Испании. Большинству людей казалось, что истребление тысяч собратьев-римлян, в том числе и сына Помпея, — не то, чем можно гордиться. Более того, Цезарь по-прежнему был страстно влюблен в Клеопатру. Плохо было уже то, что он поселил ее в великолепном доме с садом возле Тибра; но когда он воздвиг золотую статую своей чужеземной любовницы в храме Венеры, то оскорбил и тех, кто глубоко чтил богов, и тех, кто горел любовью к отечеству. Он даже объявил себя богом, «Божественным Юлием» — которому полагались собственные жрецы, храмы и статуи, — и на правах Бога начал вмешиваться во все повседневные дела: ограничил право сенаторов путешествовать за границу, запретил изысканные трапезы и предметы роскоши — вплоть до того, что разместил на рынках соглядатаев, врывавшихся в дома граждан посреди обеда, чтобы обыскивать их и задерживать собравшихся.

В конце концов, словно его честолюбие за последние годы еще не привело к достаточному кровопролитию, Цезарь объявил, что весной снова возглавит громадное войско из тридцати шести легионов, дабы для начала уничтожить Парфию, в отместку за гибель Красса, а потом обойти Черное море, покорить Гирканию, побережье Каспийского моря, Кавказ, Скифию, все страны, сопредельные с Германией, и, наконец, саму Германию, после чего возвратиться в Италию через Галлию. Предполагалось, что его не будет в Риме три года. Сенаторы не нашли что сказать. Подобно тем, кто возводил пирамиды для фараонов, сенаторы были лишь рабами, призванными выполнять великие замыслы господина.

В декабре Цицерон предложил переместиться в более теплые места и трудиться там. Марк Клувий, его богатый клиент, живший на побережье Неаполитанского залива, недавно умер, оставив ему большое имение в Путеолах. Именно туда мы и отправились, потратив на путешествие неделю и прибыв на место в канун сатурналий. Вилла оказалась большой и роскошной. Она стояла на песчаном берегу и была даже красивее дома Цицерона, находившегося по соседству, в Кумах. Поместье отошло Цицерону вместе со множеством лавок в самом городе и имением в непосредственной близости от него. Цицерон, как ребенок, восторгался своими новыми владениями и, едва мы прибыли, снял сандалии, поддернул тогу и сошел на берег, к морю, чтобы омыть ноги.

На следующее утро, раздав рабам подарки на сатурналии, он позвал меня в свою комнату для занятий и вручил мне красивую шкатулку из сандалового дерева. Я решил, что это мой подарок, и стал благодарить Цицерона, но тот велел мне открыть шкатулку. Внутри я обнаружил дарственную запись на имение рядом с Путеолами — оно передавалось мне. Я был ошеломлен этим поступком, так же как и в тот день, когда он даровал мне свободу.

Цицерон сказал:

— Мой дорогой старый друг, я бы желал, чтобы надел был больше и чтобы я мог подарить его раньше. Вот, наконец, имение, которое ты всегда хотел, — может быть, оно принесет тебе столько же радости и утешения, сколько ты принес мне за все эти годы.

Даже в праздник Цицерон работал. У него не осталось родных, с которыми он мог бы устроить торжество: кто-то скончался, кто-то разошелся с ним, кто-то был вдали от Италии. Полагаю, сочинительский труд помогал ему переносить одиночество. Но нельзя сказать, что Цицерон пребывал в печали. Он начал новую работу — философское исследование, посвященное старости, — и наслаждался этим трудом («О, сколь жалок старик, если он за всю свою столь долгую жизнь не понял, что смерть надо презирать!»[136]). Однако он настоял, чтобы я взял выходной. Я отправился на прогулку вдоль берега, размышляя о том удивительном обстоятельстве, что теперь я — человек, имеющий собственность, взаправдашний владелец имения. Я чувствовал, что одна часть моей жизни закончилась и начинается другая, потому что наша совместная работа близка к концу и мы вскоре расстанемся.

На этом участке побережья повсюду стоят большие виллы, смотрящие на залив, в сторону Мизенского мыса. Поместье, расположенное рядом с имением Цицерона, принадлежало Луцию Марцию Филиппу, бывшему консулу. Он был на несколько лет моложе Цицерона и во время гражданской войны оказался в неудобном положении, поскольку являлся тестем Катона и одновременно — мужем ближайшей из ныне живущих родственниц Цезаря, его племянницы Атии. Обе враждующие стороны разрешили Луцию держаться в стороне от схватки, и он пересидел ее здесь — предусмотрительная отстраненность, прекрасно подходившая его беспокойному нраву.

Теперь, приближаясь к границам его поместья, я увидел, что берег перекрыли солдаты, не разрешая людям проходить перед домом. Я стал раздумывать о том, что происходит, а когда понял, повернулся и поспешил обратно, чтобы рассказать обо всем Цицерону. Выяснилось, что он уже получил следующее послание:

Диктатор Цезарь шлет привет Марку Цицерону!

Я в Кампании, делаю смотр своим ветеранам и проведу часть сатурналий со своей племянницей Атией на вилле Луция Филиппа. Если тебе удобно, я и мои спутники посетим тебя на третий день праздника. Пожалуйста, ответь через моего центуриона.

— Что ты ответил? — спросил я первым делом.

— А какой ответ дают богу? — буркнул он. — Конечно, я сказал «да».

Цицерон притворялся, что вынужден так поступить, но могу сказать, что втайне он был польщен. Правда, когда он спросил, насколько велика свита Цезаря — которую тоже пришлось бы кормить, — и узнал, что она состоит из двух тысяч человек, то слегка опечалился. Всем домочадцам пришлось прервать празднование, остаток дня и весь следующий день были заняты лихорадочными приготовлениями: мы опустошили рынки Путеол и одалживали на соседних виллах ложа и столы.

В поле за домом был разбит лагерь и расставлены часовые. Мы получили список из двадцати человек, которые будут обедать в самом доме. Первым стояло имя Цезаря, затем шли Филипп, Луций Корнелий Гальба, Гай Оппий (последние два были ближайшими соратниками Цезаря) и центурионы числом с дюжину, чьи имена я забыл.

Все было устроено по-военному, в строгом соответствии с расписанием. Цицерону сообщили, что Цезарь будет работать со своими письмоводителями в доме Филиппа до полудня, затем в течение часа станет усиленно упражняться на берегу и будет доволен, если перед обедом в его распоряжение предоставят ванну. Что касается кушаний, то диктатор недавно принял рвотное и охотно съест все, что подадут, но особенно будет благодарен за устриц и перепелку, если их можно достать.

К тому времени Цицерон искренне сожалел, что согласился принять Цезаря.

— Где я найду перепелку в декабре? Он думает, что я Лукулл?

Тем не менее Цицерон был полон решимости, как он сам выразился, «показать Цезарю, что мы умеем жить», и постарался раздобыть все самое лучшее, от душистых масел для ванны до фалернского вина.

Позже, перед тем как диктатор должен был войти в дом, примчался вечно встревоженный Филипп с вестями о том, что Марк Мамурра, главный военный строитель Цезаря — знаменитый поразительными деяниями, в том числе сооружением моста через Ренус, — умер от удара. На мгновение показалось, что торжество испорчено, но, когда появился Цезарь, разрумянившийся после быстрой ходьбы, и Цицерон вывалил на него эту новость, диктатор и глазом не моргнул.

— Весьма сожалею о нем, — сказал он коротко. — Где моя ванна?

И больше никаких упоминаний о Мамурре. А ведь тот, как заметил Цицерон, больше десяти лет был одним из главных сподвижников Цезаря. Странно, что это незначительное событие, свидетельствовавшее о холодности Цезаря, запомнилось мне в тот день лучше всего остального, потому что вскоре меня отвлекло обилие шумных людей, заполонивших дом и разделившихся между тремя триклиниями. Естественно, я не возлежал за одним столом с диктатором. В моей комнате собрались одни лишь грубые солдаты. Сперва они еще проявляли вежливость, но вскоре напились и в промежутках между подачей блюд валили на берег, чтобы поблевать. Все разговоры вертелись вокруг Парфии и предстоящего похода. Позже я спросил Цицерона, как прошла его беседа с Цезарем.

— На удивление, весьма приятно, — ответил тот. — Мы избегали касаться государственных дел и говорили большей частью о литературе. Он сказал, что только что прочитал наши «Беседы», и сыпал похвалами. «Однако, — заявил он, — должен сказать, что я — живое опровержение твоего главного утверждения». — «Какого же?» — «Ты заявляешь, что лишь тот, кто ведет добродетельную жизнь, может победить страх смерти. Так вот, согласно твоему определению, я вряд ли веду ее, однако не боюсь умереть. Что ответишь?» На это я сказал, что для человека, который не боится умереть, он берет с собой на удивление много телохранителей.

— Он засмеялся? — спросил я с любопытством.

— Ничего подобного! Сделался очень серьезен, точно я его оскорбил, и сказал, что как глава государства обязан принимать меры предосторожности. Если с ним что-нибудь случится, начнется хаос, но это не означает, будто он боится смерти, — отнюдь нет. Поэтому я стал рассуждать дальше и спросил, почему он настолько не боится ее: верит в бессмертие души или считает, что все мы умрем вместе с нашими телами?

— И каков был ответ?

— Он сказал, что не знает насчет других, но сам он явно не умрет вместе со своим телом, ведь он — бог. Я вгляделся в него, желая понять, не шутит ли он, но не уверен, что он шутил. В тот миг, скажу честно, я перестал завидовать его могуществу и славе. Они свели его с ума.

Я вновь увидел Цезаря всего один раз, когда тот уходил. Диктатор вышел из главного триклиния, поддерживаемый Цицероном, и смеялся над каким-то замечанием, которое тот только что отпустил. Цезарь слегка раскраснелся от вина, что случалось редко, — обычно он пил умеренно, если вообще пил. Солдаты образовали почетный караул, и он, пошатываясь, ушел в ночь — его поддерживал Филипп, далее следовали центурионы.

На следующее утро Цицерон написал Аттику: «О гость, столь для меня тяжкий, но не вызывающий сожаления! Однако гость не тот, которому скажешь: прошу сюда ко мне, когда вернешься. Достаточно одного раза»[137].

Насколько мне известно, это была последняя беседа между Цицероном и Цезарем.

Накануне нашего возвращения в Рим я поехал посмотреть на свое имение. Его было трудно найти: плохо видное с прибрежной дороги, оно располагалось в конце длинной тропы, поднимавшейся в холмы. Старинный, увитый плющом дом стоял на возвышенном месте, откуда открывался великолепный вид на остров Капреи. Низкие стены, сложенные из камней, не скрепленных раствором, окружали оливковую рощу и маленький виноградник. В полях и на близлежащих склонах паслись козы и овцы, бубенчики на их шеях звенели нежно, как ветряные колокольчики. Не считая этих звуков, было совершенно тихо.

Усадьба была скромной, но полностью обустроенной: двор с портиком, амбары с оливковым прессом, стойлами и кормушками, пруд для разведения рыбы, огород с овощами и травами, голубятня, цыплята, солнечные часы… Рядом с деревянными воротами, под сенью фиговых деревьев — терраса, выходившая на море. Внутри дома с терракотовой крышей имелась каменная лестница, которая вела в большую, сухую комнату, где я мог держать свои книги и писать. Я попросил управляющего соорудить там несколько полок. Шестеро рабов поддерживали порядок, и я рад был видеть, что все они выглядят здоровыми, незапуганными и сытыми. Управляющий с женой — у них был один ребенок — жили там же; они умели читать и писать.

Забудь про Рим и его империю! Этого было для меня более чем достаточно.

Мне следовало бы остаться там и сказать Цицерону, что ему придется вернуться в город без меня, я уже тогда понимал это. Но разве так следовало отблагодарить его за щедрость? Кроме того, оставались незаконченные книги, и ему требовалась моя помощь. Поэтому я попрощался со своими немногими домочадцами, пообещал, что вернусь к ним, как только смогу, и поехал обратно, вниз по холму.

Говорят, что спартанский государственный деятель Ликург семь столетий тому назад заметил: «Когда на человека гневаются боги, прежде всего они рассудка его лишают»[138].

Такая же судьба постигла и Цезаря. Я уверен, что Цицерон был прав: он сошел с ума. Успех сделал Цезаря тщеславным, а тщеславие пожрало его рассудок.

Примерно в то же время («Поскольку дни недели уже все заняты», — пошутил Цицерон) Цезарь велел переименовать седьмой месяц в свою честь, назвав его июлем. Ранее он объявил себя богом и издал указ, чтобы его статую возили в особой колеснице во время религиозных процессий, а теперь его имя стали добавлять к именам Юпитера и римских пенатов[139] в каждой официальной клятве. Цезаря сделали пожизненным диктатором, он величал себя императором и отцом нации. Он руководил сенатом, сидя на золотом троне, и носил особую тогу, пурпурно-золотую. К статуям семи древних царей, стоявшим на Капитолии, он добавил собственное изваяние, и его изображение начали чеканить на монетах, что также делали одни только цари.

Теперь никто не говорил о возрождении былого государственного устройства с его свободами: стало ясно, что объявление монархии — лишь вопрос. В феврале на празднике луперкалий перед толпой, собравшейся на форуме, Марк Антоний возложил на голову Цезаря корону. Никто не знал, в шутку это или всерьез, но дело было сделано, и люди негодовали.

На статуе Брута — далекого предка жившего в наше время Юния Брута, — изгнавшего царей из Рима и учредившего консульство, появилась надпись: «Если бы ты сейчас был жив!» А на статуе самого Цезаря кто-то нацарапал:

Брут, изгнав царей из Рима, стал в нем первым консулом.

Этот, консулов изгнавши, стал царем в конце концов[140].

Цезарь намеревался покинуть Рим и начать свой поход с целью завоевания мира в восемнадцатый день марта. Перед отъездом ему предстояло объявить, кто будет занимать высшие должности в последующие три года.

Вскоре список был опубликован. Марку Антонию предстояло быть консулом до конца года вместе с Долабеллой, затем их сменяли Гирций и Панса, а на третий год в должность вступали Децим Брут, которого я далее буду звать Децим, чтобы не путать с его родственником, и Луций Мунаций Планк. Сам Юний Брут должен был стать городским претором, а потом — наместником Македонии, Кассий — претором, а после этого — наместником Сирии, и так далее. В списке значились сотни имен, и он напоминал приказ о расположении войск перед битвой.

Увидев его, Цицерон покачал головой, изумленный такой неприкрытой наглостью.

— Юлий-бог, похоже, забыл то, чего Юлий-политик никогда не забыл бы: каждый раз, производя назначение на какую-нибудь должность, ты вызываешь у одного человека чувство благодарности, а у десятерых — обиду.

Накануне отъезда Цезаря Рим был полон сердитых и разочарованных сенаторов. Например, Кассия, уже оскорбленного тем, что ему не доверили возглавить борьбу с парфянами, разозлило еще и то, что менее опытному Бруту предстояло занять более важную преторскую должность, чем ему. Но больше всех негодовал Марк Антоний — из-за Долабеллы, своего будущего соконсула, — он так и не простил ему связь со своей женой и к тому же считал, что превосходит его во всем. Его ревность была такова, что он попытался воспользоваться своей властью авгура и запретить назначение Долабеллы ввиду дурных предзнаменований. Пятнадцатого числа, за три дня до отъезда Цезаря, сенаторы должны были собраться в портике Помпея, чтобы раз и навсегда уладить это дело. По слухам, диктатор потребовал также, чтобы они даровали ему царское звание.

Цицерон старался не появляться в сенате, будучи не в силах смотреть на происходящее там.

— Ты знаешь, что некоторые выскочки из Галлии и Испании, которых Цезарь назначил туда, даже не умеют говорить на латыни? — возмущался он, когда мы бывали наедине.

Он чувствовал себя старым и оторванным от событий. У него сдавало зрение, однако он решил присутствовать на идах — и не только присутствовать, но и в кои-то веки выступить, в интересах Долабеллы, с осуждением Марка Антония, который, по его мнению, становился очередным тираном. Он предложил мне сопровождать его, как в былые дни, «хотя бы ради одного — увидеть, что божественный Юлий сделал из нашей республики простых смертных».

Мы отправились в двух носилках спустя пару часов после рассвета. Был всенародный праздник. На этот же день, попозже, назначили гладиаторские бои, и улицы вокруг театра Помпея, где должны были состояться состязания, уже заполнились зрителями. Лепид — проницательный Цезарь счел, что помощник из него слишком слабый, и поэтому назначил его начальником конницы — разместил легион на Тибрском острове, готовясь отбыть в Испанию, где ему предстояло стать наместником. Многие из его людей хотели перед отплытием посмотреть на игры.

В портике отряд примерно из ста гладиаторов, принадлежавших Дециму Бруту, наместнику Новой Галлии, упражнялся в выпадах и замахах под голыми платанами. За гладиаторами наблюдали их владелец и толпа поклонников. В Галлии Децим был одним из самых блестящих центурионов диктатора, и говорили, что Цезарь обращается с ним почти как с сыном. Но этого человека не очень хорошо знали в городе, и я вряд ли когда-нибудь видел его. Коренастый и широкоплечий, он и сам мог бы быть гладиатором. Помню, я задался вопросом, зачем ему нужно столько пар бойцов для небольших игр.

За крытыми дорожками вершили суд и разбирали различные дела несколько преторов, в том числе Кассий и Юний Брут. Место было очень удобным — ближе к сенату, чем к форуму. Цицерон высунулся из носилок и попросил поставить их на солнце, чтобы мы могли насладиться весенним теплом. Носильщики так и сделали, и, пока Цицерон, откинувшись на подушках, читал свою речь от начала до конца, я наслаждался лучами, падавшими мне на лицо.

Спустя некоторое время я увидел из-под полуопущенных век, как через портик в зал сената несут золотой трон Цезаря. Я показал на него Цицерону, и тот свернул свиток с речью. Двое рабов помогли ему встать, и мы присоединились к толпе сенаторов, выстраивавшихся в очередь, чтобы войти внутрь. Думаю, их было не меньше трехсот. Когда-то я мог назвать по имени почти каждого члена высокого собрания, определить его трибу и семью, рассказать, что для него особенно важно. Но сенат, который я знал, был истреблен при Фарсале, Тапсе и Мунде.

Мы гуськом входили в зал. В отличие от старого, он был светлым и просторным, в современном вкусе, с проходом, выложенным черными и белыми мозаичными плитками. С каждой стороны от него стояли три широкие невысокие ступени, а на них, друг напротив друга, — скамьи. В дальнем конце, на возвышении, водрузили трон Цезаря, рядом со статуей Помпея, на голову которого чья-то злокозненная рука водрузила лавровый венок. Один из рабов Цезаря прыгал, пытаясь сбросить венок, но, к большому удовольствию наблюдавших за этим сенаторов, никак не мог дотянуться. В конце концов он принес табурет и взгромоздился на него, чтобы убрать оскорбительный символ, за что был награжден издевательскими рукоплесканиями. Цицерон покачал головой, возвел глаза к потолку при виде такого легкомыслия и отправился на поиски своего места. Я остался у двери вместе с остальными зрителями.

После этого прошло еще много времени — я бы сказал, не меньше часа. В конце концов четыре помощника Цезаря вернулись из портика, прошагали к трону, с трудом подняли его на плечи, так как он был из чистого золота, и снова вынесли наружу. По залу прокатился раздраженный стон. Многие сенаторы встали, чтобы размять ноги, а некоторые ушли.

Никто, похоже, не знал, что происходит. Цицерон прошел по проходу и сказал мне:

— В любом случае я не очень-то хочу произносить эту речь. Думаю, я отправлюсь домой. Не можешь узнать, заседание точно отменили?

Я вышел в портик. Гладиаторы все еще были там, но Децим исчез, а Брут и Кассий перестали выслушивать просителей и разговаривали друг с другом. Я достаточно хорошо знал обоих и поэтому подошел к ним. Юний Брут, благородный философ, все еще выглядевший молодо в свои сорок лет, и Кассий, того же возраста, но более суровый, с проседью, мало изменились за последние годы. Вокруг них сгрудились, слушая беседу, другие сенаторы, числом около дюжины: братья Каска, Тиллий Цимбер, Минуций Базил и Гай Требоний, которого Цезарь назначил наместником Азии; были там, насколько я помню, и Квинт Лигарий — Цицерон убедил Цезаря разрешить ему вернуться из ссылки, — и Марк Рубрий Руга, старый солдат, тоже помилованный и все еще не пришедший в себя от этого. При моем приближении они замолчали и повернулись в мою сторону.

— Простите, что беспокою вас, граждане, но Цицерон желал бы знать, что происходит, — сказал я им.

Сенаторы искоса взглянули друг на друга, и Кассий подозрительно спросил:

— Что он имеет в виду, говоря «происходит»?

— Ну, он просто хочет знать, состоится ли заседание, — в замешательстве пояснил я.

— Знамения неблагоприятны, — ответил Брут, — поэтому Цезарь отказывается покидать дом. Децим отправился к нему, чтобы уговорить его прийти. Передай Цицерону, пусть запасется терпением.

— Я передам, но, думаю, он хочет отправиться домой, — заметил я.

— Тогда уговори его остаться, — твердо сказал Кассий.

Это показалось мне странным, но я пошел и пересказал все Цицерону. Тот пожал плечами:

— Очень хорошо, давай подождем еще немного.

Он вернулся на место и снова уткнулся в свиток со своей речью. Сенаторы подходили, разговаривали с ним и удалялись. Цицерон показал Долабелле свиток, и вновь началось долгое ожидание. Но в конце концов, спустя еще час, трон Цезаря внесли обратно и поставили на возвышение — Децим все-таки уговорил диктатора прийти. Те сенаторы, что стояли и беседовали, вернулись на свои места, и в зале повисло предвкушение чего-то.

Я услышал снаружи приветственные крики, повернулся и через открытую дверь увидел, как толпа вливается в портик. В ее середине виднелись фасции двадцати четырех ликторов Цезаря, напоминавшие боевые штандарты, и покачивавшийся над их головами золотой балдахин носилок. Меня удивило, что с ним нет ни одного воина. Лишь позже я узнал, что Цезарь незадолго до того отказался от сотен солдат, с которыми путешествовал раньше, и изрек: «Лучше один раз умереть из-за предательства, чем вечно жить в страхе перед ним».

Я часто гадал — имела ли отношение к этой показной храбрости беседа с Цицероном, состоявшаяся несколькими месяцами ранее? Как бы то ни было, носилки пронесли через открытое пространство и поставили снаружи, у сената, а когда ликторы помогли Цезарю вылезти, люди смогли подойти к нему совсем близко. В руки ему совали прошения, которые он сразу передавал помощнику. Цезарь был одет в пурпурную, расшитую золотом тогу, которую сенат постановил носить ему одному. Он выглядел совершенно как царь, не хватало только короны. Однако я сразу увидел, что он беспокоится. У него были повадки хищной птицы: наклонять голову то так, то эдак и оглядываться по сторонам, словно в попытке уловить малейшее шевеление в подлеске. При виде открытой двери в зал Цезарь как будто отпрянул, но Децим взял его за руку, и, полагаю, именно это толкнуло диктатора вперед: он наверняка потерял бы лицо, если бы развернулся и отправился обратно домой, тем более что уже пошли слухи о его болезни.

Ликторы расчистили для него путь, и он вступил в зал, затем прошел в трех шагах от меня, так близко, что я ощутил запах пота и пряный аромат масел и мазей, которыми его умастили после ванны. Децим скользнул внутрь вслед за ним. Далее шел Марк Антоний, которому, однако, Требоний не дал войти, внезапно преградив ему путь и уведя его в сторону.

Сенаторы встали. Цезарь прошествовал в тишине по проходу, хмурый и задумчивый, вертя стилус в правой руке. За ним следовали два писца, несшие коробки со свитками. Цицерон сидел в первом ряду, предназначенном для бывших консулов, но Цезарь ничем не показал, что узнал его — как и вообще кого-либо. Он бросал взгляды направо и налево, вперед и назад, вертя стилус между пальцами. Наконец он взошел на помост, повернулся лицом к сенаторам, знаком велел им сесть и сам опустился на трон.

Сразу после этого многие из видевших его встали и направились к нему с прошениями. Сами прения уже были не важны — заседания сената превратились в редкую возможность вручить что-либо диктатору.

Первым к нему подошел — слева, умоляюще протянув обе руки, — Туллий Цимбер. Было известно, что он добивается помилования для своего брата, находившегося в изгнании. Но вместо того чтобы приподнять полу тоги Цезаря и поцеловать ее, он внезапно схватил складки ткани у его шеи и дернул толстую материю так сильно, что тот наклонился вбок, совершенно обездвиженный. Цезарь сердито закричал, но голос его был полузадушенным, и поэтому я не разобрал слов. Что-то вроде:

— Да это насилие!

Мгновение спустя один из братьев Каска, Публий, приблизился с другой стороны и вонзил кинжал в обнаженную шею Цезаря. Я не мог поверить своим глазам, это не было действительностью: театральное представление, сон…

— Каска, негодяй, что ты делаешь? — закричал диктатор.

Несмотря на свои пятьдесят пять лет, он все еще был силен. Он схватил лезвие кинжала Каски левой рукой, очевидно изрезав пальцы, — и вырвал оружие, а потом развернулся и ткнул Каску в руку своим стилусом. Каска закричал по-гречески:

— Помоги мне, брат!

Мгновение спустя его брат Гай ударил Цезаря ножом в бок.

Диктатор испустил потрясенный вопль, эхом отдавшийся в зале. Он упал на колени. Более двадцати людей, облаченных в тоги, поднялись на помост и окружили его. Мимо меня пробежал Децим, чтобы присоединиться к ним.

Со всех сторон на Цезаря сыпались неистовые удары кинжалов. Сенаторы вскочили с мест, чтобы наблюдать за происходящим.

Люди часто спрашивали меня, почему никто из этих сотен человек, сделавших состояние и выдвинувшихся благодаря Цезарю, даже не попытался прийти ему на помощь. Могу сказать одно: убийцы действовали настолько быстро, яростно и неожиданно для остальных, что все просто оцепенели.

Я больше не видел Цезаря, скрытого за спинами покусившихся на него. Позже Цицерон, который был намного ближе к нему, рассказал, что на краткий миг Цезарь, сделав нечеловеческое усилие, поднялся на ноги и попробовал вырваться. Но нападение оказалось слишком решительным и отчаянным, к тому же Цезаря плотно взяли в кольцо — спастись было невозможно. Его убийцы ранили даже друг друга. Кассий попал Бруту ножом в руку, а Минуций Базил поразил Рубрия в бедро. Говорили, что последние слова диктатора, проникнутые горьким упреком, были обращены к Дециму, который одурачил его, заставив прийти туда:

— И ты?

Может быть, так и было. Но мог ли он к тому времени говорить? Впоследствии врачи насчитали на его теле двадцать три колотые раны.

Когда дело было сделано, убийцы отступили от места, где еще мгновение назад находилось бьющееся сердце империи, а теперь лежала груда исколотой плоти. Их руки, покрытые кровью, держали окровавленные кинжалы, вскинутые вверх. Они прокричали:

— Свобода!

— Мир!

— Республика!

Брут даже воскликнул:

— Да здравствует Цицерон!

А потом они пробежали по проходу и выскочили в портик. Глаза их были дикими от возбуждения, а тоги забрызганы кровью, словно фартуки мясников.

В тот миг, когда они исчезли, словно рассеялись чары. Наступил кромешный ад. Сенаторы лезли на скамьи и даже друг на друга в бешеном желании убраться оттуда. Меня чуть не растоптали. Но я твердо решил не уходить без Цицерона. Я уворачивался и вилял, прокладывая путь через встречный поток людей, пока не добрался до своего друга. Он все еще сидел, глядя на тело Цезаря, брошенное без присмотра — рабы сбежали, — распростертое на спине, ногами к подножию статуи Помпея, с головой, свесившейся за край помоста и повернутой лицом к двери.

Я сказал Цицерону, что нам нужно уходить, но тот будто не слышал меня. Он ошеломленно таращился на тело.

— Никто не осмеливается приблизиться к нему, посмотри, — пробормотал Цицерон.

Одна из сандалий диктатора слетела, ноги с удаленными волосами обнажились там, где тога задралась до бедер. Императорские пурпурные одежды были изорваны и окровавлены, поперек щеки виднелся разрез, обнаживший белую кость, а темные глаза, казалось, с яростью глядели на перевернутый опустевший зал. Кровь текла по лбу и наискосок капала на белый мрамор.

Все эти подробности я вижу сегодня так же ясно, как и сорок лет назад, и на мгновение мне вспомнилось пророчество сивиллы: Римом будут править трое, потом двое, затем один, и наконец — никто. Мне пришлось сделать над собой усилие, чтобы отвести взгляд, схватить Цицерона за руку и заставить его встать. В конце концов он, как лунатик, позволил увести себя с этого места, и мы вместе выбрались на свет дня.

XIV

В портике царил хаос. Убийцы исчезли в сопровождении гладиаторов Децима, и никто не знал, куда они направились. Люди метались туда-сюда, пытаясь выяснить, что случилось. Ликторы Цезаря отшвырнули свои символы власти и спаслись бегством. Оставшиеся сенаторы тоже уходили со всей поспешностью — некоторые даже сорвали тоги, чтобы скрыть свой сан, и пытались смешаться с толпой. Тем временем в дальнем конце портика некоторые зрители, наблюдавшие за гладиаторскими боями в театре по соседству и услышавшие шум суматохи, устремились в здание сената, желая посмотреть, что происходит.

Я понял, что Цицерону грозит смертельная опасность. Хотя он ничего не знал о готовящемся заговоре, Брут выкрикнул его имя, и все это слышали. Он был очевидной целью для жаждавших мести: приверженцы Цезаря могли решить, что он возглавлял убийц. Кровь будет требовать крови.

— Мы должны увести тебя отсюда, — сказал я Цицерону.

К моему облегчению, он кивнул, все еще слишком ошарашенный, чтобы спорить. Наши носильщики сбежали, бросив носилки, и нам пришлось без промедления покинуть портик пешком. Между тем игры продолжались, несмотря на шум снаружи. Из театра Помпея хлынул грохот рукоплесканий — гладиаторы все еще сражались. Никто не догадался бы о том, что произошло, и чем дальше от нас оставался портик, тем более обычным выглядело все вокруг. К тому времени, как мы добрались до ворот Карменты и вошли в город, он выглядел так же, как всегда в дни праздников, а убийство казалось мрачным сном.

Тем не менее незримо для нас по маленьким улочкам и рыночным площадям путешествовали новости — сообщаемые паническим шепотом, они неслись вперед быстрее, чем мы шли, и поэтому обогнали нас, когда мы добрались до дома на Палатине. Квинт, брат Цицерона, и Аттик уже появились с разных сторон и принялись путано рассказывать о случившемся. Они знали не много. В сенате случилось нападение, Цезарь ранен — вот и все, что они слышали.

— Цезарь мертв, — сказал Цицерон и поведал о том, что мы видели. В его описании это выглядело еще более невероятным, чем в то время, когда произошло. Квинт и Аттик сперва слушали нас с недоверием, а потом предались бурному ликованию по случаю убийства диктатора. Аттик, обычно такой утонченный, даже сделал несколько скачков, изображая танец.

Квинт спросил:

— Ты действительно понятия не имел о том, что надвигается?

— Ни малейшего, — ответил Цицерон. — Видимо, они намеренно скрывали это от меня. Я должен чувствовать себя оскорбленным, но, честно говоря, я испытываю облегчение из-за того, что меня избавили от тревог. Это требовало куда больше храбрости, чем у меня было когда-либо. Явиться в сенат, пряча клинок, выжидать все время, хранить хладнокровие, подвергаться опасности пасть от рук сторонников Цезаря и, наконец, глядя тирану в глаза, вонзить кинжал, — признаюсь, я никогда не смог бы это сделать.

— А я бы смог! — заявил Квинт.

Цицерон засмеялся:

— Да, ты более привычен к крови, чем я.

— Но все-таки не питаете ли вы жалости к Цезарю как к человеку? — спросил я, а потом обратился к Цицерону: — В конце концов, прошло всего три месяца с тех пор, как вы с ним смеялись за обедом.

Цицерон недоверчиво взглянул на меня:

— Меня удивляет, что ты об этом спрашиваешь. Наверное, я чувствую то же самое, что и ты в день, когда получил свободу. Не важно, добрым хозяином был Цезарь или жестоким: он был хозяином, а мы — рабами. Вот во что он нас превратил. А теперь мы стали свободными. Поэтому давайте не будем говорить о жалости.

Он послал письмоводителя выяснить, где находятся Брут и другие заговорщики. Тот вскоре вернулся и доложил, что они, по слухам, заняли вершину Капитолия.

— Я должен немедленно пойти и предложить им свою поддержку, — сказал Цицерон.

— Благоразумно ли это? — спросил я. — При нынешнем положении вещей ты не несешь ответственности за убийство. Но если ты пойдешь туда и покажешь всем, что ты заодно с Кассием и Брутом, сторонники Цезаря могут посчитать, что ты один из убийц.

— Пусть. Я собираюсь поблагодарить людей, которые вернули мне свободу.

Остальные согласились с этим, и мы, все четверо, немедленно отправились в путь, взяв нескольких рабов для защиты, — вниз по лестнице, проложенной по склону Палатина, в долину и далее через улицу Югарий к подножию Тарпейской скалы. Воздух был странно неподвижным, вялым из-за надвигавшейся грозы, а оживленная улица, обычно полная повозок, запряженных быками, — безлюдной, если не считать нескольких человек, что брели в сторону форума. У них были ошеломленные, озадаченные, испуганные лица. И если кто-нибудь искал предзнаменований, достаточно было посмотреть на небо. Громады плотных черных туч словно давили на крыши храмов, а когда мы начали подниматься по крутым ступеням, послышался треск грома.

Дождь был холодным и сильным, и камни сделались скользкими. Нам пришлось помедлить на полдороге, чтобы перевести дух. Рядом с нами по зеленой, поросшей мхом скале бежал поток воды, превращаясь в водопад, а внизу я видел изгиб Тибра, городские стены и Марсово поле. Я понял тогда, насколько умной с военной точки зрения была эта часть замысла — сразу после убийства отступить в Капитолий: благодаря крутым утесам он представлял собой природную крепость, и притом неприступную.

Мы продолжали свой путь и наконец добрались до ворот на вершине, которые охраняли гладиаторы — грозные с виду парни из Ближней Галлии. С ними находился один из центурионов Децима. Он узнал Цицерона и приказал пропустить его вместе со спутниками, а потом сам провел нас за стены, мимо сидевших на цепи собак, которые охраняли Капитолий ночью, и дальше — в храм Юпитера, где собралось по меньшей мере сто человек, укрывавшихся в полумраке от дождя.

Когда Цицерон вошел, его приветствовали рукоплесканиями, и он двинулся по кругу, пожимая руки всем убийцам, кроме Брута, чья рука была перевязана из-за раны, случайно нанесенной Кассием. Они сменили окровавленные одежды на свежевыстиранные тоги и теперь вели себя сдержанно и даже мрачно. Радостное настроение, овладевшее ими сразу после убийства, исчезло. Я с изумлением увидел, что к ним поспешили присоединиться многие ближайшие соратники Цезаря, например Луций Корнелий Цинна, брат его первой жены и дядя Юлии, — Цезарь недавно сделал его претором, но теперь он оказался с убийцами своего зятя. Был там и Корнелий Долабелла — вечно вероломный Долабелла, — который и пальцем не шевельнул, чтобы защитить Цезаря в зале сената, а теперь обнимал за плечо Децима, человека, заманившего их давнего начальника в гибельную ловушку. Долабелла подошел к Цицерону, Бруту и Кассию, которые вели беседу.

Брут спросил Цицерона:

— Итак, ты одобряешь то, что мы сделали?

— Одобряю? Это величайшее деяние в истории республики! Но скажите мне, — спросил Цицерон, осмотревшись по сторонам, — почему все вы забились сюда, исчезнув с глаз долой, как преступники? Почему вы не внизу, на форуме, чтобы сплотить людей вокруг своего дела?

— Мы — радетели за отечество, а не пустословы. Нашей целью было убрать тирана, и ничего больше.

Цицерон удивленно уставился на Брута:

— Но кто же тогда управляет страной?

— Прямо сейчас — никто, — ответил тот. — Следующим шагом будет создание нового правительства.

— А разве вы не должны просто объявить правительством себя?

— Это будет незаконно. Мы не для того свергли тирана, чтобы сделаться тиранами вместо него.

— Тогда немедленно собирайте сенат, в этом храме — своей преторской властью, — и пусть он объявит чрезвычайное положение до тех пор, пока не проведут выборы. Это будет совершенно законно.

— Мы думаем, исходя из существующих порядков, что будет правильнее, если сенаторов соберет Марк Антоний, как консул.

— Марк Антоний? — Удивление Цицерона сменилось тревогой. — Вы не должны и близко подпускать его к этому делу! Он обладает всеми дурными качествами Цезаря, и ни одним хорошим.

Затем он воззвал к Кассию Лонгину, прося его поддержки.

— Я согласен с тобой, — ответил Кассий. — По-моему, следовало бы убить его вместе с Цезарем. Но Брут этого не потерпел бы. Поэтому Требоний задержал Марка Антония по пути в зал сената, чтобы тот смог уйти.

— И где же он теперь? — спросил Цицерон.

— Предположительно, в своем доме.

— Зная его, я бы усомнился в этом, — сказал Долабелла. — У него найдутся дела в городе.

Пока шел этот разговор, я заметил, что Децим Брут беседует с двумя своими гладиаторами. А потом он поспешил куда-то через весь храм, и лицо его было мрачным.

— Мне доложили, что Лепид уводит свой легион с Тибрского острова, — сообщил он.

— Мы сможем сами убедиться в этом, — сказал Кассий.

Мы вышли наружу и последовали за Кассием и Децимом, обогнув огромный храм и пройдя на север. Оттуда, с мощеной возвышенной площадки, было видно на несколько миль то, что творилось на Марсовом поле и за ним. Сомнений не оставалось: легионеры шагали через мост и строились на речном берегу, рядом с городом.

Брут явно испытывал тревогу, так как непрерывно притоптывал ногой.

— Я послал гонца к Лепиду несколько часов тому назад, — сказал он, — но он не принес никакого ответа.

— Это и есть ответ, — заявил Кассий.

— Брут, заклинаю тебя, заклинаю вас всех! — воскликнул Цицерон. — Спуститесь на форум и расскажите людям о том, что вы сделали и почему вы это сделали! Зажгите в них дух старой республики. Здесь Лепид поймает вас в ловушку, и Антоний захватит власть в городе.

