Ксения Буржская

Шлюзы

Сборник

© Буржская К., текст, 2023

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

* * *

Предисловие

Никто не читает предисловий, но этот сборник требует пояснений.

Начнем с того, что я никогда не считала себя поэтом – мне это слово всегда казалось очень тяжеловесным, бронзовеющим, несущим в себе Пушкина и нерукотворные памятники. А я? Стихи стали для меня сублимацией, способом объясниться, написать письмо, ничего не сказать прямо.

В этот сборник вошли стихи за 20 лет: с 2002 по 2022 год. Я не веду дневников, и для меня это лучшая хроника – я помню, как, когда, где, с какими чувствами писала тот или иной текст. Точнее – записывала. Потому что стихи – это гул. Иногда в этом гуле попадаются чужие строчки, иногда аллюзии, иногда ты слышишь звон, и не знаешь, где он – а через 10 лет понимаешь, о чем написала.

В 2002 году мне было 16. Я сохранила датирование, чтобы вы увидели, как меняется текст, какую эволюцию проходит чувство – от восторга до злости, от нежности до страсти, от сожаления до надежды.

Если вы ищете какую-то смысловую нагрузку в расположении текстов в пространстве этого сборника – ее нет. Я сделала это намеренно: поскольку я никогда не хранила все свои поэтические тексты в одном месте, мне пришлось собирать их по всем углам и закоулкам – по обрывкам тетрадей, блокнотов, на страницах давно заброшенных соцсетей и в удаленных электронных письмах; и в каком порядке я их обнаруживала – так они сюда и попали. Не хочу, чтобы какие-то искусственные смыслы или композиции отвлекали от течения времени и слов.

Стихи имеют свойство течь, и нужно открыть им шлюз.

2022

Внутри я плачу

(2002–2011)

«Что в твоих руках такое, чего нет в других…»

что в твоих руках такое, чего нет в других,

чему подчиняются пуговицы и рули?

чем ты таким ворочаешь в моей груди

черные несгораемые угли?

что в твоем взгляде, откуда искры летят,

и как мое сердце закрыто тобой в блокпост,

и как ты внутри меня поместилась вся

во весь человеческий рост?

что ты там делаешь, мне проще с ума сойти,

что все перепонки зажало между костями,

не иначе как хочешь вон из меня уйти,

путь прокладывая локтями.

что ты сказала или не было ничего,

почему мой врач не пришел за меня болеть,

под глазами протерлось розовое сукно,

а могло бы и заржаветь.

и мои вторженья подобны насилию и грабежу,

так и живу по инерции рядом и не по средствам.

а что до соитий – так я ежедневно в тебя вхожу

каждым своим идиотским текстом

2011

Две Италии

I

По утрам нет вестей от Бога и из Флоренции.

Август с грохотом лезет на полку календаря,

чтобы видеть сны во весь свой живот и сердце,

я держу под подушкой комплект твоего белья;

твое белье —

чтобы слышать во сне твой запах: мой знаменатель.

Поливалки с кабацким шумом ругают ночь,

и тот фильм идиотский третьего дня в прокате,

о том, что им, кажется, все-таки не помочь,

и это вранье.

Я рисую: входи в меня, дверь отпирается твоим ключом,

и чайник кипит, и воздух такой, что чаю —

самое время, и солнечный свет включен,

и я тебя каждое утро к себе вращаю

с самой Землей.

II

Осторожно закрываю глаза, и вот – ты сидишь внутри.

А снаружи электрички носятся, собаки лают.

И часы картавят: один, два, три,

а в четыре – уже светает.

Вечерами здесь так холодает, что скрипит в зубах

этот воздух оранжевой сумеречной скорлупой,

и твоя Италия смотрит из всех рубах,

и из всякой кухни с томящейся джезвой.

И так хочется спать, что стоит закрыть глаза,

и снабдить этот тихий текст заводным подкастом.

А из леса, на небо чертового колеса

солнце влезает и смотрится вниз с опаской.

2009

Мой белый

Когда я снег соберу в ладони,

когда я перестану чувствовать холод

я буду в черном, подобно вороне,

а ты будешь в белом, и, видимо, молод

когда я дожди соберу по капле,

когда для меня перестанешь значить,

я попрошу меня ведьмою черной

по неизменному блату назначить

когда я войду в твои белые стены

когда я оставлю следы на паркете,

тогда, наконец, я останусь довольна,

что хоть на минуту меня ты заметил

2002

Happy English

На старт, внимание, маршем уходит год – от лета —

туда, где уже виден снег;

и глухой испариной дымится земля, и щекочет

горячий рот,

и ты мне не пишешь: а как?

Телефон неисправен.

Ну, ничего – затянет, заноябрит; у жителей

наших широт будет солнечный голод. И я не

смогу не заметить, что не горит, но жжет где-то

там,

должно быть, на уровне горла:

увидеть тебя, присвоить тебя плечом,

да видит мой черт – я не обещала держаться.

О чем я тут в строчку? Да, в общем-то, ни о чем.

Такие погоды: не очень-то тянет смеяться.

Выходит, что Лондон с лицом запотевшего

зеркала в бане: то жар от витрин, то туманные

диалоги из Happy English.

И все время кажется, что дырку прорвало

в дамбе, и она

нарывает Темзой.

А у меня тут финиш.

2010

«Время гадать на гуще, цедить пастис…»

Время гадать на гуще, цедить пастис,

глобус – в плену затвора твоих ресниц;

ты, если можешь, до пятницы мне приснись,

иначе я здесь совершенно сойду с ума.

Утром – по кофе, по слову, по СМС,

вечером – кто-то несчастный под кожу влез,

ходит и ходит там, и не находит места,

ему там приют – придуманная тюрьма.

Знаешь, мой милый друг, здесь пустые лица,

ты по маршруту Москва, с пересадкой Ницца,

пока я, как на собаках, одну столицу

меняю плацкартами втридорога на другую.

Вот ты из Монако пишешь: улитки, вкусно.

Я здесь натираю в щепки «Брюссель» капустный,

и время полощет вены, как «Черный русский»,

и я без тебя по-прежнему не могу.

2011

Октябрь

Октябрь – и вещи уже на балконе совсем не сохнут;

время кольцует, смеется, делает нас большими,

и снова такая осень, что проще сдохнуть,

чем отпустить со словами «но ты пиши мне».

Но ты пиши мне.

Я буду фоток твоих охранником или вором,

маячить по холоду нашей любимой Бронной,

и пальцами помнить пульс в углубленьи горла,

и то, что деревья ночные становятся морем.

Становятся морем

на стенах, подушке и тихих спинах,

мосгаз с мосэнерго дадут нам угля – согреться,

какая холодная будет зима, мне уже противно,

какая дурацкая будет весна, мне уже не спеться,

не спеться

ни с кем, как с тобой. И приходит нежить,

«останься со мной» – это тоже совсем из тех

романов, где по страницам немым кортежем

шатаются фразы вроде бабочек в животе.

Бабочек в животах —

не бывает. Там бьются вены, качаются лейкоциты,

стучит наковальня желудка, скрипит напалмом.

Я знала: мои ладони полны магнитом,

а ты – железом. И нас срывает, и прямо на пол.

И прямо на пол

все падает с гулким грохотом, скрипом, лостом.

Проверь меня временем, медными трубами, долгим

стажем,

на прочность и верность, на соответствие разным гостам,

поверь мне, что так еще не было. Так же – страшно.

2009

Для чтения в самолетах

Мой небожитель, я думаю о тебе, начиная снизу,

расстегиваю мысленно по миллиметру шелковое,

и буквенно, литерно мантры губами считываю

каким-то стамбульским, горячим, несдержанным шепотом.

И в эти минуты, я даже по чести не скрою —

я вся разделяюсь на макро и чуточку микро,

горят остановки Парижа, леса Подмосковья.

и дрожь в перепонках ревнивым и жадным пунктиром.

Любить тебя датами, фразами, сетью звонков,

клеймить их по памяти острой строкой на хитоне.

Янтарные пуговицы солнечных позвонков

считать, накрывая лимериком, словно ладонью.

И выучить наизусть. И чуть позже – подохнуть.

Когда станет ясно, что все это – сплошь иллюзии.

Мой небожитель, я пишу о тебе столько строк,

сколько рукам по закону положено думать о Музе.

2007

При чем тут Сартр?

В объятьях тумана

заперто небо.

Медной тарелкой свисает

луна.

У входа в метро

ты стояла вся в белом,

тебя окружала кольцом

тишина.

Я вышла навстречу —

минута в минуту.

С волнением в сердце

и Сартром – под мышкой.

Ты ощущала себя королевой,

я – дерзким и очень наивным

мальчишкой.

Взъерошила челку

холодным касаньем —

сегодня ты —

Снежная Королева.

А я буду Каем. Я жду приказаний.

Я буду белее тебя или мела.

И так мы светились

на тёмных проспектах,

что думали люди —

неоновый свет.

Что думали люди:

наверно, реклама.

Похоже, осколки и брызги

комет.

Луна исчезала

в глубоком полёте.

И мы – недвижимо —

любили друг друга.

И Сартр в матовом переплёте

внезапно выпал вон из рук.

2003

«Во Франции говорят, у каждой женщины должно быть опасное черное платье…»

Во Франции говорят: у каждой женщины

должно быть опасное черное платье,

узкие запястья, выгоревшие волосы.

Говорят, у каждой – должен быть муж, чтобы врать ему,

в руках – платина, и бронза – в голосе.

Во Франции говорят: у тебя что, нет любовника?

(Следует переводить: ты что, никого не любишь?)

Во Франции женщины челку стригут так ровно,

чтобы она равнялась с линией железных крыш.

Во Франции говорят: ври, пока есть о чем,

оставляй чаевые, гони на последние в Ниццу.

Они улыбаются, щурятся до морщин – и солнце тут ни при чем,

просто им нравится чувствовать мышцы.

2008

На маяк

Моя дорогая!

Здесь солнце масляно

И выглядит, как фитиль.

И, обжигаясь об море,

Нетерпеливо гаснет.

Здесь чайки рубят

Перчатками полосу

Горизонтальную;

Самоубийца-жук на краю кормы

Ожидает казни.

И странным волком

Гудит волна,

И рефреном звонким

Бьется якорь надежный

О дебаркадер.

Небо падает грудью

На воду, теряя маяк —

Мигающий и остроносый —

В ладонях заката.

Моя дорогая,

Здесь нет моряков.

И пассажиры на палубах

От безделья маются.

А мне отчаянно в этом

Безбрежном роуминге

Тебя не хватает —

Каюсь

2006

«почему я не там где ты розовеют стекла…»

почему я не там где ты розовеют стекла уже утро

и скоро будильник команда голос закрываю глаза

твои пальцы я помню все как вчера и не отпустить

бесполезная опция

забывать у меня никогда это не выходило

представляешь чего там только не накопилось

уже солнце идет и держится за перила доброе утро

любимая что тебе снилось

я увы не спала и к тому же болело горло да к черту его

мне наверное девяносто но я как представлю манжеты

запястья ворот такое кино можно снять осторожным

кроссом

эти ветки бегут по стене у меня морская болезнь

или как объяснить тот факт что во мне таблетка

я какое то странное существо ну а ты такая что меня

уже не спасти ни за что но лето

скоро будет осталось недолго право всего-то пара

недель и я увижу как ты забираешься в море коленки

сплавы самых прекрасных линий все ближе ближе

2009

«эта осень не поддается органам чувств…»

эта осень не поддается органам чувств:

просыпаюсь как по будильнику – тебя хочу.

