Сильвия Плат

Ариэль

Sylvia Plath

ARIEL

© The Estate of Sylvia Plath, 1965

© Сидемон-Эристави Н., перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Утренняя песнь

Как толстенькие золотые часы,

заводишься ты любовью.

Шлепнула акушерка тебя по пяткам —

и дерзкий твой вопль

Занял место средь прочих стихий.

Эхо наших голосов – дань славному твоему

прибытью. Новая статуя

Встала в музее убогом. Твоя нагота оттенила

Безопасность нас всех – и мы встали вокруг,

равнодушные, словно стены.

Я – не более мать тебе,

Чем облачко, что мимо зеркала проплывает,

в нем отражая свою

Неторопливую смерть от руки ветра.

Всю ночь мотыльковые вздохи твои

Мерцают меж плоских розовых роз.

Я слушаю, просыпаясь:

В ушах шевелится далекое море.

Крик – я срываюсь с кровати, этакая корова,

в смешной, цветастой,

Викторианской ночной рубашке.

Разинутый ротик твой – чистый, как у котенка.

Квадрат окна

Белит, глотая, скучные звезды.

Вот и попробуй теперь

Вести заметки:

Звонкие гласные вверх воспаряют,

точно воздушные шарики.

Вестники

Слово улитки на страничке листа?

Не от меня. Не принимай.

Уксусная кислота в запечатанной жестянке?

Не принимай. Не настоящая.

Золотое кольцо, в котором прячется солнце?

Вранье. Ложь и горе.

Лист замерзший, котел изобилья,

Поющий себе трескучую песню

На каждом черном пике

Девяти Альп,

В зеркальном стекле смута,

Море, дробящее серую суть свою, —

Любовь. Любовь – мое время года.

Овца в тумане

Холмы отступили в туман.

Люди иль звезды

Глядят на меня печально:

вот разочарованье!

Поезд дохнул облачком пара.

Медленно тащится лошадь,

Цветом – как ржавчина,

Копыта, печальный звон колокольцев —

Прямо с зари

Делалось утро темнее.

Так и не съеден цветок.

Стынут кости мои, а сердце

Тянет к далеким лугам.

Люди грозятся отправить меня на небо,

Беззвездное и сиротское,

Будто вода без дна.

Соискатель

Для начала, насколько вы подходите нам?

Есть ли у вас

Стеклянный глаз, костыль иль челюсть вставная,

Протез или крюк,

Грудь или член фальшивый?

Хоть шрамы, чтоб было ясно,

что есть недостача? Нет-нет?

И как же тогда мы вам предоставим хоть что-то?

Плакать не надо.

Вы покажите руку.

Пустая? Пустая. Вот вам рука,

Чтоб пустоту заполнить. Рука, что готова

И подносить чашки, и прочь отгонять мигрени,

И делать все, что прикажут.

Возьмете ее в жены?

Она вам с гарантией полной

В миг смерти глаза закроет —

И растворится в печали:

Мы эту модель изготовляем из соли.

О, да вы, я смотрю, совершенно голый!

А как вам такой костюмчик?

Да, черный и жестковат, но сидит ведь неплохо!

Возьмете его в жены?

Водозащитный, ударозащитный, огнезащитный,

Также поможет от бомб с потолка.

Уж вы мне поверьте: вас в нем еще похоронят.

Далее: пусто, я вижу, у вас в голове,

Но и для этого есть решенье.

Эй, выходи, дорогуша, из шкафа!

Что скажете вы на это?

Сейчас она – нагишом,

Но через двадцать пять лет серебряной станет,

И золотой – через пять десятков.

Живая куколка, как ни глянь!

И шить, и стряпать умеет,

И говорить, говорить, говорить.

Это отлично сработает – что за беда?

На ваши раны станет она бальзамом,

Взор ваш украсит видом своим приятным.

Мой мальчик, это для вас – идеальное средство.

Возьмете, возьмете, возьмете ее в жены?

Госпожа Лазарь

Я сделала это вновь,

Как делаю раз

В каждые десять лет —

Ходячее чудо, как есть! Кожа моя

Ярче нацистского абажура,

Правая ножка моя —

Изящное пресс-папье,

Мое лишенное черт лицо —

Гладкий еврейский лен.

Лица платком не прикрывай,

О, враг мой.

Разве я так пугаю? —

Нос, и глазницы, и полный комплект зубов?

А гнилого дыхания запах

Через день уж исчезнет.

Ждать уж недолго: плоть,

Съеденная могилой,

Вернется на место, ко мне.

И стану я снова женщиной с милой улыбкой,

Лет тридцати, не больше, а жизней —

Девять, точно у кошки.

Эта – третья по счету.

Уничтоженье раз в десять лет —

Право, такая морока.

Миллионы лампочек горят: полный аншлаг.

Толпа любопытных грызет орешки,

Люди толкаются, жаждут увидеть,

Как вынимают меня из пелен —

руки и ноги —

Что за шикарный стриптиз!

Дамы и господа,

Вот вам мои ладони,

Вот и мои колени.

Конечно, кожа и кости,

Но все равно: жива я, и я все та же.

Впервые это случилось, когда мне было

лишь десять:

Несчастный случай.

А во второй раз, признаться, я очень хотела

Все оставить как есть и вовсе

не возвращаться.

Замкнулась в себе,

Захлопнулась, словно ракушка, —

Пришлось им кричать и звать,

И червей от меня отдирать,

как прилипшие жемчуга нити.

Умирать —

Искусство не хуже прочих. В нем

Я достигла изрядного совершенства.

Я умираю весьма убедительно.

Я умираю очень по-настоящему.

Полагаю, можно сказать: истинно —

дар Божий!

Не очень трудно погибнуть в камере,

Не очень трудно и быть погребенной

в могиле.

Но театральный процесс

Возвращенья к дневному свету,

В то же место и к тем же лицам,

к тем же хамским

Веселым крикам:

«Чудо, какое чудо!» —

Вот это, признаться, бесит.

За все – отдельная плата:

За то, чтоб взглянуть на мои шрамы,

За то, чтоб сердце мое послушать, —

Да бьется, конечно, бьется.

И отдельная плата – большие,

серьезные деньги —

За слово из уст моих, за касанье,

За капельку крови,

За прядку волос, за малый клочок одежды.

Вот так-то, герр Доктор.

Так-то, герр Враг.

Я – ваш шедевр,

Сокровище, драгоценность,

Дитя золотое,

Что взрывается криком.

Я в танце сгораю.

Не думайте: я достойно ценю величие

вашей заботы.

Прах и пепел:

Мешай его, тычь кочергой —

Нет ни костей, ни плоти,

Только брусочек мыла,

Кольцо обручальное

Да золотая зубная коронка.

Герр Бог и герр Люцифер,

Осторожнее.

Берегитесь.

Восстаю я из пепла, встряхнув

Рыжими волосами, —

И мужчин глотаю как воздух.

Тюльпаны

Чересчур восхищают тюльпаны – теперь ведь зима.

Посмотри, до чего все бело, как тихо и снегом покрыто.

Я учусь душевному миру, лгу тихонько себе самой,

И падает свет на белые эти стены, эту постель,

эти руки.

Я – никто. У меня и взрывов безумия —

ничего общего.

Имя мое и уличную одежду я отдала медсестрам,

Анестезиологу – историю, ну, а тело свое – хирургам.

Под затылком – подушка, край простыни —

у подбородка:

Голова – точно глаз меж белыми веками,

не желающими сомкнуться.

Глупая ученица – как много придется освоить!

Медсестры выходят и входят, не раздражая, —

Кружат, подобные чайкам, в шапочках своих белых,

Делают что-то руками, одна – совсем как другая,

Даже не скажешь, как их много на самом деле.

Мое тело для них – точно галька, к нему они льнут,

Как к гальке – вода морская, по ней пробегая,

легонько ее касаясь.

Их светлые шприцы приносят мне пустоту и сон.

Я потеряла себя. Я от вещей устала —

От чемоданчика лакированной кожи,

что как таблетница черная.

Муж и малыш улыбаются мне с семейного фото,

И их улыбки впиваются в кожу,

как веселые тонкие крюки.

Я разрешила вещам ускользнуть, но тридцатилетний

грузовой катер

Пришвартован упрямо на канате имени, адреса моего.

Меня отмыли. Очистили от любимых ассоциаций.

Испуганная, нагая, на зеленой каталке,

средь пластиковых подушек,

Я следила, как исчезают из виду мой чайный сервиз,

и груда белья, и книги —

А потом надо мною сомкнулись воды.