Даже Брут оценил мудрость этого предложения, и заговорщики (или убийцы, или борцы за свободу, или освободители — относительно того, как их называть, не было единого мнения) гуськом сошли по извилистой дороге, что спускалась с вершины Капитолия, огибала храм Сатурна и вела вниз, на форум. По предложению Цицерона они оставили своих телохранителей-гладиаторов позади.

— Если мы придем одни и без оружия, то покажемся искренними, — посоветовал им Цицерон. — А в случае беды можно будет быстро отступить.

Дождь прекратился. Три или четыре сотни горожан собрались на форуме и безвольно стояли среди луж, очевидно ожидая, что здесь произойдет что-нибудь. Они увидели нас издали и двинулись к нам. Я совершенно не знал, как они себя поведут. Цезарь всегда был любимцем римских плебеев, хотя под конец даже они начали уставать от его царственных повадок, ужасаться будущим войнам и тосковать по прошлому, по выборам, когда десятки кандидатов лестью и подкупом добивались их расположения. Будут ли они рукоплескать нам или разорвут нас на куски? Но горожане не сделали ни того ни другого. Храня молчание, люди смотрели, как мы входим на форум, а потом расступились, давая нам пройти. Преторы — Брут, Кассий и Цинна — взошли на ростру, чтобы обратиться к людям, а остальные, в том числе и Цицерон, отошли в сторону, чтобы наблюдать за происходящим.

Брут говорил первым, но я помню только торжественные первые слова:

— Как мой благородный предок Юний Брут изгнал из города тирана-царя Тарквиния, так сегодня я избавил вас от тирана-диктатора Цезаря…

Остальное я забыл.

В этом и была загвоздка. Похоже, Брут несколько дней усердно трудился над речью, и, без сомнения, она смотрелась бы хорошо, как исследование порочности деспотизма. Однако (Цицерон долго пытался убедить его в этом) речь — публичное действо, а не философское рассуждение: она должна взывать скорее к чувствам, чем к интеллекту. В тот час пламенное выступление могло бы все изменить, сподвигнуть людей на защиту форума и своей свободы от солдат, собиравшихся на Марсовом поле. Но Юний пустился в поучения, на три четверти состоявшие из напоминаний о прошлом и на одну четверть — из изложения государственных установлений. Я слышал, как Цицерон, стоявший рядом со мной, что-то бормочет себе под нос. К тому же во время речи Брута его рана начала кровоточить под повязкой.

Казалось, прошли часы, прежде чем Брут закончил свою речь под рукоплескания, которые лучше всего назвать задумчивыми. Следующим говорил Кассий, и тоже неплохо: он брал уроки ораторского искусства у Цицерона в Тускуле. Но Кассий был солдатом по роду деятельности и мало жил в Риме: его уважали, но плохо знали, не говоря уже о том, чтобы любить, так что он снискал даже меньше рукоплесканий, чем Брут. Выступление же Цинны и вовсе обернулось несчастьем. Он был оратором старой школы, приверженцем напыщенности, и попытался зажечь слушателей, сорвав свою преторскую тогу и швырнув ее с ростры. Кассий объявил, что стыдится носить ее, поскольку это дар деспота. Такое лицемерие невозможно было стерпеть, и кто-то завопил:

— Вчера ты этого не говорил!

Эти слова встретили громкими одобрительными возгласами, которые побудили еще одного остряка выкрикнуть:

— Ты был ничем без Цезаря, старый пень!

Голос Цинны пропал за хором насмешек — и это означало конец собрания.

— Как есть провал, — заметил Цицерон.

— Ты же оратор! — повернулся к нему Децим Брут. — Может, скажешь что-нибудь, чтобы спасти положение?

К своему ужасу, я увидел, что он склонен согласиться. Но тут Дециму протянули новое сообщение — о том, что легион Лепида, похоже, направляется к городу. Он нетерпеливо поманил преторов, предлагая спуститься с ростры, и, призвав на помощь всю свою уверенность (а ее было немного), мы гурьбой поднялись обратно на Капитолий.

Это было так свойственно витавшему в облаках Бруту — до последнего верить, что Лепид не осмелится нарушить закон, проведя войско через священную границу и вступив с ним в Рим. В конце концов, заверил Брут Цицерона, он превосходно знает начальника конницы. И действительно, Лепид был женат на его сестре Юнии Секунде (при этом супругой Кассия была Юния Терция, сводная сестра Брута).

— Поверь мне, он патриций до мозга костей. Он не сделает ничего незаконного, — заявил Брут. — Я всегда считал, что он твердо придерживается достойного поведения и установленных правил.

Сперва казалось, что он, возможно, прав: легион, перейдя через мост и двинувшись к городским стенам, остановился на Марсовом поле и разбил лагерь примерно в полумиле от города. А потом, вскоре после того, как стемнело, мы услышали заунывные звуки военных рожков, заставивших залаять собак на огороженной стенами земле храма. Мы поспешили наружу — посмотреть, что происходит.

Густая туча скрывала луну и звезды, но далекие костры разбитого легионом лагеря ярко сияли в темноте. У нас на глазах огни будто расщепились и образовали огненную змею.

— Они шагают с факелами, — сказал Кассий.

Огненная линия начала извиваться вдоль дороги, что вела к воротам Карменты, и вскоре во влажном ночном воздухе раздался слабый стук солдатских калиг. Ворота находились чуть ли не прямо под нами, но выступ скалы скрывал нас от глаз легионеров. Передовые воины Лепида обнаружили, что ворота заперты, и забарабанили в них, требуя впустить и выкликая привратника. Но тот, похоже, убежал. После этого долгое время ничего не происходило, а потом солдаты принесли таран.

Вслед за несколькими тяжелыми ударами послышались треск расщепляющегося дерева и радостные крики. Перегнувшись через парапет, мы наблюдали, как легионеры с факелами быстро проскользнули через пробоину в воротах и развернулись у подножия Капитолия, на форуме, чтобы взять под охрану главные общественные здания.

— Как думаете, они нападут нас нынче ночью? — спросил Кассий.

— Да зачем им это надо, — горько отозвался Децим, — если они могут без труда взять нас при свете дня?

Судя по гневу в его голосе, он считал ответственными за происходящее других, полагая, что оказался среди глупцов.

— Твой зять более честолюбив и дерзок, чем ты внушал мне, Брут, — сказал он.

Тот не ответил, непрестанно притоптывая ногой.

— Согласен, ночной приступ — слишком опасное дело, — заметил Долабелла. — Завтра днем — вот когда они сделают свой ход.

Цицерон подал голос:

— Вопрос заключается в следующем: действует ли Лепид в союзе с Антонием или нет. Если они заодно, наше положение явно безнадежно. Но нет, Антоний вряд ли захочет, чтобы слава истребителя убийц Цезаря досталась одному Лепиду. Боюсь, граждане, в этом наша единственная надежда.

Цицерону теперь приходилось пытать судьбу вместе с остальными: уходить было бы слишком рискованно — стояла темнота, Капитолий окружили солдаты, возможно враждебные, а в городе заправлял Антоний. Нам оставалось только устроиться на ночь.

На руку нам играло то, что на вершину Капитолия можно было добраться только четырьмя путями: по Ступеням Монеты на северо-востоке, по Сотне Ступеней на юго-западе (что мы и сделали днем) и еще с форума — либо по лестнице, либо по крутой дороге. Децим усилил караул из гладиаторов на вершине каждого пути, после чего все мы отступили в храм Юпитера.

Не могу сказать, что нам удалось отдохнуть. В храме было сыро и зябко, скамьи оказались твердыми, а память о событиях дня оставалась слишком яркой. Отблески тусклого света ламп и свечей играли на суровых лицах богов, из теней под крышей надменно смотрели вниз деревянные орлы.

Цицерон поговорил с Квинтом и Аттиком — негромко, чтобы их не подслушали. Он поражался тому, насколько непродуманными были действия убийц.

— Какое дело можно довести до конца с такой мужественной решимостью и одновременно — таким детским недомыслием?! Если бы только они поделились со мной своей тайной! Я, по крайней мере, мог бы сказать им: если вы собираетесь убить владыку ада, нет смысла оставлять в живых его подручного. И как они могли забыть про Лепида и его легион? А еще — потратить впустую целый день, не сделав никаких попыток захватить власть в государстве?

Если не сами слова, то резкое недовольство в его голосе, наверное, достигли ушей Брута и Кассия, сидевших неподалеку: я увидел, как они взглянули на Цицерона и нахмурились. Он тоже заметил это и замолчал. Оставшуюся часть ночи он сидел, прислонившись к колонне, съежившись в своей тоге, и, без сомнения, размышлял о том, что было сделано, что сделано не было и что еще можно сделать.

С рассветом стало возможно разглядеть то главное, что произошло за ночь. Лепид ввел в город около тысячи человек, и над форумом поднимался дым от костров, на которых они готовили еду. Еще около трех тысяч легионеров стояло лагерем на Марсовом поле.

Кассий, Брут и Децим созвали совет для обсуждения того, что следует сделать. Вчерашнее предложение Цицерона — устроить заседание сената на Капитолии, — очевидно, стало негодным из-за последних событий. Вместо этого решили отправить к Марку Антонию бывших консулов, не принимавших участия в убийстве, чтобы те попросили его созвать сенат своей консульской властью. Таковых было трое: Сервий Сульпиций, Клавдий Марцелл и Луций Эмилий Павел, брат Лепида. Все они вызвались идти, но Цицерон отказался присоединиться к ним, заявив, что этим троим лучше обратиться прямо к Лепиду:

— Я не доверяю Антонию. Кроме того, любое заключенное соглашение с ним вступит силу лишь тогда, когда его одобрит Лепид — тот, кому сейчас принадлежит власть. Так почему бы не повести переговоры с Лепидом, оставив Антония не у дел?

Однако верх одержал Брут, заявивший, что именно Антоний — носитель законной, пусть и не военной, власти, и в середине утра бывшие консулы двинулись в путь. Перед ними шел слуга, несший белый флаг перемирия.

Мы могли только ждать и наблюдать за происходившим на форуме. Наблюдать в буквальном смысле слова: если кто-нибудь пробирался вниз, к крыше государственного архива, он прекрасно видел, что творилось внизу. Там было полно солдат и гражданских, слушавших речи, которые произносились с ростр. Люди заполонили ступени храмов, цеплялись за колонны, новопришедшие спешили на форум со Священной дороги и с Аргилета, забитого народом, насколько хватало взгляда. К несчастью, мы находились слишком далеко, чтобы расслышать, что говорилось на форуме.

Около полудня человек в полном военном одеянии и красном плаще военачальника обратился к толпе. Он говорил больше часа, заслужив длительные рукоплескания, и, насколько я мог разглядеть, это был Лепид. Вскоре после этого на возвышении появился еще один солдат — мужественные, поистине Геркулесовы повадки, густые черные волосы и борода безошибочно выдавали в нем Марка Антония. Вновь я не расслышал слов, но знаменательным было уже само его присутствие, и я поспешил обратно — рассказать Цицерону, что Лепид и Антоний явно заключили союз.

К тому времени на Капитолии царило сильное напряжение. Мы мало ели весь день, и никто не выспался как следует. Брут и Кассий ожидали нападения в любое время. Наша судьба не зависела от нас, однако Цицерон был странно безмятежным. Он сказал мне, что убежден в правоте дела, которое защищает, и готов смириться с последствиями этого.

Когда солнце начало заходить за Тибром, вернулись бывшие консулы. Говоря от имени всех, Сульпиций сообщил, что Антоний согласен созвать сенат на следующий день, на рассвете, в храме Теллус.

Первую часть сообщения встретили ликованием, вторую — стонами, потому что храм находился на другом конце города, на Эсквилине, рядом с домом Антония. Кассий сразу заявил:

— Это ловушка, чтобы выманить нас из укрепленного места. Нас наверняка убьют.

— Есть вероятность, что ты прав, — сказал Цицерон. — Но можно сделать так: все вы останетесь тут, а я пойду. Сомневаюсь, что меня убьют. А если убьют — что ж, велика ли важность? Я стар, и лучше всего умереть, защищая свободу.

Его слова подняли наш дух, напомнив нам, зачем мы здесь. Было тут же решено, что настоящие убийцы останутся на Капитолии, а Цицерон возглавит делегацию, дабы говорить от их имени в сенате, и еще одно: вместо того чтобы провести еще одну ночь в храме, Цицерон и все, кто с самого начала не участвовал в заговоре, вернутся домой и отдохнут перед заседанием.

После волнующего прощания мы под флагом перемирия двинулись в сгущающихся сумерках вниз по Сотне Ступеней. У подножия лестницы воины Лепида устроили заслон. Они потребовали, чтобы Цицерон выступил вперед и показался. К счастью, его узнали, и, после того как он поручился за остальных, всем нам разрешили пройти.

Цицерон трудился над своей речью до поздней ночи. Перед тем как я отправился в постель, он спросил, не пойду ли я с ним в сенат, чтобы занести все на таблички при помощи скорописи. Он думал, что эта речь может стать для него последней, и хотел, чтобы ее записали для потомства: то было обобщение всего, к чему он пришел, если говорить о свободе и республике, умиротворяющем вмешательстве государственных деятелей и нравственном удовлетворении из-за убийства тирана. Не могу сказать, что я наслаждался этим поручением, но, конечно, отказать ему не мог.

Из сотен прений, в которых Цицерон участвовал за последние тридцать лет, эти обещали быть самыми жаркими. Они должны были начаться на рассвете, из-за чего нам пришлось покинуть дом в темноте и пройти по улицам, когда окна и двери были еще закрыты, что само по себе порождало беспокойство.

Сенат собрался в храме, который никогда прежде не служил для этого. Его окружали солдаты — не только легионеры Лепида, но и многие ветераны Цезаря из числа самых суровых: услышав о гибели своего начальника, они вооружились и явились в город, чтобы защитить свои права и отомстить убийцам. Когда мы наконец преодолели — под призывы и проклятия — эту преграду и вступили в храм, выяснилось, что там очень тесно; люди, питавшие друг к другу ненависть и недоверие, оказались в таком близком соседстве, что малейшее неосторожное высказывание могло привести ко всеобщему кровопролитию.

Но когда Марк Антоний встал, чтобы заговорить, стало ясно, что прения пойдут не так, как ожидал Цицерон. Антонию еще не исполнилось сорока — это был красивый смуглый мужчина с борцовским телосложением, предназначенным самой природой для ношения доспехов, а не тоги. Но голос его был глубоким и хорошо поставленным, а слова — убедительными.

— Отцы нации, что сделано, то сделано, — заявил он. — Я от всей души желал бы, чтобы этого не произошло, поскольку Цезарь был моим любимым другом. Но я люблю свою страну еще больше, чем любил Цезаря, если такое вообще возможно, и мы должны руководствоваться тем, что лучше для государства. Прошлой ночью я виделся с вдовой Цезаря, и среди слез и горя милостивая госпожа Кальпурния сказала следующее: «Передай сенату, что в своем мучительном горе я желаю лишь двух вещей: чтобы моему мужу устроили похороны, достойные той славы, которую он снискал при жизни, и чтобы больше не было кровопролития».

Послышался одобрительный рокот, громкий и гортанный, и я неожиданно осознал: собравшиеся склонны скорее к примирению, чем к мщению.

— Брут, Кассий и Децим, — продолжал Антоний, — такие же радетели за отечество, как и мы, и происходят из славнейших семейств. Мы можем приветствовать благородство их цели, даже если отвергаем жестокость избранного ими образа действий. Как по мне, за последние пять лет пролилось достаточно крови. Потому я предлагаю проявить к убийцам Цезаря снисходительность, которая была свойственна ему как государственному деятелю, и ради мира в стране помиловать их, обещать им безопасность, пригласить спуститься с Капитолия и присоединиться к нашим разговорам.

Это было внушительное выступление — дедушку Антония многие, включая Цицерона, считали одним из величайших ораторов Рима, поэтому, возможно, этот дар был у него в крови. Как бы то ни было, он придал прениям возвышенную сдержанность — и полностью выбил почву из-под ног у Цицерона, выступавшего следующим; тот мог лишь похвалить Марка Антония за мудрость и великодушие. Он только возразил против слова «снисходительность»:

— Снисходительность, как я считаю, означает «помилование», а «помилование» подразумевает преступление. Убийство диктатора было чем угодно, но уж никак не преступлением. Я бы предпочел другое выражение. Помните историю Фрасибула, который больше трех веков тому назад ниспроверг Тридцать тиранов Афин?[141] После он объявил своим противникам то, что назвали «амнистией» — от греческого «амнезия», то есть «забвение». Вот что требуется сейчас — великое государственное деяние, направленное не на прощение, а на забвение, чтобы мы могли переустроить нашу республику, свободные от вражды прошлого, в дружбе и мире.

Цицерон заслужил такие же рукоплескания, как и Антоний, и Долабелла немедленно предложил амнистировать всех, принимавших участие в убийстве, и настоятельно посоветовать им явиться в сенат. Один Эмилий Лепид был против: я уверен, что не из твердых убеждений — их у Лепида никогда не было, — а потому, что видел, как от него ускользает слава. Предложение утвердили, и на Капитолий отрядили гонца.

Во время перерыва, пока снаряжали посланца, Цицерон подошел к двери, чтобы поговорить со мною. Когда я поздравил его с речью, он сказал:

— Я появился тут, ожидая, что меня разорвут на куски, а вместо этого оказалось, что я тону в меду. Как думаешь, в чем состоит игра Антония?

— Может, тут нет никакой игры. Может, он ведет себя искренне, — предположил я.

Цицерон покачал головой:

— Нет, у него есть замысел, но он хорошо его скрывает. Он явно куда хитрее, чем я полагал.

Когда заседание возобновилось, прения превратились в торг. Сперва Антоний предупредил, что, когда весть об убийстве достигнет провинций, особенно Галлии, это может вызвать всеобщее восстание против Рима.

— Чтобы сохранить сильную власть в этих чрезвычайных условиях, я предлагаю, чтобы все законы, провозглашенные Цезарем, и все назначения консулов, преторов и наместников, сделанные до мартовских ид, были утверждены сенатом, — сказал он.

Тут Цицерон встал:

— Включая и твое собственное назначение, конечно?

В голосе Антония впервые прозвучал намек на угрозу:

— Да, разумеется, включая и мое собственное… Если ты не возражаешь.

— Включая и назначение Долабеллы твоим соконсулом? Насколько я припоминаю, это тоже было желанием Цезаря, пока ты не воспротивился ему с помощью своих предзнаменований.

Я посмотрел в другой конец храма, на Долабеллу, внезапно подавшегося вперед.

Для Антония это, похоже, было горьким снадобьем, но он его проглотил.

— Да, ради единства, если такова воля сената, включая и назначение Долабеллы.

Цицерон продолжил нажимать на него:

— И следовательно, ты подтверждаешь, что Брут и Кассий и дальше будут консулами, а после — наместниками Ближней Галлии и Сирии и что Децим пока возьмет под начало Ближнюю Галлию, с двумя уже предназначенными для него легионами?

— Да, да и да.

Раздались удивленный свист, несколько стонов и рукоплескания.

— А теперь, — продолжил Антоний, — согласятся ли твои друзья с тем, что все законы и назначения, сделанные перед смертью Цезаря, должны быть подтверждены сенатом?

Как позже сказал мне Цицерон, прежде чем встать и ответить, он попытался представить, что на его месте сделал бы Катон. «Конечно же, он сказал бы, что, раз правление Цезаря было незаконным, его постановления тоже были незаконными и мы должны провести новые выборы. Но потом я посмотрел на дверь, увидел солдат и спросил себя, как мы можем провести выборы при подобных обстоятельствах? Началась бы резня!»

Поэтому Цицерон медленно встал и заговорил:

— Я не могу говорить за Брута, Кассия и Децима, но скажу за себя: постольку, поскольку это пойдет на благо государства и при условии, что относящееся к одному относится и ко всем, — да, я согласен, чтобы назначениям диктатора позволили остаться в силе.

После он сказал мне:

— Я не сожалею об этом, поскольку не мог сделать ничего другого.

Обсуждение в сенате продолжалось целый день. Антоний и Лепид предложили также, чтобы все, пожалованное Цезарем его солдатам, было утверждено сенатом; принимая во внимание сотни ожидавших снаружи ветеранов, Цицерон едва ли мог перечить им. Взамен Антоний предложил навсегда отменить титул и должностные обязанности диктатора, и это приняли без возражений. Примерно за час до заката, после принятия различных указов относительно наместников провинций, заседание отложили, и сенаторы прошли через затянутую дымом убогую Субуру к форуму, где Антоний и Лепид поведали замершей в ожидании толпе о достигнутых договоренностях. Новости были встречены с облегчением и шумным одобрением, и зрелища согласия между сенаторами и простонародьем было почти достаточно, чтобы вообразить, будто старая республика восстановлена.

Антоний даже пригласил Цицерона подняться на ростру. Стареющий государственный муж появился там впервые с тех пор, как обратился к народу после возвращения из изгнания. На мгновение его переполнили чувства, так что он не мог говорить.

— Народ Рима, — сказал наконец Цицерон, жестом уняв овацию, — после мучений и жестокостей не только последних дней, но и последних лет пусть будут отринуты прежние обиды и горечь.

В этот миг луч света пронзил тучи, позолотив бронзовую крышу храма Юпитера на Капитолии, на котором ясно виднелись белые тоги заговорщиков.

— Узрите солнце свободы! — крикнул Цицерон, воспользовавшись случаем. — Солнце, вновь сияющее над римским форумом! Пусть оно согреет нас, пусть оно согреет все человечество милосердными, живительными лучами!

Вскоре после этого Брут и Кассий прислали Антонию письмо: учитывая решения сената, они готовы покинуть свою твердыню, но только при условии, что Антоний и Лепид обеспечат им безопасность, послав заложников, которые останутся на Капитолии на ночь. Когда Марк Антоний поднялся на ростру и прочитал это послание вслух, раздались приветственные крики.

— В знак моей искренности, — сказал он, — я готов отдать в заложники собственного сына — ему едва исполнилось три года, и боги знают, что я люблю его больше всех на свете. Лепид, — продолжил он, протянув руку к начальнику конницы, стоявшему рядом, — поступишь ли ты так же с собственным сыном?

Эмилию оставалось лишь согласиться, и двух мальчиков, один из которых недавно начал ходить, а другой был подростком, забрали из их домов и вместе со слугами отвели на Капитолий.

Когда сгустились сумерки, появились Брут и Кассий: они спускались по ступеням без сопровождения. И снова толпа удовлетворенно взревела, особенно когда оба пожали руки Антонию и Лепиду и приняли публично отданное приглашение отобедать с ними в знак примирения. Цицерона тоже пригласили, но он отказался. Совершенно измотанный заботами последних двух дней, он отправился домой — спать.

На рассвете следующего дня сенат снова собрался в храме Теллус, и я вновь отправился туда вместе с Цицероном.

Удивительно было войти и увидеть, что в нескольких шагах от Брута и Кассия сидят Антоний и Лепид — и даже тесть Цезаря, Луций Кальпурний Пизон. У дверей околачивалось куда меньше солдат, чем раньше, и здесь царила терпимость, слегка проникнутая мрачной насмешливостью. Например, когда Марк Антоний встал, чтобы открыть заседание, он особенно бурно поприветствовал возвращение Гая Кассия и сказал, что надеется не стать его следующей жертвой. «Надеюсь, на сей раз ты не принес припрятанный кинжал», — улыбнулся он, Кассий же ответил: нет, не принес, но обязательно принесет самый большой, если Антоний начнет превращаться в тирана. Все засмеялись.

Обсуждались различные деловые вопросы. Цицерон предложил поблагодарить Марка Антония за его действия в должности консула, предотвратившие гражданскую войну, и это получило единогласное одобрение. Антоний сказал, что следует поблагодарить также Брута и Кассия за помощь в сохранении мира, — возражений опять не последовало. А под конец Пизон встал и выразил благодарность Антонию за то, что тот предоставил охрану для его дочери Кальпурнии и всего имущества Цезаря в ночь его убийства.

Затем он добавил:

— Осталось решить, что делать с телом Цезаря и с его завещанием. Тело принесли с Марсова поля в дом главного жреца, умастили, и оно ожидает сожжения. Что же касается его последней воли, я должен сказать собравшимся, что Цезарь составил новое завещание шесть месяцев тому назад, в сентябрьские иды, на своей вилле рядом с Лавиком, запечатал его и вручил главной весталке. Никто не знает, что там сказано. В духе установившихся ныне прямоты и открытости я предлагаю, чтобы и то и другое — похороны и оглашение завещания — было сделано публично.

Антоний решительно поддержал его. Единственным сенатором, который встал, чтобы возразить, был Кассий.

— Мне кажется, это опасный путь, — заметил он. — Помните, что случилось в прошлый раз на публичных похоронах убитого вождя, когда сторонники Клодия сожгли сенат дотла? Мы только что добились хрупкого мира, и было бы безумием рисковать им.

Марк Антоний покачал головой:

— Насколько я слышал, беспорядки на похоронах Клодия возникли потому, что кое-кто не рассуждал здраво. — Он помолчал, чтобы собравшиеся посмеялись: все знали, что теперь он женат на вдове Клодия, Фульвии. — Как консул, я буду руководить погребением Цезаря и ручаюсь за поддержание порядка, — заявил Антоний.

Кассий Лонгин сердито махнул рукой, давая понять, что он все равно против. На мгновение перемирие оказалось под угрозой, но потом встал Брут.

— Находящиеся в городе ветераны Цезаря не поймут, почему их главноначальствующему отказывают в публичных похоронах, — сказал он. — Кроме того, если мы сбросим тело завоевателя в Тибр, как поведут себя галлы — говорят, что они уже замышляют восстание? Я разделяю сомнения Кассия, но у нас, воистину, нет выбора. Поэтому ради согласия и дружбы я поддерживаю предложение.

Цицерон ничего не сказал, и предложение было принято.

Завещание Цезаря огласили на следующий день в доме Антония, стоявшем на холме чуть выше подножия. Цицерон хорошо знал это жилище: Помпей сделал его своим главным местопребыванием, прежде чем переехал в новый дворец на Марсово поле. Антоний, руководя продажей с торгов имущества, изъятого у противников Цезаря, продал дом самому себе по дешевке.

Там мало что изменилось. Знаменитые тараны с пиратских трирем — свидетельства великих морских побед Помпея — все еще были укреплены на стенах снаружи, а внутри сохранились искусно сработанные украшения, почти не тронутые.

Цицерона встревожило возвращение в это место, особенно когда его встретил хмурый взгляд Фульвии, новой хозяйки виллы. Она ненавидела Цицерона, будучи замужем за Клодием, а теперь, выйдя за Антония, возненавидела заново — и не делала никаких попыток скрыть это. Едва увидев знаменитого оратора, она повернулась к нему спиной и принялась разговаривать с кем-то другим.

— Какая бесстыдная пара грабителей могил, — прошептал мне Цицерон. — И конечно же, эта гарпия оказалась именно здесь! А вообще-то, почему она здесь? Даже вдовы Цезаря тут нет. Какое дело Фульвии до оглашения его завещания?

Но такой была Фульвия. Она больше любой другой женщины Рима — даже больше Сервилии, бывшей любовницы Цезаря, которая имела, по крайней мере, достаточно благородства, чтобы действовать втайне, — любила соваться в государственные дела. Наблюдая за тем, как она переходит от одного гостя к другому, направляя всех в комнату, где должны были зачитать завещание, я внезапно почувствовал неуверенность: а вдруг именно она стоит за умелыми действиями Антония, направленными на примирение? Тогда все предстало бы в совершенно ином свете.

Пизон забрался на низкий стол, чтобы все могли его видеть. С одной стороны от него стоял Антоний, с другой — главная весталка. Здесь собрались самые выдающиеся люди республики. Показав восковую печать — та была нетронута, как и полагалось, — Пизон сломал ее и начал читать.

Сначала завещание, смысл которого был сильно затемнен законническим языком, казалось совершенно безобидным. Цезарь оставлял все состояние тому сыну, который мог бы родиться у него после составления завещания. Однако при отсутствии сына имущество переходило к трем потомкам мужского пола его покойной сестры, то есть Луцию Пинарию, Квинту Педию и Гаю Октавию, и делилось между ними следующим образом: по одной восьмой — Пинарию и Педию и три четверти — Октавию, который объявлялся его приемным сыном под именем Гай Юлий Цезарь Октавиан…

Пизон перестал читать и нахмурился, словно не был уверен в сказанном им только что.

«Приемный сын»? Цицерон взглянул на меня, сощурив глаза в попытке вспомнить, и выговорил одними губами:

— Октавий?..

Антоний выглядел так, будто его ударили по лицу. В отличие от Цицерона, он сразу вспомнил, кто такой Октавий — восемнадцатилетний сын Атии, племянницы Цезаря, — и для него это оказалось горьким разочарованием и полнейшей неожиданностью. Он явно рассчитывал стать главным наследником диктатора, но его упомянули как наследника второй очереди — Антонию причиталось что-либо только в том случае, если бы первостепенные наследники умерли или отказались от наследства: честь, которую он делил с Децимом, одним из убийц! Еще Цезарь завещал каждому из граждан Рима три сотни сестерциев наличными и постановил, что его имение рядом с Тибром должно стать общественным садом.

Собравшиеся с озадаченным видом разбились на кучки, и, когда мы возвращались, Цицерон был полон дурных предчувствий.

— Это завещание — ящик Пандоры. Посмертный отравленный дар миру, из которого на нас посыплются всяческие бедствия.

Он не слишком задумывался о неизвестном Октавии, или, как теперь его следовало называть, Октавиане, обещавшем стать недолговечной безделкой, — его даже не было в стране, он находился в Иллирике. Гораздо больше Цицерона беспокоило упоминание о Дециме вкупе с подарками народу.

Остаток дня и весь следующий день на форуме готовились к похоронам Цезаря. Цицерон наблюдал за ними со своей террасы. На ростре для тела был воздвигнут золотой шатер, по замыслу похожий на храм Венеры Победоносной, а для сдерживания толпы вокруг соорудили преграды. Шли репетиции актеров и музыкантов, и на улицах начали появляться вновь прибывшие ветераны Цезаря — несколько сотен человек. Все были при оружии; некоторые проделали сотни миль, чтобы присутствовать на похоронах.

К Цицерону заглянул Аттик и упрекнул его за то, что он позволил устроить это представление:

— Ты, Брут и остальные совсем сошли с ума!

— Тебе легко говорить, — ответил оратор. — Но как можно было этому помешать? Мы не властвуем ни над городом, ни над сенатом. Главные ошибки были сделаны не после убийства, а до него. Даже ребенок должен был предвидеть, что будет, если просто убрать Цезаря и на том успокоиться. А теперь нам приходится иметь дело с завещанием диктатора.

Брут и Кассий прислали гонцов, сообщив, что в день похорон собираются сидеть дома: они наняли охрану и посоветовали Цицерону сделать то же самое. Децим со своими гладиаторами заперся в доме и превратил его в крепость. Однако Цицерон отказался принять такие меры предосторожности, хотя благоразумно решил не показываться на публике. Вместо этого он предложил, чтобы я отправился на похороны и описал ему, как все было.

Я не возражал — меня бы все равно никто не узнал. Кроме того, мне хотелось увидеть похороны. Я ничего не мог поделать: втайне я испытывал уважение к Цезарю, который в течение многих лет всегда вел себя учтиво по отношению ко мне. Поэтому я спустился на форум перед рассветом, неожиданно осознав, что прошло уже пять дней после убийства. Среди такого наплыва событий трудно было уследить за временем. Срединные кварталы уже были забиты народом — тысячами людей, не только мужчин, но и женщин. Там собрались не столько приличные горожане, сколько старые солдаты, городская беднота, множество рабов и немало евреев, которые почитали Цезаря за то, что тот позволил им заново отстроить стены Иерусалима. Я ухитрился пробраться через толпу до поворота Священной дороги, по которой должны были нести гроб, и спустя несколько часов после того, как занялся день, увидел вдалеке траурную процессию, покидавшую дом главного жреца.

Процессия прошла прямо передо мной, и я изумился тому, как все устроено: Антоний и — наверняка — Фульвия не упустили ничего, что могло бы воспламенить чувства людей. Первыми шли музыканты, выводившие похоронные напевы, навязчивые и протяжные, потом перед толпой пробежали с воплями танцоры, переодетые в духов подземного мира, чьи движения тела говорили о горе и ужасе, дальше домашние рабы и вольноотпущенники несли бюсты Цезаря, а за ними проследовали актеры — не один, целых пять, — изображавшие каждый из его триумфов, в восковых масках диктатора, невероятно похожих на его лицо, так что казалось, будто он восстал из мертвых в пяти лицах и во всей своей славе. После них на открытых носилках пронесли тело из воска в натуральную величину — обнаженное, не считая набедренной повязки, со всеми колотыми ранами, включая ту, что была на лице, представленных при помощи глубоких красных разрезов в белой восковой плоти: от этого зрители задохнулись и заплакали, а некоторые женщины даже упали в обморок. Потом сенаторы и солдаты пронесли на своих плечах ложе из слоновой кости с самим телом, закутанным в пурпурные и золотые покровы. Далее, поддерживая друг друга, шли вдова Цезаря Кальпурния и его племянница Атия, с закрытыми лицами, одетые в черное; их сопровождали родственники. Шествие замыкали Антоний, Пизон, Долабелла, Гирций, Панса, Бальб, Оппий и все главные сподвижники Цезаря.

Когда процессия прошла и тело стали переносить к лестнице позади ростры, наступило странное безмолвие. Ни до, ни после этого я не встречал в сердце Рима посреди дня такой полной тишины. Во время зловещего затишья скорбящие заполнили возвышение, а когда наконец появилось тело, ветераны Цезаря начали колотить мечами по щитам, как, должно быть, делали на поле боя, — ужасающий, воинственный, устрашающий грохот. Тело осторожно поместили в золотой шатер, после чего Антоний шагнул вперед, чтобы прочесть панегирик, и поднял руку, призывая к молчанию.

— Мы пришли проститься не с тираном! — сказал он, и его могучий голос торжественно прозвенел среди храмов и статуй. — Мы пришли проститься с великим человеком, предательски убитым в священном месте теми, кого он помиловал и выдвинул!

Антоний заверил сенаторов, что будет говорить сдержанно, но нарушил свое обещание с первых же слов и в течение следующего часа постарался ввергнуть многочисленных собравшихся, уже взбудораженных зрелищем, во тьму горя и ярости. Он раскинул руки. Он чуть ли не упал на колени. Он бил себя в грудь и показывал на небеса. Он перечислил достижения Цезаря. Он рассказал о завещании убитого правителя — о подарке каждому гражданину, об общественном саде, о горькой насмешке завещания, где указывался Децим.

— И более того, этот Децим Брут, который был ему как сын, — и Юний Брут, и Кассий, и Цинна, и остальные — эти люди дали клятву, торжественно обещали верно служить Цезарю и защищать его! — гремел голос Антония. — Сенат объявил им амнистию, но, клянусь Юпитером, как бы я хотел отомстить, если бы благоразумие не сдерживало меня!

Короче говоря, он использовал все ораторские уловки, отвергнутые суровым Брутом. А потом пришло время искуснейшего завершающего хода, придуманного им — или Фульвией? Антоний вызвал на возвышение одного из актеров в маске Цезаря, так похожей на живое лицо, и тот сиплым голосом произнес перед толпой знаменитую речь из трагедии Пакувия[142] «Суд об оружии»:

— Не я ль, несчастный, спас тех негодяев, что привели меня к могиле?

Исполнение было до жути великолепным, — казалось, это послание из подземного мира. А потом, под стоны ужаса, воскового Цезаря подняли с помощью какого-то хитроумного приспособления и повернули, заставив описать полный круг, чтобы показать все раны.

После этого все шло так же, как на похоронах Клодия. Тело полагалось сжечь на погребальном костре, уже приготовленном на Марсовом поле, но, когда его снесли с ростры, сердитые голоса закричали, что это нужно сделать в помпеевском сенате, где совершилось преступление, или на Капитолии, где заговорщики нашли убежище. Потом толпа, повинуясь некоему единому побуждению, передумала и решила, что тело следует сжечь прямо здесь, на месте. Антоний же ничего не сделал, чтобы остановить все это: он снисходительно смотрел, как вновь разоряются книжные лавки Аргилета, как скамьи из судов тащат на середину форума и складывают в кучу.

Похоронные носилки Цезаря водрузили на костер и подожгли факелом. Актеры, танцовщики и музыканты стянули свои балахоны и маски и швырнули их в огонь. Остальные последовали их примеру: в приступе помешательства люди срывали с себя одежду, и она летела в костер вместе со всем, что могло гореть. Затем собравшиеся начали бегать по улицам с факелами, выискивая дома убийц, и мне наконец изменило мужество — я направился обратно на Палатин. По дороге я прошел мимо бедного Гельвия Цинны, поэта и трибуна, которого толпа перепутала с его тезкой, претором Корнелием Цинной, упомянутым в речи Антония. Его поволокли прочь, вопящего, с петлей на шее, а впоследствии голову Цинны носили вокруг форума на шесте.

Когда я, пошатываясь, ввалился в дом и рассказал о случившемся Цицерону, тот закрыл лицо руками.

Всю ночь раздавались звуки разрушения, небо озарялось пламенем от подожженных домов. На следующий день Антоний послал Дециму письмо, предупреждая, что он больше не может защищать убийц, и настоятельно советуя им удалиться из Рима. Цицерон посоветовал сделать то, что предлагает Антоний, сказав, что они будут полезнее для республики живыми, чем мертвыми. Децим Брут отправился в Ближнюю Галлию, чтобы утвердить свою власть в провинции, назначенной ему по жребию, Требоний кружным путем двинулся в Азию, надеясь сделать то же самое, а Брут и Кассий удалились на побережье Анция. Цицерон же устремился на юг.

XV

Он сказал, что оставит государственные дела, оставит Италию. Он отправится в Грецию и поселится с сыном в Афинах, где будет писать философские труды.

Мы уложили большинство нужных Цицерону книг из двух его библиотек, римской и тускульской, и отправились в путь с большой свитой, включавшей двух письмоводителей, повара, врача и шестерых телохранителей. Со времени смерти Цезаря погода не соответствовала времени года — была холодной и мокрой, что, конечно, восприняли как еще один знак недовольства богов его убийством. Из всего путешествия мне лучше всего запомнилось то, как Цицерон с накинутым на колени одеялом сочинял в своей повозке философский трактат, пока дождь без устали барабанил по тонкой деревянной крыше. Мы остановились на ночь у Матия Кальвены, всадника, который приходил в отчаяние из-за будущего страны:

— Если такой великий человек, как Цезарь, не смог найти выхода, кто же тогда его найдет?