не хочу волочиться следом, но волочусь;

по-другому и не бывает. такое бешеное

время – полно обещаний на послезавтра,

я уже персонаж, и жаль, но совсем не автор.

эта осень листья слизывает на завтрак,

как собака, когда положишь ей в миску свежее.

утро влажное, что-то капает, тянет лоб

прижимать к основанию твой позвоночный столб.

все запотело внутри: как калейдоскоп

белья в барабане машины, что лень развешивать.

2010

«все однажды кончается: море – сушей…»

все однажды кончается: море – сушей,

жара – дождем, улицы – тупиками.

не смотри на меня – у меня нет лица, и слушай,

слушай ту тишину, что выросла между нами,

что съедает мой рот, и звуки, и голоса,

и уже ничего не слышно – и мгла слепая,

впрочем, жаль, что уже не видима полоса —

та совершенно сплошная, и та – двойная.

это все как рубеж, как новенький поворот,

как предел, как царапины от колец.

ты прости, что так долго тянула. скорее вот:

что так долго оттягивала конец.

и не то чтобы я дурак, или ты – дурак,

и не то чтобы я виновата, и ты – местами.

просто это та широта, долгота и мрак,

что на нашей карте не значится между нами.

значит, это предел. значит, я потерпела крах,

значит, я не смогла, не выдержала пути.

значит, я слабак. значит, здесь. и пусть будет так:

отпускаю тебя и руку твою: иди.

2010

На фиг

П.К.

Имя твое впечаталось в губы

Фатально.

Шепчу его даже во сне —

В два удара по нёбу.

Сжимаю и пальцы, и зубы,

Чтобы не плакать.

Когда ты – навстречу,

Сердце ломает рёбра.

Но чувствую прочно:

Я не имею права

Врываться в твое сознание.

В кожу. В график.

Как только признаюсь —

Ты подаришь мне барабан,

Чтобы я колонну возглавила

Идущих на фиг.

2005

«забывается все: ключи, кошелек и зонт…»

забывается все: ключи, кошелек и зонт,

все проходит мимо, стирается суть прицела,

пропадает из виду, уходит за горизонт —

привет пограничному офицеру

цель въезда? бесцельно – это последний шанс

прошу убежища или хотя бы пристань.

языка не знаю, мне хватит и пары фраз:

какие у вас в меню есть коктейли с виски?

голова мне жмет, я расту, и она – мала,

посмотри на меня напоследок: могла б гордиться,

чем я так тебе не пригодна, не хороша,

почему ты мне не хочешь принадлежать

и со мной водиться?

человек так слаб, а соблазн как всегда велик.

человек вообще мудак и не моногамен.

есть такая дурная привычка ее любить —

путаться под ногами

2011

Синие шорты

Ужасно холодно в синих шортах.

Рубашка в три четверти —

уже не греет. Хожу углами

и поворотами. Так предсказуемо:

ты не приедешь.

Ужасно мутно в глазах от соли.

Платки бумажные на оригами

давно растрачены. Окно консоли

раскрыто настежь. Торчит в пижаме

мой беспорядок. Мой модный дайджест.

И понедельник уже на связи, уже в фаворе.

Уже по-майски звенят трамваи

ревнивым лязгом.

Ужасно холодно. Пальцы ноют

от долгих лет неприкосновений.

Ты не приедешь. Пошел ты нахуй.

до дрожи вязкое ощущение —

быть далеко. И не знать до мили

твое пространство. Дрожать от боли.

Бинтом словарным почти стерильным

себя укутывать.

Все под контролем.

Ты не приедешь. Уже вечереет.

А я жила этим – вот оплошность.

Рубашка в три четверти —

уже не греет.

И очень холодно в синих шортах.

2003

Пески

Мой Бог, эти птицы – ужасные дикари:

садятся на ветки антенн

и пялятся в мои двенадцать метров.

А я – засвеченная насквозь – смотри:

пою верлибр.

Серебро браслетов вокруг запястий —

чуть заметно жмет.

И птицы, как слова —

из-под пера разобраны.

А я тобою брежу. И дрожу.

И тесно мне в животном дне

под ребрами.

Разденусь и брошу раковины на камни,

пусть ветер сурово

мнет их жемчужным вздохом.

А я играю персиками Серова —

как девочка.

Как сумасшедший в борделе Босха —

от пыльной соли мои рукава длинны,

надеюсь, их не завяжут потом крестом.

А пока я стою и жду тебя, словно Ассоль.

Мой Бог, а про птиц я тебе расскажу потом.

Никогда не искала эстетики

в глянце камней. Но ты рядом,

и я способна смять их в пчелиный

воск.

Мой нежный Бог, никогда и не будет нежней —

бликов огня от таких свечей

на гранитный лоск.

2007

495-812

Я любила тебя.

Против ветра плелись поезда.

Уезжать не такое уж дело.

Остаться – дороже.

В темноте продираясь

на ощупь расширенных глаз,

я тебя рисовала на баннере

собственной кожи.

Я ждала тебя:

не было смысла, и не было лжи.

Кто-то здесь рисковал

из желания мне помочь.

Приходи посмотреть мне в лицо

и в глаза положи

впечатлений на долгую память

и длинную ночь.

Уезжать от тебя.

Обессиленно вою в просветы.

Разрывает мне грудь пустотой

межвагонный домкрат.

И стоп-кран, опираясь на стенку

стволом пистолета,

сообщит мне под утро,

что прибыли в Ленинград.

2005

Последнее танго

Ритмично заламывая руки с-образным обручем,

Отрываешься, как артистка, в браваде гладкой.

Не траться – я все равно окажусь сильнее.

Не культуристка, впрочем, – бывшая акробатка.

Успокойся, я тоже по факту умею врать.

Никому ни слова об этом больше.

На каждом миллиметре заканчивается кровать,

И ты уезжаешь. Куда на этот раз – Чехия? Польша?

Какая мне разница. Орать на меня не смей.

И даже звонить не стоит – в танцующем жесте

Прими как данность: что только одной ей

Доступна опция гладить меня против шерсти.

2005

Уточки (мне 22)

Она сводит меня с ума.

Расстреливает из-под ресниц,

как из арбалета.

На каждой влажной выемке

глухой укус.

Культурного шока: оперы и балета

мало, чтобы играть в маркиз.

Она скоро войдет во вкус —

на брудершафт разделили

сухое и крепкое лето,

наматывая нерв на нерв

в кривую атласных бус.

Она убивает меня словами,

я лишь прикрываю живот,

не так уж больно согласная Н

в солнечное сплетение.

В немую гримасу сложился

греческий рот.

Прости, что не пригласила

на день рождения

2007

«я никогда тебя не прощу – это все…»

я никогда тебя не прощу – это всё,

что я знаю про будущее и нас.

Этой зимой я хотела быть карасем,

из которого выдирают снасть.

Нет ничего, что избавит меня от боли,

от неверия, ревности, в общем, забит багажник,

и это последний ненужный сезон контроля

за тем, что казалось важным.

В океане спокойно, и воет в ногах песок,

мой друг звонит мне по-нашему в восемь-меццо,

в окошке мелькают пальмы, а я носок

ищу под кроватью, никак не могу согреться.

Да, тут всё не так, по-другому совсем. Ну что ты,

это же тема для целой научной лекции —

тятя, наши сети притащат нам идиота

все равно – никуда не деться.

2010

«где-то возле шести облака утекают к западу…»

где-то возле шести облака утекают к западу,

я не спала: руками по воздуху шарила,

искала тебя, хотела тебе расшарить

и всему – заодно – голубому земному шару —

нежность внезапную

и с каждой минутой мне пишется все нежней:

ты спишь в проходной и, наверно, парадной зале,

на улице метлы пляшут, скрипят педали,

ну шесть же утра: лежали б себе и спали,

но город полон солнечных батарей

во сне мы смеялись, да так, что свело скулу,

что это значит – ответит мой внутренний сонник,

а он говорит: влезай-ка на подоконник,

открывай шпингалеты, впускай светлячков-разбойников

разбегаться по кухонному столу

2011

Сын

И нет, чтобы Он не нашел на меня ребра —

но окна открыты, грифель визглив и наточен.

Стоит закрыть глаза: прожигает точкой —

родинка где-то внутри твоего бедра.

Память такая стойкая: монохром.

Ты улыбаешься, вена скользит по горлу —

вдох или выдох. Вот мы идем по городу,

ты держишь шумные волосы надо лбом.

Здесь кислый привкус вина, сладкий шелест платья;

книжку читаем вслух до самого вечера.

Вот еще маленький шрам на твоем предплечье —

кажется, от ожога. Хочется целовать.

Вот пахнет солнцем, хлебом и ленью – сразу,

небо сжимается в спазмах грозы монотонной,

ступни твои растают в моих ладонях,

глаз не могу отвести от твоих коленей.

И глаз – от глаз.

И нет – так не может закончиться этот стаж:

рейсом на альбион, полароидной пленкой,

и моего ребра хватило бы на ребенка,

и твоего. Но мы вместе ему читали, и значит – наш.

2009

СПб

Таков мой город зимой:

острые словечки льда сломанного

на Обводном,

ругань ветра сиплого…

Не подскажете, как пройти в Капеллу?

Прямо, до поворота, а там —

налево. Спасибо!

С Невского —

два оборота кольца

до моего (маршрут от Новаторов).

А мне уже хрипло,

даже после глинтвейна,

И липкими лужами площади

испещрены, как экваторами.

Дама в метро в шубе каракулевой

заняла два места с букетом

на эскалаторе —

такая нагрузка.

Не подскажете, где Аврора?

Пожалуйста: вдоль по набережной.

Катастрофа: не попасть в Русский.

Понаехали. А там Врубель.

Но сейчас все к культуре тянутся,

Билеты только в цирк. А он что же —

не искусство?

Зубрами дома встали новые. До чего

нескладно:

здесь, конечно же, тоже что-то

построят. Со львами, к примеру.

Или рисованными атлантами.

2006

Рыбный день

I

А если бы снег и дождь,

а если бы зиму вспять,

вернуть нелюбовь и бред,

смогли бы меня понять?

А если бы ветер, ночь,

если бы все – назад?

И месяцы эти – прочь,

и песни все эти – в сад!

А если бы этот день,

а если бы слово – вслед?

А если я – шмыг – в тень,

вы бы зажгли свет?

II

Я б отказалась без тени сомнения

от всех до единого воскресений.

От всех до единого дней недели,

в которых вас нет —

они мне надоели.

Я б отказалась от всех сред,

где есть вы, а меня – нет.

Я б отказалась от всех выходных,

и, задыхаясь от труб выхлопных,

ехала б, ехала вам навстречу,

когда бы я знала, что время лечит.

III

Загорели в черный цвет руки.

А на небе в пять цветов – дуги.

И под солнцем жжет огонь. Пусть

разрывает сердце – вон! – грудь.

Я не ведала – ещё —

как счастье слепит.

А любовь вылечит —

детский лепет.