Теперь я – монашка. Я никогда не была чище.

Я вообще не желала цветов. Я просто хотела

Лежать и лежать, заложив за голову руки, и быть

совершенно пустою.

Какая свобода – нет, никогда вы не знали свободы

подобной:

Мир в душе настолько огромен,

что даже ошеломляет,

И он ничего не просит, лишь табличку с именем

да пару прочих безделок.

Вот чего достигают мертвые: я их себе представляю —

Тишину хватающих ртами, точно облатку причастья.

Тюльпаны, если вообще заметить,

были уж очень красны. Они обжигали.

Даже через обертку я слышала, как они дышат

тихонько

Сквозь белизну покровов, точь-в-точь —

непослушные дети.

Их алость с раной моей говорила, и рана ей отвечала.

Они так легки – они будто плыли, меня же к земле

прижимали,

Тяготили своими яркими языками и цветом,

Будто десяток маленьких, красных свинцовых

грузил у меня на шее.

Никто никогда раньше не наблюдал за мною —

ну, а теперь наблюдают.

Повернулись ко мне тюльпаны,

а в спину смотрит окно —

В нем ширится свет с утра,

а к вечеру медленно меркнет,

И я вижу себя – плоскую и нелепую тень

из кукольного театра

Меж солнечным оком и взором тюльпанов.

У меня нет лица. Я хотела себя обезличить.

Яркие тюльпаны пожирают мой кислород.

Пока не явились они, был воздух вполне спокоен,

Выходил и входил – вздох за вздохом – без суеты.

Но тюльпаны его наполнили громким звуком.

Воздух теперь их обегает и кружит, как речная вода —

Вокруг затонувшей, заржавленной докрасна

лодки моторной.

Они обращают мое внимание: как хорошо

Просто играть, отдыхая, ни к чему не тянуться душою.

Похоже, от них греются даже стены.

В клетку бы эти тюльпаны, будто зверей опасных;

Они разевают пасти, как африканские хищные кошки,

И я чувствую сердце свое: оно открывает и закрывает

Свою чашу алых цветов из чистейшей ко мне любви.

Вода, которую пью я, солона и тепла,

точно волна морская,

И бежит она из земли далекой, точно здоровье мое.

Порез

Посвящается Сьюзан О’Нил Роу

Вот номер так номер —

Свой палец вместо луковицы!

Почти отхватила кончик,

Не считая тонкого

Лоскутка кожи,

Макушки шляпы

Мертвенно-белой,

А ниже – кровавый плюш.

Маленький паломник,

Индеец содрал с тебя скальп томагавком.

Твой турецкий молитвенный коврик

Теперь развернулся

Прямо от сердца.

Я на него ступаю,

Потрясая своей бутылкой

Розового шампанского.

Мне есть что отметить.

Из пореза-окопа

Выбегают миллионы солдат,

И на каждом – алый мундир.

На чьей они стороне?

О, мой гомункул,

Больна я.

Проглотила таблетку – убить

Чувство,

Тонкое, словно бумага.

Диверсант.

Камикадзе юный —

Пятно на твоем газовом,

Ку-клукс-клановском,

Старом платке,

Растекаясь, темнеет. Когда

Шарообразная мякоть

Твоего сердца

Вступает в битву с маленькой

Мельницей тишины,

Как ты подпрыгнешь,

Раненый ветеран,

Грязная девчонка,

С пеньком вместо пальца большого.

Вяз

Посвящается Рут Фейнлайт

Я знаю дно, так она говорит, я изучила его корнями:

И этого ты боишься.

Да не боюсь я – я там бывала.

Ты море ли слышишь во мне,

Рокот его недовольный?

Или глас пустоты – безумье свое?

Любовь – это тень.

Как лежишь ты и плачешь после!

Слушай подков ее стук – прочь унеслась,

точно лошадь.

Я буду скакать на ней ночь напролет, галопом,

Пока голова твоя камнем не станет

и тонким дерном – подушка,

Звучащая эхом.

Или мне подарить тебе звуки ядов?

Дождь идет в тишине великой.

Плод его – металлически-белый, словно мышьяк.

Я страдала от зверств закатов.

Сожжена до корней —

Мои алые нити горят и топорщатся, точно проволока.

Я рассыпаюсь в осколки, что парят,

словно клубы дыма.

Ветер подобной силы

Не переносит свидетелей: придется кричать.

Да и луна беспощадна: цеплялась,

Волокла жестоко в бесплодье.

Ее сиянье меня пугает. Или, может, ее я схватила?

Я ее отпускаю. Да, я отпускаю ее —

плоской и умаленной,

Как пациентку – после операции трудной.

Будто твои ночные кошмары владеют мною,

одаривая меня!

Во мне поселился крик.

По ночам он рвется наружу,

Ищет, сверкая когтями, в кого бы влюбиться.

Меня пугает темная тварь,

Что спит у меня внутри:

День напролет ощущаю шевеленье крыл ее мягких

и тихую злобу.

Мимо бегут облака, исчезают.

Бледные, невозвратные – они не любви ли лики?

И этим вот я занимаю свое сердце?

Большее знание мне недоступно.

Что это, что за лицо —

Лицо убийцы в путаной рамке ветвей?

Шипит кислотой змеиного яда,

Парализует волю. Это – отдельные, тихие неудачи.

Они убивают. Убивают. Убивают.

Ночные танцы

В траву упала улыбка.

Необратимо!

Как затеряются твои танцы ночные —

В математике, может?

Так изящны прыжки и спирали —

Они, конечно же, неустанно

Бродят по миру, и мне не придется сидеть здесь,

Навеки лишенной дара лицезреть красоту, дара

Вздохов твоих легких, промокшей травы,

Аромата твоих скольжений и лилий, лилий.

Их плоть кровных уз не знает.

Холодные личности складки, каллы,

Себя украшающий барс —

Пятна на шкуре и вихрь лепестков жарких.

Сколько пространств должны

Пересечь кометы,

Сколько прощаний и слов равнодушно-холодных!

Твои движенья спадают с тебя, осыпаясь, —

Человечные, теплые, – после их розовый свет

Трескается, как корка, и кровью исходит

Сквозь забывчивость черных небес.

За что мне даны

Эти светочи, эти планеты,

Что падают, будто благословенья

и снежные хлопья,

Белые шестиконечные звездочки —

На веках моих, на губах, волосах.

Касаются. Тают.

Нигде.

Октябрьские маки

Совладать с такими юбками не под силу даже

солнечным облакам —

Что ж говорить о женщине в «Скорой помощи»,

Чье алое сердце сияет через халат гордо

и откровенно.

Дар, дар любви,

Совершенно

Не прошенный небом,

Поджегшим газ угарный, что бледно горит,

И глазами,

Застывшими под шляпами-котелками.

О Боже, да что я такое,

Чтоб эти недавние рты все вскрикнули разом

В лесу морозов, на васильковой заре!

Берк-Пляж

(I)

Вот, значит, море – великое отступленье.

Как помогает солнца бальзам моему жару?

Неоновые шербеты, вынутые из морозилки

Бледными девушками, странствуют сквозь эфир

в опаленных руках.

Почему тут так тихо? Что они все скрывают?

У меня есть ноги, я двигаюсь и улыбаюсь…

Убивают звуки движенья песчаные дюны;

Их – мили и мили. Приглушенные голоса —

Дребезжащие и потерянные, вполовину

былой силы.

Линии зренья, обожженные лысым пейзажем,

Стреляют назад, как резинка рогатки,

и владельцу же делают больно.

Что ж удивляться, что он – в темных очках?

Что ж удивляться, что он предпочитает

черную рясу?

Вот он идет, меж сплошных рыбаков,

охотников на макрель,

И те к нему обращают спины, как стены,

И сжимают в руках черно-зеленые ромбы,

как новые части тела.

И море, покрывшее их кристаллами соли,

Прочь ускользает, как тысяча змей,

с долгим и злобным шипеньем.

(II)

Черный башмак не ведает жалости ни к кому —

Да и с чего бы? То – гроб для мертвой ноги,

Большой, лишенной жизни и пальцев ступни

Святого отца, что измеряет глубину своей книги.

Узор купальника, изгибаясь, перед ним

склонился, как декорация в театре.

Дерзновенные бикини кроются среди дюн, —

Груди и бедра, кондитерский сахар

Кристалликов белых, мерцающих

в солнечном свете,

Пока открывает глаз свой зеленая заводь,

И тошнит его от всего, что уже заглотил он, —

От всех этих ног и рук, и обличий, и криков.