Но, кроме него — в противоположность тому, что наблюдалось в Риме, — мы не нашли никого, кто не радовался бы избавлению от диктатора.

— К несчастью, — заметил Цицерон, — ни у одного из них нет под началом легиона.

Он нашел прибежище в работе, и когда в апрельские иды мы добрались до Путеол, закончил одну свою книгу — «О прорицании», написал половину другой — «О судьбе» и начал третью — «О славе». Это три проявления его великого духа, которые будут жить, пока люди смогут читать.

Едва он выбрался из повозки и размял ноги, пройдясь вдоль берега моря, как начал набрасывать четвертую книгу — «О дружбе». «Бессмертные боги, пожалуй, за исключением мудрости, ничего лучше дружбы людям и не дали»[143], — писал он в ней. Эту книгу Цицерон намеревался посвятить Аттику. Пусть вещественный мир стал для него враждебным и опасным местом, но в мыслях своих он жил свободно и безмятежно.

Антоний распустил сенат до первого июня, и постепенно огромные виллы вокруг Неаполитанского залива начали наполняться выдающимися людьми Рима. Большинство из вновь прибывших, например Гирций и Панса, были все еще потрясены смертью Цезаря. Этим двоим в конце года полагалось вступить в должность консулов, и, готовясь к этому, они спросили Цицерона, не даст ли тот им новые уроки ораторского искусства. Цицерону не слишком хотелось этого, так как преподавание отвлекало его от сочинительства и он раздражался, слушая их скорбные разговоры о Цезаре, но добродушие не позволило ему отказать им. Он отводил обоих учеников к морю, обучая их по примеру Демосфена, который ясно выговаривал слова, набив рот галькой, и старался перекричать шум разбивавшихся о берег волн.

За обеденным столом Гирций и Панса сыпали историями о произволе Антония: о том, как тот хитростью заставил Кальпурнию в ночь убийства отдать ему на хранение личные записи покойного мужа и его состояние, о том, как теперь он притворяется, будто среди тех записей были различные указы, имеющие силу закона, а на самом деле он сочинял их сам в обмен на громадные взятки…

— Итак, в его руках все деньги? — спросил их Цицерон. — Но ведь три четверти состояния Цезаря должны были отойти мальчишке Октавиану?

Гирций возвел глаза к потолку:

— Ему повезет, коли так случится!

— Сперва он должен приехать и взять их, — добавил Панса, — а я бы не сказал, что вероятность этого высока.

Два дня спустя после этого разговора я укрывался от дождя в портике, читая трактат по сельскому хозяйству Катона-старшего, когда ко мне подошел управляющий и объявил: прибыл Луций Корнелий Бальб, желающий повидаться с Цицероном.

— Так скажи хозяину, что он здесь, — ответил я.

— Но я не уверен, что должен так поступить… Он строго-настрого велел не беспокоить его, кто бы к нему ни пришел.

Я вздохнул и отложил книгу в сторону: с Бальбом следовало повидаться. Этот испанец занимался делами Цезаря в Риме. Цицерон хорошо знал его и однажды защищал в суде, когда того попытались лишить гражданства. Теперь Бальбу было лет пятьдесят пять, и он владел громадной виллой неподалеку.

Я нашел его ожидающим в таблинуме вместе с юношей в тоге, которого сперва принял за его сына или внука. Однако, присмотревшись внимательней, я увидел, что это невозможно: в отличие от смуглого Бальба, мальчик был с влажными светлыми кудрями, остриженными в кружок — не очень тщательно, — и к тому же невысоким и стройным, с хорошеньким личиком, хотя и обладал кожей нездорового цвета, усыпанной прыщами.

— А, Тирон! — воскликнул Корнелий. — Не будешь ли так добр и не оторвешь ли Цицерона от его книг? Просто скажи, что я привел повидаться с ним приемного сына Цезаря — Гая Юлия Цезаря Октавиана. Это должно сработать.

Молодой человек застенчиво улыбнулся мне, показав неровные зубы, между которыми виднелись щели.

Само собой, Цицерон тут же пришел, разрываясь от любопытства, — познакомиться с таким невиданным созданием, словно с неба упавшим в сумятицу римской публичной жизни! Бальб представил молодого человека, который поклонился и сказал Цицерону:

— Это одно из величайших событий в моей жизни — знакомство с тобой. Я прочел все твои речи и философские труды. Я годами мечтал об этой минуте.

У него был приятный голос, мягкий и хорошо поставленный. Цицерон явно чувствовал себя польщенным.

— Очень любезно с твоей стороны, — ответил он. — Теперь скажи, пожалуйста, прежде чем мы перейдем к другим вопросам: как мне тебя называть?

— При всех я прошу звать меня Цезарем. Для друзей и семьи я — Октавиан, — сказал юноша.

— Что ж, поскольку в моем возрасте трудно привыкать к еще одному Цезарю, может, я тоже буду звать тебя Октавианом, если позволишь?

Молодой человек снова поклонился:

— Это честь для меня.

Так начались два дня, заполненные неожиданно дружескими разговорами. Оказалось, что Октавиан остановился по соседству со своей матерью Атией и отчимом Филиппом — и теперь непринужденно сновал между двумя домами. Часто он появлялся один, хотя вместе с ним из Иллирика приехали его друзья и солдаты и еще больше людей присоединилось к нему в Неаполе. Они с Цицероном беседовали на вилле или прогуливались вдоль берега в перерывах между ливнями. Наблюдая за ними, я вспоминал строки из Цицеронова трактата о старости: «Подобно тому, как я одобряю молодого человека, в котором есть что-то стариковское, так одобряю я старика, в котором есть что-то молодое»[144].

Странно, но из них двоих именно Октавиан иногда казался старше: это был очень серьезный, вежливый, почтительный и здравомыслящий человек, в то время как Цицерон все больше шутил и кидал камешки в море. Цицерон сказал мне, что его новый друг не ведет пустяковых бесед. Все, чего он хотел, — это советов относительно государственных дел. То обстоятельство, что Цицерон открыто поддерживал убийц его приемного отца, его как будто вообще не касалось. Он лишь задавал вопросы. Как скоро он должен отправиться в Рим? Как обращаться с Антонием? Что сказать ветеранам Цезаря, многие из которых околачиваются вокруг его дома? Как избежать гражданской войны?

Цицерон пребывал под сильным впечатлением от этих бесед.

— Я прекрасно понимаю, что в нем увидел Цезарь, — он обладает хладнокровием, редким в его возрасте, — говорил он мне. — Из него может получиться великий государственный деятель, если только он проживет достаточно долго.

Но не такими были люди, окружавшие Октавиана. В их числе были старые военачальники Цезаря, с холодными, мертвыми глазами закоренелых убийц, и несколько высокомерных юнцов, из которых выделялись двое: Марк Випсаний Агриппа, молчаливый, излучавший слабую угрозу даже во время отдыха, еще не достигший двадцатилетия, но уже убивавший в войнах, и Гай Цильний Меценат — чуть постарше его, женоподобный, хихикающий и бесстыдный.

— Эти мне вообще не любопытны, — сказал о них Цицерон.

Только однажды я смог достаточно долго наблюдать за Октавианом. Это случилось в последний день его пребывания в тех краях, когда он пришел к нам на обед вместе с матерью, отчимом, Агриппой и Меценатом. Цицерон пригласил также Гирция и Пансу — вместе со мной набралось девять человек. Я отметил, что юноша ни разу не прикоснулся к вину, что он молчалив, что его бледно-серые глаза перебегают от одного собеседника к другому, что он слушает внимательно, будто пытаясь закрепить все сказанное в памяти. Атия, которая могла бы стать прообразом статуи, изображающей совершенную римскую матрону, была слишком благопристойной, чтобы на людях высказываться о государственных делах. Однако Филипп, явно хвативший лишку, становился все говорливее и к концу вечера заявил:

— Что ж, если кто-то хочет знать мое мнение, то я думаю, что Октавиан должен отказаться от этого наследства.

— А кто-то хочет знать его мнение? — прошептал мне Меценат и закусил свою салфетку, чтобы заглушить смех.

Октавиан повернулся к Филиппу и мягко спросил:

— Что же заставляет тебя так думать, отец?

— Если позволишь говорить откровенно, мальчик мой, ты сколько угодно можешь называть себя Цезарем, но это не делает тебя Цезарем, и чем больше ты приблизишься к Риму, тем это будет опаснее. Ты и вправду думаешь, что Антоний возьмет и передаст тебе все эти миллионы? И с чего бы ветеранам Цезаря следовать за тобой, а не за Антонием, который начальствовал над одним из крыльев войска при Фарсале? Имя Цезарь — мишень у тебя на спине. Тебя убьют прежде, чем ты проделаешь пятьдесят миль.

Гирций и Панса кивнули в знак согласия. Но Агриппа тихо возразил:

— Нет, мы сможем доставить его в Рим — это не так уж опасно.

Октавиан повернулся к Цицерону:

— А ты что думаешь?

Цицерон тщательно промокнул салфеткой губы, прежде чем ответить.

— Всего четыре месяца назад твой приемный отец обедал там, где ты сейчас возлежишь, и заверял меня, что не боится смерти. Правда заключается в том, что жизнь каждого из нас висит на волоске. Везде небезопасно, и никто не может предсказать, что произойдет. В твоем возрасте я грезил только о славе. Чего бы я не отдал, чтобы оказаться на твоем месте сейчас!

— Итак, ты бы отправился в Рим? — спросил Октавиан.

— Да.

— И что бы сделал?

— Выдвинул бы свою кандидатуру на выборах.

Филипп нахмурился:

— Но ему всего восемнадцать. Он даже не может голосовать.

— Дело в том, что есть незанятая должность трибуна, — продолжил Цицерон. — Цинну убила толпа на похоронах Цезаря — его, беднягу, перепутали с другим… Ты должен выдвинуться на его место.

— Но ведь Антоний наверняка не допустит этого? — спросил Октавиан.

— Не важно, — ответил Цицерон. — Такой поступок покажет, что ты решительно настроен продолжать дело Цезаря и искать расположения народа: плебсу наверняка это понравится. А когда Антоний выступит против тебя — а он должен выступить, — люди увидят в нем и своего противника тоже.

Октавиан медленно кивнул:

— Неплохая мысль. Может, ты отправишься со мной?

Цицерон засмеялся:

— Нет, я удаляюсь в Грецию, чтобы изучать философию.

— Жаль.

После обеда, когда гости готовились уходить, я нечаянно услышал, как Октавиан сказал Цицерону:

— Я говорил серьезно. Я бы оценил твою мудрость.

Но тот покачал головой:

— Боюсь, я отдал свою верность другим — тем, кто сразил твоего приемного отца. Но если когда-нибудь появится возможность твоего примирения с ними… Тогда, в интересах государства, я сделаю все, чтобы тебе помочь.

— Я не возражаю против примирения. Мне нужно мое наследство, а не месть.

— Могу я передать им твои слова?

— Конечно. Для того я их и сказал. До свиданья. Я напишу тебе.

Они пожали друг другу руки, и Октавиан шагнул на дорогу. Был весенний вечер, еще не совсем стемнело, и дождь прекратился, но в воздухе все еще чувствовалась влага. К моему удивлению, на другой стороне дороги, в голубом полумраке, молча стояли солдаты — больше сотни. Увидев Октавиана, они учинили тот самый грохот, который я слышал на похоронах Цезаря, колотя мечами по щитам в знак приветствия: оказалось, это ветераны диктатора, участвовавшие в галльских войнах и поселившиеся неподалеку, на кампанских землях. Октавиан подошел к ним вместе с Агриппой, чтобы поговорить. Цицерон понаблюдал за этим, а затем скрылся в доме, чтобы его не заметили.

Когда дверь была заперта, я спросил Цицерона:

— Зачем ты убеждал его отправиться в Рим? Уж наверняка последнее, чего ты хочешь, — это поддержать еще одного Цезаря.

— Отправившись в Рим, он доставит неприятности Антонию. Он раздробит его партию.

— А если его предприятие увенчается успехом?

— Не увенчается. Октавиан — милый мальчик, и я надеюсь, что он выживет, но это не Цезарь — ты только посмотри на него!

Тем не менее будущность Октавиана занимала Цицерона достаточно сильно, чтобы отложить отъезд в Афины. Он стал подумывать, не явиться ли на первоиюньское заседание сената, созванное Антонием. Но когда, ближе к концу мая, мы появились в Тускуле, все советовали Цицерону не ездить туда. Варрон прислал письмо, предупреждая, что Цицерона убьют. Гирций согласился с этим, сказав:

— Даже я не еду, а ведь никто никогда не обвинял меня в неверности Цезарю. Но на улицах слишком много старых солдат, быстро выхватывающих мечи, — вспомните, что случилось с Цинной.

Тем временем Октавиан прибыл в город целым и невредимым и прислал Цицерону письмо:

Гай Юлий Цезарь Октавиан шлет привет Марку Туллию Цицерону!

Я хочу, чтобы ты знал: вчера Антоний наконец согласился повидаться со мною в своем доме — том, который прежде был домом Помпея. Он заставил меня прождать больше часа — глупый образ действий, который, по-моему, показывает скорее его слабость, чем мою. Для начала я поблагодарил его за то, что он присмотрел ради меня за собственностью моего приемного отца, и предложил забрать любые безделушки, какие он пожелает взять на память, но попросил немедленно передать мне остальное. Я сказал, что мне нужны деньги, чтобы безотлагательно совершить выплаты тремстам тысячам граждан, согласно завещанию отца, и попросил, чтобы остаток моих расходов был покрыт ссудой из казны. Еще я рассказал о намерении выставить свою кандидатуру на свободное место трибуна и попросил предъявить различные указы, которые, как заявляет Антоний, были обнаружены среди свитков отца.

Он ответил с великим негодованием, что Цезарь не был царем и не завещал мне власть над государством, поэтому он не обязан отчитываться передо мной в своих публичных действиях. Что касается денег, то трофеи отца, по его словам, были вовсе не так велики и он оставил казну пустой, так что взять оттуда нечего. Относительно же трибуната, мое выдвижение незаконно, и об этом не может быть и речи.

Он думает, что, раз я молод, меня можно запугать. Он ошибается. Мы расстались враждебно. Однако народ и солдаты моего отца оказали мне настолько же теплый прием, насколько холодный я встретил у Антония.

Цицерон восхитился тем, что между Антонием и Октавианом возникла вражда, и показал письмо нескольким своим знакомым:

— Видите, как львенок дергает старого льва за хвост?

Он попросил меня отправиться ради него к первому июня в Рим и сообщить, что произойдет на заседании сената.

Как все и предупреждали, я нашел Рим полным солдат, по большей части ветеранов Цезаря, которых Антоний призвал в город, чтобы те стали его личным войском. Они стояли кучками на углах улиц, угрюмые, голодные, и запугивали всех, кто казался им богатым. Как следствие, в сенате собралось очень мало людей и не нашлось ни одного храбреца, способного оспорить самое дерзкое предложение Антония: он сказал, что у Децима следует отобрать наместничество над Ближней Галлией, а ему, Антонию, необходимо отдать обе галльские провинции, вкупе с начальствованием над тамошними легионами, на следующие пять лет — именно то сосредоточение власти в одних руках, которое проложило Цезарю путь к диктаторству.

Как будто этого было недостаточно, Антоний объявил, что вызвал домой три легиона из Македонии, которые Цезарь намеревался использовать против парфян, и опять-таки поставил их под свое начало. Долабелла, против ожидания, не возражал, потому что должен был получить Сирию, тоже на пять лет, а от Лепида откупились, отдав ему должность верховного понтифика, прежде занятую Цезарем.

А под конец, поскольку все эти назначения оставили Брута и Кассия без провинций, которых те ожидали, Антоний сделал их уполномоченными по зерну (обязанность, некогда исполнявшаяся Помпеем): одного — в Азии, другого — в Сицилии. При этом они вообще не должны были обладать властью. Это было настоящим унижением. Вот что вышло из пресловутого примирения.

Сенат в половинном составе утвердил законы, и Антоний на следующий день отнес их на форум, чтобы получить одобрение народа. Погода по-прежнему стояла суровая, а в середине голосования даже разразилась гроза — предзнаменование настолько ужасное, что собрание должны были тут же распустить. Но Антоний был авгуром и заявил, что не видел никаких молний, после чего постановил, что голосование должно продолжаться, и к наступлению сумерек получил все, что хотел.

Октавиана нигде не было видно.

Когда я повернулся, чтобы покинуть собрание, то увидел, что Фульвия наблюдает за происходящим из носилок. Она вымокла под дождем, но как будто не обращала на это внимания, захваченная торжеством своего мужа. Я мысленно напомнил себе, что надо предупредить Цицерона: женщина, которая до сих пор была для него лишь помехой, стала опасным врагом.

На следующее утро я пошел повидаться с Долабеллой. Он отвел меня в детскую и показал внука Цицерона, малыша Лентула, который только что научился делать несколько нетвердых шагов. Прошло уже больше пятнадцати месяцев со смерти Туллии, однако Долабелла все еще не отдал ее приданое. По просьбе Цицерона я заговорил об этом («Сделай это вежливо, имей в виду: я не могу его оттолкнуть», — напутствовал меня он). Но Долабелла тут же прервал меня:

— Боюсь, об этом не может быть и речи. Взамен ты можешь вручить ему это — свидетельство о полном и окончательном расчете, которое стоит куда дороже денег.

И он бросил через стол внушительный свиток с черными ленточками и красной печатью.

— Я назначаю его своим легатом в Сирии, — добавил Долабелла. — Скажи ему, пусть не беспокоится — он ничего не должен делать. Но это означает, что он может покинуть страну с почетом, и обеспечивает ему неприкосновенность в течение следующих пяти лет. Передай ему мой совет: он должен убраться как можно скорее. Дела с каждым днем идут все хуже и хуже, и мы не можем отвечать за его безопасность.

С тем я и вернулся в Тускул и пересказал все Цицерону, который сидел в саду, рядом с могилой Туллии. Он внимательно изучил свиток, дававший ему легатство.

— Итак, этот кусочек папируса стоил мне миллион сестерциев? Он и вправду воображает, что, если я помашу им перед лицом неграмотного полупьяного легионера, тот не станет втыкать меч мне в горло?

Цицерон уже слышал о случившемся в сенате и на народном собрании, но захотел, чтобы я прочел свои записи прозвучавших там речей. Когда я закончил, он спросил:

— Значит, противодействия не было?

— Никакого.

— А ты где-нибудь видел Октавиана?

— Нет.

— Нет… Конечно нет… Да и с чего бы тебе его видеть? У Антония есть деньги, легионы и консульство, а у Октавиана нет ничего, кроме заимствованного имени. Что же касается нас, мы даже не осмеливаемся показаться в Риме… — Он в отчаянии ссутулился, прислонившись к стене. — Я скажу тебе кое-что, Тирон, только это между нами: я начинаю желать, чтобы мартовские иды никогда не случались.

В седьмой день июня Брут с Кассием должны были держать семейный совет в Анции, чтобы решить, как быть дальше. Цицерона пригласили присутствовать, и он попросил меня сопровождать его.

Мы вышли рано, спустились с холмов, едва встало солнце, и по болотистой земле направились к побережью. Поднимался туман. Я помню кваканье лягушек-быков и крики чаек. Цицерон же почти ничего не говорил. Перед самым полуднем мы добрались до виллы Брута. Это был прекрасный старый дом, стоявший на самом берегу; ступени, вырезанные в скале, вели вниз, к морю. Ворота охранял сильный караул из гладиаторов, их сотоварищи ходили дозором по окрестностям, и еще несколько отрядов виднелось на берегу, — думаю, всего там было около сотни вооруженных людей.

Брут вместе с остальными ожидал в крытой галерее, полной греческих статуй. Он выглядел утомленным, беспокойное притопывание бросалось в глаза сильнее, чем когда-либо. Он рассказал, что уже два месяца не выходит из дома, — это было удивительно, учитывая, что он являлся городским претором и ему запрещалось находиться вне Рима больше десяти дней в году. Во главе стола сидела его мать, Сервилия, на совете также присутствовали Порция, жена Брута, и его сестра Терция — супруга Кассия. Наконец, там был Марк Фавоний, бывший претор, известный под прозвищем Обезьяна Катона из-за близости к дяде Брута. Терция объявила, что Кассий скоро прибудет.

Цицерон предложил, чтобы я заполнил время ожидания подробным отчетом о недавних прениях в сенате и на народном собрании, после чего Сервилия, до того не обращавшая на меня внимания, перевела на меня свой свирепый взгляд и сказала:

— О, так это твой знаменитый соглядатай?

Она была Цезарем в женском платье — самое подходящее для нее сравнение: быстро соображающая, красивая, надменная, твердая как скала. От диктатора она получила щедрые дары, включая поместья, отобранные у врагов, и множество драгоценностей, захваченных им во время завоевательных походов; но когда сын Сервилии подготовил его убийство и ей доставили весть об этом, ее глаза остались сухими, как драгоценные камни, врученные бывшим возлюбленным. И в этом она тоже была похожа на Цезаря. Она внушала Цицерону легкий благоговейный трепет.

Запинаясь, я кое-как прочел свою скоропись, все время сознавая, что Сервилия пристально смотрит на меня. Под конец она сказала с превеликим отвращением:

— Уполномоченный по сбору зерна в Азии! И ради этого убили Цезаря — чтобы мой сын мог стать торговцем зерном?

— И все равно я думаю, что он должен принять это назначение, — сказал Цицерон. — Это лучше, чем ничего, и уж определенно лучше дальнейшего пребывания здесь.

— По крайней мере, относительно последнего я с тобой согласен, — отозвался Брут. — Я не могу больше прятаться от людей. С каждым днем я все больше теряю их уважение. Но Азия? Нет, на самом деле мне нужно отправиться в Рим и начать делать то, что всегда делает городской претор в такое время года: устроить Аполлоновы игры и показаться римскому народу.

Его выразительное лицо было полно муки.

— Ты не можешь отправиться в Рим, — ответил Цицерон. — Это слишком опасно. Послушай, Брут, мы можем потерять почти любого из нас, но не тебя — твое имя и твоя слава объединяют вокруг тебя всех друзей свободы. Мой тебе совет: прими назначение, достойно веди общественную работу вдали от Италии, в безопасности, и ожидай благоприятных событий. Все меняется, а в государственных делах все меняется постоянно.

Тут появился Кассий, и Сервилия попросила Цицерона повторить только что сказанное. Но если Брута напасти превратили в благородного страдальца, то Кассия они привели в ярость, и он застучал кулаком по столу:

— Я не для того пережил бойню в Каррах и спасся в Сирии от парфян, чтобы стать сборщиком зерна в Сицилии! Это оскорбление!

— И что же ты будешь делать? — спросил Цицерон.

— Покину Италию. Взойду на корабль. Уеду в Грецию.

— В Греции, — заметил Цицерон, — скоро станет многолюдно, в Сицилии же безопасно, кроме того, ты исполнишь свой долг, как истинный сторонник наших учреждений, и, наконец, будешь ближе к Италии, чтобы воспользоваться благоприятными возможностями, когда они появятся. Ты должен быть нашим великим военачальником.

— Какого рода возможностями?

— Ну, например, Октавиан все еще может доставить Антонию всевозможные неприятности.

— Октавиан? Это одна из твоих шуточек! Куда больше вероятность того, что он набросится на нас и перестанет ссориться с Антонием.

— Вовсе нет… Я видел мальчика, когда тот был на Неаполитанском заливе, и он настроен по отношению к нам вовсе не так дурно, как ты думаешь. «Мне нужно мое наследство, а не месть» — вот его собственные слова. Он — настоящий враг Антония.

— Тогда Антоний его раздавит.

— Но сперва ему придется раздавить Децима, и вот тогда начнется война — когда Антоний попытается отобрать у него Ближнюю Галлию.

— Децим, — горько проговорил Кассий, — подвел нас больше всех. Подумайте только, что мы могли бы сделать с двумя его легионами, если бы он привел их в марте на юг! Но теперь уже поздно: македонские легионы Антония вдвое превосходят его числом.

Упоминание о Дециме Бруте будто прорвало плотину. Обвинения хлынули из уст всех сидевших за столом, особенно Фавония, по мнению которого Децим должен был предупредить всех, что он упомянут в завещании Цезаря:

— Это восстановило против нас людей больше всего остального!

Цицерон слушал, все сильнее расстраиваясь. Он вмешался и сказал, что нет смысла плакать над прошлыми ошибками, но не смог удержаться и добавил:

— Кроме того, если уж говорить об ошибках, не беспокойтесь о Дециме: семена наших нынешних затруднений были посеяны, когда вы не смогли созвать заседание сената, сплотить людей вокруг нашего дела и взять власть в республике.

— Нет, право слово, я никогда не слышала ничего подобного! — воскликнула Сервилия. — Чтобы не кто-нибудь, а ты обвинял других в недостатке решимости!

Цицерон бросил на нее сердитый взгляд и тут же замолчал. Щеки его горели — то ли от ярости, то ли от смущения. Вскоре встреча закончилась.

В моих записях указаны только два решения. Брут и Кассий скрепя сердце согласились хотя бы подумать о том, чтобы стать уполномоченными по зерну, но только после того, как Сервилия объявила в своей чрезвычайно самоуверенной манере, что постарается облечь решение сената в более лестные выражения. Кроме того, Брут нехотя согласился с тем, что поездка в Рим для него невозможна и преторские игры поневоле должны пройти в его отсутствие.

В остальном совещание завершилось полным провалом — больше ничего не постановили. Цицерон объяснил Аттику в письме, продиктованном по дороге домой, что теперь «каждый сам за себя»: «Корабль я нашел совсем разломанным или, лучше, разобранным: ничего по плану, ничего обдуманно, ничего последовательно. Поэтому, хотя я даже ранее не колебался, теперь еще меньше колеблюсь улететь отсюда»[145].

Жребий был брошен. Он отправится в Грецию.

Мне было уже под шестьдесят, и про себя я решил, что для меня пришло время оставить службу у Цицерона и провести остаток дней одному. Из наших разговоров я знал, что он не ожидает расставания со мной. Цицерон полагал, что мы станем вместе жить на вилле в Афинах и вместе писать философские труды, пока один из нас не умрет от старости. Но я не мог вынести очередного отъезда из Италии. Здоровье мое было слабым, и, как бы я ни любил Цицерона, я устал быть придатком его разума.

Меня ужасала необходимость сказать об этом, и я все откладывал и откладывал роковое признание. Цицерон предпринял своего рода прощальное путешествие по югу Италии, говоря «до свиданья» всем своим имениям и воскрешая старые воспоминания, пока в начале июля — или квинтилия, как все еще, в знак вызова, величал этот месяц, — мы наконец не добрались до Путеол. Осталась последняя вилла, которую он хотел посетить, — в Помпеях, у Неаполитанского залива, и он решил проделать оттуда морем первый этап своего путешествия: проплыть вдоль побережья до Сицилии, а после пересесть на торговый корабль в Сиракузах. Цицерон рассудил, что плыть из Брундизия слишком опасно, поскольку македонские легионы должны появиться со дня на день.

Для перевозки всех его книг, прочего имущества и домочадцев я нанял три десятивесельные лодки. Цицерон отвлекся от мыслей о путешествии, которого так страшился, пытаясь решить, за какое сочинение мы возьмемся во время плавания. Он работал над тремя трактатами одновременно, переходя от одного к другому, в зависимости от прочитанного за день или от настроения: «О дружбе», «Об обязанностях» и «О добродетели». Этими произведениями он завершил бы свой великий замысел: изложить греческую философию на латыни и превратить ее из набора отвлеченных утверждений в правила жизни, которыми можно руководствоваться.

— Любопытно, подвигнет ли это нас на сочинение собственной «Топики», вслед за Аристотелем? — спросил он меня. — Давай посмотрим правде в лицо: есть ли что полезнее в это смутное время, чем учить людей пользоваться диалектикой, дабы приводить веские доводы? Это может быть диалог, как «Беседы», — между тобой и мной. Как думаешь?

— Друг мой, — сказал я нерешительно, — если я могу тебя так называть… Я уже некоторое время хочу с тобой поговорить, но не знаю, как это сделать.

— Звучит зловеще! — нахмурился он. — Лучше продолжай. Ты снова заболел?

— Нет, но я должен сказать, что решил не сопровождать тебя в Грецию.

— А…

Цицерон стал смотреть на меня — пристально и, как мне показалось, очень долго. Его челюсть слегка двигалась, как часто бывало, когда он пытался найти нужное слово. В конце концов он спросил:

— И куда ты отправишься?

— В имение, которое ты так милостиво мне подарил.

Голос Цицерона стал очень тихим:

— Понятно. И когда ты хочешь это сделать?

— В любое удобное для тебя время.

— Чем скорее, тем лучше?

— Это не имеет значения.

— Завтра?

— Если желаешь, могу и завтра. Но в этом нет необходимости. Я не хочу причинять тебе неудобств.

— Значит, завтра.

И с этими словами Цицерон вернулся к чтению Аристотеля.

Поколебавшись, я задал еще один вопрос:

— Ничего, если я одолжу из конюшен молодого Эроса и маленькую повозку, чтобы перевезти свои пожитки?

Не поднимая глаз, Цицерон ответил:

— Конечно. Возьми все, что тебе нужно.

Я оставил его в покое. Вплоть до позднего вечера я складывал и связывал свои вещи, а затем выносил их во внутренний двор. Цицерон не появился к обеду, и на следующее утро о нем тоже не было ни слуху ни духу. Молодой Квинт, который надеялся получить должность при Бруте и оставался с нами, пока его дядя пытался заполучить нужные для него представительные письма, сказал, что Цицерон уехал спозаранку, желая посетить старый дом Лукулла на острове Несида. Он положил руку мне на плечо в знак утешения:

— Дядя попросил передать тебе — «до свидания».

— И больше ничего не сказал? Только «до свидания»?

— Ты же знаешь, каков он.

— Я знаю, каков он. Не будешь ли ты так добр сказать ему, что я вернусь через день-другой, чтобы как следует с ним попрощаться?

Я был подавлен, но настроен решительно, не собираясь отступать от задуманного.

Эрос отвез меня в имение. Это было недалеко, всего две или три мили, но расстояние показалось мне намного большим: я словно переехал из одного мира в другой.

Управляющий и его жена не ожидали увидеть меня так скоро, но, похоже, были рады моему приезду. Одного из рабов позвали из сарая, чтобы он отнес мою поклажу в дом. Коробки с моими книгами и записями отправились прямиком на верхний этаж, в комнату под стропилами, которую я еще во время первого посещения решил сделать своей библиотекой.

В комнате, закрытой ставнями, было прохладно. Как я и просил, тут соорудили полки — грубые и простые, но меня это не заботило, — и я сразу принялся развязывать вещи. В одном из писем Цицерона к Аттику есть замечательная строка, в которой он описывает свой переезд в дом и говорит: «Я привел мои книги в порядок, и мне кажется, что мое жилище получило разум»[146]. Именно это я и чувствовал, опустошая коробки. А потом, к моему удивлению, в одной из них обнаружился оригинал рукописи «О дружбе». Я озадаченно развернул его, думая, что захватил его по ошибке, но увидел, что Цицерон дрожащей рукой написал вверху отрывок из этого же трактата — о том, как важно иметь друзей. Мне стало ясно, что это его прощальный дар. «Если бы кто-нибудь поднялся на небеса и обозрел устройство вселенной и великолепие светил, то это изумительное зрелище его бы не очаровало; оно было бы гораздо приятнее ему, если бы нашелся человек, которому он мог бы рассказать об этом. Так природа не любит полного одиночества»[147].

Я выждал два дня, прежде чем вернуться на виллу в Путеолах, чтобы как следует попрощаться с Цицероном: мне нужно было убедиться, что моя решимость достаточно сильна и переубедить меня не удастся. Но управляющий сказал, что Цицерон уже отбыл в Помпеи, и я тут же вернулся в свое имение. С террасы открывался широкий вид на весь залив, и я часто стоял там, вглядываясь в необъятную голубизну, протянувшуюся от туманных очертаний Капрей до самого Мизенского мыса, и гадал, не плывет ли он на одном из множества судов.

Но постепенно меня затянула повседневная жизнь в имении. Близилось время сбора винограда и оливок, и, несмотря на свои поскрипывающие колени и нежные ладони человека, привычного к книгам, я надел тунику и соломенную шляпу с широкими полями и работал вместе с остальными, поднимаясь с рассветом и отправляясь в постель, когда день угасал, — слишком измотанный, чтобы думать о чем-либо. Мало-помалу прежняя жизнь начала выцветать в моей памяти, как узоры оставленного на солнце ковра. Во всяком случае, мне так казалось.

У меня не было причин покидать свое имение, кроме одной: там не имелось ванны. Хорошая ванна — вот о чем я скучал больше всего, не считая бесед с Цицероном. Я не мог постоянно мыться в холодной воде из горного ручья и поручил построить купальню в одном из амбаров. Но это можно было сделать только после сбора урожая, поэтому каждые два или три дня я посещал одну из общественных бань, встречавшихся повсюду вдоль побережья. Я перепробовал много таких заведений — в самих Путеолах, в Бавлах и в Байях — и наконец решил, что баня в Байях лучше прочих благодаря горячим сернистым источникам, которыми славилась округа. Туда устремлялись приличные люди, включая вольноотпущенников-сенаторов с близлежащих вилл, — я был знаком с некоторыми из них. Сам того не желая, я начал выслушивать последние римские сплетни.

Выяснилось, что игры Брута прошли успешно: средств на них не пожалели, хотя сам претор не присутствовал. По такому случаю Брут собрал сотни диких зверей и, отчаянно нуждаясь в одобрении народа, отдал приказ, чтобы всех до последнего зверей забрали для сражений и охот. Были также выступления музыкантов и театральные представления. Среди прочего, поставили «Терея», трагедию Акция[148], полную упоминаний о преступлениях тиранов: очевидно, ее встретили понимающими рукоплесканиями.

Но, к несчастью для Брута, его игры, хоть и дорогостоящие, быстро затмило еще более пышное представление, которое Октавиан дал сразу после них в честь Цезаря. То было время знаменитой кометы, хвостатой звезды, ежедневно появлявшейся за час до полудня, — мы видели ее даже в сверкающих солнечных небесах Кампании, — и Октавиан объявил, что это сам Цезарь, возносящийся на небеса. Мне сказали, что это произвело огромное впечатление на ветеранов Цезаря; известность и популярность юного Октавиана начали стремительно взмывать вверх вместе с кометой.

Спустя некоторое время, в послеполуденный час, я лежал в бане — в горячем бассейне на террасе, выходившей на море. Туда пришло еще несколько человек, и вскоре я понял по их разговорам, что они — служители Кальпурния Пизона. В Геркулануме, милях в двадцати оттуда, у Пизона был настоящий дворец, и, полагаю, эти люди, выехавшие из Рима, решили сделать остановку на ночь и добраться до поместья своего хозяина на следующий день. Я не подслушивал нарочно, но глаза мои были закрыты, и они могли подумать, что я сплю. Как бы то ни было, из обрывков их беседы быстро сложилась потрясающая новость: Пизон, отец вдовы Цезаря, напал на Антония в сенате, обвинив его в воровстве, подлоге и измене, а также в том, что он готовит новую диктатуру и ведет народ ко второй гражданской войне.

— Да, больше ни у кого в Риме не хватает храбрости сказать такое теперь, когда наши так называемые освободители или прячутся, или бежали в чужие страны, — проговорил один из купальщиков. Я внезапной испытал острую боль, подумав о Цицероне: ему очень не понравилось бы, что поборником свободы теперь считают не его, а Пизона.

Я подождал, пока они не уйдут, прежде чем выбраться из бассейна. Помню, что, размышляя об услышанном, я подумал: надо бы послать весточку Цицерону. Я уже двинулся туда, где в тени стояли столы, и тут появилась женщина, несшая стопку свежевыстиранных полотенец. Не скажу, что я сразу ее узнал — прошло почти пятнадцать лет с тех пор, как мы виделись, — но, сделав несколько шагов мимо, я остановился и оглянулся. Она поступила так же. И я узнал ее! Это была та самая рабыня, Агата, которую я выкупил, прежде чем отправиться в изгнание с Цицероном.

Это история Цицерона, а не моя, и уж точно не история Агаты. Тем не менее наши три жизни переплелись, и, прежде чем вновь вернуться к нити своего повествования, я немного расскажу об Агате. Полагаю, она этого заслуживает.

Я познакомился с ней, когда она, семнадцатилетняя, была рабыней Лукулла и прислуживала в банях его громадной мизенской виллы. Солдаты Лукулла захватили ее в Греции вместе с родителями, уже покойными во время нашего с ней знакомства, и привезли в Италию наряду с прочими пленными. Красота и нежность девушки, тяжелое положение, в котором она оказалась, тронули меня. Затем я видел ее в Риме — в числе шести домашних рабов, вызванных как свидетели на суд над Публием Клодием: им предстояло подтвердить слова Лукулла о том, что Клодий, его бывший шурин, совершил в Мизене кровосмешение и измену, вступив в близость с бывшей женой Лукулла. После этого я мельком видел Агату еще раз, когда Цицерон посетил Лукулла перед своим изгнанием. Тогда мне показалось, что она сломлена духом и полумертва. У меня имелись небольшие сбережения, и в ту ночь, когда мы бежали из Рима, я отдал их Аттику, чтобы он мог от моего имени выкупить Агату у хозяина и дать ей свободу. Много лет я высматривал ее в Риме, но так ни разу и не увидел.

Ей было тридцать шесть, и для меня она была все еще красива, хотя по морщинам на лице и худым рукам я понял, что ей все еще приходится выполнять тяжелую работу. Казалось, Агата смутилась; тыльной стороной руки она то и дело отбрасывала назад выбившиеся пряди начинающих седеть волос. После неуклюжих приветствий наступило неловкое молчание, и вдруг я услышал свой голос:

— Прости, что отрываю тебя от работы, — у тебя будут неприятности с хозяином бани.

— Никаких неприятностей не будет, — ответила моя давняя знакомая, впервые рассмеявшись. — Хозяйка — я.

После этого мы заговорили более непринужденно. Она рассказала, что, получив свободу, пыталась найти меня, но, конечно, к тому времени я уже был в Фессалонике. В конце концов Агата вернулась на побережье Неаполитанского залива: эти края она знала лучше других и они напоминали ей Грецию. Благодаря службе в доме Лукулла она легко получила место управляющей в горячих банях. Спустя десять лет богатые торговцы из Путеол устроили ее в это заведение, которое теперь принадлежало ей.

