Линн Хант

Изобретение прав человека: история

Lynn Hunt

Inventing Human Rights: A History

© 2007 by Linn Hunt. All rights reserved. First published as a Norton paperback 2008

© Н. Алёшина, перевод с английского, 2023

© И. Дик, дизайн обложки, 2023

© ООО «Новое литературное обозрение», 2023

* * *

Посвящается Ли и Джейн, сестрам, подругам, вдохновительницам

Благодарности

В работе над этой книгой мне очень пригодились многочисленные советы друзей, коллег и участников разных семинаров и лекций. Мне никогда не хватит слов благодарности, чтобы выразить признательность всем тем, перед кем мне посчастливилось оказаться в неоплатном долгу, и остается лишь уповать на то, что они узнают свои идеи в отдельных фрагментах и сносках. Лекции имени Паттена в Университете Индианы, лекции имени Мерла Курти в Висконсинском университете в Мэдисоне и лекции имени Джеймса У. Ричарда в Университете Вирджинии дали мне неоценимую возможность проверить на публике первоначальный замысел этой книги. Кроме того, отличными наблюдениями поделились со мной слушатели в Камино-колледже, Карлтонском колледже, Центре экономических исследований и образования в Мехико, в Фордемском университете, Институте исторических исследований Лондонского университета, колледже Льюиса и Кларка, Помона-колледже, Стэнфордском университете, Техасском сельскохозяйственном и инженерном университете, Парижском университете, Ольстерском университете в Колрейне, Вашингтонском университете в Сиэтле и, конечно, в моем родном Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе. Финансированием большей части исследования я обязана именной профессуре Юджина Вебера по европейской истории Нового времени в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе; серьезным подспорьем стала и поистине уникальная, богатая библиотека нашего университета.

Многие полагают, что в списке приоритетов университетского профессора исследовательская работа опережает преподавание. Однако замысел этой книги родился благодаря сборнику документов, который я редактировала и переводила для студентов бакалавриата: «Французская революция и права человека: краткая документальная история» (The French Revolution and Human Rights: A Brief Documentary History. Boston; New York: Bedford/St. Martin’s Press, 1996). Стипендия Национального гуманитарного фонда (National Endowment for the Humanities) помогла мне завершить тот проект. Прежде чем приступить к этой книге, я опубликовала короткий очерк «Парадоксальные истоки прав человека» (The Paradoxical Origins of Human Rights // Wasserstrom J. N., Hunt L., Young M. B. (Eds) Human Rights and Revolutions. Lanham, MD: Rowman & Littlefield, 2000. P. 3–17). Некоторые аргументы из главы 2 я изначально приводила в статье «Тела в XVIII веке: истоки прав человека» (Le Corps au XVIIIe siècle: les origines des droits de l’homme // Diogène. 2003. № 203 (July – September). P. 49–67), хотя и в несколько ином ключе.

Путь от замысла к окончательному воплощению, по крайней мере в моем случае, долог и труден, но я смогла его осилить с помощью близких и любимых людей. Джойс Аппелби и Сюзанн Десан читали черновые наброски первых трех глав и дали прекрасные советы по их улучшению. Мой редактор в «У. У. Нортон» Эми Черри отнеслась к тексту и моим аргументам с таким вниманием, о котором многие авторы могут только мечтать. Я бы не написала эту книгу без Маргарет Джейкоб. Ее энтузиазм по поводу собственных исследований и текстов, смелость, с которой она бралась за новые, спорные темы, и не в последнюю очередь способность отложить все это в сторону ради приготовления отменного ужина давали мне стимул продолжать работу. Она знает, сколь многим я ей обязана. Пока я писала эту книгу, скончался мой отец, но я по-прежнему вспоминаю, как он подбадривал и поддерживал меня. Я посвящаю эту книгу моим сестрам Ли и Джейн в знак признательности, хотя и не соразмерной, за все то, что мы пережили вместе за долгие годы. Они преподали мне первые уроки о правах, разрешении конфликтов и любви.