За кабинками из бетона

Двое влюбленных сдирают с себя

липучки застежек.

О, белизной обрамленное море,

Я вдыхаю тебя, точно чашу, —

и сколько же соли в горле…

Зритель тянется, трепеща,

Длинный, будто рулон ткани,

Сквозь тихую злобу и травы,

Волосатые, точно интимные части.

(III)

На балконах отеля сверкают предметы.

Предметы, предметы —

Инвалидные кресла стальные,

алюминиевые костыли.

Я чувствую соленую радость. С чего мне гулять

В полосе прибоя, от морских желудей пятнистой?

Я – не сиделка, заботливая, в белом,

Я – не улыбка.

Вон, ребятишки рыбачат – удочки, крики, —

А сердце мое слишком мало, чтоб стать

перевязкой для их горестных ошибок.

Вот бок человека: кровавые ребра,

Нервы, торчащие, будто древесные ветки.

Рядом —

Хирурга зеркальный глаз,

Фасетчатый глаз познанья.

В номере, на полосатом матрасе,

Уходит из жизни старик,

И жена хоть и плачет навзрыд,

а ничем не поможет.

Где же глаза – камни, желтые, драгоценные,

И сапфир языка, припорошенный белым пеплом.

(IV)

Фигурка со свадебного торта

в бумажной оборке —

Значительным выглядит он сегодня.

Обладание им – как обладанье святыней.

Медсестры в крылатых чепцах уж

не столь прекрасны, как прежде, —

Темнеют, словно захватанные гардении.

Свернули постель, от стены отодвинув.

Пора завершать. Так надо. Это ужасно.

Что надето на нем? Пижама?

Вечерний костюм ли —

Под глазированными простынями, на фоне

которых профиль его, белый, как пудра,

Выделяется столь беззащитно?

Нижнюю челюсть его книжкой подперли,

пока не окоченеет,

Скрестили руки, когда-то руки иные трясшие

на прощанье.

Выстиранные простыни развеваются

в свете солнца,

Наволочки роняют капли воды, словно пота.

Это – благословенье. Благословенье:

Длинный дубовый гроб, цветом как мыло,

Носильщики любопытные, свежая дата,

Что очень спокойно пишет себя серебром

на камне.

(V)

Серое небо – ближе. Холмы, зеленые, точно море,

Вдаль вздымают свои изгибы, уклончиво

пряча долины,

Долины, в коих блуждают мысли жены, —

Практичные, грубоватые лодки,

Груженные платьями, шляпками, сервизами

из фарфора и замужними дочерьми.

В гостиной дома из камня

Одинокая занавеска порхает в открытом окне —

Порхает и бьется, как пламя свечи жалкой.

Вот он, язык мертвеца: помни, ты помни!

Как он сейчас далеко, а былые его дела

Окружают его, как мебель в гостиной,

как интерьера детали.

Вокруг собирается бледность —

Руки бледны и соседские лица,

Восторженно бледный ирис кивает головкой.

Летят в пустоту голоса: помните нас!

Пустые скамейки воспоминаний глядят на камни,

Синие вены – по мраморным белым фасадам.

Яркие, будто желе, вазы нарциссов.

Здесь так красиво – это ведь место покоя.

(VI)

Ах, как естественно толсты эти листья лаймов!

Подрезаны кроны шарами. Строй деревьев —

до самой церкви.

Голос священника, воздух прозрачный взрезая,

Встречает усопшего прямо у врат

И взывает к нему. А холмы вдалеке вспоминают

утихший звон колокольный:

Пишут о нем сияньем пшеничных полей

по земле суровой.

Как цвет называется этот?

Запеченная кровь раскаленных стен,

исцеляемых солнцем,

Запеченная кровь бесполезных культей

и сердец обожженных.

Черен вдовы карманный молитвенник.

Три дочери – с нею рядом.

Она – обязательна среди цветов.

Лицо ее морщинисто,

Будто простыни на супружеском ложе,

Которых уже никогда не постелет.

А рядом – небо, тяжкое от фальшивых улыбок,

Проплывает за облаком облако,

И цветы из букета невесты хранят свою свежесть,

И невеста – душа, в тишине и покое,

А жених – краснолиц и скучен, без черт на лице.

(VII)

За стеклами окон машины

Мир мурлычет, скрытный и нежный.

Неподвижная, в темном костюме,

я – часть процессии,

Медленно тянущейся за катафалком,

А священник – наш флагман,

Ткань сутаны его потрепанная, жалкая и тусклая,

Движется следом за гробом на повозке, покрытой

цветами, будто прекрасная женщина.

Вал девятый грудей, век и губ

Затопил вершину холма.

Во дворе за железной оградой

Ощутили детишки запах

расплавленной солнцем ваксы,

Личики повернулись – медленно и безмолвно,

Глаза широко распахнулись

Навстречу дивной картине:

Шесть шляп круглых, черных – в траве,

а рядом – ромб деревянный

И рот обнаженный, красный и странный.

Небо с минуту сочится в дыру, будто плазма,

И кончено, нет надежды.

Ариэль

Стазис во мраке.

Потом – лишь бесплотная синь,

Вкус расстояний и горных вершин.

Божья львица,

Мы все старше и старше, —

Поворот каблучков, шарниры колен! —

нахмуренность лба

Рассыпается, исчезая, – сестра

Изгибу смуглому шеи,

Что я не могу отыскать.

Взгляд негритянский,

Ягоды темные, к коим легко

Пристраститься, —

Сладостный, черный, кровавый привкус

во рту.

Тени.

Что-то иное

Тащит меня сквозь воздух —

Волосы, бедра;

Ступни осыпаются снегом.

Белая леди Годива,

Я избавляюсь от лишнего —

Мертвые руки, строгости мертвые.

Я расплываюсь пеной,

Я – поле пшеничное,

я – сиянье глади морской.

Детский плач

Вбирают в себя стены,

А я

Обращаюсь в стрелу,

В росу, что летит к своему самоубийству, —

Наедине с порывом, —

В алый глаз,

В чашу утра.

Смерть и компания

Двое. Конечно, их двое.

Теперь это кажется совершенно

естественным.

Первый не поднимает глаз,

взор его опущен,

Скрыт веками, словно у Блейка.

Он демонстрирует пятна родимые,

Фирменный знак свой, —

Шрам от ожога водою кипящей,

Открытая зелень,

Ярь-медянка хищного кондора.

Я – его мясо. Клюв его острый

Щелкает сбоку: нет, я пока – не его.

Он говорит, какой я паршивый фотограф.

Говорит, как прелестно

Выглядят дети

В больничном морге: у шейки —

Простая оборка,

А ниже – изящные фалды

Саванов ионийских.

Потом – их милые ножки.

Он не смеется. Не курит.

Второй и смеется, и курит.

Волосы у него – длинны и красивы.

Сволочь.

Когда он дрочит, то кончает светом.

И хочет он быть любимым.

Я не вмешаюсь.

Из мороза родится цветок,

Из росы – звезда.

Колокол смерти,

Колокол мертвых.

Все кончено для кого-то.

Ник и свечка

Я – шахтер. Светит синим моя свечка.

Сталактиты – они как из воска, —

Роняя слезы, становятся толще.

Земная утроба

Восстает из смертельной скуки.

Черные крылья мыши летучей

Обнимают меня,

как концы изношенной шали.

Хладнокровные убийцы,

Они прицепились ко мне, словно запах сливы.

Кальций старой пещеры.

Сосульки, древнее эхо.

Здесь даже тритоны бледны,

Точно святые Иосифы.

А рыбы, Господи, рыбы!

Точь-в-точь – ледяные пластинки,

Усаженные ножами.

Пиранья.

Религия, пьянство.

Первое рыбье причастие —

из живых моих пальцев.

Свечка,

Сглотнув, снова ввысь устремляет слабый

свой огонек

С желтоватым сердцем.

О, любовь моя, как ты попала сюда?

О, зародыш,

Помнящий, даже во сне,

О позе эмбриональной.

Чисто цветение крови

В тебе, рубин.

Боль, что ты пробуждаешь, —

Не твоя.

Любимая, о, любимая,

Я украсил нашу пещеру розами

И мягкими ковриками

Поздневикторианской эпохи.

Пусть катятся звезды

По своим адресам темным,

Пусть атомы неугомонные

Падают, разбиваясь,

В ужасный колодец,

Ты – моя радость.

Твердые стены склонились над нами —

завидуют.

Ты – дитя в хлеву Вифлеема.