IV

Срывайте злость свою на красках

каменных,

на серых стенах города.

Вы тоже были есть и будете —

горды и молоды.

И я оставлю вас себе

на память долгую.

И помнить каждый ваш

шалфей —

мой долг.

V

Поздний вечер —

во все грани свет.

И ларёк закрыт —

газет нет.

А в метро полным-полно

душ.

Вот жена, а рядом с ней —

муж.

И смешались запахи духов,

и обрывки разбежались снов.

И случайно —

не на той линии

подарил он ей одну

лилию.

А народу в этом городе

тьма.

Он ей тянет сквозь толпу:

на!

А в вагоне вдруг погас

свет.

И меня уже в толпе

нет.

VI

Ветер рвался как перед дождем в окна,

завывал по проводам волком.

Ветер ветки заносил в воду.

(Это будет не про нас – про погоду.)

Я пишу, а отнесет ветер.

Он лохматый, словно твой сеттер.

Я лохматый, словно твой пес.

Посмотри, что я тебе принес.

2002

207

Ее пальцы ударились

в щеки мои

с разбегу.

От нечего делать.

Я попросила: перчатки сними.

И тоже потом разделась.

И тонкие копчики

наших зонтов

касались друг друга

веерно.

Я резала пальцы

о тонкий стан

стального предчувствия

ветра.

И бусы надежд

сжали сердце мое,

и я попросила: останься…

Она брови выгнула,

как сирконфлекс,

одернув меня,

как ранец.

И руки мои – с ее плеч

долой

летели до самого неба.

И пряталась сонно в берлогу

зима,

царапая спину о вербу.

И зону ее эрогенного

слуха

я молча ласкала словарным

запасом.

До самых последних желтеющих

пор,

до самой рябины красной.

2006

Красное нефильтрованное

Расстояние рельсы точит.

Пять минут – и уже Бологое.

Неизбежные семь часов

пятиуровневым матом крою.

Из Парижа все валят в Ниццу —

каждый вечер от клаустрофобии

из столицы бегут в провинцию,

разделившись на Гуда и Робина.

Я – напротив. Из Балтики в красное.

Погулять по пижонской площади,

от осеннего ветра морщиться,

размечтавшись о двоеженстве.

На два города незамеченной

проложить все свои маршруты.

Чтоб прослыть от макушки до пяток

членом общества обэриутов —

эпатировать каждый дворик

интеллектом и нецензурщиной.

Поиграть в стиле ню натурщицей,

доморощенной, неотпущенной.

И записки на двух коленках,

продолжая строку по бедрам,

на рецензии сдаю в beer-пабах.

Жаль, что я не Лотрек, не Пабло.

И обратно – ступени улиц,

разделительные полосы в ямочках.

В пятикомнатных люксах

белое – литрами, из стаканчиков.

эсэмески, магниты, роуминг,

фразы глупые: «время лечит».

Собираю пазл из фигур неправильных:

мои руки. Твои плечи.

Вечером, в вертепе проводниц

поражаюсь сама своему

красноречию. Я целую тебя

через призму лиц,

по прибытии также

не встреченных.

2005

Три сестры

Приеду к тебе – бесколесый король

с оголенным электрическим чувством голода.

Как омнибус, назначенный на главную роль

в депо иллюзий: глотать твой город.

Ты по-летнему скроешь свое ландо,

скользящее плавно в асфальтовой плоскости.

Здравствуй, солнечный муравейник снов,

добрый вечер, набережные из слоновой кости.

Приеду, и в легкие – солнце – вместо корон.

Входи, только, пожалуйста, не хлопай дверцей.

Переезд в столицу – всего лишь разгон,

чтобы взять берлин твоего сердца.

2007

«Я не ежик вечно пьяный, я не бог, не лесбиянка…»

Я не ежик вечно пьяный, я не бог, не лесбиянка,

не царевна-несмеяна, не пьеро я вечно грустный,

не стрелец, не из капусты, не паромщик,

не насильник, но люблю, и очень сильно,

не погонщик с черной плеткой, я не мокрая селедка,

я не свет, не дождь весенний, не последний лист

осенний, не подснежник самый первый, не предатель,

не неверный, не певец, не мелодрама, не стекло

в оконной раме,

я не гамма, не плафон, не мобильный телефон,

не звоню я поздно ночью, ставлю много многоточий,

не желаю расставаться, не умею обижаться,

я не два больших ствола, я не рыба камбала,

спросишь – как идут дела?

А дела идут вот так, я не тополь, не дурак, не дебил,

не академик, не ученый, не бездельник, не мешок

с картошкой белой, не редис, не оголтелый,

не хватающий за руки, не мечтающий от скуки,

не кричащий твое имя, не мычащий в пантомиме,

не боящийся сказать, спросишь – как меня назвать?

Назови меня стрелой, назови меня больной, назови

меня безумной, позови меня с собой.

2003

Sans autre façon

Вечера в театральных пабах.

Швыряю грог в больное горло,

словно это люголь.

Французский мужчина

с манерами изящной фабулы

для киноромана

поправляет гольфы.

Мальчишка дышит руками,

извлекая из мехов аккордеонных

всю соль и сладость.

Я люблю тебя за ночь до встречи,

потому что она таки будет.

Такая радость:

Твоим «рядом» измучить зрачки

до потери билета на поезд.

Я не хочу уезжать,

к вечеру потеплело и снежило.

После:

французский бармен учтиво предложит

все самолеты, маршрутки и корабли,

а я промолчу – мои губы свело восторгом

от мысли, что знаю цвет твоего Шабли

2007

«я знаю, там кто-то есть…»

я знаю, там кто-то есть, Он следит за нами,

и волосы нам запутывает душной ночью,

и врет нам, и прячется; смотрится зеркалами

в наши глаза – с утра, когда мы не очень.

я знаю, Он точно есть, я Его терплю,

сношу все Его упреки, смешу упрямством,

и как могу доказываю, что люблю

тебя, чтобы Он не мог за тебя бояться.

Он сильно зол в часы, когда я слаба,

когда я совсем сдаюсь, чтобы не перечить,

Он мне говорит во сне: ну, была не была!

и утром мне все же дышится как-то легче.

это Он меня научил без тебя не мочь,

и обнять тебя не уметь, и мышцы сердечные сокращаться,

и август любить этот желтый, и плакать – ночь,

и совершенно не понимать, как с тобой прощаться.

а все потому, что у каждого должен быть он,

совершенно случайно найденный в чьем-то теле,

когда мы сойдемся, Он сможет покинуть трон

и просто уйти смотреть нас в открытый телек.

2004

«внутри я плачу, снаружи Шопен играет…»

и все эти дети, которые не мои,

смеются с глянцевых и не моих фотографий

на фоне города – он не мой, но давно стоит —

почти ослепляет; заснул – просыпается мафия

я странник, не стоик, хожу по чужой стене,

редко еще непроторенной, чаще – исхоженной;

это не воровство, но заимствование: вот и мне —

такое же, тоже

и все эти роботы говорящие, собранные по сетям,

с которыми не дружу, но френжу – еще иллюзия

отлайкай меня ко всем не моим чертям,

ты мой плюс один, и я – в плюсе

внутри я плачу, снаружи Шопен играет,

везде этот шум, только в море молчит маяк

мне так хотелось любить ее, даже зная

что – не моя

2010

LED

Без тебя этот город не тот, не такой, другой,

без тебя это небо как будто на метр ниже.

и плюет с фасада на мой воротник,

или хвост трубой.

На мою сбежавшую в панике крышу,

на мой плавник.

Без тебя этот город пуст.

Фонари беспомощны, как кроты.

Белая ночь подобна остывшему черному чаю.

Без тебя Летний сад сжимается в слово «куст»,

и Нева сужается в «вода», «мосты»,

и все буквы складываются в «скучаю».

2008

SVO

и вот говорит – после чая, что самое время – сну:

«останешься или уйдешь – мне, увы, неважно…»

и захочется в воду холодную или пойти ко дну

этой части Садового, сквозь вулканический, влажный

ветер; туда, где огни в пыли,

среди этих шорохов, теплого выдоха балюстрады,

этой тонкой границы между «болит» и «злит»,

этих домов, раскрошенных на квадраты.

…не жалей, что распляшутся руки, остынут рты,

и закончится эта дрожь, и пройдет, как рана,

ты ко мне ни за что не присмотришься из темноты,

чтобы просто почувствовать, как орнамент

исчезает – меня, проигравшей свои ходы,

но смотри, что потом останется от этих правил.

походи по Садовому, поизучай лады —

пусть звучит этот громкий и, видимо, лучший кавер.

Богу нечего делать в любви. и в который раз:

мы слепые и слабые звери, полны заразы —

ты не бойся: ведь мы не знаем – какой приказ,

потому что и не было ни одного приказа.

2010

Techno

я – аппарат ночного слежения, дальнего видения,

оснащенный камерой и рудиментами самоконтроля,

аптечкой, складным зонтом, антиобледенителем,

GPS-навигатором, интернетом, магнитным полем.

я – безупречный девайс, алюминиевый корпус,

восемь подушек для отдыха, три гримера,

десять панелей для проституток, и лотус нотус,

чтобы достать телефоны их сутенеров.

я – антиблик-стекло, вайфай и три джи,

стимуляция точки джи и баллон для граффити,

заменитель психолога (функция «расскажи»)

и двадцать гигов расстроенной жесткой памяти.

конкурентов, увы, но – нет, рынок звонко пуст,

стою на полке, как братья четвероногие,

смотрю на нее в упор через всю толпу,

и вот она говорит: «нет, купи мне нокию».

2011

«утром солнце взошло над всей неживой округой…»

утром солнце взошло над всей неживой округой,

облизало лучами выбоины на Пресне.

мы во сне отчего-то пели, ходили кругом,

словно пони или куплет бесконечной песни.

мне снились солдаты, смотрящие порно в окопах,

снились дурацкие пограничники без собак.

моя славная девочка, все-то у нас через жопу,

но раз уж войны не будет – сойдет и так.

эти сны превратятся в солнечные осколки

и выберутся наружу через слезный шлюз.

обними меня крепче, пока я тут маюсь волком,

и пока в голове моей играет блюз.

2010

«выходи же из-под курсора, тебе понравится…»

выходи же из-под курсора, тебе понравится:

здесь светло и чисто, мягко и одиноко

ничего такого, с чем можно было не справиться

ничего постороннего в этих немытых окнах.

будь как дома, ходи босиком, изучай текстуру,

а если захочешь – ляг, понимай на ощупь.

ничего такого, что поднимает температуру

или делает нездоровым и нехорошим.

но ты медлишь, и мир сужается до гардин,

подоконник сливается с полом, трещит затылок,

это все аллергия: зажмурься и уходи,

не дыши, вымой руки и шею душистым мылом.

выметайся из-под курсора – дорог полно,

если знаешь места почище – не жди до завтра.

я смотрю в посторонние окна совсем как слон,

перебивший сервиз в последней посудной лавке.

2010

«Зажглись светофоры, и выдохлись фонари…»

Зажглись светофоры,

и выдохлись фонари.

Здравствуй, очередное утро

несветское.

Как же приятно встретить

тебя – здесь —

на какой-то Советской.

Глоток капучино,

и скомканный кошелек:

жаль, но опять обсчитали.