— Но все это благодаря тебе, — сказала Агата. — Как я могу отблагодарить тебя за твою доброту?

«Веди добродетельную жизнь, — всегда говорил Цицерон, — пойми, что в добродетели и заключается счастье».

Сидя рядом с Агатой на скамье под палящим солнцем, я чувствовал, что по меньшей мере это положение его философии доказано.

Мое пребывание в имении продлилось сорок дней.

Сорок первый был кануном праздника Вулкана. Вечером я трудился в винограднике; один из рабов окликнул меня и показал на тропу. По колеям, подпрыгивая, двигалась повозка в сопровождении двадцати верховых. Все они поднимали столько пыли в летнем солнечном свете, что казалось, будто повозка плывет по золотистым облакам. Она остановилась рядом с домом, и из нее вылез Цицерон.

Думаю, в глубине души я всегда знал, что он будет меня искать. Судьба не давала мне сбежать от бывшего хозяина.

Я пошел к нему, сдернув с головы соломенную шляпу и поклявшись про себя, что он ни под каким предлогом не уговорит меня вернуться в Рим. Я шептал себе под нос:

— Я не буду слушать… Я не буду слушать… Я не буду слушать…

Когда Цицерон повернулся ко мне, чтобы поздороваться, я сразу понял по мерному покачиванию его плеч, что он в великолепном настроении. От недавнего уныния не осталось и следа. При виде меня он подбоченился и расхохотался:

— Я оставил тебя одного на месяц — и посмотри, что случилось! Ты превратился в призрак Катона-старшего!

Я позаботился о том, чтобы спутникам Цицерона дали подкрепиться. Мы с ним тем временем прошли на затененную террасу и выпили прошлогоднего вина, которое он нашел весьма недурным.

— Какой вид! — воскликнул он. — Какое место для жизни на закате дней! Собственное вино, собственные оливки…

— Да, — осторожно ответил я, — меня оно полностью устраивает. Я отсюда ни ногой. А что замышляешь ты? Что произошло в Греции?

— А-а… Я добрался до Сицилии, а потом подул южный ветер и пригнал нас обратно в гавань. Тут я задумался — не хотят ли боги сказать мне кое-что? Пока мы торчали в Регии, ожидая улучшения погоды, я услышал о поразительном выступлении Пизона против Антония. Ты, должно быть, слышал об этом даже здесь. Затем пришли письма от Кассия и Брута, в которых говорилось, что Антоний явно начинает сдавать: обоим наконец предложили провинции, и он написал им, что вскоре надеется видеть их в Риме. Антоний созвал сенат на первое сентября, и Брут разослал письма всем бывшим консулам и преторам, прося их прибыть. Тогда я сказал себе: неужели я и вправду собираюсь убежать от всех этих событий, когда все еще остается возможность что-то сделать? Неужели я войду в историю как трус? И знаешь, Тирон, показалось, будто густой туман, окутывавший меня месяцами, внезапно исчез, и я совершенно ясно разглядел свой долг. Я развернулся и поплыл обратно. Оказалось, что Брут в Велии и готов поднять парус. Он чуть ли не встал на колени, чтобы меня поблагодарить. Ему отдали Крит, а Кассий получил Кирену.

Я не удержался от замечания, что эти провинции едва ли можно назвать достаточным возмещением за Македонию и Сирию, выпавшие им по жребию.

— Конечно же нет, — ответил Цицерон, — поэтому они решили не обращать внимания на Антония и его незаконные указы и отправиться прямиком в те провинции, которые с самого начала предназначались им. В конце концов, у Брута есть приверженцы в Македонии, а Кассия восславляли в Сирии. Они поднимут легионы и станут сражаться за республику против узурпатора. Нас окрылил совершенно новый дух — величественное, белоснежное пламя.

— Ты отправляешься в Рим?

— Да, на заседание сената, которое состоится через девять дней.

— Тогда, сдается, из всех троих тебе досталось самое опасное задание.

Цицерон отмахнулся:

— И что со мной случится в худшем случае? Я умру. Очень хорошо: мне за шестьдесят, мое время прошло. По крайней мере, это будет хорошая смерть, а именно она, как ты знаешь, должна увенчать хорошую жизнь. — Он вдруг подался вперед и спросил: — Как по-твоему, я выгляжу счастливым?

— Да, — признал я.

— Это потому, что, застряв в Регии, я понял: мне удалось побороть страх смерти! Философия — наша с тобой совместная работа — сделала это для меня. О, я знаю, что вы с Аттиком мне не поверите! Вы станете думать, что в душе я все так же робок. Но я говорю правду.

— Видимо, ты ожидаешь, что я поеду с тобой?

— Нет, вовсе нет — напротив! У тебя есть имение и твои литературные занятия. Я не хочу, чтобы ты и дальше рисковал собой. Но наше предыдущее расставание было неподобающим, и я не мог проехать мимо твоих ворот, не исправив этого. — Цицерон встал и широко раскинул руки. — До свидания, старый друг! Мою благодарность не выразить словами. Надеюсь, мы снова встретимся.

Он прижал меня к себе так крепко и так надолго, что я почувствовал сильное и ровное биение его сердца, а потом отодвинулся и, помахав на прощание рукой, пошел к своей повозке и своим телохранителям.

Я смотрел, как он уходит, наблюдал за такими знакомыми жестами: вот он расправил плечи, поправил складки туники, непроизвольно протянул руку, чтобы ему помогли сесть в повозку… Я поглядел по сторонам, на свой виноград и оливковые деревья, на своих коз, овец и цыплят, на свою каменную стену… Внезапно все это показалось мне маленьким миром — совсем маленьким.

— Подожди! — крикнул я вдогонку.

XVI

Если бы Цицерон умолял меня вернуться с ним в Рим, я, вероятно, отказался бы, но именно его готовность отправиться без меня в свое последнее великое приключение задело мою гордость и заставило побежать за ним вдогонку. Конечно, его не удивило то, что я передумал, — слишком хорошо он меня знал. Он только кивнул и велел собрать то, что потребуется в дороге, да побыстрей.

— Нам нужно проделать немалый путь до темноты.

Я собрал во дворе своих немногочисленных домочадцев, пожелал им удачи со сбором урожая и пообещал вернуться как можно скорее. Управляющий с женой и рабы ничего не знали ни о государственных делах, ни о Цицероне и выглядели озадаченными. Они выстроились в ряд, чтобы посмотреть, как я уезжаю. Позже, перед тем как имение скрылось из виду, я повернулся, чтобы помахать им, но они уже вернулись на поля.

Потребовалось восемь дней, чтобы добраться до Рима, и каждая миля пути была чревата опасностью, несмотря на охрану, которую Цицерону дал Брут. Угроза всегда была одна и та же: старые солдаты Цезаря, поклявшиеся выслеживать тех, кто повинен в его убийстве. Цицерон ничего не знал заранее о готовящемся покушении, но это их не заботило — ведь он оправдывал случившееся и уже поэтому выглядел виновным в их глазах. Наш путь лежал через плодородные равнины, отданные под наделы для ветеранов Цезаря, и нас дважды предупреждали о засаде: в первый раз — когда мы проезжали через город Аквин, во второй, вскоре после этого, — во Фрегеллах. Приходилось останавливаться и ждать, пока не очистят дорогу.

Мы видели сгоревшие виллы, выжженные поля и убитый скот, а однажды даже тело, с табличкой «Предатель» на груди, висевшее на дереве. Отставные легионеры Цезаря, сколотив небольшие шайки, рыскали по Италии, как ранее по Галлии, и мы слышали много рассказов о грабежах, изнасилованиях и других зверствах. Всякий раз, когда Цицерона узнавали обычные граждане, они стекались к нему, целовали ему руки и умоляли избавить их от насилия. Но нигде обожание простых жителей не проявилось сильнее, чем возле ворот Рима. Мы добрались туда за день до того, как должен был собраться сенат. Цицерона приветствовали даже теплее, чем после его изгнания. Из-за бесчисленных посланников от граждан, прошений, приветствий, рукопожатий и благодарственных жертв богам у него ушел почти целый день на то, чтобы пересечь город и добраться до своего дома.

Если говорить о добром имени и славе, Цицерон, думаю, стал самым выдающимся человеком в государстве. Все его великие соперники и современники — Помпей, Цезарь, Катон, Красс, Клодий — приняли жестокую смерть.

— Они приветствуют меня не столько как человека, сколько как воспоминание о республике, — сказал мне Цицерон, когда мы наконец вошли в дом. — Я не льщу себе, просто я — последний ее оплот. И конечно, вся эта поддержка — безопасный способ выразить недовольство Антонием. Любопытно, как он относится к сегодняшнему излиянию чувств? Наверное, хочет меня раздавить.

Один за другим вожди тех, кто противостоял Антонию в сенате, взбирались по склону Палатина, чтобы засвидетельствовать Цицерону свое почтение. Их было немного, но двоих я должен отметить особо. Первым был Публий Сервилий Ватия Исаврик, сын старого консула, недавно умершего в возрасте девяноста лет: ярый приверженец Цезаря, он только что вернулся из Азии, где был наместником. Неприятный и высокомерный человек, он жестоко завидовал Марку Антонию, захватившему бразды правления. Второго противника Антония я уже упоминал — Луция Кальпурния Пизона, отца вдовы Цезаря, который первым возвысил голос против нового режима. Этот сутулый бородатый старик с желтоватым лицом и прескверными зубами был консулом во времена изгнания Цицерона, и они много лет враждовали между собой, но теперь оба больше ненавидели Антония, чем друг друга, и это сблизило их — по крайней мере, в государственных делах. Появлялись и другие, но эти двое значили больше остальных, и они в один голос предупредили Цицерона, чтобы тот на следующий день держался подальше от сената.

— Антоний приготовил для тебя ловушку, — сказал Пизон. — Он хочет предложить завтра постановление о новых почестях Цезарю.

— Новых почестях! — вскричал Цицерон. — Да он уже стал богом! Какие еще почести ему нужны?

— Будет предложено, чтобы публичное благодарственное молебствие непременно включало жертвоприношение в честь Цезаря. Антоний потребует от тебя высказать свое мнение. Сенат будет окружен ветеранами Цезаря. Если ты поддержишь предложение, твое возвращение к общественной жизни закончится, не начавшись, — все, кто приветствовал тебя сегодня, станут глумиться над тобой как над отступником. Если же ты воспротивишься, то не доберешься до дома живым.

— Но если я не явлюсь, то буду выглядеть трусом. Как же я тогда поведу за собой других?

— Извести всех о том, что ты слишком устал после путешествия, — посоветовал Исаврик. — Ты ведь стареешь. Люди поймут.

— Никто из нас не пойдет туда, — добавил Пизон, — несмотря на то что Антоний прислал нам вызов. Мы выставим его тираном, которому никто не повинуется. Он будет выглядеть глупцом.

Это не было тем славным возвращением к общественной жизни, которое задумал Цицерон, и ему не хотелось прятаться дома. И все-таки он понял, что их слова справедливы, и на следующий день послал Марку Антонию письмо, ссылаясь на усталость, не дающую ему присутствовать на заседании.

Антоний пришел в ярость. Если верить Сервию Сульпицию, подробно рассказавшему обо всем Цицерону, он угрожал в сенате, что пошлет к дому Цицерона отряд мастеровых и солдат: пусть те выбьют дверь и притащат его. Однако Антоний все же воздержался от крайних мер — правда, лишь потому, что, как заметил Долабелла, Пизон, Исаврик и некоторые другие тоже не пришли, а всех их вряд ли можно было согнать на заседание. Прения продолжались, и предложение Антония о почестях Цезарю было принято, но лишь путем принуждения.

Цицерон оскорбился, услышав, что сказал Антоний. Он настоял на том, чтобы на следующий день пойти в сенат и произнести речь, несмотря на риск:

— Я вернулся в Рим не для того, чтобы прятаться под одеялами!

Между ним и другими противниками Марка Антония сновали гонцы, и в конце концов они согласились явиться на заседание вместе, рассудив, что Антоний не осмелится перебить всех. На следующее утро под защитой телохранителей от Палатина двинулась фаланга — Цицерон, Пизон, Исаврик, Сервий Сульпиций и Вибий Панса. Гирций не присоединился к ним, потому что и в самом деле был болен. Под приветственные возгласы толпы они прошли до храма Конкордии в дальнем конце форума, где должен был собраться сенат. Долабелла ожидал на ступенях, рядом стояло его курульное кресло. Он подошел к Цицерону и объявил, что Антоний болен; он, Долабелла, будет председательствовать вместо него.

Цицерон засмеялся:

— Сейчас вокруг ходит столько болезней, — похоже, все государство больно! Похоже, Антоний таков же, как все задиры: любит раздавать удары, но терпеть не может получать их.

Долабелла холодно ответил:

— Надеюсь, сегодня ты не скажешь ничего такого, что поставит под угрозу нашу дружбу: я примирился с Антонием, и любые нападки на него буду считать нападками на самого себя. Напоминаю также, что предложил тебе легатство в Сирии.

— Да, хотя я бы предпочел вернуть приданое моей дорогой Туллии, если тебя не затруднит, — отозвался оратор. — А что до Сирии — мой юный друг, мне следует поспешить туда, иначе Кассий может оказаться в Антиохии раньше тебя.

Публий Корнелий сердито уставился на него.

— Вижу, ты отбросил свою обычную приветливость. Очень хорошо, но будь осторожен, старик. Теперь тебе придется труднее.

Он зашагал прочь. Цицерон с удовлетворением смотрел, как он уходит.

— Я давно хотел сказать ему это!

Мне подумалось, что он похож на Цезаря, заставляющего свою лошадь пятиться перед битвой: или он победит, или умрет на месте.

Именно в храме Конкордии Цицерон-консул много лет назад собирал сенат, чтобы назначить кару для заговорщиков Катилины; отсюда он повел их на смерть в Карцер. С тех пор я не входил в храм и теперь чувствовал тягостное присутствие многочисленных призраков. Но Цицерон был, похоже, невосприимчив к таким воспоминаниям. Он сидел на передней скамье между Пизоном и Исавриком и терпеливо ожидал, когда Долабелла вызовет его, что тот и сделал, но так поздно, как только мог, и с оскорбительной небрежностью.

Цицерон начал тихо, в своей обычной манере:

— Прежде чем говорить о положении государства, я в немногих словах посетую на вчерашний несправедливый поступок Марка Антония. По какой же причине вчера в таких грубых выражениях требовали моего прихода в сенат? Разве я один отсутствовал? Или вы не бывали часто в неполном сборе? Или обсуждалось такое важное дело, что даже заболевших надо было нести в сенат? Ганнибал, видимо, стоял у ворот или же о мире с Пирром шло дело? Кто когда-либо принуждал сенатора к явке, угрожая разрушить его дом? Или вы, отцы-сенаторы, думаете, что я стал бы голосовать за то, с чем нехотя согласились вы: чтобы в государстве были введены кощунственные обряды — молебствия умершему? Допустим, дело шло бы о старшем Бруте, который и сам избавил государство от царской власти, и свой род продолжил чуть ли не на пятьсот лет, чтобы в нем было проявлено такое же мужество и было совершено подобное же деяние…[149]

Все задохнулись. К старости голосам мужчин положено слабеть — но это не относилось к голосу Цицерона в тот день.

— Дозволено ли мне говорить об остальных бедствиях государства? Мне поистине дозволено и всегда будет дозволено хранить достоинство и презирать смерть. Вот какое обстоятельство причиняет мне сильнейшую скорбь: люди, которые от римского народа стяжали величайшие милости, не поддержали Луция Пизона, внесшего наилучшее предложение. Не говорю уже — своей речью, даже выражением лица ни один консуляр не поддержал Луция Писона. О горе! Что означает это добровольное рабство? Все они изменяют своему достоинству.

Он подбоченился и сердито огляделся по сторонам. Большинство сенаторов не выдержали его взгляда.

— В марте эти законы лично я, хотя никогда их не одобрял, отцы-сенаторы, все же признал нужным ради всеобщего согласия сохранить в силе. Однако все постановления, с которым не согласен Антоний — например, ограничение власти над провинциями двумя годами, — отменили. Другие же, как видите, предъявлены нам после смерти Цезаря и выставлены для ознакомления. Изгнанников возвратил умерший; не только отдельным лицам, но и народам и целым провинциям гражданские права даровал умерший; предоставлением неограниченных льгот нанес ущерб государственным доходам умерший. Хотел бы я видеть Марка Антония здесь, чтобы объясниться, но, очевидно, ему позволено быть нездоровым, чего мне не позволили вчера. Я слышал, он гневается на меня. Я предложу справедливые условия: если я скажу что-либо оскорбительное о его образе жизни или о его нравах, то пусть он станет моим жесточайшим недругом. Пусть он прибегает к вооруженной охране, если это, по его мнению, необходимо для самозащиты; но если кто-нибудь выскажет в защиту государства то, что найдет нужным, пусть эти вооруженные люди не причиняют ему вреда. Может ли быть более справедливое требование?

Впервые его слова вызвали одобрительный гомон.

— Я не напрасно возвратился сюда, отцы-сенаторы, ибо и я высказался так, что — будь что будет! — свидетельство моей непоколебимости останется навсегда, вы выслушали меня благосклонно и внимательно. Если подобная возможность представится мне и впредь и не будет грозить опасностью ни мне, ни вам, то я воспользуюсь ею. Не то буду оберегать свою жизнь, как смогу, не столько ради себя, сколько ради государства. Для меня вполне достаточно того, что я дожил и до преклонного возраста, и до славы. Если к тому и другому что-либо прибавится, то это пойдет на пользу уже не столько мне, сколько вам и государству.

Цицерон сел под низкий одобрительный гул — некоторые даже топали ногами. Люди вокруг него хлопали его по плечу.

Когда заседание закончилось, Долабелла умчался вместе со своими ликторами — без сомнения, прямо к Антонию, чтобы рассказать ему о случившемся, — а мы с Цицероном пошли домой.

Следующие две недели сенат не собирался, и Цицерон оставался в своем доме на Палатине, запершись там. Он нанял еще больше телохранителей, купил новых сторожевых собак, отличавшихся свирепостью, и укрепил виллу, поставив железные ставни и двери. Аттик одолжил ему нескольких писцов, и я усадил их за работу — делать копии вызывающей речи Цицерона, произнесенной в сенате. Он разослал ее всем, кого смог припомнить: Бруту в Македонию, Кассию, следовавшему в Сирию, Дециму в Ближнюю Галлию, двум военным начальникам в Дальней Галлии — Лепиду и Луцию Мунацию Планку — и многим другим. Эту речь он назвал — наполовину всерьез, наполовину шутя — своей филиппикой, в честь нескольких знаменитых речей Демосфена против македонского тирана Филиппа Второго. Одна копия, должно быть, добралась до Антония, — во всяком случае, тот дал понять, что собирается дать ответ в сенате, который созывает в девятнадцатый день сентября.

Не могло быть и речи о том, чтобы Цицерон присутствовал там лично: не бояться смерти — одно, совершить самоубийство — другое. Вместо этого он спросил, могу ли пойти я туда и записать, что скажет Антоний. Я согласился, рассудив, что свойственная мне от природы неприметность защитит меня.

Едва войдя на форум, я возблагодарил богов за то, что Цицерон остался дома: Антоний поставил свою охрану в каждом углу. Он даже разместил на ступенях храма Конкордии отряд итурийских лучников — диких с виду воинов, обитавших на границе с Сирией и печально известных своей жестокостью. Они наблюдали за каждым сенатором, входившим в храм, время от времени накладывая стрелы на тетивы луков и делая вид, будто целятся.

Я ухитрился протиснуться в заднюю часть храма и едва вынул стилус и табличку, как появился Антоний. Кроме дома Помпея в Риме, он присвоил также имение Метелла Сципиона на Тибре и, говорят, именно там сочинил свою речь. Когда Антоний прошел мимо меня, мне показалось, что он страдает от жестокого похмелья. Добравшись до возвышения, он наклонился, и из его рта в проход вырвалась густая струя. Послышались смех и рукоплескания его сторонников: Антоний был известен тем, что его рвало на глазах у всех. Позади меня рабы Антония заперли дверь и задвинули засов. Это было против обычаев — брать сенаторов в заложники таким образом — и явно делалось с целью устрашения.

Что касается разглагольствований Антония, направленных против Цицерона, они, по сути, стали продолжением его рвоты: он словно изрыгнул желчь, которую глотал четыре года. Он обвел рукой храм и напомнил сенаторам, что в этом самом здании Цицерон незаконно постановил казнить пятерых римских граждан, среди которых был Публий Лентул Сура, отчим Антония, чье тело Цицерон отказался вернуть семье для достойных похорон. Он обвинил его («кровавого мясника, который дал другим совершить убийство за него») в том, что он стоял за гибелью Цезаря, как и за гибелью Клодия. По его словам, именно Цицерон искусно отравил отношения между Помпеем и Цезарем, что привело к гражданской войне.

Я знал, что все эти обвинения лживы, но знал также, что они окажут свое вредоносное воздействие, как и обвинения более личного свойства. Дескать, Цицерон — трус в телесном и в нравственном смысле, тщеславный, хвастливый и, главное, лицемерный, вечно лавирующий, чтобы не ссориться ни с одной из партий, так что даже брат и племянник покинули его и обличили перед Цезарем. Антоний привел отрывок из письма Цицерона, которое тот послал ему, оказавшись в ловушке в Брундизии: «То, чего ты, по моему мнению, захочешь и что будет важно для тебя, я без всякого колебания всегда буду делать с величайшим рвением»[150].

Храм зазвенел от смеха.

А Марк Антоний даже приплел к этому развод Цицерона с Теренцией и его женитьбу на Публилии:

— Какими дрожащими, развратными и алчными пальцами этот возвышенный философ раздевал свою пятнадцатилетнюю невесту в первую брачную ночь и как немощно исполнял свои супружеские обязанности — так, что бедное дитя вскоре после этого в ужасе бежало от него, а его собственная дочь предпочла умереть, чем жить в стыде!

Все это было до ужаса действенно, и, когда дверь отперли и нас выпустили на свет, я боялся вернуться к Цицерону и зачитать ему свои записи. Однако он настоял на дословном пересказе. Всякий раз, когда я выбрасывал несколько слов или предложение, он немедленно замечал это и заставлял меня прочитать пропущенное. В конце он порядком сник.

— Что ж, таковы государственные дела, — сказал он и попытался отмахнуться от услышанного, но я видел, что на самом деле он потрясен.

Цицерон знал, что ему придется отплатить той же монетой или униженно удалиться. Попытаться отомстить Антонию в сенате, пока всем заправляли сам Антоний и Долабелла, было слишком опасно. Поэтому оставался письменный выпад, причем после его обнародования пути назад у Цицерона не оставалось. Поединок с таким диким человеком, как Антоний, обещал быть смертельным.

В начале октября Антоний покинул Рим и уехал в Брундизий, чтобы заручиться верностью легионов, вызванных им из Македонии, — те стояли лагерем рядом с городом. Цицерон решил тоже удалиться из Рима на несколько недель и посвятить себя составлению ответного удара, который уже назвал своей второй филиппикой. Он отправился на Неаполитанский залив, оставив меня присматривать за его делами.

Было печальное время года. Как всегда поздней осенью, небеса над Римом потемнели из-за бессчетного множества прилетевших с севера скворцов, и их хриплые крики как будто предупреждали о надвигающемся несчастье. Они вили гнезда на деревьях рядом с Тибром и поднимались в воздух огромными черными стягами, которые разворачивались в вышине и метались туда-сюда, словно в смятении. Дни стали прохладными, а ночи удлинились: приближалась зима, а вместе с ней — неизбежность войны. Октавиан находился в Кампании, совсем рядом с тем местом, где остановился Цицерон. Он набирал в Казилине и в Калатии войско из ветеранов Цезаря. Антоний в это время пытался подкупить солдат в Брундизии, Децим развернул новый легион в Ближней Галлии, Лепид и Планк ожидали со своими силами за преградой Альп, а Брут и Кассий подняли свои штандарты в Македонии и в Сирии. Итак, всего насчитывалось семь соединений, уже набранных или только создававшихся. Вопрос заключался лишь в том, кто ударит первым.

В итоге эта честь (если «честь» — правильное слово) выпала Октавиану. Он сплотил вокруг себя лучших легионеров, пообещав ветеранам ошеломительную награду в две тысячи сестерциев каждому — Бальб заверил, что выплатит эти деньги, — и теперь написал Цицерону, умоляя его о совете. Цицерон послал эту поразительную весть мне, чтобы я передал ее Аттику.

«Он имеет в виду именно, чтобы война с Антонием происходила под его водительством, — писал Цицерон. — Поэтому, предвижу я, через несколько дней у нас будут военные действия. Но за кем нам последовать? Он спрашивал совета, направиться ли ему в Рим с тремя тысячами ветеранов, или удерживать Капую и перерезать путь наступлению Антония, или выехать к трем македонским легионам, которые совершают переход вдоль Верхнего моря; они, он надеется, на его стороне. Они отказались принять подарок от Антония, как тот, по крайней мере, рассказывает, и осыпали его грубой бранью, и покинули, когда он произносил перед ними речь. Что еще нужно? Он объявляет себя вождем и считает, что мы не должны отказывать ему в поддержке. Я, со своей стороны, посоветовал ему направиться в Рим. Ведь мне кажется, что на его стороне будет и жалкая городская чернь, и, если он внушит доверие, даже честные мужи»[151].

Октавиан последовал совету Цицерона и вошел в Рим в десятый день ноября. Его солдаты заняли форум, и я наблюдал, как они рассыпаются по срединным улицам города, захватывая храмы и общественные здания. Легионеры оставались на своих местах всю ночь и весь следующий день, а их предводитель обосновался в доме Бальба и попытался созвать сенат. Но все старшие магистраты были в отлучке: Антоний старался привязать к себе македонские легионы, Долабелла уехал в Сирию, половина преторов, в том числе Брут с Кассием, бежали из Италии — и город остался без вождей. Я понимал, почему Октавиан умолял Цицерона присоединиться к его предприятию и писал ему каждый день, а иногда и дважды в день: только Цицерон обладал нравственным авторитетом, необходимым для того, чтобы вновь сплотить сенат. Но последний не собирался становиться под начало мальчишки, возглавившего вооруженный мятеж с малой надеждой на успех, и благоразумно держался в стороне.

Будучи ушами и глазами Цицерона в Риме, я двенадцатого числа отправился на форум, чтобы послушать, как говорит Октавиан. К тому времени он оставил свои попытки собрать сенаторов и вместо этого убедил сочувствовавшего ему трибуна Тиберия Каннуция созвать народное собрание. Октавиан стоял на ростре под серым небом, ожидая, когда его вызовут, — тонкий, как тростник, светловолосый, бледный и беспокойный. Это было, как я писал Цицерону, «зрелище нелепое и, однако же, странно захватывающее, словно из легенды».

И Октавиан оказался неплохим оратором, как только начал говорить. Цицерон был в восторге от его обличения Антония: «Этот подделыватель указов, этот нарушитель законов, этот похититель законного наследства, этот изменник, который даже теперь ищет, как бы начать войну со всем государством…» Намного меньше ему понравилось то, что Октавиан указал на статую Цезаря, воздвигнутую на ростре, и восславил его как «величайшего римлянина всех времен, за чье убийство я отомщу и чьи надежды на меня оправдаю — клянусь в том всеми богами!». С этими словами молодой человек сошел с возвышения под громкие рукоплескания и вскоре покинул город вместе со своими солдатами, встревоженный донесениями о том, что к Риму приближается Антоний с куда более многочисленным войском.

События стали развиваться невероятно быстро. Антоний остановил свою войско, включавшее знаменитый Пятый легион Цезаря, «Жаворонков», в каких-то двенадцати милях от Рима, на берегу Тибра, и вошел в город с личной охраной в тысячу человек. Он созвал сенат двадцать четвертого числа и дал знать сенаторам, что ожидает от сенаторов объявления Октавиана врагом отечества. Неявка будет расценена как содействие приемному сыну Цезаря в его предательских действиях и станет караться смертью. Войско Антония было готово войти в город в случае неисполнения его воли. Жители Рима считали бойню неизбежной.

Наступило двадцать четвертое, собрался сенат — но сам Антоний там не появился. Один из македонских легионов освистал его, а Марсов легион, стоящий лагерем в шестидесяти милях от города, в Альба-Фуценсе, внезапно объявил, что он за Октавиана, получив сумму впятеро большую, чем предложил Антоний. После этого Антоний помчался туда, чтобы вновь завоевать верность легионеров, но его открыто высмеяли за скупость. Он вернулся в Рим и созвал сенат на двадцать восьмое число, на сей раз решив устроить чрезвычайное ночное заседание. Никогда раньше на памяти людей сенат не собирался в темноте: это противоречило всем обычаям и священным законам. Когда я спустился на форум, имея в виду составление отчета для Цицерона, то увидел, что там полно легионеров, выстроившихся в свете факелов. Зрелище было таким зловещим, что мне изменила храбрость и я не осмелился войти в храм, а вместо этого встал неподалеку вместе с собравшейся снаружи толпой.

Я увидел, как прибыл Антоний, примчавшись из Альба-Фуценса, в сопровождении своего брата Луция, еще более дикого на вид, — тот сражался в Азии как гладиатор и вспорол глотку своему другу. Час спустя я все еще стоял там и видел, как оба в спешке ушли. Никогда не забуду смятения на лице закатывавшего глаза Антония, когда тот ринулся вниз по ступеням храма. Ему только что сказали, что еще один легион, Четвертый, последовал примеру Марсова и тоже объявил о поддержке Октавиана. Теперь Антонию следовало опасаться, что у Октавиана окажется больше сил. Той же ночью он бежал из города и отправился в Тибур, в свой стан, чтобы набрать новых солдат.

Пока происходили все эти события, Цицерон закончил свою так называемую вторую филиппику и послал ее мне, велев одолжить у Аттика двадцать писцов и позаботиться о том, чтобы она была скопирована и разошлась как можно скорее. Она была очень длинной — произнесенная, эта речь заняла бы добрых два часа, — поэтому я решил не засаживать каждого писца за отдельную копию, а вместо этого разделил свиток на двадцать частей и раздал их писцам. Так мы смогли выпускать по четыре или пять копий в день: законченные куски сразу же склеивались вместе. Мы рассылали свитки друзьям и союзникам с просьбой размножать их или, по крайней мере, созывать собрания, на которых речь можно было бы зачитать вслух.

Вести об этом быстро распространились. На следующий день после того, как Марк Антоний покинул город, речь вывесили на форуме. Все хотели ее прочитать — не в последнюю очередь потому, что она была полна самых ядовитых сплетен — например, о том, что Антоний в юности был продажным мужеложцем, напивался до бесчувствия и держал в любовницах актрису, выступавшую обнаженной. Но небывалую популярность речи я приписываю скорее тому, что в ней имелось множество подробностей, которые раньше никто не осмеливался привести: что Антоний украл семьсот миллионов сестерциев из храма Опс[152] и пустил часть их на оплату сорокамиллионных личных долгов, что они с Фульвией подделали указы Цезаря, намереваясь выжать десять миллионов сестерциев из царя Галатии, что эти двое захватили драгоценности, мебель, виллы, усадьбы и деньги и разделили их между собой и своими приближенными — актерами, гладиаторами, предсказателями и знахарями-шарлатанами.

В девятый день декабря Цицерон наконец вернулся в Рим. Я не ожидал этого и, услышав лай сторожевого пса, вышел в коридор и обнаружил, что хозяин дома стоит там вместе с Аттиком. Цицерон отсутствовал почти два месяца и, судя по виду, пребывал в исключительно добром здравии и расположении духа.

Даже не сняв плаща и шляпы, он протянул мне письмо, полученное им накануне от Октавиана: «Я прочитал твою новую филиппику и думаю, что она просто великолепна — достойна самого Демосфена. Я желал бы только одного: видеть лицо нашего современного Филиппа, когда он ее прочтет. Мне стало известно, что он передумал нападать на меня здесь: без сомнения, беспокоится, что его люди откажутся идти войной против сына Цезаря. Вместо этого он со своим войском быстро движется в сторону Ближней Галлии, намереваясь вырвать эту провинцию из рук твоего друга Децима. Мой дорогой Цицерон, ты должен согласиться, что мое положение прочнее, чем мы могли мечтать в ту пору, когда встретились у тебя в Путеолах. Сейчас я ищу в Этрурии новых солдат. Они так и стекаются ко мне. И, однако, я, как всегда, остро нуждаюсь в твоих мудрых советах. Можем ли мы встретиться? Во всем мире нет человека, с которым я поговорил бы охотнее».

— Ну, — с ухмылкой спросил Цицерон, — что думаешь?

— Это очень лестно, — ответил я.

— Лестно? Да брось! Пусти в ход свое воображение. Это более чем лестно! Я думаю об этом с тех пор, как получил письмо.

После того как один из рабов помог Цицерону снять уличную одежду, тот поманил нас с Аттиком, приглашая следовать за ним в комнату для занятий, и попросил меня закрыть дверь.

— Вот что я думаю о ходе событий: если бы не Октавиан, Антоний захватил бы Рим и с нашим делом было бы покончено, — сказал он нам. — Но страх перед Октавианом заставил волка в последний миг бросить свою добычу, и теперь он крадется на север, чтобы вместо Рима пожрать Ближнюю Галлию. Если этой зимой он нанесет поражение Дециму и захватит провинцию — так, наверное, и будет, — у него появятся деньги и войско, чтобы весной вернуться в Рим и добить нас. Между ним и нами стоит один Октавиан.

Аттик недоверчиво спросил:

— Ты и вправду думаешь, что Октавиан набрал войско, собравшись защищать то, что осталось от республики?

— Нет, но разве в его интересах позволить Антонию завладеть Римом? — отозвался оратор. — Конечно нет. Сейчас Антоний — настоящий враг Октавиана, тот, кто украл его наследство и отметает его требования. Если я смогу убедить Октавиана в этом, мы еще можем спастись от несчастья.

— Возможно… Но только для того, чтобы передать республику из лап одного тирана в лапы другого, — и к тому же это будет тиран, который сам называет себя Цезарем, — заметил Аттик.

— О, я не знаю, тиран ли этот юнец… Возможно, мне удастся использовать свое влияние, чтобы удержать его на стороне добродетели — по крайней мере, пока мы не избавимся от Антония.

— Его письмо определенно подразумевает, что он будет тебя слушать, — сказал я.

— Именно, — кивнул Цицерон. — Поверь, Аттик, я мог бы показать тебе тридцать таких писем, если бы потрудился их найти: они приходили с самого апреля. Почему он так жаждет моего совета? Дело в том, что мальчику не хватает человека, которого он хотел бы видеть своим отцом: его родной отец умер, его отчим — глупец, а приемный отец оставил ему величайшее в истории наследство, но не оставил указаний, как его заполучить. Кажется, я занял место его отца, и это благословение не столько для меня, сколько для республики.

— И что же ты собираешься делать? — спросил Аттик.

— Поеду повидаться с ним.

— В Этрурию — посреди зимы, в твоем возрасте? Это ведь в сотне миль отсюда. Ты, верно, спятил!

— Но вряд ли можно ожидать, что Октавиан явится в Рим, — поддержал я Цицерона.

Тот отмахнулся от возражений Помпония:

— Значит, мы встретимся на полпути. Вилла, которую ты купил пару лет назад на озере Вольсинии, прекрасно подошла бы для этой цели. Она занята?

— Нет, но я не могу поручиться, что там удобно, — ответил Аттик.

— Это не важно. Тирон, набросай письмо Октавиану с предложением встретиться на вилле, как только он сможет туда добраться.

— Но как же сенат? — спросил Помпоний. — Как же люди, предназначенные быть консулами? У тебя нет власти, чтоб вести переговоры с кем-либо от лица республики, тем более — с главарем мятежного войска.

— В республике ни у кого больше нет власти. В том-то и дело. Власть лежит в пыли, ожидая, что кто-нибудь осмелится ее поднять. Почему бы это не сделать мне?

У Аттика не нашлось ответа, и через час к Октавиану отправилось приглашение Цицерона. Спустя три дня тревожного ожидания он получил ответ: «Ничто не доставит мне большего удовольствия, чем возможность снова увидеться с тобой. Я встречусь с тобой в Вольсинии шестнадцатого, как ты предлагаешь, если только не узнаю, что это стало для тебя неудобным. Предлагаю держать нашу встречу в тайне».

Чтобы никто не догадался о задуманном им, Цицерон настоял, чтобы мы выступили в темноте, задолго до рассвета, утром четырнадцатого декабря. Мне пришлось подкупить часовых, и те открыли нам Фонтинальские ворота. Мы знали, что нам придется сунуться в край, где царит беззаконие и рыщут отряды вооруженных людей, а потому путешествовали в закрытой повозке со множеством телохранителей и слуг.

Едва оставив позади Мульвиев мост, мы свернули налево, двинулись вдоль берега Тибра и оказались на Кассиевой дороге, по которой никогда прежде не путешествовали. К полудню мы уже поднималась в холмы. Аттик обещал мне захватывающие виды, но нас все преследовала мрачная погода, от которой Италия страдала со времени убийства Цезаря, и далекие пики поросших соснами гор были окутаны туманом. За два дня, проведенные нами в дороге, кажется, почти не развиднелось.

Прежнее возбуждение Цицерона угасло. Он вел себя тихо — что, конечно, было вовсе не в его духе, — сознавая, что от предстоящей встречи может зависеть будущее республики. К полудню второго дня, когда мы добрались до берега огромного озера и стало видно место нашего назначения, Цицерон начал жаловаться на холод. Он дрожал и дышал себе на руки, но, когда я попытался укрыть его колени одеялом, отбросил его, как раздраженный ребенок, и сказал, что он, может, и старец, но не калека.

Аттик купил виллу, на которую мы ехали, только чтобы вложить средства, и посетил ее лишь однажды. И все-таки, когда дело касалось денег, он никогда ничего не забывал и быстро вспомнил, где ее найти. Большая и полуразрушенная — часть ее относилась еще к этрусским временам — вилла стояла прямо у городских стен Вольсинии, у самой воды. Железные ворота были открыты, на влажном дворе гнили кучи опавших листьев, а терракотовые крыши покрылись черным лишайником и мхом. Лишь тонкий завиток дыма, поднимавшийся из трубы, давал знать, что дом обитаем. Видя все это безлюдье, мы решили, что Октавиан еще не прибыл. Но стоило выйти из повозки, как к нам поспешил управляющий, сказавший, что в доме нас ждет молодой человек.