Гулливер

Над телом твоим облака,

Высокие, дико высокие и ледяные,

Чуть сплющенные, будто они проплывают

По незримой глади стекла,

Не отражаясь,

Как отражались бы лебеди;

Как отражался бы ты,

Не будь ты связан.

Все холодно, тихо и сине. Кроме тебя —

Лежишь на спине,

Взор устремив в небо.

Паучьи людишки поймали тебя в сети,

Опутали и обвили веревками жалкими,

Их даром постылым, —

Ах, сколько шелка!

До чего же они тебя ненавидят!

Совещаются, спорят, каждый с пяденицу

размером, в лощине меж пальцев твоих.

Они бы хотели заставить тебя уснуть

в их стеклянных шкафах —

Растащили б на сувениры – палец за пальцем.

Беги!

Беги за семь лиг, в далекие дали,

Бесконечные, будто с картин Кривелли.

Беги что есть мочи.

Пусть взор твой станет орлиным,

А губ твоих тень обратится в пропасть.

По дороге туда

Далеко ли еще?

Как еще далеко до места?

Крутятся, крутятся спицы колес,

Гигантских, точно гориллы,

меня пугают они —

Как мысли ужасные Круппа,

вращаются черные морды,

Грохот

Потрясает само Бытие, будто пушечный гром!

Я должна пересечь всю Россию,

так иль иначе.

Я тихонько влеку свое тело

Из вагона в вагон, по составу.

Пора дать взятку:

Что они там едят, эти колеса,

Скованные, как боги?

Цепи серебряной воли

Неразрывны. О, эта гордость!

Направленье пути известно богам.

Я – письмо в огромном конверте.

Я лечу к имени. К взгляду.

Что мне будет – огонь ли, хлеб ли?

Там (то есть тут) – непролазная грязь.

Остановка на полустанке. Медсестры

Воду берут из колонки.

Ее струи, подобно велонам монахинь,

Касаются раненых,

Мужчин, до сих пор истекающих кровью, —

Руки и ноги уже сложили поодаль,

Натянули шатер неумолчных стонов

и криков —

Кукольный госпиталь.

Мужчин (или то, что от них осталось)

Толкают вперед кровяные поршни —

До мили грядущей,

До нового часа —

Династия сломанных стрел!

Далеко ли еще?

Мои ноги облеплены грязью,

Красной, густой и липкой. Это – ребро Адама,

Земля, с которой я поднимаюсь, и – больно,

мне очень больно.

Я не в силах себя отменить.

Поезд плюется дымом.

Дымится и дышит, оскалив зубы,

Готовые закрутиться: не поезд – дьявол.

Осталась одна минутка до отправленья,

Минутка. Капля росы.

Далеко ли еще?

Городок, куда я добираюсь,

Так мал, на пути моем – столько препятствий,

Вроде этого женского трупа.

Обуглены юбки, маской смерти застыло лицо,

Плачут священники рядом,

детишки труп облепили.

А вот и взрывы орудий,

Грохот, пальба из ружей.

Огонь между нами.

Неужто нет на земле места,

Что, кружась, парило бы в воздухе,

Безопасно и неприкасаемо?

Тащится поезд и воет,

Словно животное, —

Тщится добраться до цели.

Кровавые пятна.

Лицо на краю вспышки.

Раненых я схороню, точно кукол,

Сочту, схороню убитых.

Пусть их души станут – как капли росы,

И запах их благовонный

следует за мною в пути.

Вагоны качаются, как колыбели.

И я, отбросив старую кожу

Бинтов, и скуки, и лиц надоевших,

К тебе выхожу из черной машины Леты,

Чистая, точно младенец.

Медуза

Прочь этот клочок земли,

утыканный скалами, будто кляпами,

Глаза, пронзенные белыми кольями,

Слух, что вбирает невнятный морской шум.

Здесь покоится твоя голова – Господень шар.

Фотокамера милосердия.

Марионетки твои

Вертятся в клетках дикарских в тени

моего киля,

Бьются, словно сердца, —

Алый стигмат прямо в центре,

Поездка по бурным водам

до ближайшего пункта отбытия.

Тащат за волосы Иисуса.

Сомневаюсь: неужто сбежала?

Мысли летят к тебе,

Старинная пуповина, атлантический кабель,

Что будто сам содержит себя в превосходно

отремонтированном виде.

Так или нет, но ты постоянно рядом,

Трепетный вздох – на том конце провода,

Кривая волны подступает все выше

К водным моим пространствам,

благодарная и слепящая, —

Ласкает, целует, вбирает.

Нет, я тебя не звала.

Нет, я тебя не звала совсем.

И все равно, все равно —

Ты в облаке дыма примчалась ко мне

через море.

Плацента, красна и толста,

Парализует дергающихся любовников.

Сиянье кобры

Выжимает дыхание из колокольцев кровавых

Фуксии. Я не могу вздохнуть —

Мертва, без гроша в кармане,

Чересчур знаменита —

как высвечена рентгеном.

Да кто ты вообще такая?

Облатка святого причастия? Тучная Мария?

В рот не возьму и куска твоего тела.

Бутылка, в которой живу я, —

Жутенький Ватикан.

Я смертельно устала от соли горячей.

Желанья твои, точно зеленые евнухи,

С шипеньем взывают к моим грехам.

Прочь, проклятое щупальце!

Нет ничего между нами.

Луна и тис

Это – свет разума, хладный и межпланетный.

Деревья разума черны. Свет голубой.

Травы слагают к ногам моим скорби свои,

как если б была я Богом,

Обвивают лодыжки, покорность свою выражая.

Здесь обитают туманы, призрачно-дымные,

Мой дом охраняет от них только ряд надгробий.

Я просто не вижу, есть ли куда уйти.

Луна – не дверь, а лицо и характер,

Бела она, как костяшка, и очень печальна.

Тянет она за собою море,

как мрачное преступленье; она молчалива,

Лишь рот распахнут в полном, немом отчаянье.

Я здесь живу.

Дважды, по дням воскресным,

взрывают небо колокола,

Восемь их языков могучих уверяют нас

в Воскресенье,

И сдержанно потом, под конец,

имена свои выпевают.

Тис тянется к небу. Форма его готична.

Взгляд, что следует ввысь за ним, находит луну.

Луна – моя мать. Она не так мила,

как Дева Мария.

В синих одеждах ее прячутся филины, совы,

летучие мыши.

Как бы хотела я верить в нежность —

В лицо с картины, смягченное светом свечей,

На меня одну устремившее взгляд свой мягкий.

Я упала с большой высоты.

Облака цветут голубыми,

Таинственными цветами у звездных ликов.

В церкви, должно быть,

святые окрасились синим

И плывут, на изящных своих ногах,

над холодом постаментов,

Руки и лица от праведности застыли.

Луна ничего такого не видит,

она – дикая, бритоголовая.

А дерево учит тьме – тьме и молчанью.

Подарок на день рождения

Что это, что оно – там, за завесой?

Оно безобразно или красиво?

Оно шевелится – есть ли грудь у него,

много ли острых углов?

Я знаю – оно уникально.

То как раз, чего я хотела.

Когда я тихо готовлю, чувствую,

как оно смотрит, смотрит – и мыслит.

«Та ли она, которой я нужен,

Избранная мною —

она, со шрамом и тенью в подглазьях?

Она отмеривает муку, отбрасывает излишки,

Повинуясь строгому ряду правил, правил

и правил.

Это – оно, мое Благовещенье? Точно?

Господи, смех-то какой!»

Но оно все никак не прекратит шевелиться.

Кажется, хочет ко мне.

Я бы не отказалась, будь у него кости.

Пуговки из перламутра.

Я не требую многого в этот мой день рождения —

В конце-то концов, и жива я буквально чудом.

Я б убила себя с наслажденьем —

любым из возможных вариантов.

А теперь шевелится завеса,

словно занавес театральный.

Демонические атласы в окне январском белы,

Как пеленки в детской кроватке, и блистают

дыханием мертвым. О, слоновая кость!

А может быть, это бивень?

Или дух, заключенный в колонну?

Ну, видишь же: правда, мне все равно, что там.

Может, тебе вовсе мне ничего не дарить?

Не стесняйся, мне все равно —

пусть даже и мелочь.

Не сердись, я готова к любой ненормальности.

Сядем рядком, начнем любоваться блеском идеи,

Лоском, зеркальностью отражений…

Давай устроим на нем последнюю трапезу —

как на тарелке больничной.

Понимаю, почему ты его мне не даришь:

Тебе страшно.