Я шла, а под ноги

бросался проспект,

искрясь от машин

поливальных.

Я мчусь на метро

разветвленном —

домой.

На юге прибой

в полшестого.

И ветер несется,

как шлейф от волны

ментолово-бирюзовой.

2005

«вышла из-под баркаса, как из “икаруса”…»

вышла из-под баркаса, как из «икаруса»,

мне всю жизнь будет нравится то, чего лишена

вот бы взлететь и выкинуть грудью парус,

мол дыши меня ветер, молчи меня тишина

несколько метров вверх: золотой перрон,

там поезда копченые дымят над лесом

так постою, развлекая пустых ворон,

натянув докрасна свою выходную леску

мы из морских глубин – тишина да гладь,

знай себе чешую натирай до блеска

я ведь размером не превышаю ручную кладь,

но никто не желает брать из-за перевеса

2010

С Новым годом

В эту ночь новогоднюю – впервые совсем одна —

там, где трамвайные спины, и звезды – фигурки от лего,

показалось каких-то два метра до самого дна

черно-белых субтитров.

Хотелось обжечься снегом.

И на Пресне, где ночью не встретилось ни души,

хотя мне привиделась пестрая скоморошья стая,

я лицом эту белую улицу стала крошить

на те же фигурки лего.

Такая злая

на Красной площади смесь из нерусских сот:

их жужжание смяло часы, обещания, клятвы.

И вдруг разлетелся брызгами Новый год;

и стало понятно, что ты не придешь за мной

из девятого.

2010

«Ну вот, скоро утро, троллейбус зажмет в узде…»

Ну вот, скоро утро, троллейбус зажмет в узде

железную цепь. Еще пара дней, и ты

приедешь обратно, и я наведу везде

порядки, умою до чистоты

все метры, стаканы, улицы и мосты

и буду смотреть, смотреть с бесконечным вздохом,

твою ММС прокручивая, а ты —

такая южная – я от тоски подохну.

И дальше – всю ночь нащупывая подушку,

зажму себе рот, горящий словами, пеплом,

а ты на фотке солнечная такая,

что я ослепну.

2009

«зима здесь категорична: под минус тридцать…»

зима здесь категорична: под минус тридцать.

я кошек пускаю в подъезд строго по одной.

стараюсь пореже мерзнуть и материться

и не ревновать тебя ни к какой другой

зиме, обстоятельствам, даже людям.

сегодня в зеркале стала чуть-чуть красивее:

может быть, обросла. птицы точат клювом

снег на дорогах. по пояс стоят такси

в болоте машин. забыла волшебное слово.

разметки, которым я верила, снова лгут.

катаюсь как белка по кругу внутри Садового.

когда же твои олени за мной придут?

а где-то погода держится евростандарта.

и ты там не мерзнешь. а мир сумасшедш, торшерен

и полон музык, картинок, тесьмы и арта.

и отключен от этой категоричности совершенно.

2012

Герда

на заснеженном острове спальни, на самом ее краю,

герда, полная чувства вины, склонилась над каем:

«прости, но я засыпаю, когда ты меня ласкаешь,

и не потому, что ты плохо меня ласкаешь, кай,

но в последнее время я просто падаю – устаю».

кай подобрал свои мантии, повел плечом,

воздух осенний крался по стенам каменным.

«герда, я так люблю тебя, и между нами

круглые сутки бьет ключ и идет цунами,

я не умею спать – все тревожу тебя руками,

и смола по ладоням расходится горячо».

герда легла и прижалась к нему сильней,

и луна дальним светом пылала в ее груди.

«милый кай, обними меня крепче, но не буди,

если даже потребую – не срывайся, не уходи».

кай не спал и все думал: как жаль, что нельзя в кредит

набирать этой радости – просто остаться с ней.

2010

Фотосинтез

Снег на земле

и солнца немое

присутствие.

Способность чувствовать

вскружит надолго голову.

Возможность выбора —

ещё более несвобода,

чем её отсутствие.

Видишь, солнце согрело

крыши из литого олова?

Знаешь, я не хочу жить,

захлёбываясь свободой.

Мне нравится,

когда птицы ходят по краю

оконной рамы.

Когда так размыты

и смазаны времена года.

Когда звенит колокол —

не по нам, а в колокольне

соседнего храма.

И – слышишь —

не теряй меня.

Я – дом с трубой.

Я – перекличка в стае.

И, если ты не говоришь со мной —

мне незачем дышать,

я задыхаюсь.

2002

Редакционное утро

Захожу утром. Сонно.

Невыспанно.

Неизменно пахнет кофе.

Пытаюсь поймать твой стремительный

(и строгий!) взгляд.

Нереальный —

как в сказках Гофмана.

Гомона уже преисполнены

гранит и скрижали го-ро-да.

Голоден мой влюбленный разум

желудка. А завтрак

нескоро, да?

…Так хотелось бы невзначай

задевать тебя,

в плечи скомканные

кутаясь нутром.

Так начинается каждое

новое утро.

2005

«не хочу задыхаться встречей с тобой…»

не хочу задыхаться встречей с тобой

хватит и того что без тебя кислород

сжимается в капсулу и глотать кривой

пластмассовый воздух в закрытый рот

некрасиво и глупо и хватит уже

бесполезными всхлипами бессонной ночью

жонглировать петь и писать в ЖЖ

и срываться безумными рваными клочьями

истерика мнется рубашки крой

и каналы кабельных снов рябят

не хочу, чтобы мир был таким с тобой

хватит того, что он плох без тебя

2005

Герлен

твои фотографии совершенно не вмещаются в рамки,

потому что выходят за них, потому что калечат зрение.

а я ношу твой запах в маленькой стеклянной банке

и дышу им украдкой; и буду бросать, как курение,

клеить на плечи пластырь, на лоб повязку,

если не вижу два дня – то считай пропала:

представляешь: город и ветер, мокро и грязно,

а я эту банку маленькую достала —

живой воды (если она живая) хватает и грамма,

и если что – то я завожу себя, как машину,

ничего не попишешь, такая моя программа:

из маленькой стеклянной банки выпускать джинна.

2009

На берегу

я начинаю писать и не знаю о чем это будет

наверное ни о чем оно просто во мне клокочет

вырывается душит режет колотит мутит

я не знаю что ему надо чего оно хочет

я начинаю писать бессмысленно время тратить

пользуясь случаем передаю привет

той что ложится спать у меня в кровати

делая вид что меня там и вовсе нет

я начинаю писать и заканчиваются слова

я сама придумала себе эту жизнь на эоны дней

а то что она в костер подкладывала дрова

чтобы я до тла – простим ей

я начинаю писать а время проходит мимо

я жду когда счастье подцепит мое бунгало

а то что она никогда меня не любила —

так это я никогда не воображала

2011

«она мне не пишет, а если и пишет, то так…»

она мне не пишет, а если и пишет, то так:

слова незнакомые, будто бы с иностранного —

какой-то подстрочник, бесчувственный, словно «лайк»

в фейсбуке – отметиться просто. мне кажется это

странным:

она мне не пишет уже восемь дней и четыре часа,

а если и пишет, то все холодеет внутри —

и я бы и рада узнать, что так было всегда,

но у меня есть почта, скайп, СМС и хистори.

она мне не пишет, а только «привет, как ты там»,

и даже без этого «как» (что бывает редко),

и между нами какой-то вырос универсам

своей совершенно универсальной стенкой,

с товарами первой надобности, и без нее,

что-то вроде «с этим часто приобретают».

она мне не пишет, но пока еще узнает,

жива ли я (это часто со мной бывает).

она мне не пишет, а если и пишет, то так —

я слышу звон SMS, и, увы, фальстарт:

ксения, вас беспокоит райффайзен-банк,

две с половиной списано с вашей карты.

2010

Черный русский

У черты, скрестив пальцы

в тугую косичку,

на рогах у черта,

пропуская одну за другой

рюмку и электричку,

одетая в черное —

жду тебя.

Проходи мимо,

не оглядываясь.

Так, стало быть, проще.

Я прощаю тебя, отпускаю —

Спокойной ночи.

2007

Último

И я, наверное, зря ее тяну в эти тексты,

слова остреют, царапают, как наждак.

С ней все кажется терпче; она – дорогие специи,

хотя, если присмотреться: съедобно и так.

Эта инфекция в меня вселилась и жгла,

ее SMS то свинцовое сверло, то патока;

еще минуту назад я жила тем, что их ждала —

щекой засыпала в облаке стекловаты.

Это в последний раз меня рвет словами, ломает

костьми,

играет настойчиво в песнях по радио

о том, как она улыбается, и не спастись,

и какая там льется бронза у нее под платьем.

Это в последний раз я кручусь с боку на бок,

набиваю подушку слезами, волчком ворочаюсь.

Она крошит меня голубям, отдает собакам,

и по привычке еще читается в этих строчках.

2011

Февраль, 27

Она еще не была никем.

Шкафы ловили ее углами.

Ласкали тысячами свечей

дневные лампы. А я шарфами

лечила шейные позвонки.

Они трещали от взгляда

в спину. Мой новый ангел

уже трубил. И снег неглаженным

палантином

толкал декабрь на эшафот.

К концу дымилось и трубы пели.

А у меня все наоборот: танцуют

яркие акварели

Ее глаза – ярче всех витрин

ласкали тысячи лиц иных.

Она уже оказалась всем.

А я – ничем. И удар под дых —

зиме назло я учу слова

и молчу о ней. А пришить бы так —

немного неба на два стежка —

к пологой крыше ее зонта.

2007

Второй фронт

Пишу вам, мой ангел, пишу вам, едва дыша,

тут расстреливают SMS из-за каждой бойницы.

Если и дальше так будет крошиться душа,

затягиваясь под горлом, как будто шарф,

не хватит хосписов, санаториев и больниц.

Вы поймите, мои орудия ее бастионам, увы, не чета,

мы еле справляемся всеми литыми наречиями.

Но туманом слепит глаза, и уже не понять ни черта,

и каждая горизонтальная ось мне почти черта,

и делать здесь больше особенно не с кем и нечего.

Иногда так в воздухе холодно, что аж коробит,

онемеешь, напьешься сидра, намажешь йодом

плечи, руки, и вроде бы крепче остов.

Она не какая-нибудь баронесса, не выше ростом,

но я не могу ее, хоть убей, выдыхать из ребер.

2011

Hat verloren

Остановите здесь. Я хочу сойти. Вырвите проводки.

Нас сшивали исчезающим операционным швом.

Твои звонки не дойдут – частоколом стоят гудки.

Останется голос: абонент ушел,

да и тот через час охрипнет, как накричится.

Это мои рубежи, границы, мой новый левел,

выбор за тем, кто тебя растреплет, потом пригладит,

кто научил тебя так отличать от плевел

зерна; носить вот такие платья,

и приходить к нему, выжигая глаза мне?

Остановите: лимит истрачен, забор огранен,

руки – так ровно сложенные под пистолет.

По инерции дам телеграмму: тебе удачи,

а у меня тут на завтра выигрышный билет

в прачечную, где отстирывают память.

2008

Письмо в визовый центр Великобритании

Здравствуйте, уважаемый секретарь генерального консульства,

мне так необходимо попасть в Великобританию,

я много читала про Темзу, Биг Бен, и английский учила

с пятого класса, правда безрезультатно.