Октавиан сидел в таблинуме со своим другом Агриппой и встал, когда мы вошли. Я пригляделся к нему, чтобы понять, сказались ли захватывающие перемены в судьбе на его поведении и облике, но он казался точно таким же, как раньше: тихий, скромный, настороженный, с вышедшей из употребления стрижкой и юношескими прыщами.

Он сказал, что явился без свиты, не считая возничих двух колесниц, которые отвели свои упряжки в город, чтобы там накормить и напоить коней. «Никто не знает, как я выгляжу, поэтому я предпочитаю не привлекать к себе внимания. Лучше всего прятаться на самом виду, как ты считаешь?» Он очень тепло пожал Цицерону руку, и, после того как с представлениями было покончено, Цицерон сказал:

— Я подумал, что Тирон сможет заносить на таблички все, о чем мы договоримся, и потом каждый из нас получит копию записи.

— Итак, ты уполномочен вести переговоры? — спросил Октавиан.

— Нет, но не помешало бы иметь то, что можно показать вождям сената.

— Лично я, если не возражаешь, предпочел бы, чтобы ничего не записывалось. Тогда мы сможем говорить свободнее.

Вот почему не осталось дословной записи совещания, хотя сразу же после него я составил отчет для Цицерона.

Сперва Октавиан кратко рассказал о том, что творится с войсками, как он это понимал. Он имел — или вскоре должен был получить — четыре легиона: ветеранов из Кампании, солдат, набранных в Этрурии, а также легионеров Марсова и Четвертого легионов. У Антония было три легиона, в том числе «Жаворонки», и еще один, составленный из неопытных новобранцев. Антоний двигался на Децима; тот, как он понял из донесений лазутчиков, отошел в город Мутину, где резал скот и солил мясо, готовясь к долгой осаде. Цицерон сказал, что у сената есть одиннадцать легионов в Дальней Галлии: семь под началом Лепида и четыре под началом Планка.

— Да, но они на другой стороне Альп, — заметил Октавиан, — и им нужно держать в подчинении Галлию. Кроме того, мы оба знаем, что их начальники не всегда надежны, особенно Лепид.

— Не буду с тобой спорить, — сказал Цицерон. — Все сводится к следующему: у тебя есть солдаты, но нет законной власти, а у нас есть законная власть, но нет солдат. Однако у нас с тобой есть общий враг — Антоний. И мне кажется, это может стать основой для соглашения.

— Соглашения, для заключения которого, как ты только что сказал, у тебя нет законного права, — заметил Агриппа.

— Молодой человек, поверь мне: если вы хотите договориться с сенатом, я — ваша главная надежда, — повернулся к нему Цицерон. — И позволь сказать еще кое-что: даже мне будет нелегко убедить сенаторов. Многие скажут: «Мы не для того избавились от одного Цезаря, чтобы войти в союз с другим».

— Да, — ответил Агриппа, — многие из наших скажут: «Почему мы должны сражаться, защищая тех, кто убил Цезаря? Это просто уловка, они хотят от нас откупиться до тех пор, пока не станут достаточно сильны, чтобы нас уничтожить».

Цицерон ударил по подлокотникам кресла:

— Если вы так считаете, мы напрасно предприняли это путешествие!

Он сделал движение, словно собирался встать, но Октавиан подался вперед и надавил на его плечо:

— Не так быстро, мой дорогой друг! Не стоит обижаться. Я согласен с твоим разбором. Моя единственная цель — уничтожить Антония, и я предпочел бы сделать это, имея законные полномочия от сената.

— Давай проясним вот что, — сказал Цицерон. — Ты предпочел бы сделать это, даже если бы тебе пришлось спасать Децима, того, кто заманил твоего приемного отца в смертельную ловушку? Имей в виду, есть все основания предполагать, что именно так и будет!

Октавиан в упор посмотрел на него своими холодными серыми глазами:

— Это не составит никакой трудности.

С того времени я перестал сомневаться, что Цицерон и Октавиан заключат сделку. Даже Агриппа, похоже, расслабился. Было условлено: Цицерон предложит в сенате, чтобы новому Цезарю, несмотря на его возраст, дали империй и законную власть для ведения войны против Антония. Взамен Октавиан встал бы под начало консулов. Что может произойти в отдаленном будущем, когда Антония разобьют, оставалось неясным. И, как я уже сказал, не делалось никаких записей.

Цицерон заявил:

— Ты сможешь понять, выполняю ли я свою часть сделки, знакомясь с моими речами, которые я буду тебе присылать, и решениями сената. А я по передвижениям твоих легионов пойму, выполняешь ли ты свою часть.

— На этот счет у тебя не должно быть сомнений, — ответил Октавиан.

Аттик ушел на поиски управляющего и вернулся с кувшином тускского вина и пятью серебряными чашами, которые наполнил и протянул каждому. Взволнованный Цицерон произнес речь:

— В этот день юность и опыт, оружие и тога объединились в тесном согласии, чтобы спасти государство. Отправимся же отсюда в путь, каждый к своей цели, полные решимости исполнить долг перед республикой!

— За республику! — воскликнул Октавиан и поднял свою чашу.

— За республику! — эхом отозвались все мы и выпили.

Октавиан и Агриппа вежливо отказались остаться на ночь, объяснив, что им нужно добраться до их ближайшего лагеря до темноты: на следующий день начинались сатурналии, и ожидалось, что Октавиан раздаст своим людям подарки. После множества похлопываний по спине и торжественных заверений в вечной привязанности Цицерон и Октавиан распрощались. Я до сих пор помню последние слова молодого человека:

— Твои речи и мои мечи образуют непобедимый союз.

Когда они уехали, Цицерон вышел на террасу и прогулялся под дождем, чтобы слегка успокоиться, в то время как я по привычке убрал винные чаши — и заметил, что Октавиан не выпил ни капли.

XVII

Цицерон не ожидал, что ему придется обращаться к сенату до первого дня января, когда начиналось консульство Гирция и Пансы. Но по возвращении мы обнаружили, что через два дня трибуны соберутся на срочное совещание, чтобы обсудить войну, намечавшуюся, между Антонием и Децимом, и Цицерон решил, что лучше исполнить данное Октавиану обещание как можно раньше. Поэтому рано утром он отправился в храм Конкордии — сообщить, что желает выступить. Как обычно, я пошел с ним и встал у двери, чтобы записывать его слова.

Едва разнеслась весть, что Цицерон в храме, как люди начали стекаться на форум. Сенаторы, которые в противном случае могли бы не явиться, тоже решили прийти и послушать, что скажет знаменитый оратор. Не прошло и часа, как все скамьи оказались забиты. Среди изменивших свои намерения был и Гирций, будущий консул. Он впервые за неделю поднялся с одра болезни, и, когда вошел в храм, люди, глядя на него, задохнулись от испуга. Когда-то пухлый юноша, любитель поесть, помогавший Цезарю с «Записками» и угощавший Цицерона обедом с лебедем и павлином, ссохся так, что почти напоминал скелет. Полагаю, он страдал от того, что Гиппократ, родоначальник греческой врачебной науки, называл «карцино»[153]: на его шее виднелся шрам в том месте, где недавно удалили опухоль.

Председательствовавшим трибуном был Аппулей, друг Цицерона. Он начал зачитывать указ Децима Брута: тот воспрещал Антонию входить в Ближнюю Галлию, вновь подтверждал свою решимость сохранять провинцию в подчинении сената и подтверждал, что перебросил свои войска в Мутину. Именно в этот город я много лет назад доставил письмо Цицерона к Цезарю. Мне вспомнились его крепкие стены и тяжелые ворота: многое зависело от того, сможет ли он выдержать долгую осаду со стороны более многочисленного войска Антония.

Закончив читать, Аппулей сказал:

— Через несколько дней вновь вспыхнет гражданская война. А может быть, это уже случилось. Следует решить, что нам делать. Я вызываю Цицерона, чтобы он высказал свое мнение.

Сотни людей выжидающе подались вперед, когда Цицерон встал.

— Это заседание, досточтимые граждане, как мне представляется, происходит вовремя, — заговорил он. — Чудовищная война против наших сердец и алтарей, против наших жизней и будущего уже не просто готовится, но и ведется развратным и своенравным человеком. Нет смысла дожидаться первого дня января, чтобы начать действовать. Антоний не ждет. Он уже нападает на достославного и знаменитого Децима и угрожает, выйдя из Ближней Галлии, обрушиться на нас в Риме. Он воистину сделал бы это раньше, если бы не молодой человек — вернее, почти мальчик, чей разум и чья храбрость, однако, неслыханны и почти божественны, — который собрал войско и спас государство.

Цицерон сделал паузу, чтобы собравшиеся как следует уяснили сказанное им. Сенаторы повернулись к своим соседям, желая убедиться, что поняли его правильно. Храм наполнился удивленным гулом, среди которого кое-где слышались негодующие возгласы и восторженные восклицания. Он только что сказал, что мальчик спас государство? Лишь некоторое время спустя Цицерон смог продолжить:

— Да, я так считаю, граждане, таково мое мнение: если бы не один-единственный юноша, вставший против безумца, республика была бы полностью уничтожена. Именно он — а мы сегодня вольны выражать наши взгляды только благодаря ему, — именно он должен получить от нас полномочия по защите республики, чтобы он делал это не по собственному побуждению, а благодаря вверенной нами власти.

Сторонники Антония принялись восклицать: «Нет!» и «Он тебя подкупил!» — но их крики потонули в рукоплесканиях остальных сенаторов. Цицерон показал на толпы людей:

— Разве вы не замечаете, что форум переполнен, что римляне поддерживают возвращение своих свобод? Видя нас после долгого перерыва в таком множестве, они надеются, что мы собрались как свободные люди.

Так началось то, что стало известно как Третья республика. Эта речь задала новое направление государственным делам. В ней расточались хвалы Октавиану — или Цезарю, как теперь Цицерон впервые назвал его. «Кто непорочнее этого молодого человека? Кто скромнее? Кто из юных больше его служит образцом древней чистоты?» — вопрошал он собравшихся. В речи указывалось, какой образ действий все еще может спасти республику: «Бессмертные боги дали нам этих помощников: для города — Цезаря, для Галлии — Децима». Но для уставших, измученных заботами сердец, возможно, еще важнее было то, что спустя месяцы и годы покорности эта речь вдохнула в сенаторов боевой дух.

— Сегодня впервые после долгого перерыва мы вступили во владения свободы, — говорил Цицерон. — Мы рождены для славы и для свободы. И если для нашей республики наступил роковой час, давайте, по крайней мере, вести себя как отважные гладиаторы: они встречают смерть с честью. Давайте позаботимся о том, чтобы и мы, превосходящие все прочие народы, тоже пали с достоинством, а не оказались в позорном услужении.

Эта речь возымела такое действие, что, когда Цицерон сел, большинство сенаторов тут же встали, ринулись к нему и столпились вокруг него, произнося поздравления. В ту минуту он покорил сердца всех. По просьбе оратора было внесено предложение: поблагодарить Децима за защиту Ближней Галлии, похвалить Октавиана за «помощь, храбрость и рассудительность» и пообещать ему почести, как только новоизбранные консулы созовут сенат в следующем году. Его приняли подавляющим большинством голосов. Потом, что было крайне необычно, трибуны пригласили именно Цицерона, а не действующего магистрата выйти на форум и доложить о решении сената.

Перед тем как мы отправились на встречу с Октавианом, Цицерон сказал нам, что власть в Риме лежит в пыли и ожидает, чтобы кто-нибудь ее поднял. Именно это он и сделал в тот день. Цицерон взобрался на ростру — сенаторы наблюдали за ним — и повернулся лицом к тысячам граждан.

— Это невероятное скопление народа, римляне, — взревел он, — самое многочисленное, какое я могу припомнить, вдохновляет меня на то, чтобы защищать республику, и дает надежду на возвращение ее былой славы! Могу сказать вам, что сенат только что поблагодарил Гая Цезаря, который охранял и охраняет государство и вашу свободу!

Пронеслась могучая волна рукоплесканий.

— Я предлагаю, — прокричал Цицерон, силясь, чтобы его услышали, — я предлагаю вам, римляне, поприветствовать этого благороднейшего молодого человека, рукоплеща ему как можно жарче! Божественные и бессмертные почести причитаются ему за божественные и бессмертные услуги! Вы сражаетесь, римляне, против врага, с которым невозможно мирное соглашение. Антоний — не просто подлый преступник, это чудовищное дикое животное. Вопрос не в том, как мы будем жить, но в том, будем ли мы жить вообще или погибнем в муках и бесчестии! Что до меня, я не пожалею ради вас никаких усилий. Сегодня мы впервые после долгого перерыва, по моему совету и по моей просьбе, загорелись надеждой на свободу!

С этими словами оратор сделал шаг назад, давая понять, что речь закончена. Все взревели и одобрительно затопали ногами. В государственной деятельности Цицерона начался последний и самый славный отрезок.

Распознав свою скоропись, я записал обе речи, и писцы вновь стали работать сообща — каждый копировал какую-либо часть. Речи были вывешены на форуме и отправлены Бруту, Кассию, Дециму и другим выдающимся защитникам республики. Само собой, список получил и Октавиан, который сразу же прочитал речь и ответил в течение недели:

От Гая Цезаря его другу и наставнику Марку Цицерону — привет.

Твоя последняя филиппика доставила мне огромное наслаждение. «Непорочный»… «Скромный»… «Чистый»… «Божественные услуги»… У меня горят уши! Нет, вправду, не стоит преувеличивать, ведь я могу только разочаровать тебя! Мне бы очень хотелось поговорить с тобой о тонкостях ораторского искусства — я знаю, сколь многому могу у тебя научиться и в этом деле, и в других. Итак — вперед! Как только я получу от тебя известие, что мое войско признано законным и у меня есть полномочия для ведения войны, я двину свои легионы на север, чтобы ударить по Антонию.

Теперь все с тревогой ожидали следующего заседания сената, которое должно было состояться в первый день января. Цицерон беспокоился, считая, что они зря тратят драгоценное время:

— Самое важное в государственных делах — не останавливаться.

Он отправился повидаться с Гирцием и Пансой и долго убеждал их назначить заседание на более ранний срок, но те отказались, говоря, что у них нет для этого законных полномочий. И все-таки Цицерон полагал, что оба доверяют ему и что они втроем выступают заодно. Но когда с наступлением нового года на Капитолии, по обычаю, состоялись жертвоприношения и сенаторы удалились в храм Юпитера, чтобы обсудить положение в государстве, Цицерона ждало ужасное потрясение. И Панса, который руководил собранием и произнес вступительную речь, и Гирций, выступавший за ним, выразили надежду, что, несмотря на угрожающее положение, с Антонием все еще можно уладить дело миром. Не это хотел услышать Цицерон!

Он ожидал, что будет выступать следующим, как старейший из бывших консулов, и поэтому встал. Но Панса вызвал вместо него своего тестя Квинта Калена, старого приверженца Клодия и закадычного друга Антония. Калена не выбирали в консулы — его назначил на эту должность диктатор. То был приземистый, дородный человек с телосложением кузнеца. Плохой оратор, он тем не менее говорил прямо, и его слушали с уважением.

— Это противостояние, — сказал он, — премудрый и знаменитый Цицерон изобразил как войну между республикой, с одной стороны, и Марком Антонием — с другой. Но это неправильно, граждане. Это война между тремя сторонами: Антонием, которого это собрание и народ назначили наместником Ближней Галлии, Децимом, который отказывается подчиняться Антонию, и мальчиком, который набрал личное войско и стремится заполучить все, что сможет. Из этих троих я знаю Антония и благоволю к нему. Может, мы должны предложить ему возмещение — наместничество в Дальней Галлии? Но если для вас это чересчур много, я предлагаю, чтобы мы, по крайней мере, не примыкали ни к одной стороне.

Когда он сел, Цицерон снова поднялся, но Панса опять сделал вид, что не замечает этого, и вызвал Луция Кальпурния Пизона, бывшего тестя Цезаря, которого Цицерон, естественно, тоже считал своим союзником. Пизон произнес длинную речь, суть которой заключалась в том, что он всегда считал Антония опасным для государства и до сих пор так считает, однако, пережив последнюю гражданскую войну, не имеет желания видеть еще одну и полагает, что сенат должен в последний раз попытаться закончить дело миром, направив к Антонию посланников с предложением соглашения.

— Я полагаю, что он должен отдаться на волю сената и народа, прекратить осаду Мутины и вернуть свое войско на итальянский берег Рубикона, но не ближе чем на двести миль к Риму, — заявил Кальпурний. — Если он это сделает, даже сейчас, когда все зашло так далеко, войну можно предотвратить. Но если он не сделает этого и начнется война, у всего мира не будет сомнений, кто повинен в ней.

Когда Пизон закончил, Цицерон даже не потрудился встать. Он сидел, опустив голову на грудь и сердито глядя в пол. Следующий оратор, Публий Сервилий Ватия Исаврик, также был предполагаемым союзником: он выдал множество общих мест и резко высказался об Антонии, но еще резче — об Октавиане. Через свою жену он был родственником Брута и Кассия и заговорил о том, что было на уме у многих:

— С тех пор как Октавиан появился в Италии, он произносил самые свирепые речи, в которых клялся отомстить за своего так называемого отца, предав его убийц суду. Эти речи угрожают безопасности известнейших людей в государстве. С ними советовались насчет почестей, которые предлагают оказать приемному сыну Цезаря? Кто может поручиться, что, если мы сделаем этого честолюбивого и незрелого юнца «мечом и щитом сената», как предлагает благородный Цицерон, он не обрушит свой меч на нас?

Эти пять выступлений, сделанных после торжественного открытия, заняли весь короткий январский день, и Цицерон вернулся домой, так и не произнеся подготовленной им речи.

— Мир! — Он словно выплюнул это слово. В прошлом Цицерон всегда стоял за мир, но теперь это было не так. Он негодующе выставил подбородок, горько жалуясь на консулов: — Эти двое… что за бесхребетные посредственности! Сколько часов я провел, втолковывая им, как нужно выступать… И зачем? Уж лучше бы меня наняли, чтобы я научил их здраво мыслить!

Что же касается Калена, Пизона и Исаврика, то они, по мнению Цицерона, были «пустоголовыми миротворцами», «трусливыми сердцами», «уродцами республики» и еще много кем, — спустя некоторое время я перестал записывать его оскорбления.

Выпустив пар, Цицерон удалился в комнату для занятий, где переписал свою речь, и на следующее утро отбыл, чтобы присутствовать при продолжении прений, наподобие военного корабля в полном боевом порядке.

С самого начала заседания он стоял, показывая, что ожидает вызова и ответ «нет» его не устроит. Видя это, сторонники Цицерона начали выкрикивать его имя. Пансе оставалось лишь дать понять знаками, что Цицерон может выступить.

— Ничто и никогда, граждане, — начал Цицерон, — не казалось мне столь запоздалым, как наступление этого нового года и вместе с ним — это заседание сената. Мы ждали… Но те, кто ведет войну против республики, не ждали. Марк Антоний желает мира? Тогда пусть сложит оружие. Пусть попросит мира. Пусть умоляет нас о пощаде. Но отправить посланцев к человеку, которому вы тринадцать дней назад вынесли самый суровый и жестокий приговор, — если я могу говорить откровенно, то это безумие!

Один за другим Цицерон разбивал доводы своих противников; его слова казались камнями, выпускаемыми из могучей баллисты. Антоний, сказал он, не имеет права быть наместником Ближней Галлии: он протолкнул свой закон на собрании, состоявшемся в грозу и не имеющем законной силы. Он — подделыватель указов. Он — вор. Он — предатель. Отдать Антонию Дальнюю Галлию — значит дать ему доступ к «движущей силе войны — неисчерпаемым деньгам». Нелепая мысль!

— И к такому человеку, всеблагие небеса, мы с радостью отправляем посланников? Он никогда не подчинится ничьим посланникам! Мне известно, насколько он безумен и высокомерен. Но время между тем будет потеряно. Приготовления к войне будут вестись не спеша — они уже затянулись из-за медлительности и проволочек. Если бы мы действовали быстрее, сейчас нам вообще не пришлось бы воевать. Любое зло легко сокрушить при рождении, но, если дать ему укорениться, оно непременно наберет силу. Поэтому я предлагаю, граждане, не отправлять посланников. Я говорю, что вместо этого следует объявить чрезвычайное положение, закрыть суды, надеть военную одежду, начать набор солдат, отменив любые поблажки во всем Риме и всей Италии, и объявить Антония врагом отечества…

Окончание потонуло в громе внезапных рукоплесканий и топанье ног, но Цицерон продолжал говорить сквозь шум:

— Если мы сделаем все это, он почувствует, что начал войну против государства. Почувствует силу и мощь единого сената. Он говорит, что это война партий. Каких партий? Войну развязали не какие-то партии, а он один! А теперь я перехожу к Гаю Цезарю, к которому мой друг Исаврик относится так насмешливо и подозрительно. Не живи этот юноша на земле, кто из нас смог бы сейчас жить? Какой бог даровал римскому народу этого посланного небесами мальчика? Его защита разрушила тиранию Антония. Поэтому позвольте вручить Цезарю необходимую власть, без которой невозможно управлять военными делами, набирать войско, вести войну. Позвольте ему быть пропретором со всей возможной полнотой власти. Он — наша надежда на свободу. Я знаю этого юношу. Для него нет ничего дороже республики, нет ничего важнее вашей власти, нет ничего более желанного, чем мнение достойных людей, нет ничего милее подлинной славы. Я даже рискну дать вам слово, граждане, — вам и римскому народу: я обещаю, ручаюсь, торжественно заверяю, что Гай Цезарь всегда будет таким же гражданином, как сегодня! Именно о таком гражданине мы бы сейчас всеми силами молились и такого желали бы иметь.

Его речь и в особенности его ручательство изменили все. Полагаю, можно сказать — редкая похвала для речи! — что, если бы Цицерон не произнес свою пятую филиппику, история пошла бы по-другому, потому что мнения в сенате разделились почти поровну и, пока он не заговорил, перевес был на стороне Антония. Его слова положили конец этому, и сенаторы стали отдавать голоса в пользу войны. Цицерон мог бы победить по каждому вопросу, вынесенному на голосование, если бы трибун по имени Сальвий не воспользовался своим правом вето, отсрочив дебаты до четвертого дня и дав жене Антония, Фульвии, возможность появиться у дверей храма и умолять о снисходительности. Ее сопровождали маленький сын — тот, которого посылали на Капитолий как заложника, — и Юлия, пожилая мать Антония, двоюродная сестра Юлия Цезаря, которой восхищались из-за ее благородного поведения. Все были одеты в черное и выступили до крайности трогательно: представители трех поколений, идущие по залу сената с умоляюще стиснутыми руками. Каждый сенатор сознавал, что, если Марка Антония назовут врагом общества, все его имущество будет изъято, а его близких вышвырнут на улицу.

— Избавьте нас от этого унижения, — выкрикнула Фульвия, — умоляем!

Антония не удалось объявить врагом отечества. Зато сенаторы постановили отправить посланников, чтобы в последний раз предложить ему мир. Однако все остальное было решено так, как предлагал Цицерон: войско Октавиана узаконили и объединили с легионами Децима под штандартом сената, самого Октавиана сделали сенатором, несмотря на его юность, и наградили также пропреторством с империем, а на будущее возраст, требуемый для консулов, снизили на десять лет (но и при этом Октавиан мог быть избран лишь через тринадцать лет). Верность Планка и Лепида купили, утвердив первого консулом на следующий год и удостоив второго позолоченной конной статуи на ростре. Было также приказано немедленно начать набор новых солдат и ускорить военные приготовления в Риме и по всей Италии.

И вновь трибуны попросили Цицерона, а не консулов передать решения сената тысячам собравшихся на форуме. Когда он сказал, что к Антонию будут отправлены посланники, раздался всеобщий стон. Цицерон воздел обе руки, успокаивая их:

— Полагаю, римляне, вы отвергаете эти меры так же, как и я, и не без оснований. Но я призываю вас к терпению. Я сделаю перед вами сейчас то, что сделал раньше в сенате. Я предсказываю, что Марк Антоний не подчинится посланникам, станет опустошать плодородные земли, начнет осаждать Мутину и наберет еще солдат. Я не боюсь, что, узнав о сказанном мной, он изменит свой замысел и пообещает повиноваться сенату, чтобы опровергнуть мои слова, — для этого он зашел слишком далеко. Мы потеряем драгоценное время, но не бойтесь: в конце концов мы одержим победу. Другие народы могут сносить рабство, но драгоценнейшее достояние римского народа — свобода.

Посланники, призванные добиться мира, отправились в путь с форума на следующий день, и Цицерон нехотя пошел пожелать им доброго пути. Для переговоров выбрали трех бывших консулов: Луция Пизона, который сам предложил их и не мог отказаться, Марка Филиппа, отчима Октавиана, чье участие Цицерон назвал «отвратительным и постыдным», и Сервия Сульпиция, старого друга Цицерона, настолько слабого здоровьем, что Цицерон умолял его передумать:

— Придется проделать двести пятьдесят миль посреди зимы, вокруг будут снега, волки и разбойники, а единственное удовольствие в конце пути — оказаться в военном лагере! Мой дорогой Сервий, молю тебя: сошлись на свою болезнь, и пусть они найдут кого-нибудь другого!

— Ты забываешь, что при Фарсале я был рядом с Помпеем, — возразил тот. — Я стоял и наблюдал, как истребляют лучших людей государства. Я сослужу свою последнюю службу республике, попытавшись не допустить, чтобы это случилось снова.

— Твои порывы, как всегда, благородны, но ты не смотришь на вещи здраво. Антоний рассмеется вам в лицо. Все, чего ты добьешься своими страданиями, — поможешь затянуть войну.

Сервий грустно посмотрел на Цицерона:

— Что сделалось с моим старым другом, который ненавидел военное дело и любил книги? Я порядком скучаю по нему. И явно предпочитаю его подстрекателю, который разжигает у толпы жажду крови.

С этими словами он неуклюже забрался в свои носилки и вместе с другими начал долгое путешествие.

Пока римляне ожидали вестей от посланников, подготовка к войне замедлилась и шла кое-как, о чем и предупреждал Цицерон. Хотя по всей Италии набирали солдат для новых легионов, теперь, когда непосредственная угроза вроде бы миновала, не было особого смысла спешить. Между тем сенат мог рассчитывать только на два легиона, которые встали лагерем рядом с Римом и заявили, что стоят за Октавиана, — Марсов и Четвертый. С разрешения Октавиана оба отправились на север под началом одного из консулов — вызволять Децима.

В соответствии с законом, военачальника выбирали по жребию, который — жестокая насмешка! — выпал больному Гирцию. Глядя, как тот, облаченный в красный плащ, похожий на призрак, с трудом поднимается по ступеням Капитолия, чтобы принести в жертву Юпитеру белого быка, а затем уехать на войну, Цицерон исполнился дурных предчувствий.

Прошел почти месяц, прежде чем городской глашатай возвестил, что посланники возвращаются, приближаясь к Риму. Панса созвал сенат, чтобы в тот же день выслушать их доклад. Только двое из них вошли в храм — Кальпурний Пизон и Марк Филипп. Пизон встал и мрачно объявил, что доблестный Сервий не успел добраться до стана Антония, скончавшись от изнеможения. Поскольку до Рима было далеко, а зимнее путешествие — дело долгое, пришлось сжечь его тело на месте, вместо того чтобы доставить домой.

— Должен сказать, граждане, мы обнаружили, что Антоний окружил Мутину множеством мощных осадных орудий и все то время, что мы провели в его лагере, забрасывал город снарядами, — сказал затем Кальпурний. — Он не позволил нам пройти через его порядки и поговорить с Децимом. Что же касается условий, которые нас уполномочили предложить, то он отверг их и выдвинул свои.

Пизон извлек письмо и начал читать:

— Он откажется от притязаний на наместничество в Ближней Галлии, только если ему взамен отдадут на пять лет Дальнюю Галлию вкупе с начальствованием над войском Децима, что доведет его военные силы до шести легионов. Он требует узаконить все указы, которые он издал от имени Цезаря, прекратить расследование исчезновения городской казны из храма Опс, дать прощение его сторонникам и, наконец, заплатить его солдатам то, что им причитается, а также вознаградить их землей.

Кальпурний свернул свиток и сунул его в рукав.

— Мы сделали все, что могли, граждане. Не скрою, я разочарован. Боюсь, этому собранию следует признать, что республика и Марк Антоний находятся в состоянии войны.

Цицерон встал, но Пизон вновь предложил своему тестю Калену выступить первым. Тот сказал:

— Я считаю предосудительным слово «война». Напротив, я уверен, что у нас, граждане, есть основание для почетного мира. Я высказался в этом сенате за то, чтобы предложить Антонию Дальнюю Галлию. И я рад, что он согласился. Все наши главные цели достигнуты. Децим остается наместником, мутинцы избавлены от дальнейших невзгод, римляне не поднимают руку на римлян. Судя по тому, как качает головой Цицерон, ему не нравится то, что я говорю. Он — несдержанный человек. Более того, скажу, что он — несдержанный старик. Разрешите напомнить ему, что среди тех, кто погибнет на новой войне, не будет людей нашего возраста. Погибнут его сын, и мой сын, и ваши, граждане, — и твой, и твой тоже. — он указал кое на кого из сенаторов. — Я считаю, что следует заключить перемирие с Антонием и мирно уладить наши разногласия по примеру наших доблестных сотоварищей, Пизона, Филиппа и покойного Сервилия.

Речь Калена приняли тепло. Стало ясно, что у Антония все еще есть сторонники в сенате, в том числе и его легат Котила, по прозвищу Коротышка, посланный в Рим, чтобы следить за настроениями в городе. Пока Панса вызывал одного оратора за другим — в том числе дядю Антония, Луция Цезаря, который сказал, что чувствует себя обязанным защищать племянника, — Котила на виду у всех записывал их слова, видимо, для того, чтобы передать своему хозяину. Это причиняло всем странное беспокойство, и в конце дня большинство собравшихся, включая Пансу, проголосовали за изъятие из законопредложения слова «война», заменив его «беспорядками».

Панса не вызывал Цицерона до следующего утра, но это снова обернулось к выгоде последнего. Он выступал в обстановке напряженного ожидания и, кроме того, смог подвергнуть нападкам доводы предыдущих ораторов. Начал он с Луция Цезаря:

— Он говорит, что проголосовал так из-за семейных уз. Он — дядя. Согласен. А вы, остальные, тоже дяди?

Цицерон вновь заставил собравшихся рассмеяться. А едва разрыхлив, так сказать, почву, он обрушил на них поток брани и насмешек.

— На Децима нападают — это не война. Мутину осаждают — но даже это не война. Галлию разоряют — что может быть более мирным? Граждане, это невиданная доселе война! Мы защищаем храмы бессмертных богов, наши стены, наши дома и неотъемлемые права римского народа, алтари, очаги, гробницы наших предков, защищаем наши законы, суды, свободу, жен, детей, отечество… Марк Антоний же сражается, чтобы разрушить все это и разграбить республику. Кален, отважный и стойкий гражданин, мой друг, напоминает мне о преимуществах мира. Но я спрашиваю тебя, Кален: что ты имеешь в виду? Ты называешь рабство миром? Идет жестокое сражение. Мы послали трех виднейших сенаторов, чтобы в него вмешаться. Антоний с презрением оттолкнул их. Однако ты неизменно защищаешь его! Какое бесчестье вчера постигло нас! «Что, если мы заключим перемирие?» Перемирие? В присутствии посланников, буквально у них на глазах, он бил по Мутине из своих орудий. Он показал им свои осадные работы и укрепления. Осада не прекращалась ни на мгновение, несмотря на приезд посланников. Отправить послов к этому человеку? Заключить мир с ним? Я скажу скорее с печалью, чем с упреком: мы брошены, граждане, брошены нашими вождями. Каких уступок мы не делали Котиле, посланцу Марка Антония? Мы должны были закрыть для него ворота города, а вместо этого открыли для него этот храм. Он явился в сенат. Он записывает, как вы проголосовали, заносит на таблички все, что вы сказали. Даже обладатели высших должностей заискивают перед ним, забывая о собственном достоинстве. О, бессмертные боги! Где древний дух наших предков? Пусть Котила вернется к своему начальнику, но при условии, что он никогда больше не покажется в Риме.

Сенаторы были ошеломлены. Никто не стыдил их так после Катона. В конце концов Цицерон выдвинул новое предложение: сражающимся на стороне Антония дадут срок до мартовских ид, чтобы сложить оружие. После этого любой, кто продолжит служить под его началом или присоединится к нему, будет считаться предателем.

Предложение приняли подавляющим большинством голосов. Итак, ни перемирия, ни мира, ни сделки. Цицерон получил свою войну.

День или два спустя после первой годовщины убийства Цезаря — обстоятельство, оставшееся незамеченным, если не считать возложения цветов на его могилу, — Панса, вслед за своим сотоварищем Гирцием, отправился сражаться. Консул ускакал с Марсова поля во главе четырех легионов — почти двадцать тысяч человек, набранных со всей Италии.

Цицерон вместе с остальными сенаторами наблюдал за тем, как они шагают мимо. Это было войском скорее по названию, чем на деле. Легионы по большей части состояли из зеленых новобранцев — крестьян, конюхов, пекарей, портомоев, — едва умевших держать строй. Сила их была символической: республика вооружалась против узурпатора Антония.

Поскольку оба консула отсутствовали, старшим из оставшихся в Риме магистратом был городской претор Марк Корнут — воин, выбранный Цезарем за верность и благоразумие. Теперь оказалось, что он обязан руководить сенатом, будучи почти несведущим в государственных делах. Вскоре он полностью доверился Цицерону, который, таким образом, в возрасте шестидесяти трех лет стал истинным правителем Рима — впервые с тех пор, как был консулом двадцать лет тому назад. Именно Цицерону все наместники посылали свои доклады, именно он решал, когда должен собраться сенат, и назначал на главные должности, именно его дом целый день был набит просителями.

Он послал Октавиану веселое известие о своем возвращении: «Не думаю, что похвастаюсь, если скажу: ничто не происходит в городе без моего одобрения. Воистину, это лучше консульства, ибо никто не знает, где начинается и где кончается моя власть. Чтобы случайно не оскорбить меня, все советуются со мной обо всем. Если подумать, это даже лучше диктаторства; когда что-то идет не так, никто не винит меня! Вот доказательство того, что никто никогда не должен принимать блеск законной должности за настоящую власть: еще один отеческий совет, данный ради твоего блистательного будущего, мой мальчик, преданным старым другом и наставником».

Октавиан ответил на письмо в конце марта, сообщив, что держит свое обещание: его почти десятитысячное войско свернуло лагерь к югу от Бононии, близ Эмилиевой дороги, и двигалось на соединение с легионами Гирция и Пансы, дабы снять осаду с Мутины. «Я отдаюсь под начало консулов. Мы ожидаем, что в ближайшие две недели состоится великая битва с Антонием. Обещаю, что попытаюсь выказать столько же доблести на поле боя, сколько ты выказываешь в сенате. Как говорили спартанские воины? „Вернусь со щитом или на щите“».

Примерно в то же время до Цицерона дошли вести о событиях на востоке. От Брута, пребывавшего в Македонии, он узнал, что Долабелла, двигаясь в Сирию во главе небольшого отряда, добрался до Смирны на восточном побережье Эгейского моря, где его встретил Требоний, наместник Азии. Требоний обошелся с ним довольно учтиво и даже позволил ему продолжить путь. Но той же ночью Долабелла повернул обратно, вошел в город, захватил наместника спящим и два дня и две ночи усиленно пытал его, пустив в ход бичи, дыбу и раскаленное железо, чтобы тот сказал, где находится казна. После этого по распоряжению Долабеллы Требонию сломали шею. Ему отрезали голову, и солдаты Корнелия пинали ее по улицам туда-сюда, пока вконец не разбили, а тело несчастного было изуродовано и выставлено на всеобщее обозрение. Долабелла будто бы сказал:

— Так погиб первый из тех, кто убил Цезаря. Первый, но не последний.

Останки Требония на корабле были доставлены в Рим и подвергнуты изучению, чтобы подтвердить обстоятельства смерти, а затем переданы родственникам для сожжения. Его жуткая участь спасительно подействовала на Цицерона и остальных вождей республики. Теперь они знали, что их ожидает, если они попадут в руки врагов, особенно после того, как Антоний послал консулам открытое письмо, говоря о своей поддержке Долабеллы и выражая восхищение судьбой Требония: «То, что этот преступник понес наказание, — повод для радости»

Цицерон вслух зачитал это письмо сенаторам, и те укрепились в своей решимости не идти на переговоры. Долабеллу объявили врагом отечества. Цицерон был особенно потрясен тем, что его бывший зять выказал подобную жестокость. Впоследствии он горько жаловался мне:

— Только подумать, что это чудовище обитало под моей крышей и делило постель с моей бедной дочерью, только подумать, что мне действительно нравился этот человек… Кто знает, какие звери скрыты в близких нам людям?

Напряжение, владевшее им в начале апреля, когда он ожидал вестей из Мутины, было неописуемым. Сперва пришли хорошие новости. После нескольких месяцев молчания Кассий наконец сообщил, что полностью властвует над Сирией, что все участники противостояния — цезарианцы, республиканцы и последние оставшиеся помпеянцы — стекаются к нему и что он собрал войско численностью не мене одиннадцати легионов.

«Я хочу, чтобы ты и твои друзья в сенате знали, что вы имеете сильную поддержку и можете всецело отдаваться защите государства», — заверял он Цицерона.

Бруту также сопутствовал успех: он создал в Македонии еще пять легионов — около двадцати пяти тысяч человек. Юный Марк был с ним, набирая и обучая конников. «Твой сын блестяще выделяется своей хлопотливостью, стойкостью, упорным трудом и великодушием — одним словом, всевозможными добродетелями», — написал Цицерону Юний.

Но потом начали приходить более тревожные сообщения. После четырех с лишним месяцев осады, которой подвергалась Мутина, Децим оказался в отчаянном положении. Он мог связываться с внешним миром только с помощью почтовых голубей, и несколько выживших птиц принесли вести о голоде, болезнях и упадке духа. Лепид тем временем подвел свои легионы ближе к месту надвигавшейся битвы с Антонием и побуждал Цицерона и сенат рассмотреть новое предложение о мирных переговорах.