Мир разорвется в крике, твой мозг —

вместе с ним,

Подавлен, унижен этим щитом древним,

Чудом для правнуков наших.

Ничего не случится. Не бойся.

Я просто возьму свой подарок – и отойду тихонько.

Ты не услышишь даже шуршанья бумаги,

когда я его разверну,

Ни ленточек, на пол упавших,

ни вскрика в финале —

Не надо приписывать мне намеренья такие.

Если б ты знал, сколько дней убивали меня завесы.

Это тебе они – так, ничего, прозрачность

и чистый воздух.

Но, господи боже, облака так похожи на вату,

Их армии, армии углекислого газа.

Нежно вдыхаю, нежно,

Вены свои невидимками наполняя, миллионом

Возможных зарубок, что отметят годы моей жизни.

На торжество в серебро ты оделся.

Счетная машина,

Неужто тебе столь сложно просто оставить что-то

в покое – полностью и целиком?

Неужто на каждый листок ты обязан свой штамп

лиловый поставить?

Убить все, что можно убить?

Сегодня хочу я лишь одного —

и один ты дать его можешь.

Оно стоит у окна, огромное, словно небо,

Дышит в постели моей – холодном,

мертвом центре Вселенной,

Где разделенные жизни сливаются и застывают

в истории общей.

Не присылай мне его по почте, палец за пальцем,

Не говори словами! Мне уже шестьдесят стукнет,

Пока дойдет последняя часть – я буду слишком

слаба, чтоб в ход пустить твой подарок.

Просто откинь завесу, завесу, завесу.

Если б за ней оказалась смерть,

Я б восхищалась глубокой ее серьезностью

и глазами вневременными.

Я бы знала: теперь ты серьезен.

Благородный бы вышел подарок —

в самый раз мне на день рождения.

Нож не вскрывал бы коробку – он бы вонзился,

Чистый и честный, как крик младенца,

И Вселенная бы отступила.

Ноябрьское письмо

Любовь моя, мир внезапно

Поворот совершает и цвет обретает.

Стручки ракитника,

Словно хвостики уличных крыс,

Рассекают свет фонарей в девять утра.

Арктика.

Маленький черный кружок,

Поросший блестящими, шелковистыми

травами – детскими волосами.

В воздухе пахнет листвой,

Мягко, приятно,

И аромат обнимает меня любовно.

Я тепла и румяна,

Наверное, так растолстела, что просто жуть.

Я идиотски счастлива,

Мои резиновые сапожки

Шлепают по прекрасной, красной земле.

Это – моя собственность.

Дважды в день

Гуляю по ней я, шпионю

За варварским падубом,

за его синевато-зелеными,

Острыми листьями – просто железо —

И за строем старых трупов.

Люблю их,

Люблю, как историю.

Яблоки – золотые,

Можешь представить?

Семь десятков моих деревьев

Держат шары свои, золотисто-румяные,

В густом сером супе смерти.

Миллионы их золотых листьев —

Металлические, бездыханные.

Любовь. Целибат.

Одна я, одна

Гуляю, мокра по пояс.

Золото незаменимое

Кровоточит и становится глубже,

как пасть Фермопил.

Противник

Если б луна улыбнулась, вы стали бы очень похожи.

От тебя исходит точь-в-точь такое же ощущенье:

Красивый, но смертоносный.

Вы оба – спецы по части легкости восприятия,

Но распахнутый рот луны рыдает по миру,

а твой – равнодушен.

Главный твой дар – обращать все живое в камень.

Просыпаюсь – а я в мавзолее, и ты уже там,

Пальцами барабанишь по мраморному столу,

ищешь свои сигареты,

По-женски язвительный, но без нервозности женской,

Задыхаясь от жажды высказать то,

на что не смогу я ответить.

Над подданными своими издевается и луна,

Но она хоть днем нелепа и безопасна.

Следы твоего раздраженья, с другой стороны,

Что ни день, проникают в мой ящик почтовый —

с регулярностью просто прелестной,

Белые, равнодушные и обширные, как углекислый газ.

Ни дня – спокойно, без новостей от тебя.

Гуляешь по Африке, может, но думаешь обо мне.

Папа

Не сделаешь больше больно.

Не сделаешь больше шаг.

Не человек – огромный черный башмак, —

Я тридцать лет в нем жила, подобно ступне,

Бледна и несчастна. Шептала. Дышала во сне…

Но больше ты ничего не сделаешь мне.

Папа, мне очень жаль, что я тебя не убила,

Но вышло так, понимаешь: мне не до этого было.

Тяжелый, как мрамор, мешок, наполненный Богом,

Огромная жуткая статуя, каждый сереющий палец —

Большой, словно морской лев Фриско,

на берегу пологом,

А голова – в океане. В глуби. Подальше от скал.

Мутно-зеленая в синеве, словно виде нье в бреду, —

Неподалеку от мирных красот Носета. Лето.

Когда-то, знаешь, я ведь молилась,

чтоб ты восстал.

Ach, du.

Немецкий язык. Польский город в сиянье луны,

Все в ранах, царапинах, в трещинах валуны, —

Город изранен следами войны, войны и войны.

Но имя его банально – и не запомнить никак.

Как говорит хороший мой друг-поляк,

Названий таких в Польше —

С десяток, если не больше.

Я и не знала: где ты шагал, где ты пускал корни?

Я никогда не могла с тобой говорить:

Слова застревали в горле,

Как в проволоке колючей: не продохнуть, не жить!

Ich, ich, ich, ich,

Я едва могла говорить, – и что было делать, скажи?

Я ведь считала каждого немца тобою.

Язык ругательств, язык убийств и разбоя

Увозил меня, точно поезд, – не забывать, не сметь!

—

Как увозили составы евреев на смерть,

В Аушвиц, Бельзен, Дахау, – мне перечесть не

успеть.

Я уже говорю, как еврейка: вот интересная весть.

И кажется мне все чаще: может, я – еврейка и есть?

Снега Тироля и светлое венское пиво —

Не больно они чисты и не слишком правдивы.

Подобно цыганке, первой в нашем роду,

С колодой гадальных карт я бреду, бреду.

Я, наверно, еврейка – я выживала в аду.

Я вечно боялась тебя, как удара под дых, —

Твоих Люфтваффе и йодлей певучих твоих,

Тонких твоих усов – холеных, седых, —

Синих арийских глаз неземной чистоты…

Танкист. Панцерман[1]. И все это, все это – ты.

Нет Бога. Есть только свастики черная жуть —

Сквозь черноту ее небу не проглянуть.

Женщины любят фашистов, разве не так?

В лицо – сапогом, по лицу – сапогами шаг,

По сердцу. А сердце – грубо. Ты – злейший враг.

У меня есть фото – и ты на нем, подтянут и деловит.

Ямочка – на подбородке,

и нет ни следа козлиных копыт,

Но знаешь: у дьявола все равно земля

под ногами горит.

Или ты дьяволом не был? Или это вранье —

Человек, что спокойно сжевал

и съел ярко-красное сердце мое?

Да, ты сожрал мое сердце – тебе я его подала на стол.

Мне было десять, когда ты ушел и в могиле покой

обрел.

В двадцать я умереть пыталась, беззаветно и горько

скорбя,

Чтоб попасть в могилу и там наконец

снова, папа, встретить тебя.

Мне даже кости твои подойдут – так думала я, любя.

Но зачем-то нашли обломки – жалей теперь,

не жалей, —

И снова собрали меня из кусков, их посадив на клей.

И тогда поняла я, что делать – дошло,

средь горестных дум:

Я сделала, папа, твою модель – пришло такое на ум.

Вышло здорово: взгляд – как из «Майн Кампф»,

элегантный черный костюм.

Есть ли любовь сильнее любви дерева и топора?

И я сказала: «Да, да». Я понимала – пора.

Но уж теперь-то, папочка, —

все, кончилась эта пора!

Мой телефон черен. Надежно он отключен:

Не просочится сквозь тишину больше ни голос,

ни стон.

Если б убила я одного, двое бы были мертвы:

Вторым был вампир, который внушил мне,

что он – это ты.

И он сосал мою кровь год, а после и шесть, и семь,

И даже странно, как это он не выпил меня совсем.

Папа, вернись обратно в свой гроб. Нет уже больше

проблем.

В черное сердце – осиновый кол. Холмик

среди полей.

Пляшут односельчане на могиле твоей,

Прыгают и ликуют – не воскресай, не смей!

Они никогда не любили тебя. Они знали тебя, отец.

Папа, ты – сволочь, папа! Все. Я свободна. Конец.