Здравствуйте, уважаемые сотрудники визовой службы

этого же генерального консульства,

мне очень нужно попасть в Великобританию,

книги вашей писательницы Джанет Уинтерсон —

по мне, вроде Библии,

а еще у меня есть собрание сочинений Диккенса.

Здравствуйте, генеральный консул генерального консульства,

мои карты дерьмо, я – пас, как писал еще Бродский,

но мне очень надо попасть в Великобританию,

я ношу ваш флаг на кедах, а в четвертом классе

я прочла «Затерянный мир» Конан Дойла.

Здравствуйте, королева английская, Елизавета Петровна,

хотя Петровна – это моя соседка по лестничной клетке,

мне очень нужно попасть в Великобританию,

я не буду падать вдребезги на Тауэрский.

Здравствуйте, граждане Объединенного Королевства,

помогите, чем можете, а лучше попасть в Великобританию,

я ведь люблю доктора Хауса за Хью Лори,

и Стивена Фрая, и Льюиса Кэрролла, и Эми Вайнхаус,

и еще одного человека – с российским паспортом —

я люблю больше всех

вышеозначенных.

2009

«Всю ночь тошнило стихаими, трясло стихами…»

Всю ночь тошнило стихами, трясло стихами,

неустойчивы стрелки кранов и грозовые фронты.

Я такая маленькая, а карета у ней лихая:

через две минуты останется размытый контур.

Она – Мэри Поппинс и I-330 – венозная кровь,

а я, как Щелкунчик, как Пеппи с цветным чулком,

её голос, как джаз или вихрь льняных снегов,

мой звук, как мой шаг – отбойник под каблуком.

Вот так и запишем: проигран последний бой,

я жду, когда боль напляшется перед сиестой.

Господи, ты же мог ее сделать моей сестрой,

чтобы я любила ее и не хотела инцеста.

2008–2009

Моби

Никаких новостей и цветных чернил,

все те же дебри и те же дроби.

Жаль, что никто меня не любил,

кроме прирученной кошки Моби.

Жаль, что никто меня не заметил,

а так – царапали оболочку

сердечной мышцы; позвоночный вертел,

олицетворяющий когтеточку.

И вот грызу свой роял канин,

в холке чернею и вою койотом,

и каждый день я опять плюс один

к мурчащим имя твое.

2008

Одна ода

Я люблю в ней все, такой тренажер для сердца.

Ее карты всегда океанисты, мне нечем крыть,

в ее голосе тональностей под сорок герц,

ей холодно в мае, она не умеет греться,

хотя я уверена: ей просто страшно остыть.

Она обжигает и бьет под все двести двадцать,

прислушивается к показаниям своего барометра,

это как способ самоубийства – пообниматься,

она так любит, что ни с одним не сумела расстаться,

чтобы вот раз – и нету, и стерла номер.

В ее руках плавится сталь, взрывается динамит,

она экономит на личных границах, разделяет словом,

она может так смотреть, что внутри все дотла сгорит,

она нежнее шелка, притягивает, как магнит,

а потом заботится: аккуратнее, не разбей голову.

У нее есть два ужасно смекалистых продолжения,

она решила быть сильной, хотя никто ее не просил,

она мастер ассоциаций и предложений,

она и хочет остановиться, но без движения

уже не может, и падает, когда нет сил.

В ее коже звенит миндаль, и в глазах искрится,

она читает журналы про бизнес, кредит,

она не выносит двери, куда приятнее притаиться.

Я люблю в ней все, даже то, что она боится,

потому что бояться нечего, когда болит.

2008

Май. Мегаполис

Город в пяти мегапикселях

попадает в фокус.

Формат – сепия.

Круглые лабиринты.

Я люблю девочку,

которая читает Forbes.

Не оставившую, уезжая,

ни адреса,

ни постскриптума.

Раскручиваю предельно

прицел любопытного зума.

Каждую кирпичную стену

вспышкой-очередью расстреляю.

Я люблю девочку,

которая в приват-рум

пьет белое.

И глупостей не прощает.

Развешиваю по стенам

осколками фотосессии:

самые лучшие лица,

самый глянцевый вид.

Я люблю девочку,

которая живет в столице

и носит Esprit.

2005

Из ненаписанного на салфетках

Писать по-московски – это значит не писать вовсе.

Лишь «разбуди меня» на дверном косяке у порога.

И дружить по-московски – это шляться к кому-нибудь

в гости,

согревая руки мурчащим системным блоком.

Целовать по-московски – это значит у всех на виду,

и неважно куда – не определяется степенью близости.

А мне наплевать: я с утра к остановке иду,

чтоб по веткам трамвайным булгаковским, как по карнизу,

струиться по улицам. И ни о чем не жалеть.

Забывать по-московски – такой же немыслимый трафик.

Только пульса фламенко, запущенное на самотек,

оставляет привычку любить тебя без географий.

2007

Лукопопс

В этом году никакой весны.

Утро. Темно. За границей

лоджии – снежно.

В эту ночь мне приснилась

ты. И шарф небрежно розовый —

тот же. И невыносимая нежность,

ошпаренная кипятком черного

чая. Чтобы горькое горче

жгло. На уровне горла —

чтобы молчать. Я скучаю.

Мне так повезло: с тобой

прочла по ладоням рук

расстояния иногородние.

Вчера в салат кольцевала лук,

а плачу – сегодня.

2003

«это как в сказке про сороку-ворону – двуличную суку…»

это как в сказке про сороку-ворону – двуличную суку,

которая этому дала и этому дала, а потом ушла,

обожгла до гжели уши, глаза и руки —

чтобы я лучше училась и все-таки поняла:

ревность делает слух острее, точнее глаз —

впредь никто не пройдет в этот кадр и в эти сны,

оставайся во мне, ведь никто не увидит нас,

даже я – потому что и нет никакого «мы».

не спрошу: кто же сыплет в пустое соленое море

сахар – две ложки, каким лабиринтом водит?

кто тебя гладит, влияет на ход истории?

кто в тебя входит и что говорит при входе?

кто на плечах тебе держит огромное небо,

чтобы не снились тетки с пустыми ведрами?

неужели не я, вероятно не я, ведь меня там не было,

значит, точно не я – тот, кого ты сжимаешь бедрами.

…а сорока-ворона кашу свою варила – из топора,

нелюбви и страхов,

и расхлебывать ее теперь абсолютно незачем,

этому дала, этому дала, и пошла на хер

совершенно будничным темным вечером

2010

«Вторая зима в Москве: колокольный звон…»

Вторая зима в Москве: колокольный звон;

проснулась под смех приветливых проводниц,

под хруст снегопада, греющего перрон,

под шепот заиндевелых крутых ресниц.

Я снова жива, мои пальцы картавят слог,

и сердце все также горит, превращаясь в пар.

Сквозь солнечный лепет и предвечерний смог

шагами японскими передвигаюсь в бар.

Вторая зима в Москве: целлофан огней,

оранжевый запах абхазский очищен, взвешен.

Этот декабрь сверну и отдам тебе

вместе с хронической, неоперабельной

нежностью.

Как хорошо глотать этот свежий снег,

как сладко щекочет горло махровый шарф.

Вторая зима в моей-немоей Москве

привычно не остудила мой злой пожар.

2009

«это после случается утро, полное запахов…»

это после случается утро, полное запахов

запоминаешь всю комбинацию – дождя и лип

а сначала холодно, ветрено; пьешь и стряхиваешь

с пальцев песок, который уже прилип

ночью море приснится вчера – а сегодня из логова

смотришь на реку и несерьезные корабли

думаешь: вот же влип я, какого черта,

какого Бога

мне просить о тебе? (чтобы быстро и без молитв)

я стою тут большой, серьезный, как настоящий

поэт, идиот, и, в общем-то, ни на йоту

не сделался старше – за эти годы, что я выращивал

свою неспособность напомнить тебе кого-то

мне кажется, я непростительно много знаю:

что на чеках из Вьеткафе проступает Басё,

что придется стареть, и – что многое объясняет —

нет любви, которая может всё.

2011

От безделья в кофейне

Ты нарисовала кораблик,

и он поплыл по моей стене.

В воздухе пахло рябью.

Я принесла ладонь,

и она пошла по твоей спине.

Море, казалось, рядом.

Ты показала мне красоту,

и она пошла по моим костям,

тканям, связкам.

Я написала слово,

и оно по нервным пошло сетям,

снам, развязкам.

У меня сегодня нет еще ничего с тобой;

ничего – то есть.

Мерзнет город под первым снегом.

Я написала письмо и оставила здесь,

чтобы шло по твоему следу.

В совершенно пустой кофейне зеленый чай —

плещется и звенит,

греет пальцы фарфоровым пледом.

Я пишу тебе: за вчерашнее – извини,

а сегодня, может быть, пообедаем?

2010

Учебник географии

московская ночь – плотная, как картон.

петербургская – размокший батон,

в слова смолотый.

мы построим город.

уходить не спеши.

у меня еще есть градус, есть комбикорма души,

и немного сил за воротом.

мы построим город!

а в кухнях откроем курсы джао да и дао цигун.

а руки твои – никогда ко мне, и я не колдун,

чтобы наворовать твоих рук от голода.

мы построим город.

ночь петербургская – в кости, как домино.

ночь московская – в шашечках от такси,

под колею заточенная.

а мы – в нами придуманном городе —

будем расти: одна к одной.

на батарейках, как тамагочи.

2007

«Сиам, отзовись…»

сиам, отзовись, наведи мостки,

на берег находит волна —

волна моей нежности и тоски,

вода горлового дна.

сиам, отзовись, отзовись, сиам,

мне кажется, я одна.

сиам, отзовись, будет жаль сдыхать,

что ли в шторм тебя укачало?

тонуть – это легче, чем выдыхать,

я кричала, сиам молчал.

я всегда отвечала тебе, сиам,

всегда тебе отвечала.

сиам, этот город впервые тих,

ему же привычней петь,

казалось, что мы направляем вихрь,

по линиям тащим снедь,

сиам, у меня под глазами дно,

оно продолжает чернеть.

сиам, неужели сошли на нет

все линии, что в начале

маяк, что и так выходил на связь,

мне звуком обозначали?

сиам, я приемник сдала в ломбард,

хочу, чтоб не возвращали.

сиам, оглянись, посмотри кругом —

машет шторами, лыжами, счастьем

где-то там твой единственный новый дом.

солнце тянется день начать.

сиам, только берег теперь молчит,

я просила его молчать.

2011

Снаружи Шопен играет

(2012–2022)

Галич

а когда я вернусь и пустое гулкое время

застучит в автомате зажав мою руку в тиски где увяз коготок

я на берег пойду остывать и охрипнув как ветер

отмахнусь от тоски наплывающей как каток

а когда я вернусь кто-то спросит меня беспечно

не хочу ли забыть – завершить этот путь астронавта

ничего не меняй во мне – пусть это длится вечно

и под вечностью я как и все понимаю завтра

а когда я вернусь чей-то голос на средней волне

развернется в ушах словно молот за старым сараем

если что, возвращать долги приходи не мне

я возвратов не принимаю.