Наглость этого слабого и высокомерного человека привела Цицерона в такую ярость, что он продиктовал мне письмо, которое было отправлено тем же вечером: «Цицерон шлет Лепиду привет. Радуюсь, что ты жаждешь установления мира среди граждан. Если ты отделяешь его от рабства, то ты проявишь заботу и о государстве, и о своем достоинстве; но если нет, то знай, что все здравомыслящие настроены так, что предпочитают смерть. Поэтому ты поступишь разумнее, по крайней мере по моему мнению, если не будешь вмешиваться в это умиротворение, которое не находит одобрения ни у сената, ни у народа, ни у кого бы то ни было из честных»[154].

Цицерон трезво смотрел на вещи. В городе и сенате все еще были сотни сторонников Антония. Он знал: если Децим сдастся или Гирций, Панса и Октавиан будут побеждены, его первого схватят и убьют. Из предосторожности Цицерон приказал двум из трех легионов, размещенных в Африке, вернуться домой, чтобы защищать Рим. Но они не могли появиться в городе раньше середины лета.

На двенадцатый день апреля положение стало отчаянным. Ранним утром Корнут, городской претор, поспешно взошел на холм; с ним был гонец, которого Панса отправил шесть дней тому назад. Лицо Корнута было мрачным.

— Перескажи Цицерону, — обратился он к своему спутнику, — то, что сейчас сообщил мне.

Гонец дрожащим голосом сказал:

— Вибий Панса с сожалением сообщает о страшном поражении. Войско Марка Антония неожиданно напало на его легионы у селения Галльский форум. Сразу же сказался недостаток опыта у наших людей. Строй нарушился, и началась всеобщая резня. Консул сумел спастись, но он ранен.

Лицо Цицерона посерело.

— А Гирций и Цезарь? От них есть известия? — спросил он поспешно.

— Никаких, — ответил Корнут. — Панса направлялся в их лагерь, но на него напали прежде, чем он смог с ними соединиться.

Цицерон застонал.

— Должен ли я созвать сенат? — спросил претор.

— Всеблагие боги, нет! — Цицерон обратился к гонцу: — Скажи мне правду — еще кто-нибудь в Риме знает об этом?

Гонец понурил голову:

— Сперва я отправился в дом консула. Там был его тесть.

— Кален! — воскликнул Цицерон.

— К несчастью, он все знает, — хмуро сказал Корнут. — Сейчас он в портике Помпея, где был сражен Цезарь, — рассказывает всем, кто хочет слушать, что мы расплачиваемся за нечестивое убийство. Он обвиняет тебя в намерении стать диктатором. Полагаю, он собрал вокруг себя немало народа.

— Мы должны вывести тебя из Рима, — сказал я Цицерону.

Тот решительно покачал головой:

— Нет-нет! Это они предатели, а не я. Будь они прокляты, я не убегу! Найди Аппулея, — быстро приказал он городскому претору, словно тот был его главным управляющим. — Вели ему созвать народное собрание, а потом приходи за мной. Я буду говорить с людьми. Мне нужно укрепить их силу духа. Следует напомнить им, что во время войны всегда бывают плохие вести. А тебе, — обратился он к гонцу, — лучше не говорить больше ни слова, ни единой живой душе, иначе я закую тебя в цепи.

Я никогда не восхищался Цицероном больше, чем в тот день, когда он заглянул в лицо своей судьбе. Он отправился в комнату для занятий, чтобы составить речь, а я тем временем наблюдал с террасы, как форум заполняется гражданами. У паники есть собственные законы, и с течением лет я понял их. Люди бегали от одного оратора к другому, кучки собирались и распадались. Иногда общественное место полностью пустело. Это походило на пылевое облако, которое ветер носит и крутит перед началом бури.

Аппулей поднялся на холм, как его просили, и я ввел его в дом, чтобы он повидался с Цицероном. Он доложил, что ходят разговоры о наделении Цицерона властью диктатора. Конечно, то была хитрость — уловка, призванная дать предлог для его убийства. Тогда антонианцы сделали бы то же самое, что Брут и Кассий: захватили бы Капитолий и попытались удержать его до появления Антония.

— Ты ручаешься за мою безопасность, если я спущусь, чтобы обратиться к народу? — спросил Цицерон у Аппулея.

— Полностью ручаться я не могу, — признался тот, — но мы можем попытаться.

— Пошли столько охранников, сколько сможешь. Дай мне один час на подготовку.

Трибун ушел, и, к моему удивлению, Цицерон объявил, что примет ванну, побреется и переоденется в чистое.

— Позаботься о том, чтобы все это записать, — сказал он мне. — Это будет хорошим концом для твоей книги.

Он ушел вместе со своими рабами-прислужниками, а когда вернулся через час, Аппулей успел собрать на улице сильный отряд, состоявший в основном из гладиаторов, а также из трибунов и их помощников. Цицерон напряг плечи, дверь открыли, и он уже собрался шагнуть через порог, когда ликторы городского претора поспешно прошли по дороге, расчищая путь для Корнута. Тот держал в руках донесение. Лицо его было мокрым от слез. Слишком запыхавшийся и взволнованный, чтобы говорить, он сунул письмо в руки Цицерону.

Гирций шлет привет Корнуту!

Под Мутиной. Пишу второпях. Благодарение богам, в этот день мы исправились после прошлого несчастья и одержали великую победу над врагом. То, что потеряно в полдень, возвращено на закате. Я привел двадцать когорт Четвертого легиона, чтобы выручить Пансу, и ударил по людям Антония, когда те преждевременно праздновали успех. Мы захватили два орла и шестьдесят штандартов. Антоний и остатки его войска отступили в свой лагерь, где были окружены. Теперь его черед изведать, что такое сидеть в осаде. Он потерял большую часть своих ветеранов, у него осталась только конница. Его положение безнадежно. Мутина спасена. Панса ранен, но должен поправиться.

Да здравствуют сенат и народ Рима!

Расскажи Цицерону.

XVIII

За этим последовал величайший день в жизни Цицерона — триумф, давшийся ему куда тяжелее, чем победа над Верресом, круживший голову сильнее, чем победа на консульских выборах, обрадовавший больше поражения, нанесенного Катилине, более судьбоносный, чем возвращение из изгнания. Все это меркло в сравнении со спасением республики.

«Именно в тот день я получил величайшую награду за свои большие труды и частые бессонные ночи, — писал он Бруту. — Ко мне стеклось такое множество людей, какое вмещает наш город; проводив меня в самый Капитолий, они возвели меня при величайших кликах и рукоплесканиях на ростры»[155].

Этот миг был тем слаще, что ему предшествовало горчайшее отчаяние.

— Это ваша победа! — прокричал Цицерон с ростры тысячам людей на форуме.

— Нет! — закричали они в ответ. — Это твоя победа!

На следующий день Цицерон предложил в сенате, чтобы Пансу, Гирция и Октавиана почтили — беспримерный случай — пятидесятидневными благодарственными молебствиями и чтобы в честь павших воздвигли памятник:

— Коротка жизнь, данная природой, но память о жизни, принесенной в жертву не напрасно, вечна.

Ни один из врагов не осмелился ему перечить: они или не явились на заседание, или послушно проголосовали так, как он сказал. Всякий раз, стоило Цицерону шагнуть за порог, слышались громкие приветственные возгласы. Он был на вершине славы. Все, что ему теперь требовалось, — это подтверждение того, что Антоний мертв.

Неделю спустя пришло послание от Октавиана:

От Гая Цезаря его другу Цицерону — привет!

Я кое-как пишу это при свете лампы в своем лагере, вечером двадцать первого. Я хотел первым рассказать тебе, что мы одержали вторую великую победу над врагом. В течение недели мои легионы, в тесном союзе с доблестным Гирцием, проверяли защиту лагеря Антония в поисках слабых мест. Прошлой ночью мы нашли подходящее место и нынче утром ударили. Битва была кровавой и упорной, потери — огромными. Я находился в самой гуще боя. Моего знаменосца убили рядом со мной. Я вскинул орла на плечо и понес. Это сплотило наших людей. Децим, видя, что настал решающий миг, вывел наконец свои силы из Мутины и присоединился к сражению. Большая часть войска Антония уничтожена. Сам негодяй вместе со своей конницей бежал и, судя по направлению его бегства, собирается перевалить через Альпы.

Пока я говорил о замечательном, но теперь должен приступить к трудной части своего рассказа. Гирций, несмотря на слабеющее здоровье, с огромным воодушевлением вторгся в самое сердце вражеского стана и добрался до шатра Антония, но был сражен смертельным ударом меча в шею. Я вынес тело и верну его в Рим, где, уверен, вы позаботитесь о том, чтобы он получил почести, подобающие отважному консулу.

Напишу снова, когда смогу. Может быть, ты расскажешь его сестре.

Закончив читать, Цицерон передал мне письмо, после чего сжал кулаки, свел их вместе и поднял глаза к небесам:

— Благодарение богам, что я живу в эту минуту!

— Но Гирция жаль, — добавил я. Мне вспомнились все те обеды под звездами Тускула, на которых он был.

— Верно… Я очень огорчен, — кивнул Цицерон. — И все-таки насколько лучше гибель в сражении, быстрая и славная, чем медленная и жалкая смерть от болезни. Эта война ожидала героя. Я займусь воздвижением статуи Гирция на пустующем постаменте.

Тем утром Цицерон захватил письмо Октавиана в сенат, намереваясь прочесть его вслух, произнести «славословие, чтобы покончить со славословиями» и предложить устроить Гирцию государственные похороны. То, что Цицерон так легко перенес потерю консула, показывало, в каком жизнерадостном настроении он пребывал. На ступенях храма Конкордии Цицерон повстречал городского претора, тоже только что явившегося туда. Сенаторы вливались в храм, чтобы занять свои места. Были совершены ауспиции.

Корнут ухмылялся.

— Судя по твоему виду, я догадываюсь, что ты тоже слышал новости об окончательном поражении Антония? — спросил он Цицерона.

— Я в восторге. Теперь мы должны позаботиться о том, чтобы негодяй не спасся, — ответил тот.

— О, поверь старому солдату — у нас более чем достаточно людей, чтобы перерезать ему путь! Однако жаль, что это стоило нам жизни консула.

— Воистину… Скверное дело.

Они начали бок о бок подниматься по ступеням ко входу в храм.

— Думаю, я прочту надгробную речь, если ты не возражаешь, — сказал Цицерон.

— Конечно, хотя Кален уже спросил меня, не может ли он кое-что сказать.

— Кален!.. А какое он имеет к этому отношение?

Корнут остановился и удивленно повернулся к Цицерону:

— Ну, поскольку Панса был его зятем…

— О чем ты? — удивился оратор. — Ты все неправильно понял. Панса не погиб, погиб Гирций.

— Нет-нет! Панса, уверяю тебя! Прошлой ночью я получил послание от Децима. Посмотри.

И Марк Корнут отдал Цицерону письмо.

— Децим пишет, что, как только осада была снята, он направился прямиком в Бононию, чтобы посоветоваться с Пансой о том, как лучше преследовать Антония, — и обнаружил, что Панса скончался от ран, полученных в первой битве.

Цицерон не мог поверить в это, и, только прочитав письмо Децима Брута, он признал, что сомнений нет.

— Но Гирций тоже мертв… Убит при взятии лагеря Антония. Я получил письмо от юного Цезаря, подтверждающее, что он позаботился о теле.

— Оба консула мертвы?!

— Это невообразимо…

Цицерон выглядел настолько ошеломленным, что я испугался, как бы он не упал со ступеней спиной назад.

— За все время существования республики только восемь консулов умерли в тот же год, когда заняли эту должность. Восемь — почти за пятьсот лет! — воскликнул он. — А теперь мы потеряли двоих за одну неделю!

Некоторые из проходивших мимо сенаторов остановились и стали смотреть на них. Осознав, что их слушают, Цицерон увлек собеседника в сторону и заговорил тихо и настойчиво:

— Это горестное событие, но нам следует его пережить. Ничто не должно помешать нам преследовать Антония и уничтожить его. Это наша главная задача. Множество наших сотоварищей попытаются воспользоваться несчастьем, чтобы сеять раздор.

— Да, но кто будет начальствовать над нашими войсками в отсутствие консулов? — спросил Корнут.

Цицерон издал полустон-полувздох и приложил руку ко лбу. Как это нарушало его тщательно продуманные замыслы и хрупкое равновесие, сложившееся в государственных делах!

— Что ж, полагаю, выбора нет. Это должен быть Децим, — сказал оратор. — Он старше и опытнее остальных, к тому же — наместник Ближней Галлии.

— А что насчет Октавиана?

— Октавиана предоставь мне. Но нужно будет дать ему совершенно исключительные почести, если мы хотим удержать его в нашем лагере.

— Разумно ли делать его столь могущественным? Однажды он повернется против нас, я уверен.

— Возможно, и повернется. Но с ним можно будет справиться позже: восхвалять, украсить — и поднять[156].

Такие безнравственные замечания Цицерон часто отпускал ради красного словца: удачная шутка, не более.

— Очень хорошо, — сказал Корнут. — Я должен это запомнить: восхвалять, украсить — и поднять.

Потом они обсудили, как лучше преподнести новости сенату, какие предложения следует выдвинуть и по какому поводу устроить голосования, после чего отправились дальше, в храм.

— Народ пережил торжество и несчастье почти одновременно, — сказал Цицерон безмолвным сенаторам. — Смертельная опасность отражена, но только ценой смерти. Только что поступило известие о нашей второй и безоговорочной победе при Мутине. Антоний бежал вместе с немногими оставшимися сторонниками. Куда именно, мы не знаем — на север ли, в горы ли, к вратам ли самого Аида, да и какая разница!

(В моих записях отмечено, что тут раздались громкие приветственные крики.)

— Но, граждане, я должен вам сказать, что Гирций погиб. И Панса погиб.

(Судорожные вдохи, крики, негодование.)

— Боги потребовали жертвоприношения во искупление слабости и глупости, проявленных нами в последние месяцы и годы, и два наших доблестных консула заплатили за это сполна. В свое время их останки будут возвращены в город. Мы похороним их, воздав им государственные почести. Мы воздвигнем великолепный памятник их отваге, на который люди будут глядеть тысячу лет. Но лучше всего почтить их, закончив дело, с которым они почти справились, и уничтожив Антония раз и навсегда.

(Рукоплескания.)

— Я считаю, что ввиду потери наших консулов при Мутине и необходимости довести войну до конца Децим Юний Альбин Брут должен стать главным начальником над действующими войсками сената, а Гай Юлий Цезарь Октавиан — его помощником во всех делах. В знак признания их блестящего водительства, самоотверженности и успехов имя Децима Юния Альбина надо добавить в римский календарь, чтобы вечно отмечать его день рождения, а Гая Юлия Цезаря Октавиана вознаградить овацией, как только он сможет явиться в Рим и получить ее.

Последовавшие прения сопровождались множеством злобных выходок. Цицерон писал впоследствии Бруту: «Я узнал, что в тот день в сенате недоброжелателей было несколько больше, чем благодарных»[157].

Исаврик, завидуя Октавиану точно так же, как ранее Антонию, возражал против овации, которая позволила бы Октавиану торжественно провести свои легионы через Рим. В конце концов Цицерон добился принятия своего предложения лишь благодаря тому, что согласился воздать еще более громкие почести Дециму, назначив ему триумф. Был создан совет из десяти человек, призванный заняться выделением денег и земли солдатам: замысел состоял в том, чтобы отдалить их от Октавиана, уменьшив полагавшееся им поощрительное вознаграждение и отдав их на содержание сената. К предубеждению добавилось оскорбление: ни Октавиану, ни Дециму не предложили войти в совет.

Кален, одетый в траур, потребовал также, чтобы врача его зятя — Гликона — задержали и допросили под пыткой: следовало узнать, не была ли смерть Пансы насильственной.

— Помните, сначала нас заверяли, что его ранения несерьезны, но теперь мы видим, что кое-кто многое выигрывает, убрав его, — заявил он, явно намекая на Октавиана.

В целом день не задался, и вечером Цицерону пришлось сесть и написать Октавиану, объясняя, что произошло: «Я посылаю тебе с тем же гонцом письмо с сегодняшними постановлениями сената. Надеюсь, ты поймешь, почему ты со своими солдатами оказался под началом Децима — так же, как раньше подчинялся консулам. Совет десяти — это небольшое недоразумение, которое я постараюсь исправить: дай мне время. Если бы ты был здесь, мой дорогой друг, чтобы услышать панегирик!.. Стропила звенели от похвал твоей смелости и верности, и я рад сообщить, что ты будешь самым молодым военачальником в истории республики, удостоенным овации. Продолжай преследовать Антония, и пусть в твоем сердце по-прежнему будет место для меня, как в моем есть место для тебя».

После этого наступила тишина. Долгое время Цицерон не получал вестей с театра военных действий. И неудивительно — они шли в далекой, негостеприимной стране. Цицерон утешался, представляя себе Антония с небольшой шайкой приверженцев, пробирающихся по неприступным узким горным проходам, и Децима Брута, который пытается их перехватить.

Только в тринадцатый день марта пришли известия от Децима — а потом, как часто бывает в подобных случаях, нам вручили не одно донесение, а целых три депеши. Я немедленно отнес их Цицерону в комнату для занятий; он жадно вскрыл футляр и прочел их вслух, по порядку. Первое письмо, от двадцать девятого апреля, мгновенно насторожило его: «Я постараюсь позаботиться о том, чтобы Антоний не смог удержаться в Италии. Немедленно отправлюсь за ним».

— Немедленно? — переспросил Цицерон, снова сверившись с днем, указанным в заголовке. — О чем это он? Он пишет спустя восемь дней после того, как Антоний бежал из Мутины…

Следующее послание было написано неделю спустя, когда Децим уже находился в дороге:

Поспешно преследовать Антония я не мог вот по каким причинам, Цицерон: у меня не было всадников, не было вьючных животных; о гибели Гирция я не знал; Цезарю я не верил, пока не встретился и не переговорил с ним. Вот как прошел этот день. На другой день утром я был вызван Пансой в Бононию. В дороге я получил известие о его смерти. Я помчался назад к своему маленькому войску, ведь я по справедливости могу его так называть: оно сильно уменьшилось и в самом дурном положении из-за недостатка всего. Антоний опередил меня на два дня: убегая, он делал гораздо большие переходы, нежели я, преследуя его, ведь он двигался в беспорядке, я — правильным строем. Где бы он ни проходил, он освобождал заключенных рабов, хватал людей. По-видимому, он собрал достаточно большие силы. Намерение Антония, должно быть, следующее: направиться к Лепиду, если его примут.

Если бы Цезарь послушался меня и перешел через Апеннины, я довел бы Антония до такой крайности, что он был бы уничтожен скорее голодом, нежели мечом. Но и Цезарю невозможно приказать, и Цезарь не может приказать своему войску — одно хуже другого. Боюсь, как бы не стали препятствовать мерам, какими можно было бы найти выход из нынешнего положения, или препятствовать, когда ты будешь искать выхода. Я уже не могу прокормить солдат[158].

Третье письмо было написано день спустя после второго и послано из предгорий Альп: «Антоний в походе; он направляется к Лепиду. Ты позаботишься о том, чтобы те меры, которые там у вас понадобится принять, были осуществлены. Если сможешь, будешь бороться с недоброжелательностью людей по отношению ко мне»[159].

— Он дал ему уйти, — сказал Цицерон, положив голову на руку и перечитывая письма от начала до конца. — Он дал ему уйти! А теперь он говорит, что Октавиан не может или не будет слушаться его как главноначальствующего… Ну и дела!

Цицерон немедленно сочинил послание, чтобы тот же гонец доставил его Дециму: «Если судить по твоим письмам, то кажется, что война не только не погасла, но что она даже разгорелась. Такое известие было послано в Рим, такое убеждение сложилось у всех — Антоний бежал с малым числом безоружных, пораженных страхом, утративших присутствие духа. Если он в таком положении, что сразиться с ним невозможно, не подвергаясь опасности, то он, мне кажется, не бежал из-под Мутины, но переменил место для ведения войны»[160].

На следующий день тела Гирция и Пансы прибыли в Рим с почетной охраной — конниками, посланными Октавианом. Процессия проследовала в сумерках по улицам города и достигла форума; за ней наблюдала притихшая хмурая толпа. У подножия ростры в свете факелов ожидали сенаторы, все в черных тогах. Корнут произнес панегирик, написанный Цицероном, а потом весь сенат двинулся за похоронными дрогами на Марсово поле, где был приготовлен погребальный костер. В знак любви к республике погребальщики, актеры и музыканты отказались принять плату. Цицерон пошутил, что, когда погребальщик не берет денег, становится ясно, что хоронят героя. Но, несмотря на напускную беззаботность, он был глубоко встревожен. Когда факелы поднесли к дровам и пламя взметнулось вверх, лицо Цицерона в его свете выглядело старым и осунувшимся от забот.

Кроме спасения Антония, беспокоило то, что Октавиан не хотел или не мог подчиняться приказам Децима. Цицерон написал ему, умоляя соблюдать указ сената и отдать себя и свои легионы под начало наместника: «Давай уладим все разногласия после нашей победы! Поверь мне, вернейший способ добиться высочайших почестей в государстве — всецело отдать себя уничтожению главного врага».

Он не получил ответа — зловещий знак.

Пришло новое письмо от Децима: «Лабеон Сегулий рассказал мне, что он был у Цезаря и что много говорили о тебе; сам Цезарь не высказал никаких жалоб на тебя, за исключением того, будто ты сделал замечание, что юношу следует восхвалять, украсить, поднять; что он не допустит, чтобы его можно было поднять. Что касается ветеранов, то они высказываются очень враждебно, и тебе угрожает опасность с их стороны. Они надеются, устрашив тебя и возбудив юношу, достигнуть больших наград»[161].

Я давно предупреждал Цицерона, что любовь к игре слов и метким высказываниям когда-нибудь доведет его до беды, но он не мог удержаться от этого. Цицерон всегда был известен как едкий острослов, и теперь стоило ему открыть рот, как люди собирались вокруг, желая посмеяться. Такое внимание льстило ему и вдохновляло его на то, чтобы отпускать еще более ядовитые шутки. Его замечания быстро передавались из уст в уста, а иногда ему приписывали слова, которых он никогда не произносил; я составил целую книгу таких апокрифов. Цезарь, бывало, наслаждался цицероновскими шпильками, даже когда те были направлены против него. Например, когда диктатор изменил календарь и кто-то спросил, придется ли восход Сириуса на ту же дату, что и раньше, Цицерон ответил: «Сириус сделает, как ему велят». Цезарь, говорят, покатывался со смеху. Но его приемный сын при всех своих достоинствах, был совершенно не расположен к смеху, так что Цицерон в кои-то веки последовал моему совету и написал ему письмо с извинениями: «Насколько я понимаю, законченный глупец Сегулий рассказывает всем и каждому о некоей шутке, которую я будто бы отпустил, и теперь весть о ней достигла и твоих ушей. Я не могу припомнить, чтобы делал такое замечание, но не отрекаюсь от него, ибо оно смахивает на то, что я мог бы сказать, — нечто легкомысленное и минутное, а не действительное отражение моих взглядов. Я знаю, мне не нужно тебе рассказывать, как я тебя люблю и как ревностно защищаю твои интересы, насколько я убежден в том, что в будущем ты должен стать одним из первенствующих людей в государстве, но, если я случайно тебя оскорбил, искренне прошу прощения».

На это письмо пришел такой ответ: «Гай Цезарь шлет привет Цицерону! Мое отношение к тебе не изменилось. Не нужно извинений, хотя, если тебе хочется их принести, само собой, я их принимаю. К несчастью, мои сторонники не так покладисты. Они ежедневно предупреждают меня, что я — глупец, раз доверился тебе и сенату. Твоя неосторожная реплика была для них что мята для кошки. И в самом деле — тот сенатский указ! Как можно ожидать, что я отдамся под начало человека, который заманил моего отца в смертельную ловушку? Я обращаюсь с Децимом учтиво, но мы никогда не сделаемся друзьями, и мои люди — ветераны моего отца — никогда не пойдут за ним. Они говорят, что станут безоговорочно биться за сенат лишь в одном случае — если меня сделают консулом. Такое возможно? В конце концов, обе консульские должности не заняты, и если я могу в девятнадцать лет быть пропретором, то почему не могу быть консулом?»

Цицерон побелел. Он немедленно написал в ответ, что, каким бы боговдохновенным ни был Октавиан, сенат никогда не согласится дать консульство человеку, которому еще не исполнилось и двадцати. Тот ответил так же быстро: «Похоже, молодость не мешает мне возглавлять войско на поле боя, но мешает мне быть консулом. Если моя юность — единственное затруднение, не мог бы я стать сотоварищем того, кто так же стар, как я молод, чьи мудрость и опыт в государственных делах возместят недостаток их у меня?»

Цицерон показал это письмо Аттику:

— Что ты можешь из этого извлечь? Он предлагает то, о чем я думаю?

— Уверен, он подразумевает именно это. Что ты будешь делать?

— Не стану притворяться, что такая честь ничего не значит для меня. Очень мало людей становилось консулами дважды — это принесло бы мне бессмертную славу, и я в любом случае выполняю работу консула, хоть и не называюсь им. Но цена!.. Нам уже довелось иметь дело с одним Цезарем во главе войска, требовавшим в обход закона назначить его консулом, и нам пришлось сражаться, чтобы попытаться остановить его. Неужели придется иметь дело с еще одним и покорно сдаться ему? Как на это посмотрят сенаторы и Брут с Кассием? Кто вложил такие мысли в голову юноши?

— Может, их никто не вкладывал, — ответил Аттик, — и они возникли сами по себе.

Цицерон не ответил. Думать об этом было невыносимо.

Две недели спустя Цицерон получил письмо от Лепида, стоявшего лагерем со своими семью легионами у Серебряного моста в южной Галлии. Прочитав послание, Цицерон наклонился и опустил голову на стол. Одной рукой он подтолкнул письмо ко мне. «Хотя между нами ввиду нашей близкой дружбы всегда было соперничество в необычайном стремлении к взаимным услугам и оно, в соответствии с этим, заботливо соблюдалось нами обоими, я все-таки не сомневаюсь, что при столь сильном и столь неожиданном волнении в государстве мои хулители с помощью ложных слухов сообщили тебе обо мне кое-что недостойное меня, что сильно взволновало тебя ввиду твоей преданности государству, — прочитал я. — Настоятельно прошу тебя, мой Цицерон, — если тебе ясны моя жизнь, рвение, достойные Лепида и так настойчиво проявленные в деле управления государством в прошлое время, то ожидай в будущем равного или более славного, чем это, и считай, что тебе следует защищать меня своим авторитетом в той мере, в какой я ввиду твоих заслуг в большем долгу перед тобой»[162].

— Я не понимаю, — сказал я. — Почему ты так расстроен?

Цицерон вздохнул и выпрямился, и я, к огромной своей тревоге, увидел в его глазах слезы.

— Это означает, что он намерен присоединиться со своим войском к Антонию и заранее запасается оправданиями. Его двуличность так неуклюжа, что едва ли не прелестна.

Конечно, он был прав. В тот же день, тридцатого мая, когда Цицерон получил лживые заверения Лепида, сам Антоний — длинноволосый и бородатый после почти сорокадневного бегства — появился на дальнем берегу реки напротив Лепидова лагеря. Он перешел реку вброд, по грудь в воде, облаченный в темный плащ, после чего поднялся к палисаду и начал разговаривать с легионерами. Многие знали Антония по Галлии и по гражданским войнам, и люди собрались, чтобы послушать его. На следующий день он перевел через реку всех своих солдат, и воины Лепида встретили их с распростертыми объятьями. Они срыли свои укрепления и позволили Антонию войти в их лагерь без оружия. Антоний оказал Лепиду величайшее почтение, назвал его «отцом» и уверил, что тот сохранит свою должность и прилагающиеся к ней почести, если присоединится к нему. Солдаты разразились приветственными криками, и Лепид согласился.

По крайней мере, именно такой рассказ они состряпали вместе. Цицерон не сомневался, что эти двое с самого начала вошли в соглашение и заранее договорились о встрече. Но, притворяясь, что покорился непреодолимой силе, Лепид выглядел не таким отъявленным предателем.

Через десять дней донесение Лепида о бедственном повороте событий достигло сената, хотя панические слухи опередили гонца. Корнут зачитал письмо вслух в храме Конкордии: «Богов и людей, отцы-сенаторы, привожу я в свидетели того, каких мыслей и намерений я держался по отношению к государству, и того, что я признавал самым важным всеобщее спасение и свободу; я вскоре доказал бы вам это, если бы судьба не вырвала у меня моего собственного замысла, ибо все войско, подняв восстание, оказалось верным своему обычаю сохранять жизнь гражданам и всеобщий мир и, сказать правду, заставило меня взять на себя дело спасения и невредимости столь многочисленных римских граждан. При этих обстоятельствах молю и заклинаю вас, отцы-сенаторы, — отбросив личные обиды, заботьтесь о высшем благе государства и милосердие мое и моего войска во время гражданских раздоров не считайте преступлением»[163].

Когда городской претор закончил читать, раздался всеобщий громкий вздох — почти стон, словно все задержали дыхание, в надежде, что слухи окажутся ложными.

Корнут жестом предложил Цицерону начать прения. В последовавшей затем тишине, когда Цицерон встал, можно было ощутить почти детскую жажду утешения. Но у оратора не было слов, которые могли бы утешить собравшихся.

— Вести из Галлии, которых мы давно ждали и страшились, не удивляют нас, граждане, — произнес он. — Нас потрясает лишь дерзость Лепида, который принимает нас всех за глупцов. Он умоляет нас, он заклинает нас, он просит нас — эта тварь! Нет, даже не тварь — мерзкое, жалкое отребье из высокого рода, принявшее форму человеческого существа! Он умоляет нас не считать его предательство преступлением. Что за трусость! Я больше уважал бы его, если бы он просто вышел и сказал правду: что он увидел возможность удовлетворить свое чудовищное честолюбие и взял в сообщники такого же разбойника. Я предлагаю немедленно объявить его врагом отечества и изъять всю его собственность и имения, чтобы мы могли заплатить новым легионам, набранным вместо тех, которые он похитил у государства.

Раздались громкие рукоплескания.

— Но набор войска требует времени, а наше общее положение между тем крайне опасно. Если огонь мятежа в Галлии распространится на четыре легиона Планка — а я боюсь, что мы должны приготовиться к этому, — против нас может выступить большая часть этих шестидесяти тысяч человек.

Цицерон заранее решил не скрывать размаха бедствия, и после его слов тишина уступила место встревоженному гулу.

— Мы не должны отчаиваться, — продолжал он, — хотя бы потому, что у нас есть солдаты, набранные благородными и доблестными Брутом и Кассием, — но они в Македонии, они в Сирии, они в Греции, а не в Италии. Еще у нас есть один легион из новобранцев в Лации и два африканских легиона, которые сейчас плывут домой, чтобы защищать столицу. Имеются силы Децима и Цезаря, хотя войско первого ослаблено, а солдаты второго ведут себя вызывающе. Другими словами, у нас есть надежды на успех. Но нет лишнего времени. Я предлагаю сенату приказать Бруту и Кассию немедленно послать в Италию достаточно войск, чтобы мы могли защищать Рим, увеличить налоги для набора новых легионов и ввести чрезвычайный налог на имущество в размере одного процента, дабы вооружать и снаряжать солдат. Если мы все это сделаем, черпая силу в храбрости наших предков и справедливости нашего дела, моя вера в то, что свобода в конце концов восторжествует, останется неизменной.

Цицерон произнес последние слова с обычной силой и мощью, но, когда он сел, рукоплескания были скудными. В воздухе словно висел ужасающий запах близкого поражения — едкий, как вонь горящей смолы.

Поднялся Исаврик. До той минуты высокомерный и честолюбивый патриций был самым ярым противником самонадеянного Октавиана в сенате. Он осуждал его назначение пропретором и даже пытался отказать ему в овации — относительно умеренных почестях. Но теперь он произнес такую похвалу молодому Цезарю, что удивил всех:

— Если Рим следует защищать от притязаний Антония, ныне подкрепленных войском Лепида, я начинаю верить, что Цезарь — тот человек, на которого следует положиться в наибольшей мере. Только его имя может породить войска словно из ничего и заставить их шагать и сражаться. Только его изобретательность может принести нам мир. Должен сказать, граждане, что недавно, в знак веры в него, я предложил ему руку своей дочери и с удовольствием сообщаю, что он согласился.

Цицерон внезапно дернулся, будто его поймали на невидимый крючок. Но Исаврик еще не закончил.

— Чтобы еще крепче связать этого превосходного юношу с нашим делом и побудить его людей сражаться против Марка Антония, я предлагаю следующее: имея в виду тревожный оборот, который приняли военные действия из-за предательства Лепида, и помня об услугах, которые Октавиан оказал республике, изменить законы, с тем чтобы Гаю Юлию Цезарю Октавиану было дозволено вступить в должность консула заочно.

Впоследствии Цицерон проклинал себя за то, что не увидел, как это надвигается. Стоило лишь задуматься, и стало бы очевидно: раз Октавиан не смог уговорить Цицерона стать его соконсулом, он попросит об этом другого. Но подчас даже самые проницательные государственные деятели не замечают очевидного, и Цицерон оказался в трудном положении. Следовало предположить, что Октавиан уже заключил сделку с этим его будущим тестем. Следует ли благосклонно принять ее или же воспротивиться ей? Времени на раздумья не оставалось. Вокруг него стоял гул: сенаторы делились предположениями. Исаврик сидел со скрещенными руками, явно очень довольный тем, как подействовали его слова, а Корнут вызвал Цицерона, чтобы тот дал ответ на предложение.

Цицерон медленно встал, поправил тогу, огляделся по сторонам и откашлялся — всегдашние проволочки, дававшие время подумать.

— Могу я сперва поздравить благородного Исаврика с установлением таких удачных родственных связей, о чем он только что объявил? — начал он наконец. — Я знаю этого юношу как храброго, умеренного, скромного, рассудительного, отечестволюбивого, отважного в бою и обладающего спокойным, трезвым рассудком, — словом, у него есть все, что должно быть у зятя. Нет у него в сенате более ярого защитника, чем я. Он непременно достигнет высших должностей. Не сомневаюсь, что он станет консулом. Но станет ли он консулом, когда ему нет еще и двадцати и только потому, что у него есть войско? Это другое дело. Граждане, мы начали эту войну с Антонием, отстаивая правило, согласно которому ни один человек — каким бы одаренным, могущественным и честолюбивым он ни был — не должен стоять выше закона. Всякий раз, когда за тридцать лет моего служения государству мы поддавались искушению обойти закон — тогда часто казалось, что это делается по веским причинам, — мы оказывались еще ближе к краю пропасти. Я помог принять особый закон, даровавший Помпею неслыханную власть для войны с пиратами. Война закончилась большим успехом. Но самым длительным последствием принятия закона стало не поражение пиратов. Опираясь на этот закон, Цезарь смог править Галлией почти десятилетие и сделался чересчур могущественным, чтобы государство могло его сдержать. Я не говорю, что младший Цезарь подобен старшему. Но я говорю: если мы сделаем его консулом и, по сути, отдадим под его начало все наши войска, то изменим тем самым правилам, ради которых сражаемся, ради которых я вернулся в Рим, когда был уже готов отплыть в Грецию. Это разделение властей, ежегодные свободные выборы всех магистратов, суды и присяжные, равновесие между сенатом и народом, свобода слова и мысли — все то, благодаря чему Римская республика стала самым возвышенным творением человечества. И я лучше умру в луже собственной крови, нежели предам то, на чем все это основано, а это в первую очередь и всегда — равенство перед законом.

Его слова были встречены горячими рукоплесканиями и полностью определили ход дальнейших прений — настолько, что позднее Исаврик, говоря ледяным голосом и бросая на Цицерона убийственные взгляды, отозвал свое предложение и больше его не вносил.

Я спросил Цицерона, не собирается ли тот написать Октавиану, чтобы объяснить свой взгляд на вещи, но он покачал головой:

— Мои доводы изложены в произнесенной мной речи, и она очень скоро попадет в его руки — мои враги позаботятся об этом.

В последующие дни Цицерон был занят как никогда — написал Бруту и Кассию, чтобы побудить их прийти на помощь гибнущей республике («Государство находится в величайшей опасности; это произошло вследствие преступления и безумия Марка Лепида»[164]), присматривал за сборщиками податей, когда те начали выжимать больше денег из граждан, обходил кузницы, уговаривая их владельцев делать больше оружия, осматривал вместе с Корнутом недавно набранный легион, предназначавшийся для защиты Рима. Однако он знал, что дело республики безнадежно, особенно когда увидел, что Фульвию несут в открытых носилках через форум в сопровождении большой свиты.

— Я думал, мы наконец избавились от этой мегеры, — пожаловался он за обедом, — и вот пожалуйста — она здесь, все еще в Риме, и рисуется напоказ, хотя ее мужа объявили врагом общества. Стоит ли удивляться, что мы в таком отчаянном положении? Как такое возможно, если все ее имущество вроде бы отобрано в казну?

Наступила пауза, а потом Аттик тихо сказал:

— Я одолжил ей кое-какие деньги.

— Ты?! — Цицерон перегнулся через стол и вгляделся в него, точно в какого-то загадочного незнакомца. — Почему, во имя неба, ты так поступил?

— Мне стало ее жалко.

— Нет, не стало! Ты захотел, чтобы Антоний был тебе обязан. Это — мера предосторожности. Ты думаешь, что мы проиграем.

Аттик этого не отрицал, и Цицерон ушел из-за стола.

В конце того несчастного месяца «июля» в сенат поступили сообщения о том, что войско Октавиана свернуло свой лагерь в Ближней Галлии, перешло через Рубикон и идет на Рим. Хотя Цицерон ожидал этого, удар все же оказался сокрушительным. Он дал слово римскому народу, что если «богоданный мальчик» получит империй, тот будет образцовым гражданином. «Какого только зла, по твоему мнению, нет в этой войне! — плакался он Бруту. — Когда я писал это, я испытывал величайшую скорбь оттого, что, после того как государство приняло мое поручительство за юношу и почти мальчика, я, казалось, едва мог исполнить то, что я обещал»[165].

Именно тогда он спросил, не считаю ли я, что он должен покончить с собой ради сохранения чести, и впервые я увидел, что это говорится не ради красного словца. Я ответил, что, по-моему, дело еще не дошло до этого.

— Может, и нет, но я должен быть готов, — заявил Цицерон. — Я не хочу, чтобы ветераны Цезаря запытали меня до смерти, как Требония. Вопрос в том, как это сделать. Сомневаюсь, что смогу не испугаться клинка… Как думаешь, не уроню ли я себя в глазах потомства, если вместо клинка, по примеру Сократа, приму цикуту?