Ты

Шут, что доволен сам собой, встав на руки,

Ноги – к звездам, голова – луна,

С жабрами, как рыба. Весь – здравый смысл.

Твердое «нет» – шуткам дурацким.

Сам на себя намотан, как на катушку – нить,

Ловишь в себе ты тьму, словно сова,

Позорно молчишь с Четвертого июля

До Дня дураков,

Ах ты, великий мой человек,

маленький мой ленивец!

Неуловимый, точно туман, искомый, будто письмо,

Ты от меня – дальше Австралии.

Атлант согбенный, прославленный странник —

креветка.

На людях – важная шишка,

А дома – как килька в банке,

Как на угрей верша – сплошные дырки.

Ты ж мой прыгучий боб мексиканский!

Правильный, будто проверенный тщательно счет,

Чистый листок бумаги портретом своим – на нем.

Жар – 103°[2] по Фаренгейту

Чистая? Что это значит?

Адского пламени языки

Скучны и унылы, словно

Три языка глупого, толстого Цербера,

Пыхтящего грустно у врат. Не способного даже

Вылизать толком

Пышущий жар сухожилий,

грешных, грешных и грешных.

Плачет фитиль.

Нестираемый запах

Свечи задутой!

Любовь и любовь, и низкие клубы дыма

Тянутся следом за мною, как шарф Айседоры.

Я в ужасе: шарф такой

Может поймать в ловушку и к колесу приковать.

Дым этот – желтый, угрюмый —

Сам для себя стихия. Он вверх не взмоет,

Но станет кружить по планете,

Душить бессильных и старых,

Ребенка слабого,

Дитя тепличное, спящее в колыбели,

Жутковатую орхидею,

Что в висячем своем саду качается тихо.

Дьявольский леопард!

От радиации стал ты белым

И умер в течение часа.

Он умащает прелюбодеев тела,

Как хиросимский пепел. Въедается в кожу.

Грех. Грех.

Дорогой, я всю ночь напролет

Выключателем щелкала – снова, снова

и снова.

Простыни – тяжелее, чем поцелуй развратный.

Три дня и три ночи – вода с лимоном,

Куриный бульон, вода,

От которой тянет блевать.

Я слишком чиста для тебя.

Я слишком чиста для любого.

От твоего тела

Мне больно, как больно Богу от нашего мира.

Я – светоч.

Моя голова – луна

Из японской бумаги, золотая избитая кожа

Бесконечно изящна, дорога бесконечно.

Неужто ты не дивишься теплу моему? А свету?

Я – одинока, я вся – будто большая камелия.

Свечу. Восхожу и скрываюсь, мелькаю,

мелькаю светом.

Кажется, я – на восходе.

Вот-вот я взойду на небо, —

Летят раскаленные капли металла, как бусы.

Люблю, я люблю, я —

Чистый ацетилен,

Я – Дева Святая

В окружении роз,

Поцелуев и херувимов,

Или что они там такое, да не важно,

что это за штуки!

Нет. Не ты и не он,

И не он, и снова не он

(Все мои «я» слетают, как юбки

стареющей шлюхи), —

В Рай.

Встреча с пчелами

Кто они, все эти люди, что встречают меня на мосту?

Они живут здесь, в деревне, —

Пастор, и акушерка, могильщик, пчелиный агент.

Я, в платьишке летнем своем безрукавном,

совсем беззащитна,

А у них – и перчатки, и комбинезоны…

почему не предупредили?

Улыбаются и качают защитными сетками,

что свисают со шляп старинных.

Я – нага, как куриная шейка, меня что же —

никто не любит?

Но нет: пчелиная секретарша спешит с белым

рабочим халатом, купленным в местной лавке,

Торопится застегнуть манжеты на запястьях моих,

пуговки – от горла до самых колен.

Теперь я – сплошной заменитель шелка,

пчелы не разберутся,

Не учуют мой страх, и страх, и еще раз – страх.

Еще раз – кто из них пастор?

Тот, что в черном костюме?

А которая – акушерка? А, эта – в синем плаще?

Они кивают квадратными черными головами,

они – рыцари в шлемах с забралами,

Марлевые их латы под мышками связаны туго.

Их голоса и улыбки меняются.

Меня ведут чрез бобовое поле.

Полоски фольги мигают, как люди.

Метелки для пыли – как веера среди моря

бобовых цветов, —

Цветом как сливки, а сердцевинки черны, будто глаза,

и листья – сердца, утомленные скукой.

Сгустками ль крови напитаны эти соцветья,

что взбегают вверх по веревке?

Нет, нет, это просто цветы, что однажды

будут съедобны.

Теперь мне вручают модную широкополую шляпу

из итальянской соломки

С черной вуалью, что липнет к лицу.

Превращают в одну из них.

Ведут к молельному голому кругу —

вытоптан он копытами.

Это боярышник пахнет так сильно – до тошноты?

Боярышника плоть нагая дарит детям своим

колдовские силы.

Здесь проходит некая операция?

Не хирург ли явился, которого ждали мои соседи, —

Сие виде нье в зеленом шлеме,

Белых одеждах, блестящих перчатках?

Мясник? Почтальон, бакалейщик?

Кто-то, кого я знаю?

Я не в силах бежать. Я корнями вросла в землю.

Ранит меня утесник

Желтыми кошелями и пик колючих клинками.

Я не в силах бежать – иначе бежать

предстоит мне вечно.

Белый улей закрыт словно девственница,

Что запечатала соты с расплодом и медом

и, тихо жужжа, напевает.

Кружатся клубы дыма, парят над кругом молельным.

Коллективным разумом думает рой: это конец всему.

Вот они, вот пришельцы на резинках своих

истеричных.

Если я буду стоять спокойно и неподвижно —

они решат, будто я – ядовитый бутень,

Доверчивая головка, не повод со мной враждовать,

Стою, не киваю даже – персона скромная

в мире растений.

Жители деревни открывают улья, идет охота на матку.

Что она делает? Прячется, мед поедает?

Она ужасно умна.

Она стара, бесконечно стара, ей надо прожить

еще год, и она это знает,

Пока подрастают в гонидиях новые матки, мечтая

Сразиться с ней – и, конечно же, выиграть бой.

Занавеска из воска их отделяет от свадебного полета,

От взлета убийцы в небо, что страстно ее любит.

Но переносят маток, и убийств никаких не случится.

Старая королева так и не показалась – неужто она

настолько неблагодарна?

Я устала, я так устала, —

Я белый столб во мраке ножей.

Деревенские жители маски снимают,

жмут руки друг другу.

Для кого этот длинный и белый ящик

в молельном кругу, что они сделали?

Почему мне холодно?

Прибытие ящика для пчел

Я его заказала – ящик из чистого дерева,

Квадратный, как табуретка,

и чересчур тяжелый, чтобы поднять.

Похожий, я бы сказала, на гроб для карлика

Или для коренастого малыша,

Но не шумят так гробы.

Ящик заперт. Опасно.

Мне предстоит прожить с ним целую ночь —

И никак не могу от него оторваться.

Окошек нет – не взглянуть,

что творится внутри, —

Лишь небольшая сетка. Выхода нет.

Я взор приближаю к сетке —

Темно за нею. Темнота —

И ощущенье роящихся рук африканских,

Сжатых. Готовых прорваться.

Черное в черном карабкается сердито.

Как я выпустить их смогу?

Шум – вот что сильнее всего меня ужасает,

Звук неразборчивых слов.

Они – как толпа римлян:

Каждый в отдельности невелик,

но вместе – о Боже!

Я преклоняю слух к яростной их латыни.

Я им не Цезарь.

Просто я заказала ящик маньяков.

Их можно назад отослать.

Их можно убить – достаточно не кормить —

я же владелец.

Интересно, насколько они голодны?

Интересно – забудут они обо мне,

Если я просто открою ящик и встану

в сторонке, деревом обернувшись?

Рядом – ракитника светлые колоннады,

Пышные юбки вишен.

Скорее всего, они вовсе меня не заметят,

В лунных моих одеждах и похоронной вуали.

Меда с меня не собрать,

Так зачем на меня обращать вниманье?

Завтра я стану их добрым Богом.

Я их освобожу.

Ящик – это ведь только на время.

Жала

Голыми руками я протягиваю пчелопакет,

И человек в белом – он голорук тоже —

улыбается мне.

Наши марлевые нарукавники тонки и изящны.

Обнаженные горла – наши запястья – белеют,

как смелые лилии.