2020

«марсиане вокруг…»

марсиане вокруг итог у меня недуг

вижу вас – волна ультрафиолета

спасибо за шоколад и еще за это

я бы сказала предчувствие

ловкость рук

воздух визжит в окно а во мне бежит

ток

и нельзя проверить но опыт прочен

спасибо за шоколад и еще за очень

многое, что меня тут спасает и сторожит

что меня учит верить смеяться

разве

это не стоит части моей души?

спасибо за шоколад и за то что вшит

в меня этот механизм

беспрерывной связи

2012

tvrain

сегодня семнадцатое февраля, и ты выпиваешь в «марте»,

мандариновый снег тяжелый и тает на куртках,

осень уехала в отпуск в пустом плацкарте,

возможно, на юг – зимой там, должно быть, круто

на балконе все белое, словно рассыпали мел,

размололи простыни или натерли кальций.

заныла серена, какой-то певец запел,

потом замолчал; а теперь – онемели пальцы

воскресенье длиннее, если проводишь его один,

вечер тугой и тянется как резина

я накрасила ногти, купила юбку для балерин,

хотя ненавижу их ровные злые спины

сегодня февраль, ты выпиваешь в «марте», толпа гремит,

корпоратив для такой корпорации как асана;

ты не услышишь звонка, но хочется позвонить —

так, подрожать на дне твоего кармана.

2012

«поведи горячим плечом, чтобы утро смахнуть за ворот…»

поведи горячим плечом, чтобы утро смахнуть за ворот

осенние птицы вздрогнут за школьным порогом

да какая школа? тебе уже триста

пора вставать на работу

ехать в метро, в дождь выходить

с богом

кое-кто обещал на тебе жениться, помнишь, у лифта,

провожал до восьмого, ловил между этажей,

бегал вечером в продуктовый, мерцающие сердечки гифками,

говорил вот накопим наклейки —

получим набор ножей

вы вступили в партию, в клуб перекресток, ногой в говно

он говорил это к счастью, а ты смеялась, едва услышав

это было в прошлом столетии, при прошлой власти, очень давно

он из этого клуба уже пару лет

как вышел

«а в прошлую пятницу дали пособие, прибавку к пенсии

помидоры пустили корни, сначала цветочки, затем плоды

по “радио дача” передают сейчас нашу песню,

если кто-то и будет мне сниться, так это ты»

отмахни рукой сон, пусть он идет куда-нибудь досыпать

осенние птицы вскрикнут, как от укола

мама будит тебя, говорит, что пора вставать,

впереди еще целая жизнь, каникулы,

опоздаешь в школу

2020

«здравствуй, моя золотая – роща, монета, рыба…»

здравствуй, моя золотая —

роща, монета, рыба —

я болею тобой всегда,

ты как вирус, допустим, гриппа.

одиночество – как пустота

пустот, суета бессмыслицы.

ты – беззаботная роза,

выпавшая из теплицы.

я – неудавшееся подобие акробата —

шаг, пропасть, проповедь —

у меня внутри живут демоны —

на одну зарплату, впроголодь.

ждут, когда я опять за свое,

за эти рваные рифмы:

словно ток выстреливает

в руке,

но быть живой мне нравится больше,

чем быть поэтом.

твой живот мне нравится больше,

чем быть на этом

материке.

ответь, моя неизбывная нежность —

проигранный бой,

золотая карточка в клубе

провальных единоборств —

были ли у тебя связи крепче,

чем здесь, со мной?

может ли кто-то сравниться

со мной в упорстве?

и страсть эта не животная, а человеческая,

сплошная музыка, струна к струне,

потому что сначала слово,

и это слово – часть моей речи —

ты —

прилагательное ко мне.

2017–2021

«я хочу тебя всю: без единого “надо же”, без единой ретуши…»

я хочу тебя всю: без единого «надо же»,

без единой ретуши, без единого

на метро —

а потом по набережной,

а потом по небушку,

на глазах прищуренных злых соседушек,

там, где ветер с рубашкой воюет бешено

и окно по-южному занавешено

штурмом брать мосты

и рубашка сдается – уже не страшно

и нет укреплений на черной башне

и я красивая, словно бражник,

и ты красивая, словно ты.

я хочу тебя всю без единого «извини»,

без «прости мою чудовищную откровенность»,

без еще чего-нибудь, что меня бы оправдывало,

потому что мне нет оправданий.

потому что я твой человек,

потому что я твой пропавший цветок,

потому что я твой заблудившийся демон —

летящий

сияющий

настоящий.

и самое время найти мне проводника,

коллектора или налоговика,

чтобы выпроводить меня

подальше.

но и там я буду ждать от тебя звонка,

приходить к автомату и мужикам,

которые его пропили,

буду ждать как списанная со счетов

и построю что-нибудь из мослов,

облаков, записок и плавников —

например, твою полную копию

2021

Сказка на ночь

корвалол выбивает зубы моим словам,

отжимает мышцы, прячет глаза в подушку.

хочешь печальную сказку, мой лучший враг?

что ж: слушай.

…в тридесятом царстве жила королева, и жил шут.

королеве не по чести с шутами крутить романы,

но она проверяла на нем свой придворный кнут,

иногда – пряник.

чем кончилось? кончилось. да и какое нам дело до них?

у нас тут свой актуальный бред:

доброй ночи, это последний стих

о тебе

2012

Савеловский

говорю с тобой через чужой рот,

через чужие каналы – в один клик

посмотри эту пьесу: вот,

прочти эту книгу.

читай так, будто эта о нас – строка заплелась тесьмой,

даже если по буквам шаришь во тьме,

этот мир целиком есть мое письмо,

написанное тебе

говорю с тобой маршрутками, номерами веток через

мосты,

названиями улиц, станциями метро

что там написано, думаешь ты,

что? я никак не разберу – что

там написано (жаль, я не могу тебе прямо писать как есть,

жаль, что буквы я вынуждена подсовывать тебе чужие)

там написано (беги прочь, но упрямо лови сеть)

я хочу тебя, разреши мне

2014

Зверобой

не трава тебя вылечит – не зверобой, не ромашка,

не глина белая, только моя ладонь

вот тут ложись – ребром под мою рубашку

здесь для тебя свой срок отбывает бронь

не слишком ли откровенно без полнолуний

для этих блакитных сумерек февраля?

так спросит меня при встрече одна колдунья,

когда-то пообещавшая мне тебя

я ускользну: зачем нам опять встречаться?

она усмехнется: я зря, что ли, ворожу!

уйду не прощаясь, надо бы отмолчаться

а ты мне сегодня снилась. не расскажу.

2020

Идиотка на чердаке

кто-то хочет спрятаться

сказать: я тут ни при чем

я не виноват и залечь на дно —

закатиться мячиком

не перематывай пленку —

один ведь черт —

все равно начнется зима

все равно – прячься

мороз залезает в горло

и там дрожит

выдыхаешь его

и дальше идешь – до мая

вот открытка тебе:

пожалуйста, не спеши

не спеши убегать —

все равно я тебя поймаю

2020

«милый мой мальчик / горячая голова…»

милый мой мальчик

горячая голова

вылепленный из совершенно

иного теста

уже отцвели хризантемы

уже не растет трава

от одной только мысли

ну же, представь нас вместе

милый мой мальчик

ловкие руки и хвост трубой

будто бы созданный для

моего протеста

против других престолов

и себя самой

главный герой моих снов

и моих текстов

милый мой мальчик

чистое полотно

золото рассыпанное по коже

поживи еще

наломаем дров

в следующем году

позже

2013

«… время тащит за волосы, год – и уже до плеч…»

июнь едва не поскальзывается на поворотах,

время тащит за волосы, год – и уже до плеч.

на сей раз весны не случилось —

и лето за узкий ворот падает, и платье легче.

забывать я не научилась, дурное – и хитрое,

теперь бы привыкнуть, что прошлое неизлечимо,

что память приколота к разным тишинкам и

хитровкам,

и жалит так горько, как самый ядреный чили.

Москва как всегда прекрасна; мозоли готовы к лету

от бега к тебе, от тебя, к себе, от себя, от всех.

беспокойные сумерки светят в лицо рассветами

или недозакатами. южный смех.

и под утро так сны слепят, что болят глаза,

надо привыкнуть: это как видеть тебя раздетой,

и опять обманываться – так недалек вокзал,

будто бы я уеду.

2013

«все, что ты любишь, должно уезжать все дальше…»

все, что ты любишь, должно уезжать все дальше,

исчезать с радаров, не оставлять ни следа, ни тени.

ты должна быть готова, что это случится раньше,

чем ты подготовишь себя к спасению.

время течет, ничего не проходит, хоть и стремится к нулю,

это похоже на неисправные водопроводные краны.

для «я люблю тебя» и «я больше тебя не люблю»

не бывает ни поздно, ни вовремя, ни ты что-то рано

сегодня. такой уговор с судьбой: поймай меня,

обними меня, если сможешь;

как дети за двойку боятся стыда и ремня —

так руки дрожат от простого альянса с кожей

другого. не ходи без лица по улицам, это же моветон

сделай какую-то маску, может, животного —

из папье-маше и резинки. задай себе тон,

настроение, производную.

не молчи, опрокинь стакан, подари трафарет стене,

круглый след на скатерти оставляй бокалом,

будто ты жива и все еще хочешь к другой спине

прижаться щекой, хотя это уже – пропало.

кухни всегда малы: так что оба в проеме окна,

а если в проеме пусто – значит, выключен свет,

не пугайся кислого привкуса слез – избыток вина

и вины. сделай вид, что тебя исключительно нет

дома. так спокойно и мягко плывет босфор

из мыслей в пустой голове, и каким-нибудь вечером

пока горит мигающий светофор,

есть время сказать:

мне сказать тебе больше нечего.

2013

Перезимуем

Снег ужасно белый, похож на медицинскую вату,

такой вытирают нос, если он разбит.

Скоро Новый год, ничего особенного, ну и ладно —

ни одна ведь планета не скатывается с орбит.

Хожу вдоль стен, осыпаюсь безвольно елкой,

сажаю аккумулятор, меняю профиль.

Вся память забита: осталось так мало пленки —

ну, может, на самую маленькую любовь.

Зимуем: с утра невесело, ночью мрак,

и пляшет дым вальском над твоей трубой.

Я ладони сложила домиком: держу их так

над твоей совершенно горячечной головой.

Сколько можно военных действий: довольно трат.

И молчание так предательски оглушительно.

Никогда б не узнала, что буду ему так рада —

бесконечному снегу, что абсорбентом, огнетушителем

рвется в окна. Идем по наитию, цель не близка:

так синеет закатная полоса или поезд чует

колесами рельсы. Зацепка болит у виска,

но мы завтра же это вылечим. Перезимуем.

2013

«Влюбись в меня. То есть – смотри на меня в упор…»

Влюбись в меня,

то есть – смотри на меня в упор,

прямо спрашивай – может, и выйдет толк,

касайся меня без вины, ведь

с недавних пор

между нами струится варево:

смолы, ток

Влюбись в меня,

то есть ревнуй меня словно псих,

спрашивай, почему я не отвечала,

изводись в выходные,

или с ума сходи

после каждой встречи —

опять, сначала

Влюбись в меня,

будь моим славным мальчиком,

случайным призом,

стрелой, меня обнаружившей в камышах,

и знай, что мне – никогда не бывавшей снизу,

так невозможно легко под тобой дышать

2013

Болотная

мартовская зима крошит на пол хлопья;

трубы кашляют будто дети, пробующие в затяг.