— Уверен, что не уронишь.

Цицерон попросил меня приобрести для него яд, и я в тот же день отправился к врачу, который дал мне маленький кувшинчик. Врач не спросил, зачем он мне нужен; полагаю, он и так все понимал. Несмотря на восковую печать, из кувшинчика шел удушливый запах вроде того, что исходит от мышиного помета.

— Сделано из семян, — объяснил врач. — Из самой ядовитой части растения, которую я растолок в порошок. Должна подействовать ничтожно малая толика — не больше щепотки. Надо проглотить с водой.

— Как быстро действует яд? — спросил я его.

— Часа три или около того.

— Это болезненно?

— Яд вызывает медленное удушье. Как ты сам думаешь, больно это или нет?

Я положил кувшинчик в шкатулку и запер ее в сундук, стоявший в моей комнате, — будто, спрятав эту вещь, можно было отсрочить смерть.

На следующий день шайки легионеров Октавиана начали появляться на форуме. Он послал четыреста человек впереди своего главного войска с целью запугать сенат и заполучить консульство. Всякий раз, когда легионеры видели какого-нибудь сенатора, они окружали его, толкали и показывали мечи, хотя и не вынимали их. Корнут, старый солдат, отказался поддаться на угрозы. Полный решимости навестить Цицерона на Палатине, городской претор толкался и пихался в ответ до тех пор, пока легионеры не пропустили его. Но он посоветовал Цицерону ни под каким предлогом не выходить без сильной охраны:

— Они считают тебя ответственным за смерть Цезаря не в меньшей степени, чем Децима и Брута.

— Если бы я и вправду был ответствен за нее! — вздохнул Цицерон. — Тогда бы мы заодно позаботились бы об Антонии и не оказались бы сегодня в такой беде.

— Есть новости и получше: африканские легионы прибыли вчера вечером и мы не потеряли ни единого корабля. Восемь тысяч пехотинцев и тысяча всадников в эту самую минуту высаживаются в Остии. Этого должно хватить, чтобы сдержать Октавиана, по крайней мере, до тех пор, пока Брут и Кассий не пришлют помощь.

— А эти легионеры верны нам?

— Так заверили меня их начальники.

— Тогда приведи их сюда как можно скорее.

Легионы находились всего в одном дне пути от Рима. Едва они приблизились к городу, как люди Октавиана ускользнули в предместья.

Когда передовой отряд добрался до складов с солью, Корнут приказал колонне пройти через Тройные ворота и пересечь Бычий форум на виду у толпы, чтобы поднять дух горожан. Потом легионы встали на Яникуле. С этих важнейших высот они наблюдали за западными подступами к Риму и могли быстро развернуться, чтобы преградить путь любому вторгшемуся войску.

Корнут спросил Цицерона, не может ли он пойти и произнести воодушевляющую речь. Тот согласился, и его переправили к городским воротам на носилках, в сопровождении пятидесяти пеших легионеров. Я ехал за ним верхом на муле.

Стоял жаркий, удушливый день без единого дуновения ветерка. Мы перешли через Тибр по Свайному мосту и потащились по высохшей земляной дороге через кварталы лачуг, которыми на моей памяти всегда была полна Ватиканская равнина. Летом она была рассадником болотной лихорадки и кишела злобными насекомыми. Носилки Цицерона были снабжены сеткой от крылатых тварей, но у меня защиты не было, и насекомые ныли у моих ушей. Вся местность провоняла человеческими отбросами. Из дверных проемов покосившихся хибар за нами вяло наблюдали дети со вздувшимися от голода животами, а вокруг них клевали мусор сотни ворон, на которых никто не обращал внимания, — они гнездились неподалеку, в священной роще. Мы прошли через ворота Яникула и поднялись на холм. Там было полно солдат. Они поставили свои палатки везде, где только могли.

На плоской вершине холма Корнут разместил четыре когорты — почти две тысячи человек. Они стояли рядами на жаре. Шлемы их слепили, как солнце, и мне пришлось заслонить глаза. Когда Цицерон вышел из носилок, наступила полная тишина. Претор провел его к низкой трибуне, стоявшей рядом с алтарем. Принесли в жертву овцу. Из нее вытащили внутренности, и гаруспики, исследовав их, объявили предсказание:

— В конечной победе нет сомнений.

Над нашими головами кружили вороны. Жрец прочел молитву, а потом Цицерон заговорил.

Не припоминаю, что именно он сказал тогда. Звучали обычные слова: свобода, предки, сердца и алтари, законы и храмы, — однако я в кои-то веки слушал его, но не внимал ему. Я глядел на лица легионеров — обожженные солнцем, худощавые, бесстрастные. Некоторые солдаты жевали мастику, и я попробовал посмотреть на происходящее их глазами. Цезарь набрал их, чтобы сражаться против царя Юбы и Катона. Они перебили тысячи человек и с тех пор оставались в Африке. Они проделали сотни миль на переполненных судах. Они совершили продолжительный дневной переход. А теперь выстроились в Риме на жаре, и какой-то старик говорил им о свободе, предках, сердцах и алтарях — для них это ничего не значило.

Цицерон закончил свою речь.

Царила тишина.

Корнут приказал легионерам трижды крикнуть в знак приветствия.

Ничто не нарушило тишину.

Цицерон спустился с возвышения, забрался в носилки, и мы двинулись вниз, мимо большеглазых оголодавших детей.

На следующее утро Корнут пришел повидаться с Цицероном и рассказал ему, что африканские легионы ночью подняли мятеж. Похоже, люди Октавиана прокрались в темноте из предместий в город, просочились в лагерь и пообещали солдатам вдвое больше денег, чем мог дать сенат. Тем временем докладывали, что главные силы Октавиана движутся на юг по Фламиниевой дороге и находятся в каком-нибудь дне пути от Рима.

— Что ты теперь будешь делать? — спросил Цицерон претора.

— Покончу с собой, — был его ответ.

Так он и сделал — тем же вечером. Вместо того чтобы сдаться, Корнут прижал к животу острие меча и тяжело упал на него. Это был благородный человек, и он заслуживает того, чтобы его помнили, хотя бы потому, что он единственный из сенаторов решил поступить так.

Когда Октавиан приблизился к городу, большинство виднейших патрициев вышли, чтобы встретить его на дороге и сопроводить в Рим. Цицерон сидел в комнате для занятий, при закрытых ставнях. Из-за спертого воздуха было трудно дышать. Я время от времени заглядывал к Цицерону, но тот как будто не шевелился. Он смотрел прямо перед собой, и его голова благородных очертаний в слабом свете из окна напоминала мраморный бюст в заброшенном храме. В конце концов он заметил меня и спросил, где расположился Октавиан. Я ответил, что он поселился в доме своей матери и отчима на Квиринале.

— Ты не мог бы послать письмо Филиппу и спросить, что, по его мнению, я должен делать? — спросил Цицерон.

Я выполнил его просьбу, и гонец вернулся с кое-как нацарапанным ответом, гласившим, что Цицерон должен пойти и поговорить с Октавианом: «Я уверен, ты, как и я, найдешь его склонным к милосердию».

Цицерон устало поднялся.

Большой дом, обычно полный посетителей, был безлюдным: казалось, в нем давно никто не жил. В свете послеполуденного летнего солнца комнаты светились, словно были сделаны из золота и янтаря.

Мы отправились к Филиппу в двух носилках, с небольшой свитой. Часовые охраняли улицу и стояли перед дверями, но они, видимо, получили приказ пропустить Цицерона, потому что сразу расступились. Когда мы шагнули через порог, из дома как раз выходил Исаврик. Я ожидал, что он, как будущий тесть Октавиана, улыбнется Цицерону торжествующей или снисходительной улыбкой, но вместо этого он бросил на него сердитый взгляд и торопливо прошел мимо.

За открытой тяжелой дверью мы увидели Октавиана, стоявшего в углу таблинума и диктовавшего письмоводителю. Молодой человек зна́ком предложил нам войти, — казалось, он не торопился покончить с письмом. На нем была простая воинская туника, его доспехи, шлем и меч лежали в беспорядке на кушетке, куда он их бросил, и сам Октавиан смахивал на юного новобранца. Наконец он закончил диктовать и отослал письмоводителя. Затем пристально посмотрел на Цицерона, и этот любопытствующий взгляд напомнил мне о его приемном отце.

— Ты приветствуешь меня последним из моих друзей.

— Я думал, ты будешь занят.

— Да неужто? — Октавиан засмеялся, показав свои ужасные зубы. — А я полагал, ты не одобряешь моих поступков.

Цицерон пожал плечами:

— Мир таков, каков он есть. Я отказался от привычки одобрять или не одобрять. Какой в этом смысл? Люди поступают как хотят, что бы я ни думал.

— Итак, чем же ты хочешь заняться? Хочешь быть консулом?

На кратчайший миг лицо Цицерона как будто озарилось от удовольствия и облегчения, но потом он понял, что Октавиан шутит, и свет в его глазах тут же погас. Он буркнул:

— Теперь ты потешаешься надо мной.

— Так и есть. Прости. Вторым консулом будет Квинт Педий, мой никому не известный родственник, о котором ты никогда не слышал, в чем и заключается все его достоинство.

— Значит, не Исаврик?

— Нет. Тут, похоже, какое-то недоразумение. И на его дочери я не женюсь. Я проведу здесь какое-то время, улаживая дела, а потом уеду, чтобы сразиться с Антонием и Лепидом. Ты тоже, если хочешь, можешь покинуть Рим.

— Могу?

— Да, ты можешь покинуть Рим. Можешь писать философские трактаты. Можешь отправиться в любое место Италии, куда тебе заблагорассудится. Однако ты не должен возвращаться в Рим в мое отсутствие и посещать сенат. Не должен писать воспоминания или труды, посвященные государственным делам. Не должен покидать страну, чтобы отправиться к Бруту и Кассию. Это приемлемо? Ты дашь мне слово? Могу заверить, что мои люди не будут настолько же великодушны.

Цицерон склонил голову:

— Это великодушно. Это приемлемо. Я даю тебе слово. Спасибо.

— Взамен я обещаю твою безопасность в знак нашей былой дружбы.

С этими словами Октавиан взялся за письмо, давая понять, что прием окончен.

— И напоследок… — сказал он, когда Цицерон повернулся, чтобы уйти. — Это не так уж важно, но я хочу знать: это была шутка или ты и вправду поднял бы меня на пьедестал?

— Полагаю, я сделал бы именно то, что ты делаешь сейчас, — ответил Цицерон.

XIX

После всего этого Цицерон как-то внезапно сделался стариком. На следующий день он удалился в Тускул и тут же начал жаловаться на зрение, отказываясь читать и даже писать: мол, от этого у него болит голова. Сад больше не давал ему утешения, он никого не навещал, и никто не приходил к нему, не считая брата. Они часами сидели вместе на скамье в Лицее, по большей части в молчании. Единственным предметом, на обсуждение которого Квинт мог подбить Цицерона, было далекое прошлое — их общие воспоминания о детстве, о том, как они росли в Арпине. Тогда я впервые услышал от Цицерона подробный рассказ о его родителях.

Было тревожно видеть не кого-нибудь, а именно его настолько оторванным от мира. Всю жизнь ему требовалось знать, что происходит в Риме, но теперь, когда я пересказывал ему слухи о происходящем — что Октавиан назначил особый суд над убийцами Цезаря, что он покинул город во главе одиннадцати легионов, намереваясь сразиться с Антонием, — Цицерон не делал никаких замечаний, разве что говорил, что предпочитает даже не думать об этом. «Еще несколько таких недель, — подумалось мне, — и он умрет».

Люди часто спрашивают меня, почему он не попытался бежать. В конце концов, Октавиан еще не полностью властвовал над страной, погода стояла мягкая, а за портами не наблюдали. Цицерон мог бы ускользнуть из Италии, чтобы присоединиться к своему сыну в Македонии: уверен, Брут был бы рад предложить ему убежище. Но по правде говоря, у него больше не хватало воли на такие решительные действия.

— С бегством для меня покончено, — со вздохом сказал мне Цицерон.

Он не мог найти силы даже на то, чтобы спуститься к Неаполитанскому заливу. Кроме того, Октавиан обещал ему безопасность.

Прошло около месяца после того, как мы удалились в Тускул. Однажды утром Цицерон нашел меня и сказал, что хотел бы просмотреть свои старые письма:

— Эти постоянные разговоры с Квинтом о детстве взбаламутили осадок в моей памяти.

Я сохранил все письма больше чем за три десятилетия, даже отрывочные — и полученные, и отосланные, — разложил все свитки по получателям и по времени отправления. Теперь я принес эти валики в библиотеку, где на кушетке лежал Цицерон, и один из его письмоводителей стал зачитывать письма вслух. Вся его жизнь была там — начиная с ранних попыток избраться в сенат. Сотни судебных дел, в которых он участвовал, чтобы добиться известности, — вершиной стало обвинение против Верреса; избрание эдилом, претором и, наконец, консулом; борьба с Катилиной и Клодием, изгнание, отношения с Цезарем, Помпеем и Катоном, гражданская война, убийство Цезаря, возвращение во власть, Туллия и Теренция…

Больше недели оратор заново переживал свою жизнь и отчасти стал похож на прежнего себя.

— Вот это приключение! — задумчиво сказал он, вытянувшись на кушетке. — Все вернулось ко мне — хорошее и плохое, благородное и низкое. Воистину могу сказать, не впав в бесстыдство, что эти письма представляют собой самое полное отражение исторической эпохи, когда-либо представленное государственным деятелем. И какой эпохи! Нет никого больше, кто бы видел так много и записал все по горячим следам. История без единого взгляда из будущего. Можешь ли ты припомнить что-либо, сравнимое бы с этим?

— Они будут сильнейшим образом притягивать людей еще тысячу лет, — сказал я, чтобы его хорошее настроение не рассеялось.

— И не только! Это послужит для моей защиты. Пусть я проиграл прошлое и настоящее, но как знать, может быть, с помощью этого я выиграю будущее?

Некоторые письма показывали его в дурном свете: тщеславным, двуличным, жадным, упорствующим в своих заблуждениях. Я ожидал, что он отберет те, что изобличают его в наибольшей мере, и прикажет их уничтожить. Но когда я спросил, какие письма нужно изъять, он ответил:

— Надо оставить все. Я не могу предстать перед потомками неким совершенным образцом — никто не поверит. Чтобы эти свидетельства прошлого выглядели достоверными, я должен предстать перед музой истории обнаженным, как греческая статуя. Пусть будущие поколения сколько угодно потешаются надо мной за глупость и самомнение — главное, что им придется меня читать, и так я одержу победу.

Из всех изречений, приписываемых Цицероном, самое знаменитое и говорящее больше всего о нем звучит так: «Пока есть жизнь, есть надежда». У него все еще была жизнь — или, по крайней мере, подобие жизни, а теперь появился и тончайший лучик надежды на лучшее.

Начиная с этого дня он сосредоточил остатки сил на единственной задаче: позаботиться, чтобы его свитки уцелели. Аттик в конце концов согласился ему помочь, при условии, что ему позволят забрать все письма, которые он писал Цицерону. Цицерон с презрением отнесся к такой осторожности, но все же согласился:

— Если он хочет быть лишь тенью в истории, это его дело.

С некоторой неохотой я вернул послания, которые тщательно собирал столько лет, и наблюдал, как Аттик разжигает жаровню, не доверив эту работу слуге, и собственной рукой сжигает все свои письма. Потом Цицерон засадил за работу своих писцов. Были сделаны три копии полного собрания писем. Цицерон оставил одну из них себе, другую отдал Аттику, а третью — мне. Я отослал свою к себе в имение вместе с запертыми ящиками, где хранились записи тысяч прений, речей, бесед, острот и едких замечаний, а еще — продиктованные Цицероном наброски книг. Я велел надсмотрщику спрятать все это в одном из амбаров и, если со мной что-нибудь случится, отдать Агате Лицинии, вольноотпущеннице, владелице бани «Венера Либертина»[166] в Байях. Что именно она должна была со всем этим сделать — я не знал, но чувствовал, что могу доверять ей больше, чем всем остальным людям в мире.

В конце ноября Цицерон спросил, не отправлюсь ли я в Рим — позаботиться о том, чтобы последние его свитки забрали из комнаты для занятий и доставили сюда для заключительного полного осмотра. Аттик продал дом по его просьбе, и большую часть мебели уже вывезли. Было начало зимы, утро выдалось зябким и сумрачным, я брел по пустым комнатам, словно невидимый призрак, и мысленно населял их людьми. Я видел в таблинуме государственных мужей, обсуждающих будущее республики, слышал смех Туллии в триклинии, видел в библиотеке Цицерона, склонившегося над философскими книгами в попытке объяснить, почему страшиться смерти бессмысленно… Мои глаза затуманились от слез, а сердце заныло.

Внезапно завыла собака — так громко и отчаянно, что мои сладко-горькие грезы в мгновение ока рассеялись. Я остановился и прислушался. Наша старая собака умерла, так что голос подала, наверное, соседская. Ее горестные завывания побудили присоединиться к ней других псов. Небо было темным от круживших скворцов, и по всему Риму собаки выли, как волки. Позже говорили, что в этот самый миг кто-то и впрямь видел волка, метнувшегося через форум, что статуи истекали кровью и что новорожденный ребенок заговорил. Я услышал топот бегущих ног, посмотрел вниз и увидел кучку людей, которые восхищенно вопили, бегом направляясь к ростре и перебрасывая друг другу то, что я сперва принял за мяч, но потом понял, что это человеческая голова.

На улице начала визжать женщина. Не задумываясь над тем, что делаю, я вышел, чтобы посмотреть, что происходит, и наткнулся на жену нашего пожилого соседа, Цезеция Руфа: она ползла на коленях в сточной канаве. За ней лежало, растянувшись через порог, тело мертвеца, из шеи которого хлестала кровь. Ее управляющий — я хорошо его знал — беспомощно метался взад-вперед. Я в смятении схватил его за руку и тряс до тех пор, пока тот не рассказал, что случилось: Октавиан, Антоний и Лепид объединились и опубликовали список из сотен сенаторов и всадников, которых надлежало убить с изъятием их имущества. Была объявлена награда в сто тысяч сестерциев за каждую принесенную голову. В списке значились оба Цицерона и Аттик.

— Этого не может быть, — заверил я его. — Нам дали торжественное обещание.

— Это правда! — крикнул сосед. — Я сам видел список!

Я вбежал обратно в дом. Немногие оставшиеся рабы собрались, испуганные, в атриуме.

— Вы должны бежать, — сказал я им. — Если вас поймают, то будут пытать, чтобы выяснить местонахождение хозяина. В таком случае говорите, что он в Путеолах.

Затем я торопливо нацарапал сообщение для Цицерона: «Ты, Квинт и Аттик внесены в проскрипционные списки — Октавиан предал тебя — отряды палачей ищут тебя — немедленно отправляйся в свой дом на острове — я найду тебе лодку». Я отдал письмо конюху и велел доставить его Цицерону в Тускул, взяв самую быструю лошадь. После этого я отправился в конюшни, нашел свои повозку и возничего и велел ехать в сторону Астуры.

Пока мы грохотали вниз по холму, шайки людей с ножами и палками взбегали вверх, на Палатин, где можно было найти лучшую человеческую поживу, и я в мучительной тоске стукнулся головой о стенку повозки, печалясь о том, что Цицерон не сбежал из Италии, когда мог это сделать.

Я заставил несчастного возничего хлестать несчастных лошадей до тех пор, пока бока их не покрылись кровью, чтобы мы прибыли в Астуру до наступления ночи. Мы нашли лодочника в его хижине, и, хотя море начинало волноваться, а свет был тусклым, он доставил нас на веслах через тридцать ярдов к маленькому острову, где среди деревьев стояла уединенная вилла Цицерона. Тот не посещал ее месяцами; рабы удивились при виде меня и не на шутку возмутились, узнав, что им придется зажигать очаги и греть комнаты. Я лег на влажный матрас и слушал, как ветер колотит по крыше и шелестит листвой. Когда волны разбивались о каменистый берег и дом потрескивал, я преисполнялся ужаса, воображая, что каждый из этих звуков может возвещать о появлении убийц Цицерона. Если бы я захватил с собой тот кувшинчик с цикутой, то, почти не сомневаюсь, принял бы ее.

Наутро ветер улегся, но когда я прошел между деревьями, созерцая бескрайнее серое море с рядами белых волн, набегающих на берег, то почувствовал себя предельно несчастным. Я гадал, не глуп ли мой замысел и не лучше ли было бы направиться прямиком в Брундизий, который, по крайней мере, находился на той стороне Италии, откуда отплывали на восток. Но, конечно, вести о проскрипциях и о щедрой награде за отрубленную голову обогнали бы нас, и Цицерон нигде не был бы в безопасности. Он никогда не добрался бы до гавани живым.

Я отправил возничего в сторону Тускула со вторым письмом для Цицерона, говоря, что я прибыл «на остров» — я продолжал выражаться туманно, на случай если послание попадет не в те руки, — и побуждая его спешить изо всех сил.

Потом я попросил лодочника отправиться в Анций и выяснить, нельзя ли нанять судно, которое перевезет нас на побережье. Он посмотрел на меня как на безумца: как я могу требовать этого зимой, при такой ненадежной погоде? — но, поворчав, пустился в путь и вернулся на следующий день, сказав, что раздобыл десятивесельную лодку с парусом: она будет в нашем распоряжении, как только матросы смогут пройти на веслах семь миль от Анция до нашего острова. Больше я ничего не мог сделать — только ждать.

На этом лесистом островке, под названием Астура, Цицерон скрывался после смерти Туллии. Он находил полную тишину, если не считать звуков природы, утешительной; меня же, наоборот, эти звуки беспокоили, особенно когда шли дни и ничего не случалось. Я постоянно наблюдал за берегом, но только под вечер пятого дня на побережье внезапно поднялась суматоха. Из-за деревьев появилось двое носилок в сопровождении рабов. Лодочник перевез меня туда, и, когда мы подплыли ближе, я увидел, что на берегу стоят Цицерон и Квинт. Я поспешно выбрался на песок, чтобы поприветствовать их, и меня поразил вид обоих братьев: в несвежей одежде, небритые, с красными от слез глазами. Шел легкий дождик. Братья промокли и смахивали на пару нищих стариков, причем Квинт, пожалуй, выглядел хуже Марка Туллия. Грустно поздоровавшись со мной, он кинул единственный взгляд на нанятую мной лодку, вытащенную на берег, и объявил, что не ступит в нее ни ногой. Затем он повернулся к Марку:

— Мой дорогой брат, это безнадежно. Я не знаю, почему разрешил тебе притащить меня сюда, — разве лишь потому, что всю жизнь делал, как ты мне велел. Посмотри на нас! Старики со слабеющим здоровьем. Погода скверная. У нас нет денег. Было бы лучше, если бы мы последовали примеру Аттика.

Я тут же спросил, где Аттик.

— Отправился в одно тайное место в Риме, — сказал Цицерон и заплакал, не делая никаких попыток скрыть свои слезы. Но потом так же быстро взял себя в руки и продолжал говорить, будто ничего не произошло. — Нет, прости, Квинт, я не могу жить на чьем-то чердаке, вздрагивая всякий раз, когда раздается стук в дверь. Замысел Тирона не хуже любого другого. Давай поглядим, как далеко мы сможем забраться.

— Тогда, боюсь, мы должны расстаться, — сказал младший брат, — и я буду молиться о том, чтобы встретиться с тобой вновь — если не в этой жизни, то в следующей.

Они крепко обнялись. Потом Квинт отодвинулся и прижал меня к себе. Никто из наблюдавших за этим не смог сдержать слез. Меня охватила великая печаль. Квинт снова забрался в свои носилки, и его понесли обратно по тропе, за деревья.

Было уже слишком поздно, чтобы отправляться в путь, поэтому мы поплыли в лодке на остров. Обсушившись у очага, Цицерон объяснил, что он два дня медлил в Тускуле, будучи не в силах поверить в предательство Октавиана, уверенный, что произошла какая-то ошибка. И вот что он узнал: Октавиан встретился с Антонием и Лепидом в Бононии, на острове посреди реки. Они были втроем, с парой письмоводителей, оставив телохранителей на берегу. Обыскав друг друга, они проверили, нет ли при ком-нибудь спрятанного оружия, и следующие три дня, трудясь с рассвета до сумерек, разделили между собой труп республики, а чтобы заплатить своим солдатам, составили список смертников из двух тысяч богачей, включавший двести сенаторов, чью собственность следовало изъять.

— Мне рассказал Аттик, который слышал это от консула Педия, что от каждого из этих троих преступников в знак доброй воли требовалось обречь на смерть кого-нибудь из самых дорогих ему людей. Антоний сдал своего дядю, Луция Цезаря, хоть тот и выступал перед сенаторами в его защиту, Лепид — своего брата, Эмилия Павла, а Октавиан — меня. На этом настоял Антоний, хотя Педий утверждает, что мальчик поначалу не хотел давать согласие.

— Ты в это веришь? — спросил я.

— Не особо. Я слишком часто смотрел в эти бледно-серые бездушные глаза. Смерть человека трогает его не больше смерти мухи.

Цицерон испустил вздох, от которого, казалось, содрогнулось все его тело.

— О, Тирон, я так устал! Подумать только, что не кого-то, а меня перехитрил юноша, который едва начал бриться! У тебя есть яд, который я просил тебя раздобыть?

— Он в Тускуле.

— Что ж, тогда остается молить бессмертных богов, чтобы они дали мне умереть сегодня ночью во сне.

Но Цицерон не умер. Он проснулся в подавленном настроении, а наутро, когда мы стояли на маленьком причале в ожидании моряков, которые должны были забрать нас, внезапно объявил, что вообще никуда не поедет. Потом, когда судно приблизилось на расстояние слышимости, один из моряков прокричал, что совсем недавно видел отряд легионеров на дороге, ведущей из Анция, — по его словам, они двигались в нашу сторону, возглавляемые военным трибуном. Вялость мгновенно покинула Цицерона. Он протянул руку, и моряки помогли ему сойти в лодку.

В этом путешествии вскоре стало повторяться то, что происходило во время нашего первого изгнания. Мать Италия словно не могла отпустить любимого сына. Мы проделали мили три, держась ближе к берегу; серое небо начало заполняться громадными черными тучами, накатывающими с горизонта. Усилившийся ветер вздымал крутые волны, и наше маленькое суденышко чуть ли не вставало на корму, чтобы затем рухнуть носом вперед, окатив нас соленой водой. Пожалуй, было даже хуже, чем во время прошлого бегства, — на сей раз мы не могли нигде укрыться.

Мы с Цицероном сидели, съежившись, в плащах с капюшонами, в то время как моряки пытались грести поперек набегающих волн. Лодка начала наполняться водой, угрожающе садясь в воду — все ниже и ниже. Всем, даже Цицерону, пришлось вычерпывать ледяную воду, отчаянно загребая ее руками и вышвыривая за борт, чтобы не утонуть. У нас онемели лица, руки, ноги. Дождь ослеплял нас, мы глотали соленые брызги. Моряки храбро гребли много часов, но в конце концов измучились и сказали, что им нужно отдохнуть. Мы обогнули скалистый мыс, двинулись к пещере и подошли как можно ближе к берегу, прежде чем всем пришлось выпрыгнуть и вброд идти на сушу. Цицерон погрузился в воду почти по пояс, и четыре моряка вынесли его на землю, положили и вернулись, чтобы помочь своим товарищам с лодкой. Моряки полностью вытащили ее на берег, опрокинули на бок и подперли ветками, срезанными с ближайших миртовых деревьев, а из паруса и мачты наскоро соорудили убежище. Они даже ухитрились разжечь костер, хотя древесина была сырой и ветер нес дым то туда, то сюда, отчего мы задыхались и у нас щипало глаза.

Вскоре наступила темнота, и Цицерон, за все время плавания ни разу не пожаловавшийся, похоже, заснул. Так закончился пятый день декабря.

Я проснулся на рассвете после беспокойного сна и обнаружил, что небеса прояснились. У меня ныли кости, а одежда сделалась жесткой от соли и песка. Я с трудом встал и огляделся. Все еще спали, кроме Цицерона. Он исчез.

Я осмотрел берег, вгляделся в море, потом повернулся и окинул взглядом деревья. Между ними виднелась небольшая брешь, которая, как оказалось, вела к тропе, и я зашагал по ней, зовя Цицерона. Тропа вывела меня на дорогу, и я увидел, что Цицерон, пошатываясь, идет по ней. Я снова окликнул его, но он не обратил на меня внимания, медленно и нетвердо бредя в ту сторону, откуда мы явились. Я догнал его, пошел рядом и заговорил со спокойствием, которого на самом деле не ощущал:

— Нужно вернуться к лодке. Рабы в доме могли рассказать легионерам, куда мы направились. Может, те ненамного отстали от нас… Куда ты?

— В Рим. — Он даже не взглянул на меня, продолжая идти.

— Что ты будешь там делать?

— Покончу с собой на пороге дома Октавиана. Он умрет от стыда.

— Не умрет, — сказал я, схватив его за руку, — потому что у него нет совести. И солдаты замучают тебя до смерти, как сделали это с Требонием.

Цицерон взглянул на меня и остановился:

— Ты так думаешь?

— Я это знаю.

Я взял его за руку и осторожно потянул назад. Он не сопротивлялся и, понурив голову, позволил повести себя, как ребенка, обратно — между деревьев, на берег.

Как печально заново переживать все это! Но у меня нет выбора, поскольку я должен выполнить данное Цицерону обещание и рассказать историю его жизни.

Мы снова посадили его в лодку и спустили ее на волны. День был серым, а водный простор — огромным, как на заре времен. Мы гребли много часов, ветер помогал нам, наполняя парус, и к концу дня мы, по моим расчетам, сделали больше двадцати пяти миль или около того. Мы прошли мимо знаменитого храма Аполлона, возвышавшегося над морем на Кайетском мысу. Цицерон, который сидел, сутулясь и безучастно глядя на берег, внезапно узнал святилище, выпрямился и сказал:

— Мы рядом с Формиями. Здесь у меня есть дом.

— Я знаю.

— Давай остановимся тут на ночь.

— Это слишком опасно. Всем хорошо известно, что у тебя есть вилла в Формиях.

— Мне безразлично, — ответил он с проблеском прежней твердости. — Я хочу поспать в собственной постели.

Итак, мы погребли к берегу и причалили к пристани, устроенной недалеко от виллы. Когда мы пришвартовались, на деревьях неподалеку раскаркалась огромная стая ворон, словно желавших предупредить нас, и я попросил Цицерона, прежде чем он высадится, хотя бы разрешить мне убедиться, что враги не залегли поблизости в ожидании его. Он согласился, и я вместе с двумя моряками двинулся по знакомой тропе между деревьями. Тропа привела нас к Аппиевой дороге. Уже надвигались сумерки, и на ней никого не было. Я прошел шагов пятьдесят до того места, где за двустворчатыми железными воротами стояла вилла Цицерона, прошагал по подъездной дорожке и крепко постучал в дубовую дверь. Спустя некоторое время раздался оглушительный шум отодвигаемых засовов и появился привратник. Увидев меня, он сильно удивился. Я посмотрел через его плечо и спросил, не появлялись ли какие-нибудь незнакомцы, искавшие хозяина. Он заверил, что нет. Этот слуга был добросердечным, простым парнем. Я знал его много лет и поверил ему.

— В таком случае, — сказал я, — пошли четырех рабов с носилками к причалу, чтобы забрать хозяина и принести его на виллу. А пока его будут нести, позаботься о том, чтобы для него налили горячую ванну и приготовили чистую одежду и еду, потому что он очень плох.

Еще я послал двух других рабов на быстрых конях высматривать на Аппиевой дороге загадочный и зловещий отряд легионеров, который, похоже, шел за нами по пятам.

Цицерона принесли на виллу и заперли за ним ворота и дверь дома.

После этого я почти не видел его. Приняв ванну, он немного поел и выпил вина в своей комнате, а потом ушел спать.

Я и сам уснул — очень крепко, несмотря на свои тревоги, до того я вымотался, — а наутро меня грубо разбудил один из рабов, поставленных мной на Аппиевой дороге, запыхавшийся и испуганный. Тридцать пеших легионеров с центурионом и трибуном, ехавшими верхом, двигались к дому с северо-запада. Они были меньше чем в получасе от виллы.

Я помчался будить Цицерона. Он укрылся до подбородка и отказывался пошевелиться, но я все равно сорвал с него одеяла.

— Они идут за тобой, — сказал я, нагнувшись над ним. — Они почти уже здесь! Мы должны уходить.

Цицерон улыбнулся и приложил руку к моей щеке:

— Пусть придут, старый друг. Я не боюсь.

Я принялся умолять его:

— Если не ради себя, то ради меня… Ради твоих друзей и ради Марка — пожалуйста, уходи!

Видимо, упоминание о сыне подействовало. Цицерон вздохнул.

— Что ж, хорошо. Но это совершенно бесполезно.

Я вышел, чтобы дать ему одеться, и побежал по дому, отдавая приказания — чтобы немедленно подали носилки, приготовили к отплытию лодку с моряками на веслах и заперли ворота и двери в тот самый миг, как мы покинем виллу, и чтобы домашние рабы ушли из дома и спрятались, кто где сможет.

Мысленно я уже слышал размеренный топот легионерских сапог — все более и более громкий…

Через какое-то время — слишком долгое! — появился Цицерон, выглядевший так безупречно, будто он держал путь в сенат, чтобы сказать речь. Он прошел по вилле, прощаясь с домочадцами. Все были в слезах. Цицерон огляделся напоследок, словно говорил «прощай!» дому и своим любимым вещам, а потом забрался в носилки, задернул занавески, чтобы никто не мог видеть его лица, и мы вышли за ворота. Однако рабы, вместо того чтобы удирать со всех ног, принялись хватать любое оружие, какое могли найти, — грабли, метлы, кочерги, кухонные ножи — и настояли на том, чтобы отправиться с нами, окружив носилки неуклюже построенной фалангой. Мы немного прошли по дороге и свернули на тропу, что вела в лес. Между деревьями виднелось море, сиявшее на утреннем солнце. Казалось, спасение уже близко, но в конце тропы, там, где она выходила на берег, появилась дюжина легионеров.

Рабы, возглавлявшие наш маленький отряд, встревоженно закричали, а носильщики принялись торопливо разворачиваться. Носилки опасно качнулись, и Цицерон чуть не вывалился на землю. Мы спешно повернули назад и обнаружили, что путь перегорожен другими солдатами.

Мы оказались в ловушке — нас было гораздо меньше, и мы были обречены. Тем не менее мы решили принять бой. Рабы поставили носилки и окружили их.

Цицерон отдернул занавески, желая посмотреть, что происходит. Увидев, что к нам быстро приближаются солдаты, он крикнул мне:

— Никто не должен сражаться!

А потом обратился к рабам:

— Положите оружие! Ваша преданность для меня — большая честь, но единственная кровь, которая должна здесь пролиться, — моя!

Легионеры обнажили мечи. Военный трибун, возглавлявший их, был грубым, волосатым и смуглым. Его брови под козырьком шлема образовывали густую черную линию.

Он выкрикнул:

— Марк Туллий Цицерон, у меня есть предписание казнить тебя!

Все еще лежа в носилках, подперев подбородок рукой, тот спокойно смерил его взглядом с ног до головы.

— Я тебя знаю, — сказал он. — Уверен. Как тебя зовут?

Военный трибун, явно захваченный врасплох, ответил:

— Мое имя, если тебе нужно его знать — Гай Попиллий Ленат, и мы вправду знакомы. Но это тебя не спасет.

— Попиллий, — пробормотал Цицерон. — Вот именно.

Затем он повернулся ко мне:

— Помнишь этого человека, Тирон? Он был нашим клиентом — пятнадцатилетний парень, убивший своего отца, когда я еще только начинал. Его приговорили бы к смерти за отцеубийство, если бы я не спас его, при условии, что он станет солдатом. — Цицерон засмеялся: — Полагаю, это своего рода справедливость!

Я посмотрел на Попиллия и действительно вспомнил его.

— Хватит разговоров, — сказал тот. — Указом совета по устройству государственных дел смертный приговор должен быть приведен в исполнение немедленно.

Он знаком приказал своим солдатам вытащить Цицерона из носилок.

— Подождите, — сказал Цицерон. — Оставьте меня здесь. Я хочу умереть вот так.

Он приподнялся на локте, как побежденный гладиатор, запрокинув голову, горлом к небу.

— Что ж, если ты желаешь… — сказал Ленат и повернулся к своему центуриону. — Давай покончим с этим.

Центурион встал куда следовало, расставил ноги и взмахнул мечом. Сверкнул клинок, и в тот же миг Цицерон получил ответ на вопрос, мучивший его всю жизнь. Свобода погасла на этой земле.

Легионеры отрезали ему голову и руки и положили их в мешок, заставив всех нас сидеть и смотреть на то, как они это делают. Потом они ушли.

Мне сказали, что Антоний был в таком восторге от этих трофеев, что дал Попиллию награду в миллион сестерциев. Говорили также, что Фульвия проткнула язык Цицерона иглой. Правда ли это, я не знаю. А вот что случилось вправду: по приказу Марка Антония голову, которая произносила филиппики, и руки, которые их писали, прибили к ростре в знак предостережения всем, кто вздумает противостоять триумвирату, и они оставались там несколько лет, пока не разложились и не свалились на землю.

После того как убийцы ушли, мы отнесли тело Цицерона вниз, на берег, устроили погребальный костер и в сумерках сожгли его.

Потом я отправился на юг, в свое имение на берегу Неаполитанского залива.

Понемногу я узнавал все больше о том, что произошло.

Квинта вскоре поймали вместе с сыном и казнили.

Аттик вышел из своего тайного убежища, и Марк Антоний помиловал его за помощь, которую тот оказал Фульвии.

А впоследствии, много позже, Антоний совершил самоубийство вместе со своей любовницей Клеопатрой — после того, как Октавиан победил его в битве.

А тот юный мальчик, назвавшийся Цезарем, стал императором Августом.

Но я написал уже достаточно.

Много лет минуло с тех пор, как случились описанные мной события. Сперва я думал, что никогда не оправлюсь после смерти Цицерона, но время стирает все, даже горе. Смею даже сказать, что горе почти полностью зависит от того, как на него смотреть. Первые несколько лет я вздыхал и думал: «Что ж, ему все еще было бы за шестьдесят». десятилетие спустя с удивлением восклицал: «Боги мои, ему было бы семьдесят пять!» Теперь же я думаю: «Что ж, он в любом случае давно был бы мертв, и разве важно, как он умер, в сравнении с тем, как он жил?»