Между мною и им —

Тысяча камер пустых,

Восемь пчелопакетов из чашечек желтых,

Да и сам улей – точь-в-точь будто чайная чашка,

Белая, в розовых розочках, —

С буйной любовью красила я его

эмалевой краской,

Думая: «Прелесть, прелесть!»

Гонидии – серые, точно ракушки, —

Пугают меня: столь древни они на вид.

Уж не купила ли я трухлявую мебель

из красного дерева?

Может, в улье матки и нет?

Если есть – она очень стара.

Крылья ее изорваны, словно лохмотья,

С длинного тельца вся бархатистость сползла —

Вид нищий и голый, вовсе не королевский,

не очень пристойный…

Стою я в колонне

Крылатых, совсем не чудесных женщин,

Работяг-медоносиц.

А я – я не работяга,

Хотя годами ела одну лишь пыль

И вытирала тарелки моими пышными волосами,

И видела, как чужеродность моя испарялась —

Каплями синих росинок с кожи опасной.

Может, они возненавидят меня,

Жены, что суетиться только умеют,

Чьи новости – вишня поспевшая,

клевер созревший?

Вот все почти и закончилось.

Всё – у меня под контролем.

Это – машина моя медовая,

Будет она работать без размышлений.

С самой весны, подобно матке трудолюбивой, —

Чистить рисунок пенный цветенья,

Как чистит море луна белым своим порошком.

Кто-то стоит поодаль и смотрит.

У него нет ничего общего ни со мною,

ни с тем, кто мне продал пчел.

Он убегает —

Восемь гигантских прыжков

большого козла отпущенья, —

Вот его тапок, а вот и другой,

А рядом – квадрат белой ткани,

Что он повязал вместо шляпы.

Милый был человек.

Пот его потуг в дождь обратился —

И сделался мир плодородным.

Однако нашли его пчелы —

Прилипли к губам, подобно лживым словам,

И черты лица усложнили.

Пчелы думали – это стоит того, чтоб погибнуть.

Но у меня

Есть иное тело, в котором можно воскреснуть:

пчелиная матка.

Мертва ли она, уснула?

Где она —

Тельце рыжее, точно у львицы,

стеклянные крылья?

Она летит,

Страшней, чем была когда-то,

Рыжий шрам – в небесах,

рыжая вспышка кометы

Над убившей ее машиной —

Мавзолеем из белого воска.

Приближение зимы

Легкое время, делать особенно нечего.

Я повитухой трудилась, с ее инструментами,

У меня есть собственный мед, —

Целых шесть бочонков, —

И шесть глаз кошачьих в погребе винном.

Наступленье зимы – темное время,

Если нет окна в самом центре дома,

Рядом с банками с джемом прокисшим

(остались от прежних владельцев)

И блеском пустых бутылок —

«Джин от сэра Весьма-Так-Себе».

Здесь есть комната, в которой я никогда не бывала.

Комната, где мне невозможно дышать.

Мрак в ней нахохлился, словно летучая мышь.

Нет света —

Только ручной фонарик и слабый,

По-китайски желтый отблеск его

на жутковатых предметах —

Нелепица черная. Тлен.

Обладание.

Мною владеют они,

Не жестокие, не равнодушные —

Всего лишь невежественные.

Время заботы о пчелах – а пчелы

Так медленно, что я с трудом узнаю их,

Рядами бредут, будто солдаты,

К жестянке с сиропом

В обмен на мед, что я забрала у них.

Сироп «Тейт и Лайл» поможет им продержаться.

Вот и первый снежок.

Пчелы живут на «Тейте и Лайле» вместо цветов.

Им нравится. В улей врывается холод.

Съежились пчелы. Сбились в черную массу.

Черные мысли —

На фоне сплошной белизны.

Улыбка снега бела. Она все шире —

Тело в милю длиной из мейсенского фарфора,

На котором, в теплые дни,

Пчелы могли подавать лишь своих мертвецов.

Все мои пчелы – женского пола,

Прислужницы длинной своей царственной дамы.

Они истребили своих мужчин,

Тупых, неуклюжих, неловких хамов.

Зима – для женщин.

Женщина замерла над вязаньем

У колыбели ореха испанского.

Тело ее – лампочка в холоде зимнем,

и слишком пусто для мыслей.

Выживет рой мой? А гладиолусы смогут

Прокормиться собственным пламенем,

Чтоб дожить до нового года?

Каким будет вкус у рождественских роз?

Пчелы летят. Они пробуют весну.

Повешенный

Какой-то бог овладел мной, за волосы схватив.

В молниях синих его корчился я,

словно пророк пустынный.

Скрылись из виду ночи, как ящериц веки:

Мир белых и лысых дней в лишенной теней

глазнице.

Буйная скука к древу меня приковала.

И, будь он мной, он сделал бы то же, что я.

Маленькая Фуга

Движутся тиса черные пальцы,

Плывут холодные тучи.

Так глухонемой

Подает сигналы слепому, а он их не замечает.

Мне нравятся мрачные заявленья.

Давай, безликая туча!

Белая от и до, точно бельмо на глазу!

На глазу пианиста слепого,

Что сидел со мной за одним столиком на пароходе.

Он ощупывал пищу.

У пальцев его были носы, как у ласок.

Я глаз отвести не могла.

Он мог слышать Бетховена:

Тис черный, белые тучи,

Ужасные сложности.

Пальцы-ловушки. Шум клавиш.

Улыбка слепая – пустая

И глупая, точно тарелка.

Завидую громким звукам,

Изгороди из тиса Большой Фуги.

Глухота – это нечто иное.

Как темно здесь в трубе, о, отец мой!

Я вижу твой голос —

Лиственный, черный, как в детстве.

Тисовая изгородь приказов,

Варварская, готическая, чисто немецкая.

За этой оградой плакали мертвецы.

Я ни в чем не виновна.

Видимо, тис – мой Христос.

Разве он меньше страдал?

А ты, во время Великой войны,

В калифорнийской закусочной

Выбирал по размеру сосиски!

Их цвет окрасил мои сны,

Красно-пятнистые, как безголовые шеи.

Было молчанье!

Великая тишина чужого порядка.

Мне было семь, я ничего не знала.

Мир просто случался.

Ты был человек одноногий с разумом прусским.

Облака, на тебя похожие,

Расстилают пустые простыни.

Ты ничего не скажешь?

Память моя хромает.

Я помню твой синий взгляд,

Портфель, мандаринов полный.

Тогда ты был человеком!

Смерть открылась, как черное дерево. Мраком.

Я пока еще выживаю,

Хлопочу по утрам.

Вот мои пальцы, а вот мой ребенок.

Тучи – роскошная свадьба, белые платья.

Годы

Они приходят, как звери,

Из открытого космоса падуба,

Где не мысли – колючки, на которых лежу я,

как йог,

Но их зелень и чернота столь чисты,

Что я замерзаю. Они просто есть.

Господи, я на тебя не похожа,

У меня нет твоей затягивающей тьмы.

Звезды ко мне липнут – яркие, глупые конфетти.

Вечность меня утомляет,

Я ее никогда не желала.

Что такое любовь?

Просто поршень в движении…

Моя душа умирает пред нею.

Копыта коней,

Беспощадная скачка.

А ты, великий Покой…

Да что в нем великого?

Кто у нас в этом году – тигр рычит у дверей?

Ах, это Христос,

С его

Божественностью ужасной,

Ждет не дождется взлететь и покончить с этим?

Алые ягоды – то, что они есть.

И они отменно спокойны.

Ничего не получат копыта.

В отдаленье печальном шумят поршни.

Мюнхенские манекены

Совершенство ужасно – оно не может иметь детей.

Ледяное, как снежная буря, оно вытаптывает утробу,

Где машут ветвями тисы, подобные гидрам,

Древо жизни и древо жизни

Раскрывают луны свои, за месяцем месяц —

вотще, однако.

Кровь льется – то ток любви,

Абсолютная жертва.

Смысл ее: не сотвори кумира, кроме меня,

Меня – и двоих: нас с тобою.

Так что, в прелести серной своей и сиянье улыбок,

Два манекена остановились нынче

В Мюнхене, в морге между Парижем и Римом.

Нагие и лысые, но в мехах,

Рыжие леденцы на палочках серебристых,

Невыносимые и безмозглые.

Снег роняет кусочки мрака,

Вокруг – никого. Скоро в отелях

Руки начнут открывать двери

И сносить вниз ботинки – их почистят

до блеска угля,

И завтра скользнут в них толстые пальцы.