в макбуке у Марихен двенадцать открытых окон,

и в каждом из них – сквозняк.

Марихен посещает митинги с белой лентой:

этой зимой очень модно быть легитимным.

«надо достроить дом, хорошо, что пошли

проценты.

позвони мне в четверг, а до пятницы не звони мне»

полчетвертого от метели все так же мутно.

кошка гудит как положено всем котам.

а вдруг Марихен приснится сейчас кому-то

и останется сниться там?

мартовская метель засыпает пляжи,

беготня через мост похожа на эстафету,

я пишу Марихен; а что я пишу – неважно —

потому что есть вещи намного важнее этого,

я хотела писать о них. получилось вот что:

Марихен, я забыла слова и, по ходу, сплю,

обещай мне одно, что ты завтра откроешь почту

и подумаешь: черт, а ведь я же ее

2012

«и как ночь опустилась в лес…»

Дмитрию Толстобе

и как ночь опустилась в лес

окунувшись лицом в туман

уронив свой огромный вес

как монеты в пустой карман

и осталась на некий срок

помогая нам без труда

запастись тишиною впрок

пропускающей поезда

и сквозь марлю они летят

как оса потерявшая рой

если двое сейчас не спят

то я первая, ты – второй

рассчитайтесь на раз и два

разбудив свой собачий нюх

если ночь укроет меня

почему ей не спрятать двух?

сквозь меня говори – не жди

пусть слова не тревожат сон

подойду и увижу как

в твои окна посмотрит клен

наклонившись поймает ритм

через ветер и прочий шум

говори теперь, говори

я тетрадь взяла и пишу

2020

«хорошо, это можно: иди без слов…»

хорошо, это можно:

иди без слов,

оставайся вне зоны моей сети,

и плевать, что, кажется,

ты – остов,

а я – все, что должно

на нем прорасти,

так расходятся швы

и ломают крой,

так на паперти

я стою с протянутой

к тебе рукой —

памятником памяти

проходи, проходи —

проживем и так —

как живут без родины —

мимо, словно не человек я,

а куст смородины

2017

Считалочка

в этом городе купол есть

из туманов и облаков

я слепила себе тебя

по рецепту для дураков

в этом городе я одна

о тебе говорю в ночи

я хотела бы знать ответ,

но, пожалуйста, промолчи

в этом городе тридцать два

голоса – все мои

ты не слушай меня, не верь,

а иди просто помолись

в этом городе снег идет,

провода – в темноте как нить

я люблю тебя – это он

наказал мне тебя любить

2017

В романе «Мы»

помнишь как

в романе «мы»

в гениальном романе

самом лучшем романе

о любви

написано что

любишь то

что не можешь

себе покорить

я не могу

тебя покорить

я не могу

перестать воевать

я не могу

перестать хотеть

целовать тебя

и если я тысячу раз

извинюсь

и скажу

помнишь как

в романе «мы»

в гениальном романе

самом лучшем романе о любви

все закончилось

очень плохо

им стерли память

они ничего

не помнили

не о чем было жалеть

не о чем воевать

некого целовать

ну так вот

извини

но

я не хочу забывать

я ничего не хочу стирать

да и зачем

ничего тут такого

страшного

это всего лишь

на всю жизнь

2014

Папа

Ты, исчезнувший,

пропавший без вести,

если вестью считать

звонок,

засыпанный временем,

словно известью,

мне не приснившийся

в срок,

безучастно стоящий,

пока пеленают,

не смотрящий в злой

потолок,

не отвечающий

на входящие —

не захотел? не смог?

недолюбивший, тоскующий,

все в порядке:

так продолжалось шоу —

сыгравший в ящик, как будто

в прятки:

иду искать —

и ушел.

И какой же толк в бесконечных

памяти блоках

рыться с упорством

завидным,

если даже в твой

театральный бинокль

ничего не видно.

2020

Рео

за окном ничего: нет марса и нет луны

весь небосвод за тучами приуныл

целовать тебя в шею, оставаясь рео пурпурным

и в наказание – йодистой сеткой ажурной

и поезда проносятся словно бы нет опозданий

будет зима

позови меня на свидание

все уже отцветет

особенно эта смелость

рассвет прилипает к окну как дендробиум

белый

и вереск перебирает ветер

как пальцы волосы

нет ничего – ни марса ни дна

ни космоса

ни ошалевших глаз

мерцающих словно звезды

в сумраке остывающих процедурных

целовать тебя в шею, оставаясь

рео пурпурным

на т-образном ветреном

перекрестке

2020

Копирайтер московского транспорта

Дмитрий сказал: здравствуйте, я принес арбуз

сейчас ведь еще не сезон, но я вам его нашел

как падчерица подснежники

и шагнул в ботинках на паркет елочкой

утром вымытый с моющим средством

и надежда сказала: дмитрий, снимите ботинки

проходите на кухню

там есть все, что вам нужно

но дмитрий стоял как недвижимость

под его ногами на елочки упрямо стекала лужа

я подотру повинился дмитрий

понимаете мне неловко

проходить к вам на кухню

брать ваши нож и доску

и что еще там мне для этого необходимо

потому что на самом деле

я прихожу сюда

каждый день

потому что я вас люблю

но это так же нелепо

как мозаики с павелецкой, которые висят на новокузнецкой,

а вы знали, что раньше там был портрет сталина

на том самом месте где теперь ленин?

надежда ответила: нет

2018

Пандемия

я уже была на карантине в 95-м

в санатории огонек

там лежали дети со сломанными костями

у меня тоже кое-что было сломано

точнее спина

мои родители не могли прийти ко мне

весь декабрь

потому что у нас был карантин

я смотрела в окно с подоконника

там на снегу стояли они

и махали мне

и улыбались так сильно

будто их кто-то щекочет

и оставляли записки у вахтерши

в записке мама писала

у вас карантин не скучай не грусти

скоро это пройдет

на новый год будем вместе

и бабушка писала в записке

у вас карантин не скучай не грусти

я читаю горького мои университеты

кот тима спит на твоем одеяле

скоро это закончится

(и это закончилось)

дима гопник с которым я целовалась

писал в записке

ксюха без тебя скучно но не грусти

на новый год оторвемся

лучшая подруга юля писала в записке

ксюнь не ссы прорвемся

хотя она вряд ли писала именно так

нам же было по десять

училка французского ольга

владимировна

писала в записке

ксенья сэ ля ви

но регреттэ па

рьян до рьян

или еще что-то такое

она говорила меня ждут в классе

хотя это вряд ли

но они все обещали мне

что вот-вот

придет новый год

и закончится карантин

я поправлюсь

и так и случилось

поэтому вот что

нам нужно просто дождаться

нового года

в мае

а пока писать записки

о том что скучаю

люблю

не грусти

и не ссы

созвонимся

2020

«протянешь руку и разойдется вода по швам…»

протянешь руку и разойдется вода по швам

побежит по темечку словно шальные бесы

как восьмая нога собаке, как телу шрам

я нужна тебе – то есть совсем без толку

позовешь и голос провалится будто рыбак под лед

приходи и ляг со мной лучше всего валетом

говорили мне в детстве ты идиот, идиот

ничего из тебя не получится, а получилось это

хорошо, хорошо, идиот, мне это вполне идет

плюй на меня с террасы своей колокольни

ты не первый и не последний, наоборот

ты тот, кем я буду мерить насколько больно

подходишь ближе и дернет током – не подходи

все, что внутри – не колокол и не мыши

так хотелось взять твою руку и приложить к груди

вот послушай, хотя не слушай, уже не слышно

2017

Ирония судьбы

И десять лет спустя, и двадцать лет

на той стене написанное слово

проявится и сообщит тебе

что я была на все, совсем на все

готова

что я приду

держи накрытым стол —

как держится годами это слово —

и пусть в стакане плещется рассол

или в графине старом

как в столовой

держи меня всегда

в своем уме —

запиской, правилом,

слепой повесткой —

и десять лет спустя, и двадцать лет

ты смотришь на меня

сквозь занавеску

и в этом мутном грязном

оргстекле

одно – тебе —

написанное слово —

как пела Наденька

за праздничным столом —

появится и растворится снова.

2022

24 февраля

как тогда в девяностые

ты находил оправдания

чтобы мы продолжались —

и мы продолжались.

прижимались к ларькам с сигаретами

в падиках жались

к теплой трубе отопления

с каплями застывшей краски

а сейчас мы снимаем кино.

мы актеры второго и третьего планов

без единого резервного плана

в бирюзовой

защитной маске

время было и вышло

теперь уже все равно.

а теперь научи как нам быть —

дай нам знак

чтобы мы продолжались

чтобы мы его поняли

то есть предельно простой —

как вставать в эту очередь к выходу

из ниоткуда

в неизвестное странное место

и я там буду

и продолжусь

и вам займу

и займут за мной.

2022

Лента Фейсбука

Д. уехал. Уехал М. Уехала А.

Эти вчера уехали – видела фото.

Эти редакцией. Эти взяли кота.

Эти еще в девяносто восьмом,

во время дефолта.

Да, другого выхода нет

избежать чумы

и молчания —

сорок минут до взлета —

и тот человек, что брал

у меня взаймы

предыдущие двадцать лет —

снова возьмет их.

Так что я понимаю Д. Понимаю К.

Нам опять станут слишком малы

чьи-то тертые джинсы.

И как будто бы снова придется

стоять у ларька,

выбирая синий Эл-Эм или красный

Винстон.

Самолет отрывается —

солнце по левому борту —

затяните ремни,

пояса, отпустите грехи.

И, упрямо стоящая

перед зданием

аэропорта,

я пока остаюсь,

чтобы писать

стихи.

2022

Cancel culture

В том магазине, где выдают право быть

людьми среди людей,

где обещают будущее

не то что великое, но хоть какое-нибудь,

для нас не сделают скидок.

Локтями толкаясь, первыми к кассе

придут они,

гремя тележками с праведностью

и модным блеймингом,

чтобы сказать нам:

вас здесь не стояло.

И кассирша – в шиншилловом воротнике

с губами алого цвета —

прокатит в обратную сторону нашу

скомканную идентичность

со словами: «Дженнифер, отмени».

2022

«Вот о чем я хочу тебе рассказать…»

Вот о чем я хочу тебе рассказать:

о крысах, бегущих

с тонущего корабля;

все, что я шепчу тебе за глаза —

о том, что соседним фронтом прошла гроза,

но совсем не та, что

стоит еще с февраля.

Все, о чем я прошу сейчас,

чтобы ты плечом

к моему плечу —

не за этих или за тех

так отчаянно билась —

а за сирень, и за рыбу в пруду,

за черемуху,

и причем —

ты ведь видела этих рыб —

они всплыли вверх.

Ты же видела эту сирень —

ее всю срубили.

Но оно кругом —

такое уж, какое есть.

Ты и не помнишь, когда

увидела в первый раз

эту набережную и этот лес,

и еще – допустим —

тот пятиэтажный выморочный

пейзаж —

что, куда ни беги,

никогда не отпустит нас.

Но и сами мы не отпустим.