Моя работа закончена. Моя книга дописана. Скоро я тоже умру.

Летними вечерами я сижу на террасе с Агатой, моей женой. Она шьет, а я смотрю на звезды. В такие минуты я всегда думаю о том, как в труде «О государстве» Сципиону снилось место обитания покойных государственных деятелей: «Когда я с того места, где я находился, созерцал все это, то и другое показалось мне прекрасным и изумительным. Звезды были такие, каких мы отсюда никогда не видели, и все они были такой величины, какой мы у них никогда и не предполагали; наименьшей из них была та, которая, будучи наиболее удалена от неба и находясь ближе всех к земле, светила чужим светом. Звездные шары величиной своей намного превосходили Землю. Сама же Земля показалась мне столь малой, что мне стало обидно за нашу державу, которая занимает как бы точку на ее поверхности».

«Если ты захочешь смотреть ввысь, — говорит старый государственный деятель Сципиону, — и обозревать эти обители и вечное жилище, то не прислушивайся к толкам черни и не связывай осуществления своих надежд с наградами, получаемыми от людей. Все их толки никогда не бывают долговечными, к кому бы они ни относились; они оказываются похороненными со смертью людей, а от забвения потомками гаснут».

Все, что останется от нас, — это то, что записано.

Действующие лица

Авл Габиний — бывший трибун родом из той же области, что и Помпей (Пицен); предложил закон, который предоставил Помпею чрезвычайную власть на Востоке во время войны; в награду Помпей назначил его своим легатом во время войны с Митридатом.

Авл Гирций — один из военачальников Цезаря в Галлии, входивший в состав его штаба и готовившийся к политической карьере, известный гурман, ученый, помогавший Цезарю с написанием его «Записок».

Аврелия — мать Цезаря.

Гай Антоний Гибрида — соконсул Цицерона; представитель одной из самых известных римских семей; был изгнан из сената за разврат и банкротство.

Гай Кассий Лонгин — сенатор и талантливый воин; был женат на дочери Сервилии, Юнии Терции, и, таким образом, являлся зятем Брута.

Гай Корнелий Веррес (ок. 115–43 до н. э.) — наместник Сицилии в 73–71 гг. до н. э. Цицерон возбудил против него иск от имени сицилийских городов и так искусно повел обвинение, что Веррес в начале процесса вынужден был покинуть Рим и был осужден уже заочно.

Гай Корнелий Цетег — один из союзников Катилины.

Гай Юлий Цезарь — бывший консул, член триумвирата вместе с Помпеем и Крассом, наместник трех римских провинций — Ближней Галлии, Дальней Галлии и Вифинии. На шесть лет младше Цицерона. Был женат на Помпее, двоюродной сестре Гнея Помпея, а после нее — на Кальпурнии, дочери Луция Кальпурния Пизона.

Гай Юлий Цезарь Октавиан — внучатый племянник и наследник Цезаря.

Гней Планций — квестор в Македонии, происходивший из той же области Италии, что и Цицерон, друг последнего.

Гней Помпей Магн (Великий) — родился в тот же год, что и Цицерон, много лет был самым могущественным человеком римского мира; бывший консул и победоносный военачальник, дважды получивший триумф, член триумвирата вместе с Цезарем и Крассом. Был женат на Юлии, дочери Цезаря.

Децим Юний Силан — был женат на Сервилии, многолетней любовнице Цезаря, член коллегии понтификов, потерпевший поражение при первом выдвижении в консулы и избравшийся во второй раз.

Децим, правильно — Брут, Децим Юний Альбин (не путать с Брутом, Марком Юнием) — блестящий молодой военачальник в Галлии, протеже Цезаря.

Квинт Аррий — бывший претор и военный командир, тесно связанный с Крассом.

Квинт Гортензий Гортал — бывший консул. В течение многих лет — ведущий судебный защитник Рима, пока его не сменил Цицерон; глава патрицианской партии, чрезвычайно богатый. Как и Цицерон — гражданский государственный деятель, а не военачальник.

Квинт Литаций Катул — бывший консул, член коллегии жрецов, один из самых опытных сенаторов, лидер патрицианской партии.

Квинт Туллий Цицерон — младший брат Цицерона, сенатор и военачальник; был женат на Помпонии, сестре Аттика; наместник Азии в 61–58 гг. до н. э.

Квинт Туллий Цицерон-младший — племянник Цицерона.

Квинт Фуфий Кален — старый друг Клодия и Антония, сторонник Цезаря и враг Цицерона, тесть Пансы.

Квинт Цецилий Метелл Непот — брат Целера и шурин Помпея, который освободил его от легатства на Востоке, чтобы тот стал трибуном и защищал его интересы в Риме; консул во время возвращения Цицерона из изгнания.

Квинт Цецилий Метелл Пий — великий понтифик, во время описываемых событий — престарелый и нездоровый, приемный отец Сципиона.

Квинт Цецилий Метелл Целер — шурин Помпея (женатого на его сестре), муж Клодии, брат Непота; член коллегии авгуров; претор; глава самого многочисленного и влиятельного семейства в Риме; герой войны, получивший известность как выдающийся полководец.

Клодия — представительница одной из самых известных семейств Рима, дочь патриция Аппия Клавдия, сестра Клодия, вдова Метелла Целера.

Луций Афраний — союзник Помпея, родом из той же области, что и он (Пицен), один из военачальников во время войны с Митридатом, консул в 60 г. до н. э.

Луций Домиций Агенобарб — сенатор-патриций, претор в 58 г. до н. э. Женат на сестре Катона, непреклонный враг Цезаря.

Луций Кальпурний Пизон — консул во время изгнания Цицерона и потому враг Цицерона; отчим Цезаря.

Луций Корнелий Бальб — богатый испанец, первоначально союзник Помпея, потом — Цезаря, ставший его деловым представителем в Риме.

Луций Лициний Лукулл — бывший консул; командовал римскими силами во время войны с Митридатом, пока не был заменен на Помпея; заносчивый аристократ, чрезвычайно богатый; враги Лукулла в сенате несколько лет продержали его перед воротами Рима, выступая против того, чтобы ему дали триумф.

Луций Марк Филипп — занимал должность консула вскоре после возвращения Цицерона из изгнания; был женат на Атии, племяннице Цезаря, и, таким образом, являлся отчимом Октавиана. Владелец виллы на Неаполитанском заливе, по соседству с виллой Цицерона.

Луций Мунаций Планк — близкий соратник Цезаря, назначенный наместником Дальней Галлии в 44 г. до н. э.

Луций Сергий Катилина — бывший наместник Африки, проигравший Цицерону на консульских выборах.

Марк Антоний — прославился как храбрый и предприимчивый военачальник под командованием Цезаря в Галлии, внук знаменитого оратора и консула, пасынок одного из заговорщиков Катилины, казненного Цицероном.

Марк Випсаний Агриппа — ближайший соратник Октавиана.

Марк Кальпурний Бибул — соконсул Цезаря в 59 г. до н. э. и его упорный противник.

Марк Корнут — один из центурионов Цезаря, назначенный городским претором в 44 г. до н. э.

Марк Лициний Красс — бывший консул, член триумвирата; жестоко подавил восстание рабов под предводительством Спартака; самый богатый человек Рима, непримиримый соперник Помпея.

Марк Порций Катон — сводный брат Сервилии, дядя Брута, стоик и твердый приверженец республиканских традиций.

Марк Туллий Цицерон — младший — сын Цицерона.

Марк Целий Руф — бывший ученик Цицерона, самый молодой сенатор в Риме — блестящий, честолюбивый, ненадежный.

Марк Эмилий Лепид — сенатор-патриций, женатый на дочери Сервилии, член коллегии понтификов.

Марк Юний Брут — прямой потомок Брута, изгнавшего из Рима царей и основавшего республику в VI в. до н. э., сын Сервилии, племянник Катона; один из главных вождей партии, защищавшей прежнее государственное устройство.

Панса, Гай Вибий — один из начальников Цезаря в Галлии.

Публий Ватиний — сенатор и военачальник, известный своим уродством, впоследствии — трибун и сторонник Цезаря.

Публий Клодий Пульхр — отпрыск виднейшего патрицианского рода Аппиев Клавдиев. Бывший шурин Луция Лукулла, брат Клодии, с которой, по некоторым сведениям, состоял в кровосмесительной связи; помощник Мурены, наместника Дальней Галлии. Когда Клодия судили за святотатство, Цицерон дал против него показания. Перешел в сословие плебеев по совету Цезаря и был выбран трибуном.

Публий Корнелий Долабелла — третий муж Туллии, один из ближайших заместителей Цезаря: молодой, обаятельный, рано достигший высот, честолюбивый, распутный, жестокий.

Публий Корнелий Лентул Спинтер — консул во время возвращения Цицерона из изгнания, враг Клодия и друг Цицерона.

Публий Корнелий Лентул Сура — бывший консул, однажды изгнанный из сената за безнравственность; был женат на вдове брата Гибриды; приемный отец молодого Марка Антония; возвратился в политику как городской претор; был тесно связан с Катилиной.

Публий Красс — сын Красса-триумвира, начальник кавалерии под командованием Цезаря в Галлии, сторонник Цицерона.

Публий Сервилий Ватия Исаврик — патриций, сын одного из «великих старцев» сената; отмеченный множеством наград полководец; дважды триумфатор; бывший консул и член Коллегии понтификов; поддержал Цезаря; выбран претором в 54 г. до н. э.

Сервий Сульпиций Руф — старый друг Цицерона; бывший претор, известный как один из лучших юристов Рима; был женат на Постумии, любовнице Цезаря.

Сервилия — честолюбивая и хорошо ориентировавшаяся в политике жена Юния Силана, кандидата в консулы, и сводная сестра Катона; в течение долгого времени — любовница Цезаря; мать трех дочерей (от второго мужа) и сына Марка Юния Брута (от первого мужа).

Теренция — жена Цицерона, на десять лет моложе мужа, богаче и знатнее его. Искренне религиозная, слабо образованная, придерживавшаяся консервативных взглядов в государственных делах, мать двух детей Цицерона — Туллии и Марка.

Тирон — личный секретарь Цицерона, преданный ему семейный раб; на три года моложе своего хозяина; изобретатель стенографической системы.

Тит Анний Милон — жесткий политик, опиравшийся на городские низы, владелец гладиаторов.

Тит Лабиен — солдат и бывший трибун, родом из той же области, что и Помпей (Пицен); один из самых способных военачальников Цезаря в Галлии.

Тит Помпоний Аттик — ближайший друг Цицерона, всадник, эпикуреец, чрезвычайно богатый; его сестра Помпония была замужем за Квинтом, братом Цицерона.

Туллия — дочь Цицерона.

Филотим — управляющий Теренции, сомнительной честности.

Фульвия — жена Клодия, а позже — Марка Антония.

Фурий Крассип — второй муж Туллии, сенатор, друг Красса.

Глоссарий

Ауспиции — знаки свыше, особенно полет птиц и вспышки молний, которые истолковывались авгурами; при неблагоприятных ауспициях не могло вестись ни одно общественное дело.

Верховный понтифик — высшее должностное лицо в системе государственной религии Рима, глава коллегии понтификов из пятнадцати человек, которому полагалась официальная резиденция на Священной дороге.

Всадники — второе по значению сословие в римском обществе после сенаторов, имевшее собственную администрацию и привилегии. Им полагалась одна треть мест в составе суда. Часто всадники были богаче членов сената, но отказывались участвовать в политической жизни.

Галлия — область, делившаяся на две провинции: Ближнюю Галлию, простиравшуюся от реки Рубикон на севере Италии до Альп, и Дальнюю Галлию — территорию за Альпами, приблизительно соответствующую территории нынешних Прованса и Лангедока.

Гаруспики — жрецы, изучавшие внутренности животных после жертвоприношений и выяснявшие характер предзнаменований.

Городской претор — глава судебной системы, главный из преторов, третий по значению магистрат в республике после двух консулов.

Диктатор — магистрат, наделенный сенатом абсолютной властью в гражданских и военных делах, обычно во время действия чрезвычайного положения.

Император — титул, присуждавшийся военачальнику его солдатами после победы. Только тот, кто провозглашался императором, мог получить триумф.

Империй — исполнительная власть, обычно дававшаяся консулу, претору или наместнику провинции.

Карцер — тюрьма в Риме, построенная на границе форума и Капитолия, между храмом Конкордии и зданием сената.

Квестор — младший магистрат. Ежегодно выбиралось двадцать квесторов, имевших право посещать сенат. Кандидат на пост квестора должен был быть старше тридцати лет и обладать состоянием в один миллион сестерциев.

Комиций — круглая площадка около трехсот футов в диаметре, расположенная между зданием сената и рострой, место, где народ по традиции голосовал за законы и где часто проходили суды.

Консул — верховный магистрат Римской республики. Ежегодно, обычно в июле, избирались два консула, приступавших к своим обязанностям в январе и поочередно (каждый по месяцу) председательствовавших в сенате.

Курульное кресло — кресло без спинки, с низкими подлокотниками, нередко изготовленное из слоновой кости, на котором восседали магистраты с империем, чаще всего консулы и преторы.

Легат — помощник или доверенное лицо.

Легион — самое крупное воинское формирование в римском войске. Численность легиона могла достигать пяти тысяч человек.

Ликтор — сопровождающее лицо. Ликторы носили фасции — пучок прутьев, связанных красным кожаным ремнем, символ империя магистрата. Консулов сопровождали двенадцать ликторов, служивших также телохранителями, преторов — шесть ликторов. Старший ликтор, который был ближе всего к магистрату, назывался ликтор-проксима.

Манумиссия — освобождение раба.

Народное собрание. — высшей исполнительной и законодательной властью римского народа был сам народ, объединенный в трибы (трибутные комиции, которые голосовали за принятие законов, объявляли войну или мир и выбирали трибунов) или в центурии (центуриатные комиции, выбиравшие высших магистратов).

Обвинения. — так как в Римской республике не существовало государственного обвинения, все обвинения, от растраты до государственной измены и убийства, должны были выдвигаться частными лицами.

Претор — второй по важности магистрат в Древнем Риме. Ежегодно избиралось восемь преторов. Выборы обычно проходили в июле, в должность преторы вступали в январе. Преторы тянули жребий, в каких судах — по рассмотрению дел о государственной измене, растратах, коррупции, тяжких преступлениях и т. д. — они будут председательствовать. См. также «Городской претор».

Ростра — длинная закругленная платформа на форуме высотой около двенадцати футов, окруженная статуями героев, с которой магистраты и защитники обращались к народу. Название происходит от таранов (ростр) захваченных вражеских военных кораблей; ростры устанавливались по бокам платформы.

Сенат — не законодательное собрание Римской республики (законы могли приниматься только народом во время собраний по трибам — трибутных комиций), а нечто вроде исполнительной власти. В сенате было шестьсот членов, которые могли поднимать в своих выступлениях государственные вопросы, приказывать консулу принять то или иное решение или составлять проекты законов, чтобы предложить их народу. Будучи однажды избранным через квесторство (см. «Квестор»), человек оставался сенатором пожизненно, если цензоры не выводили его из состава сената за безнравственное поведение или банкротство. Поэтому средний возраст сенаторов был высок (слово «сенат» произошло от слова «сенекс» — старый).

Трибун — представитель простых людей — плебеев. Ежегодно летом избирались десять трибунов, которые вступали в должность в декабре. Трибун имел право предлагать законы и налагать на них вето, а также собирать народное собрание. Трибуном мог стать только плебей.

Трибы. — римский народ был разделен на тридцать пять триб для удобства голосования по законопредложениям и при выборе трибунов. В отличие от голосования по центуриям, при голосовании по трибам голоса богачей и бедняков имели одинаковый вес.

Триумф — тщательно разработанная процедура празднования возвращения домой. Триумф мог жаловаться сенатом победоносному военачальнику. Получить триумф мог только полководец, сохранивший военный империй, а так как входить в Рим, все еще обладая военной властью, было запрещено, желавшие получить эту почесть военачальники должны были ждать перед городскими воротами, пока сенат не пожалует им триумф.

Центурии — группы, в которые объединялись римские граждане, голосовавшие на Марсовом поле во время выборов консула и претора. Голосование по центуриям давало преимущество более богатым классам общества.

Эдил — выборный магистрат. Ежегодно сроком на один год избирались четыре эдила, отвечавших за городские дела Рима: за закон и порядок, за общественные здания, за ведение сделок и т. д.

Благодарности

В течение тех двенадцати лет, что ушли на написание этого романа, и двух предшествующих я был в глубочайшем долгу перед Лёбовской серией[167] собрания речей, писем и трудов Цицерона, опубликованных издательством Гарвардского университета. Мне пришлось видоизменять и сокращать цитаты из Цицерона, но везде, где можно, я старался сделать так, чтобы звучал его собственный голос. Лёбовская серия была моей библией.

Я также постоянно пользовался основополагающими трудами XIX века под редакцией Уильяма Смита: его Словарем греческих и римских древностей, Словарем греческих и римских биографий и мифологии (в трех томах) и Словарем греческой и римской географии (в двух томах) — теперь они есть в свободном доступе в Сети. Неоценимой была также книга Томаса Роберта Шеннона Бротона «Судьи Римской республики», том второй (99–31 гг. до н. э.), и «Атлас Бэррингтона греческого и римского мира», изданный Ричардом Дж. А. Талбертом. Опять-таки везде, где возможно, я брал факты и описания из источников того времени — Плутарха, Аппиана, Саллюстия, Цезаря — и благодарю всех ученых и переводчиков, которые сделали их доступными и чьими выражениями я пользовался.

Вот жизнеописания Цицерона и книги о нем, давшие мне бесчисленные идеи и озарения: «Цицерон: бурная жизнь» Энтони Эверитта, «Цицерон: портрет» Элизабет Росон, «Цицерон» Д. Р. Шеклтона Бейли, «Цицерон и его друзья» Гастона Боссьера, «Тайна переписки Цицерона» Жерома Каркопино, «Цицерон: политическая биография» Дэвида Стоктона, «Цицерон: политики и фракции в Древнем Риме» Кэтрин Темпсет, «Цицерон как доказательство» Эндрю Линтота, «Рука Цицерона» Шейна Батлера, «Теренция, Туллия и Публия: женщины семьи Цицерона» Сюзан Треггиари, «Кембриджский справочник по Цицерону», изданный Кэтрин Стил и — до сих пор приятная при чтении и полезная — «История жизни Марка Туллия Цицерона», изданная в 1741 году Коньерсом Миддлтоном (1683–1750).

Среди биографий современников Цицерона, которые я нашел особенно полезными, «Цезарь» Кристиана Мейера, «Цезарь» Адриана Голдсуорти, «Смерть Цезаря» Барри Стросса, «Помпей» Робина Сигера, «Марк Красс и поздняя Римская республика» Аллена Уорда, «Марк Красс, миллионер» Фрэнка Эдкока, «Патрицианский трибун: Публий Клодий Пульхр» М. Джеффри Тейтума и «Катулл — поэт в Риме Юлия Цезаря» Обри Берла.

Описывая общую ситуацию в Риме — культуру, общественную жизнь и политическую систему, — я опирался на три работы несравненного Петера Уайзмана: «Новые люди в римском сенате», «Катулл и его мир» и «Цинна-поэт и другие римские эссе». К ним следует добавить труд Фергуса Миллара «Толпа в Риме в позднереспубликанскую эпоху», где рассматриваются особенности политической жизни в Риме времен Цицерона. Большую помощь оказали также «Интеллектуальная жизнь поздней Римской республики» Элизабет Росон, «Конституция Римской республики» Эндрю Линтотта, «Римский форум» Майкла Гранта, «Римские аристократические партии и семейства» Фридриха Мюнцера (в переводе Терезы Ридли) и, конечно, «Римская революция» Рональда Сайма и «История Рима» Теодора Моммзена.

В том, что касается физического облика республиканского Рима, я полагался на «Новый топографический словарь Древнего Рима» Л. Ричардсона — младшего, «Топографический словарь Рима» Самюэля Болла Плантера, «Иллюстрированный словарь Древнего Рима» (в двух томах) Эрнста Нэша и «Карты Рима времен Августа» — журнал римского археологического проекта под руководством Лотара Хазелбергера.

Приношу особую благодарность Тому Холланду, чей изумительный труд «Рубикон: триумф и трагедия Римской республики» (2003) навел меня на мысль о создании вымышленного повествования, посвященного дружбе, соперничеству и вражде между Цицероном, Цезарем, Помпеем, Катоном, Крассом и остальными.

Хочу поблагодарить также Фергуса Флеминга, подарившего мне название второй книги — «Люструм».

«Диктатор» — мой четвертый экскурс в античность; путешествия туда начались с «Помпей» (2003). Одним из самых больших удовольствий в эти годы были встречи со знатоками римской истории, все до одного ободряли меня и в 2008 году даже сделали председателем Классической ассоциации — должность звучит громко, но я ничем не проявил себя в этом качестве. Я хотел бы в особенности поблагодарить за поддержку и советы, получаемые мной в течение многих лет, Мэри Бирд, Эндрю Уоллеса-Хедрилла, Джаспера Гриффина, Тома Холланда, Боба Фоулера, Петера Уайзмана, и Андреа Карандини. Приношу извинения тем, кого я забыл, и, само собой, освобождаю всех перечисленных выше от любой ответственности за написанное мной.

Сью Фристоун (Лондон) и Дэвид Розенталь (Нью-Йорк) — два издателя, которые первыми поручили мне написать о Цицероне. Как и Римская империя, оба они двинулись дальше и сейчас занимаются другими делами, но мне бы хотелось поблагодарить их за первоначальный энтузиазм и сохранившуюся дружбу. Их преемники, Джокаста Гамильтон и Сонни Мехта, заняли освободившееся место и умело руководили этим проектом вплоть до завершения. Спасибо также Гейл Ребак и Сюзан Сэндон за то, что они доблестно держались до конца. Мой агент Пэт Кавана, к великой печали всех ее авторов, включая меня, не дожила до завершения работы, которую представляла, — надеюсь, эта работа понравилась бы ей. Выражаю признательность другим своим агентам — Майклу Карлайлу из «Инкуэлл менеджмент» (Нью-Йорк) и Сэму Эденборо из Международного литературного агентства (Лондон).

Уважаемый Вольфганг Мюллер, переводящий мои книги на немецкий, снова поработал неофициальным редактором. Джой Терекиев и Кристиана Морони из Мондадори (Италия) подробно рассказали о путешествии в Тускул и Формии.

И наконец — наконец-то! — я хочу, как всегда, поблагодарить мою жену Джилл и, конечно, наших детей — Холли, Чарли, Матильду и Сэма, которые полжизни провели в тени Цицерона. Несмотря на это (а может, благодаря этому), Холли получила научную степень по античной литературе и теперь знает о Древнем мире гораздо больше, чем ее старый папа; ей и посвящается эта книга.

Примечания

1

Перев. В. Горенштейна.

2

Перев. В. Горенштейна.

3

Во времена Римской республики империй означал полноту власти высших магистратов (консула, претора, проконсула, пропретора), а в пределах померия (сакральная городская черта Рима) также и обладание правом интерцессии (наложение запрета) коллегии народных трибунов и правом провокации (апелляция римского гражданина к центуриатным комициям). Империй складывался из права ауспиций (птицегадания), набора войска и командования им, созыва комиций, принуждения и наказания. Различался imperium domi (в пределах померия) и imperium militae (вне померия — в Италии, провинциях и за рубежом). Лицо, облеченное империем, не имело права входить в пределы померия. Здесь «империй» обычно означает «верховная власть», «командование».

4

Утро влиятельного и знатного человека в Риме начиналось с приема клиентов. Покровителя и отдавшегося под его защиту клиента связывали такие же священные узы, как узы родства.

5

Во имя общественного блага (лат.).

6

«Верресом» римляне называли холощеного борова.

7

Базилика — прямоугольное здание, разделенное внутри рядами колонн или столбов на продольные части — нефы. В Древнем Риме базилики служили залами суда, рынками и т. д.

8

Авгур — член римской жреческой коллегии, выполнявший официальные государственные гадания (ауспиции).

9

Триклиний — помещение для трапезы в древнеримском доме.

10

При голосовании на Марсовом поле голосующий входил в одно из тридцати пяти (по числу триб) закрытых помещений, которые назывались «загонами» (или «оградами»).

11

Пицен — область в Средней Италии на берегу Адриатического моря.

12

Таблинум — помещение, примыкавшее к атриуму и обычно отделявшееся от него ширмой или перегородкой. В таблинуме хранили документы и проводили деловые встречи.

13

Фасции — в Древнем Риме пучки прутьев, перевязанные ремнями, с воткнутыми в них топориками. Атрибут власти царей, затем высших магистратов.

14

Имеются в виду восковые маски умерших предков, выставленные в древнеримском жилище.

15

Иды — в римском календаре день в середине месяца. В марте, мае, июле и октябре иды приходились на 15-е число, в остальных восьми месяцах — на 13-е.

16

«Я — римский гражданин» — юридическая формула, согласно которой ни один гражданин Рима не мог быть наказан без решения народного собрания.

17

Публий Теренций (ок. 195–159 до н. э.) — римский комедиограф.

18

Кекропс — легендарный первый царь Аттики.

19

Эврисфей — в греческой мифологии царь Тиринфа и Микен, на службе у которого Геракл совершил свои двенадцать подвигов.

20

Здесь и далее данная речь Цицерона дается в переводе В. Горенштейна с некоторыми изменениями.

21

Перев. В. Горенштейна.

22

Перев. Ф. Зелинского.

23

Перев. В. Горенштейна.

24

К воротам дома умершего прикреплялась большая ветка кипариса, предупреждавшая понтификов о необходимости обходить стороной это жилище, где их взоры могут быть осквернены видом покойника.

25

Цинциннат — римлянин времен ранней республики, получивший известность благодаря необычайно скромному образу жизни. По окончании срока своего консульства удалился в небольшое имение неподалеку от Тибра, но позже, во время кризиса, стал диктатором на четырнадцать дней, а затем вернулся к обработке своего надела.

26

Закон, принятый в 67 г. до н. э., давал Помпею широчайшие полномочия в борьбе с пиратами, что, по сути, означало движение в сторону монархической власти.

27

Перев. И. Стрельниковой.

28

Перев. В. Горенштейна.

29

Аполлоновы игры — ежегодные благодарственные празднества в честь бога Аполлона, устраивавшиеся в июле. Во время них проводились театральные представления и спортивные состязания.

30

Теллус — древнеримская богиня Матери-земли.

31

Закон, согласно которому выставлять у себя в доме гипсовые маски могла только римская знать.

32

Перев. В. Горенштейна.

33

Эпихарм (VI–V вв. до н. э.) — древнегреческий философ и драматург, автор множества комедий, наполненных афористичными высказываниями.

34

Эней — в античной мифологии один из главных защитников Трои во время Троянской войны, легендарный родоначальник римского народа. Царица Дидона, мифическая основательница Карфагена, дала приют Энею во время его странствий и покончила жизнь самоубийством, не вынеся разлуки с ним.

35

Перев. В. Горенштейна.

36

Перев. В. Горенштейна.

37

Номенклатор — раб, подсказывавший хозяину имена встречных и объявлявший о гостях.

38

«В белой тоге» — такое название получила речь Цицерона, произнесенная им в сенате и направленная против его соперников.

39

Жизнь в тени (лат.).

40

Юстиция — римская богиня, олицетворявшая правосудие.

41

Да остережется покупатель! (лат.)

42

Перев. В. Горенштейна.

43

Венера Либитина — ипостась Венеры, богиня мертвых и похорон.

44

Устрина — место для сжигания трупов.

45

Популяры — идейно-политическое течение в поздней Римской республике конца II–I в. до н. э., отражавшее интересы плебса. Следует отметить, что вожди популяров, выступая против нобилитета, сами принадлежали к нему, за редким исключением.

46

Полное имя Катилины — Луций Сергий Катилина, где Сергий — родовое имя.

47

Здесь и далее данная речь Цицерона дается в переводе В. Горенштейна с некоторыми изменениями и сокращениями.

48

Перев. Г. Стратановского и К. Лампсакова.

49

Калиги — солдатская обувь у римлян, полусапоги, покрывавшие голень до половины.

50

Именно Красс добился значительной военной победы, разгромив в 71 г. до н. э. армию восставших рабов под предводительством Спартака; но поскольку, во-первых, к этому в последний момент приложил руку Помпей, а во-вторых, позже было решено не считать полноценной победу над мятежниками, Красс удостоился лишь малого триумфа, а его заслуги в этой войне вскоре были практически забыты. Автор имеет в виду, что у Красса не было таких военных заслуг, как у Помпея, которому он, к слову, сильно завидовал.

51

Благая Богиня (Добрая Богиня, Богиня целомудрия) в представлениях древних римлян отвечала за плодородие и способность женщин к деторождению.

52

Гай Сергий Ората (ум. после 91 до н. э.) — известный древнеримский изобретатель.

53

Мимнерм (греческий поэт второй половины VII в. до н. э.). Из песен к Нанно. Перев. В. Вересаева.

54

Перев. В Горенштейна с некоторыми изменениями.

55

Перев. В. Горенштейна.

56

Гомер. Илиада. Перев. В. Вересаева.

57

Перев. В. Горенштейна.

58

Здесь и далее данная речь Цицерона дается в переводе В. Горенштейна с некоторыми сокращениями.

59

Если кто-либо отводил дождевую воду на свой участок и наносил этим ущерб соседу, последний мог подать на него в суд.

60

Намек на акт «указания рубежей», свершавшийся при продаже или разделе земли.

61

Здесь и далее речь Цицерона дается в переводе В. Горенштейна с некоторыми сокращениями.

62

Тарпейская скала — отвесная скала с западной стороны Капитолийского холма. С нее сбрасывали осужденных на смерть преступников, виновных в предательстве и кровосмешении, рабов, бежавших от хозяев.

63

Перев. В. Горенштейна с некоторыми изменениями и сокращениями.

64

Перев. В. Горенштейна с некоторыми изменениями и сокращениями.

65

Отец Отечества — почетный титул, жаловавшийся сенатом за выдающиеся заслуги перед республикой или империей.

66

Преторианская гвардия — части, служившие в республиканский период для охраны главнокомандующего и преторов (отсюда ее название).

67

Перев. В. Горенштейна.

68

Абакус — счетная доска, применявшаяся для арифметических вычислений в Древнем Риме.

69

Перев. М. Рижского.

70

Еврипид. Просительницы. Перев. И. Анненского.

71

По древнему обычаю, греки и римляне клали монету в рот покойному, чтобы тот мог заплатить Харону, перевозящему души умерших через подземную реку Стикс.

72

Кальцеи — вид обуви у римского привилегированного сословия.

73

Гомер. Илиада. Перев. В. Вересаева.

74

Перев. В. Горенштейна с некоторыми изменениями.

75

Перев. В. Горенштейна.

76

Клодий — популярная у плебеев форма имени Клавдий. Использовалась Клавдием с 59 г. до н. э., после того как он стал плебеем, в популистских целях. Вслед за ним сменила имя и его сестра Клавдия.

77

Перев. С. Шлапоберской.

78

Перев. М. Гаспарова.

79

Закон Клодия об изгнании Цицерона (лат.).

80

Перев. В. Горенштейна с некоторыми изменениями.

81

Перев. В. Горенштейна.

82

Перев. В. Горенштейна.

83

Перев. В. Горенштейна с некоторыми изменениями.

84

Мирмиллоны — гладиаторы, сражавшиеся хорошо вооруженными, с мечом (гладиусом) и щитом (скутумом).

85

Перев. М. Покровского.

86

Каллисто — в древнегреческой мифологии одна из спутниц богини Артемиды. В нее влюбился Зевс, и ревнивая Гера превратила ее в медведицу. Зевс вознес Каллисто и ее сына на небо, где они стали созвездиями: Каллисто — Большой Медведицей, ее сын Аркад — Волопасом. Но Гера запретила ей бывать в океане, поэтому Большая Медведица никогда не заходит.

87

Перев. В. Горенштейна.

88

Праздник богини Флоры (Флоралии) отмечался с 28 апреля по 3 мая.

89

Имплювий — бассейн для стока дождевой воды.

90

Здесь и далее данная речь Цицерона дается в переводе В. Горенштейна с некоторыми изменениями (исключая предпоследний абзац).

91

Аппий Клавдий Слепой — древнеримский государственный деятель, консул в 307 г. до н. э., диктатор в период между 292 и 285 гг. до н. э. Ослеп к концу жизни. При нем был построен первый римский водопровод и сооружена Аппиева дорога, соединившая Рим с Капуей.

92

Кумская сивилла (пророчица), согласно легенде, жила около тысячи лет. Влюбленный в нее Аполлон предложил выполнить любую ее просьбу. Сивилла взяла горсть пыли и пожелала жить столько лет, сколько держит в руке песчинок, но при этом забыла попросить вечную молодость — и с годами так ссохлась, что в конце концов стала помещаться в небольшом сосуде.

93

Перев. В. Горенштейна с некоторыми изменениями.

94

Перев. В. Горенштейна.

95

Деркето — Астарта, богиня, почитавшаяся в Сирии.

96

Здесь и далее цитаты из диалога «О государстве» даются в переводе В. Горенштейна.

97

То есть в 54 г. до н. э.

98

Перев. В. Горенштейна.

99

Здесь и далее цитаты из писем Цицерона к Тирону даются в переводе В. Горенштейна с некоторыми изменениям.

100

Месяц квинтилий (пятый) был переименован в июль в честь Юлия Цезаря, поскольку в этом месяце он родился.

101

В республиканскую эпоху, если оба консула умирали или выходили в отставку, сенат выбирал интеррекса на пять дней. Если этого времени не хватало для выборов нового консула, назначался следующий интеррекс и так далее.

102

Если в Риме по какой-либо причине не имелось избранных консулов, консульские фасции отправляли на специальных носилках в храм Либитины.

103

Перев. В. Горенштейна.

104

Перев. В. Горенштейна.

105

Либералии — весенний праздник во время сбора винограда в честь Либера (отождествлялся с греческим богом виноделия Дионисом).

106

Перев. В. Горенштейна.

107

Перев. В. Горенштейна.

108

Перев. В. Горенштейна с некоторыми сокращениями.

109

Перев. В. Горенштейна.

110

Перев. В. Горенштейна.

111

Перев. В. Горенштейна.

112

Перев. В. Горенштейна с некоторыми изменениями.

113

SPQR — аббревиатура от «Senatus Populus que Romanus» (лат.) — «Сенат и граждане Рима».

114

Перев. В. Горенштейна с некоторыми изменениями.

115

Квинквирема — боевое судно с пятью рядами весел.

116

Орел — главный штандарт римского легиона.

117

Перев. В. Горенштейна.

118

Перев. В. Горенштейна.

119

Перев. В. Горенштейна с некоторыми изменениями.

120

Перев. В. Горенштейна.

121

Перев. В. Горенштейна с некоторыми изменениями.

122

Гимназий — место, где занимались спортом, а также преподавали риторику, логику, философию, поэзию.

123

Лицей (Ликей) — гимназий возле храма Аполлона Ликейского в пригороде Афин. В этом гимназии преподавал Аристотель в последние годы жизни.

124

Академия — гимназий в пригороде Афин на месте святилища в честь героя Академа. В этом гимназии вел свои занятия Платон.

125

Перев. И. Стрельниковой.

126

Перев. И. Стрельниковой.

127

Перев. М. Гаспарова.

128

Перев. В. Горенштейна.

129

Перев. В. Горенштейна.

130

Перев. В. Горенштейна.

131

В некоторых источниках именуется Публией.

132

Долабелла перешел в плебейское сословие благодаря тому, что его усыновил некий Лентул, возможно — Гней Лентул Ватий; благодаря этому Долабелла смог стать плебейским трибуном.

133

Перев. В. Горенштейна.

134

Перев. М. Гаспарова.

135

Дивинация — искусство гадания.

136

Перев. В. Горенштейна.

137

Перев. В. Горенштейна.

138

В действительности это изречение принадлежит не спартанскому законодателю Ликургу, а афинскому государственному деятелю и оратору Ликургу (390–324 до н. э.).

139

Пенаты — боги-хранители домашнего очага и всего римского народа.

140

Перев. М. Гаспарова.

141

Тридцать тиранов — олигархический совет из 30 человек, правивший в Афинах после их поражения в Пелопонесской войне 404 г. до н. э. — немногим более года, пока его не свергли демократы под руководством Фрасибула.

142

Марк Пакувий — древнеримский поэт и живописец (220–130 до н. э).

143

Перев. В. Горенштейна с некоторыми изменениями.

144

Перев. В. Горенштейна.

145

Перев. В. Горенштейна.

146

Перев. В. Горенштейна с некоторыми изменениями.

147

Перев. В. Горенштейна.

148

Луций Акций (170–90 до н. э.) — древнеримский поэт.

149

Здесь и далее данная речь Цицерона дается в переводе В. Горенштейна с некоторыми изменениями и сокращениями.

150

Перев. В. Горенштейна.

151

Перев. В. Горенштейна.

152

Опс — богиня плодородия и богатой жатвы.

153

То есть онкология, рак.

154

Перев. В. Горенштейна с некоторыми изменениями.

155

Перев. В. Горенштейна.

156

В латинском подлиннике реплика Цицерона содержит игру слов, основанную на двойном значении глагола «tollere»: «поднять» и «устранить, уничтожить»: «Украсить, потом поднять». Умершего сперва украшали, затем поднимали на носилках.

157

Перев. В. Горенштейна.

158

Перев. В. Горенштейна с некоторыми изменениями.

159

Перев. В. Горенштейна.

160

Перев. В. Горенштейна.

161

Перев. В. Горенштейна.

162

Перев. В. Горенштейна.

163

Перев. В. Горенштейна.

164

Перев. В. Горенштейна.

165

Перев. В. Горенштейна.

166

Libertina (лат.) — освобожденная рабыня, вольноотпущенница.

167

Лёбовская серия — книжная серия, в которой представлены наиболее известные произведения древней греческой и латинской литературы.

Content

Роберт Харрис
Империй. Люструм. Диктатор: роман-трилогия

Империй

От автора

Часть первая Сенатор 79–70 гг. до н. э

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

Часть вторая Претор 68–64 гг. до н. э

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

От автора

Люструм

Часть первая Консул 63 г. до н. э

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

Часть вторая Pater Patriae 62–58 гг. до н. э

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

Диктатор

Часть первая Изгнание 58–47 гг. до н. э

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

Часть вторая Возвращение 47–43 гг. до н. э

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

Действующие лица

Глоссарий

Благодарности

Примечания