О, содержимое этих окон —

Кружева на младенцах, ширпотреб

в зеленых листочках.

Дремлют пухлые немцы в креслах бездонных

от Штольца.

На крючках повисли черные телефоны —

Они блестят.

Блестят и съедают

Безмолвье. У снега нет голоса.

Тотем

Убивает дорогу мотор, дорога —

вся точно из серебра —

Вдаль ускользает, однако ее все равно сожрут.

Дороге бежать бесполезно.

В вечере есть красота опустошенных полей,

Рассвет покрывает, как поросят,

коркой румяной фермеров,

Бредущих, слегка враскачку,

в грубых своих одеждах.

Впереди – Смитфилда белые башни,

Пухлые бедра и кровь на уме.

Сияние ножей беспощадно,

Словно мясницкий топор, что шепчет:

«Как же так, как так?»

В миске – убитый заяц.

Детская головенка его отсечена,

тельце набальзамировано специями,

С него ободрали и шкурку, и человечность.

Съедим же его, как послед Платона,

Съедим, как тело Христово.

Эти люди когда-то имели значение —

Глаза их круглы, оскалены зубы,

застыли в гримасах лица

На скрипящих, стучащих кольях,

словно поддельные змеи.

Капюшон ли кобры меня пугает —

Одинокое око, глаз горный —

Взором, которым небо вечно себя проницает?

Мир – горячий, как кровь, и рассвет мой

личный

Заверяет кровавым своим румянцем:

Нет остановки конечной, есть только

чемоданы,

Из которых можно достать, будто костюм,

все ту же личность:

Вытертую до блеска, с карманами,

что набиты желаньями,

Замечаньями и билетами, короткими

замыканьями и зеркальцами складными.

«Я безумен», – взывает паук,

потрясая множеством лап.

А правда ужасна,

И мух глаза ее отражают.

Они жужжат, точно стайка синих детишек,

В сетях бесконечности,

И в конце все равно повисают в петле Смерти,

На одном из многих ее кольев.

Паралитик

Такое случается. Будет ли так и дальше?

Окаменел мой разум,

Нет пальцев, чтоб удержаться, нет языка.

Железное легкое – бог мой,

Ко мне благосклонный,

Вдыхающий и выдыхающий воздух

Из пылесборников ветхих моих,

Ухудшения

Не допустит,

А день снаружи меж тем проплывает мимо,

подобно ленте телеграфной.

Ночь приносит фиалки

И гобелены глаз,

Ночь приносит огни

И неизвестные,

Тихие голоса: «С вами все в порядке?» —

И крахмальные, недоступные груди.

Лежу протухшим яйцом,

Принадлежа

Целому миру, к которому не прикоснуться,

На белой, натянутой туго

Барабанной коже больничной моей кровати.

Навещают меня фотографии —

Жена моя, плоская, мертвая,

в мехах по моде двадцатых,

С улыбкой жемчужной,

Две девочки, столь же плоские,

Что шепчут: «Мы – дочки твои».

Тихие воды

Запечатали губы мои,

Глаза, и ноздри, и уши,

Точно прозрачная пленка,

Которой мне не прорвать.

Лежу на голой спине

С улыбкой Будды.

Мечты и желанья

Спадают с меня, словно перстни,

В себе унося огни.

Когтистая лапка

Магнолии,

Пьяная собственным ароматом,

Ничего не просит от жизни.

Воздушные шарики

С Рождества они жили с нами,

Бесхитростные и чистые

Овальные звери одушевленные,

Занимавшие в высоту половину пространства,

Шевелящиеся, трущиеся боками

на шелковистых,

Незримых потоках воздушных.

Кричали, хлопки издавая, если их тронуть,

И вновь успокаивались, не сразу,

и снова чуть шевелились.

Желтая голова кошачья и голубая рыба —

С такими странными лунами

Жили мы вместо мебели мертвой!

Соломенные циновки, белые стены

И движущиеся сферы, полные воздуха,

Красные и зеленые,

Наполнявшие сердце восторгом,

Как сбывшиеся желанья

Или павлины на воле,

Благословляющие землю-старушку

паденьем пера

В инкрустациях звездных металла.

Твой младший братишка

Заставляет свой шарик

Визжать по-кошачьи.

Кажется, видит смешной,

Розовый мир сквозь него —

и мир этот можно съесть.

Кусает!

И сидит, откинувшись к стенке,

Как толстый кувшинчик,

Созерцая мир, прозрачный, словно вода,

Зажав в кулачке

Красный лоскут.

Июльские маки

Маленькие маки, адские огоньки,

Разве вы безопасны?

Мерцаете вы. Я боюсь вас коснуться.

Тянусь руками к огню. Не обжигает.

Наблюдать за вами мне мучительно трудно:

Пылающий алый в складочках мелких,

точь-в-точь словно кожа губ —

Губ, что окрасились кровью.

Маки. Кровавые юбки!

Есть возбужденье, к которому я боюсь прикоснуться.

Где ваши опиаты, тошнотворные ваши коробочки?

Если б могла я кровью истечь – или уснуть!

Если б мой рот мог обвенчаться с подобной болью!

Или накапайте мне своего сока,

в стеклянную эту мембрану,

Отупляюще-успокоительного.

Но бесцветного. Да, бесцветного.

Доброта

По дому моему скользит Доброта неслышно.

Дама Доброта – как она мила!

Алые, синие камни ее перстней

Дымятся в окнах, а зеркала

Полны улыбок.

Что может быть правдивее детского крика?

Кролик, быть может, кричит громче,

Но у кролика нет души.

Сахар вылечит горе любое, так говорит Доброта,

Сахар необходим в напитках,

Его кристаллики – крошечные повязки на раны.

О доброта, доброта, нежно

Собирающая осколки!

Мои наряды японского шелка – отчаянные бабочки,

Их можно в любой момент наколоть на булавку,

одурманив наркозом.

Тут ты вошел, с чашкой чая,

Окутанный паром.

Ток крови – это стихи,

Его не остановить.

И ты протянул мне двоих детишек – две розы.

Контузия

Цвета поток, тускло-лиловый,

стремится в одну точку.

Все остальное тело – как вымыто набело,

Жемчужно-бледно.

Скальную впадину

Море сосет одержимо.

Ямка одна – центр смысловой целого моря.

С муху размером,

Вниз по стене

Ползет обреченность.

Закрываются створки сердца,

Уползает обратно море,

И завешены зеркала.

Край

Женщина, доведенная до полного совершенства.

Мертвое тело

Украшает улыбка выполненного долга,

Иллюзия нужности эллинской

Струится в складчатой тоге.

Босые ноги,

Кажется, так и твердят:

«Мы далеко зашли, конец дороге».

Мертвые дети свернулись, как белые змейки,

Каждый – в собственном, личном

Молочнике маленьком, ныне пустом.

Она их втянула

Обратно в тело свое – как роза

Сжимает свои лепестки, когда сад замирает,

И ароматы хлещут, как кровь,

Из глубоких и нежных глоток ночных цветов.

Не о чем горевать луне,

Вниз глядящей из-под костяного своего капюшона.

Она привыкла.

Только черные одежды ее хрустят и развеваются.

Слова

Топоры

Всё рубят и рубят, вонзаясь в древесные

кольца,

А эхо какое!

Эхо мчится все дальше,

Будто конский табун.

Сок древесный струится, как слезы.

Как вода,

Что жаждет

Снова разгладить зеркальность свою

Над камнем подводным,

Что крутит, играя,

Черепом белым,

Пожранным зеленью ясной.

Спустя много лет

На дороге я с ними столкнулась:

Пустые слова, покинутые седоками,

Неустанный топот копыт.

А меж тем с озерного дна

Пленные звезды

Управляли движением жизни.

Примечания

1

Panzermann – танкист (нем.).

2

39,5 °C.

Content

Сильвия Плат
Ариэль

Утренняя песнь

Вестники

Овца в тумане

Соискатель

Госпожа Лазарь

Тюльпаны

Порез

Вяз

Ночные танцы

Октябрьские маки

Берк-Пляж

Ариэль

Смерть и компания

Ник и свечка

Гулливер

По дороге туда

Медуза

Луна и тис

Подарок на день рождения

Ноябрьское письмо

Противник

Папа

Ты

Жар – 103° по Фаренгейту

Встреча с пчелами

Прибытие ящика для пчел

Жала

Приближение зимы

Повешенный

Маленькая Фуга

Годы

Мюнхенские манекены

Тотем

Паралитик

Воздушные шарики

Июльские маки

Доброта

Контузия

Край

Слова

Примечания