2022

Реверс

я так хотела к тебе, хотела тебе сказать

что первой возьмут меня и будет поздно что-то менять

что мир неустойчиво прост, устойчиво плох

что мы не умеем, не слышим, не ловим блох

не ведаем что творим, не имеем вес

и солнце упорно падает в тот же лес

история сделала сальто

вертится центрифуга

кассета сделала реверс

пони идут по кругу

и в горле моем живет одна безумная доула

но текст не рождается из ничего —

пустоты и холода

и когда они придут и спросят так в чем вина

я скажу я оставила ее одну

это ты – одна

2022

Реверс

мы такие хорошие, но другие, и я страшнее

под ногами какое-то мокрое, стылое, бежевое

пальто все сутулится, греется, жмется к вешалке

и я хуже тебя раз в сто, потому что нежнее

как жаль, что не выпить таблетку и не измениться

что голос дрожит в попытке нажать на паузу

время поет и ссылки ползут в мой браузер

а ты все никак не можешь в меня влюбиться

плексус внутри в ответе за эти страхи

и на языке какое-то вовсе нескладное вертится

прости что я не умею бороться с мельницами

особенно если они смололи уже все нахуй

2012

«то был маяк, и кислород, и знаменатель…»

то был маяк, и кислород, и знаменатель,

и вечности открывшийся портал

и тот, кто рядом встал не с той ноги с кровати

почувствовал как плавится металл,

но не ушел

то был единственный момент,

когда могло быть —

не обещало, но могло произойти

и я руками разрывала упаковку

выходите на следующей?

иди

иди,

пока жива и отпускаю,

потом не будет здесь ни выхода, ни дна

я остаюсь смотреть, как догорает

как остывает

как смывается

одна

не буду. это невозможно

ни помнить, ни проговорить, ни спеть,

ни замолить, ни вывести подкожно

ни внутривенно,

ни забросить в сеть

и слышно только как упала

отцепившись

осыпалась вчерашняя звезда

и что тут скажешь – будем откровенны —

но мы не будем откровенны

никогда

2017

«Выживут только поэты / влюбленные больше не выживут…»

Выживут только поэты

Влюбленные больше не выживут

Поэты выживут

чтобы документировать

чтобы записывать

наши диагнозы

наши осипшие дневники

Мы с детства знали

эту историю

о том что умерли все

осталась одна таня

наша таня громко плачет

она еще помнит тот день

когда по телеку гоняли

одно и то же

черную подводную лодку

всякие там отсеки

и таня плачет

уронила в речку мячик

и он утонул

Обгоревшие окна

Белого дома

и таня плачет

Танки

Дома на каширке

Переход на пушке

Эпизод норд-оста

Станцию парк культуры

Станцию технологический институт

Таня пытается вспомнить

хотя бы одно десятилетие

без войны

тщетно

Моя подруга Вера

выходит из вагона

когда видит людей в мешковатой

одежде

я захожу только в первый вагон

моя жена говорит что я идиотка

но я все время тащу ее

в первый вагон

иллюзия безопасности

иллюзия мира

осталась одна таня

и Таню уже тошнит

2022

Венеция

одиночество не капризничает, затекших рук

не выпрашивает, не злит, ничего не требует,

я открывала окна отеля, чтобы услышать звук,

но и звука – не было.

влажный город ночью бесцветен, полон и тих,

львы засыпают на древней своей цепи,

затерявшийся лодочник мост объезжает лихо,

если можно сказать, что лихо – об этом. спи.

есть столицы любви, описанные одной строкой,

двое-стоят-обнявшись-литой-пластиной.

здесь же двое если и замирают на миг-другой,

то, скорее всего, в музее перед картиной

или перед картиной мира, но как в музее —

каждая улица без туристов – уже пантеон.

изгибы, прорехи, щели – любой вариант лазеек

становится улицей. и называется дом.

вода безучастна, лежит в тишине листами

кровли, временем, повернувшим вспять.

кажется, только здесь – можно сидеть часами

на набережной, и никого не ждать.

2013

«… так много в мире простого, не усложняй…»

и ничего не случается – если иметь в виду

хорошее. а о плохом не нужно

приеду в лес и с порога в него войду

и выдохнет заблудившийся ветер южный

так много в мире простого, не усложняй

смотри, как двойная радуга легла на крышу

осунувшейся новостройки, чей острый край

так манит ворон, и сравнение будет лишним

но лето срывается, словно листья осенью с клена

летит как фанера над серым сырым парижем

и выживут, как обычно, только влюбленные

и здоровые – еще не любившие

2020

Магазин на диване

ненавижу переход из одного состояния в другое

переезд из одного города в другой

и когда ты молчишь

так особенно одиноко

особенно сиротливо

и тогда я включаю магазин на диване

там всегда все хорошо

брючки ботиночки туфельки

удобненькая колодочка

посмотрите какой матерьяльчик

и я смотрю какой матерьяльчик

уродство, конечно, полное

но уж получше меня

раз ты меня бросила

и я не приходя в сознание

сажусь на поезд

так чтобы сразу все

2014

Литейный

я шел и мне казалось замирает

асфальт уже не крутится планета

я шел к тебе и ныли руки этим маем

я одного хочу – тебя, и только это

ведет меня вперед в метро на стройку

других миров, где ты с утра меня разбудишь

смотри какой рассвет, закат и койка

уже расшатана, скрипит, но не остудишь

меня, тебя и нас случайно в кубе

мы нерешительно дерзки как нувориши

так здорово болят сегодня губы

люблю влюбленных

невлюбленных – ненавижу

2012

«нет, ты молчишь, и правильно – тем верней…»

нет, ты молчишь

и правильно – тем верней

если зима начинается в понедельник

это как первый раз

и ты входишь в меня

как в музей

так и как мне писать о нас —

слитно или раздельно?

нет, ты молчишь

и правильно – без суеты

забежишь на минуту

присядешь на стул

смотрителя

если мне кто и ровня

так это ты

мой партнер по молчанию

безмолвный мой телезритель

2014

«Потому что нас кто-то спасет / это будем не мы…»

Потому что нас кто-то спасет

это будем не мы

нам развяжут глаза

и подарят свободу и разум

нам, печальным и злым,

непрощенным, забытым, немым

мы так долго кормили волков

так за что они нас

Вот за что они нас:

мы молчали, пока голос был

и казался пустым

и во что это все превратилось

только птицы стучали,

что завтра была весна —

и весна наступила.

Вот за что они нас:

убегая от злости и лжи,

от бубонной чумы,

сбивая с петель

эти двери

как и ты

как любой

я совсем

не хотела войны,

только кто мне

поверит.

2022

«Где наша прежняя жизнь? В утке…»

Где наша прежняя жизнь?

В утке. Утка – в яйце пасхальном.

Яйцо у бабки в кармане.

Бабка садится в ступу —

седлает ее как ковбой.

Отдавай нашу прежнюю жизнь —

доставай из халата засаленного.

Зачем тебе? Ты хромая,

злая и пьяная.

И с костяной ногой.

Не проси – это прошлое, —

отвечает бабка, —

хоть с нее мало проку

(то еще счастье за вас

отдавать кредиты),

но я буду ее хранить

как зеницу

ока —

правого.

Потому что левое —

(катаракта) уже

не видит.

Эй, избушка! Алло.

Повернись ко мне, если слышишь.

Проработаем травмы

или – чего уж – получим новые.

Где же ваш русских дух?

Здесь же больше ничем не пахнет —

только борщом и травами,

да смолой сосновой.

Где наша прежняя жизнь?

В утке. Утка – в яйце пасхальном.

Яйцо у бабки в кармане.

Бабка садится в ступу,

халат в пыли.

Трешка намертво,

навигатор советует ехать дворами.

Вот яичко везу, —

пишет в твиттер бабка, —

на край земли.

2022

Content

Ксения Буржская
Шлюзы
Сборник

Предисловие

Внутри я плачу (2002–2011)

«Что в твоих руках такое, чего нет в других…»

Две Италии

Мой белый

Happy English

«Время гадать на гуще, цедить пастис…»

Октябрь

Для чтения в самолетах

При чем тут Сартр?

«Во Франции говорят, у каждой женщины должно быть опасное черное платье…»

На маяк

«почему я не там где ты розовеют стекла…»

«эта осень не поддается органам чувств…»

«все однажды кончается: море – сушей…»

На фиг

«забывается все: ключи, кошелек и зонт…»

Синие шорты

Пески

495-812

Последнее танго

Уточки (мне 22)

«я никогда тебя не прощу – это все…»

«где-то возле шести облака утекают к западу…»

Сын

СПб

Рыбный день

207

Красное нефильтрованное

Три сестры

«Я не ежик вечно пьяный, я не бог, не лесбиянка…»

Sans autre façon

«я знаю, там кто-то есть…»

«внутри я плачу, снаружи Шопен играет…»

LED

SVO

Techno

«утром солнце взошло над всей неживой округой…»

«выходи же из-под курсора, тебе понравится…»

«Зажглись светофоры, и выдохлись фонари…»

«вышла из-под баркаса, как из “икаруса”…»

С Новым годом

«Ну вот, скоро утро, троллейбус зажмет в узде…»

«зима здесь категорична: под минус тридцать…»

Герда

Фотосинтез

Редакционное утро

«не хочу задыхаться встречей с тобой…»

Герлен

На берегу

«она мне не пишет, а если и пишет, то так…»

Черный русский

Último

Февраль, 27

Второй фронт

Hat verloren

Письмо в визовый центр Великобритании

«Всю ночь тошнило стихаими, трясло стихами…»

Моби

Одна ода

Май. Мегаполис

Из ненаписанного на салфетках

Лукопопс

«это как в сказке про сороку-ворону – двуличную суку…»

«Вторая зима в Москве: колокольный звон…»

«это после случается утро, полное запахов…»

От безделья в кофейне

Учебник географии

«Сиам, отзовись…»

Снаружи Шопен играет (2012–2022)

Галич

«марсиане вокруг…»

tvrain

«поведи горячим плечом, чтобы утро смахнуть за ворот…»

«здравствуй, моя золотая – роща, монета, рыба…»

«я хочу тебя всю: без единого “надо же”, без единой ретуши…»

Сказка на ночь

Савеловский

Зверобой

Идиотка на чердаке

«милый мой мальчик / горячая голова…»

«… время тащит за волосы, год – и уже до плеч…»

«все, что ты любишь, должно уезжать все дальше…»

Перезимуем

«Влюбись в меня. То есть – смотри на меня в упор…»

Болотная

«и как ночь опустилась в лес…»

«хорошо, это можно: иди без слов…»

Считалочка

В романе «Мы»

Папа

Рео

Копирайтер московского транспорта

Пандемия

«протянешь руку и разойдется вода по швам…»

Ирония судьбы

24 февраля

Лента Фейсбука

Cancel culture

«Вот о чем я хочу тебе рассказать…»

Реверс

Реверс

«то был маяк, и кислород, и знаменатель…»

«Выживут только поэты / влюбленные больше не выживут…»

Венеция

«… так много в мире простого, не усложняй…»

Магазин на диване

Литейный

«нет, ты молчишь, и правильно – тем верней…»

«Потому что нас кто-то спасет / это будем не мы…»

«Где наша прежняя жизнь? В утке…»