Введение. «Мы исходим из самоочевидной истины»

Иногда поспешное переписывание приводит к появлению великих вещей. В первом варианте Декларации независимости, подготовленном в середине 1776 года, Томас Джефферсон писал: «Мы исходим из священной и неопровержимой истины, что все люди созданы равными и независимыми [sic] и что из равенства вытекают неотъемлемые и неотчуждаемые права, среди которых сохранение жизни и свободы и стремление к счастью». Во многом в результате собственных правок Джефферсона предложение вскоре избавилось от длиннот и лишних слов и приобрело ясный и стройный вид: «Мы исходим из той самоочевидной истины, что все люди созданы равными и наделены их Творцом определенными неотчуждаемыми правами, к числу которых относятся жизнь, свобода и стремление к счастью». С помощью одного этого предложения Джефферсон превратил типичный документ XVIII века о политических злоупотреблениях короны в неустаревающий манифест прав человека[1].

Джефферсон был в Париже тринадцать лет спустя, когда французы начали задумываться о том, чтобы заявить о своих правах. В январе 1789 года – за несколько месяцев до падения Бастилии – друг Джефферсона маркиз де Лафайет, ветеран войны за американскую независимость, подготовил проект французской декларации, скорее всего с помощью Джефферсона. Когда 14 июля Бастилия пала, ознаменовав начало Французской революции, необходимость в официальной декларации выросла как никогда. Несмотря на все старания Лафайета, никто не мог придать документу окончательный вид, как это сделал Джефферсон для американского Конгресса. 20 августа новое Национальное собрание начало обсуждение двадцати четырех статей, подготовленных огромным комитетом из сорока депутатов. Через шесть дней бурных дебатов и бесконечных поправок французские депутаты одобрили только семнадцать статей. Непрерывные разногласия порядком измучили депутатов, кроме того, их внимания требовали другие неотложные вопросы, поэтому 27 августа 1789 года члены собрания проголосовали за то, чтобы приостановить прения относительно проекта и временно принять уже одобренные статьи в качестве Декларации прав человека и гражданина.

Подготовленный впопыхах документ поражает своим охватом и простотой. Без единого упоминания короля, знати или церкви в нем провозглашены «естественные, неотчуждаемые и священные права человека» в качестве основы любого правления. Он объявил источником суверенной власти нацию, а не короля, и признал всех равными перед законом, предоставил доступ ко всем постам и должностям сообразно таланту и способностям, неявно исключив все привилегии по рождению. Однако больше, чем любое конкретное обещание, впечатлял универсалистский характер сделанных заявлений. Отсылки к «людям», «человеку», «каждому», «всем», «всем гражданам», «каждому гражданину», «обществу» и «каждому обществу» затмили единственное упоминание французского народа.

В результате публикация декларации немедленно вызвала во всем мире широкий отклик как за, так и против. В проповеди, произнесенной в Лондоне 4 ноября 1789 года, Ричард Прайс, друг Бенджамина Франклина и частый критик английского правительства, восторженно высказался о новых правах человека: «Я дожил до тех времен, когда права человека понимают лучше, чем когда-либо, а нации жаждут свободы, о которой, казалось бы, утратили всякое представление». Возмущенный наивным энтузиазмом Прайса по поводу «метафизических абстракций» французов, известный эссеист и член парламента Эдмунд Бёрк быстро написал гневный ответ. Его памфлет «Размышления о революции во Франции» (1790) сразу же получил признание как основополагающий для консерваторов текст. «Мы не адепты Руссо, – метал громы и молнии Бёрк. – Мы знаем, что не совершили открытий, и полагаем, что вообще невозможно совершить открытий в области нравственности… Нас не поймали в силки, чтобы потом набить, как музейное чучело, которое набивают соломой, тряпьем и прочим хламом наподобие бумажонок о правах человека». У Прайса и Бёрка не было разногласий относительно американской революции – они оба ее поддерживали. Но Французская революция сильно подняла ставки, и вскоре оформилась линия фронта: было ли это рассветом новой эры свободы, основанной на разуме, или началом неумолимого сползания к анархии и насилию?[2]

На протяжении почти двух столетий, несмотря на споры, вызванные Французской революцией, Декларация прав человека и гражданина воплощала собой обещание универсальных прав. В 1948 году Организация Объединенных Наций приняла Всеобщую декларацию прав человека. Статья 1 гласила: «Все люди рождаются свободными и равными в своем достоинстве и правах». Уже в 1789 году статья 1 Декларации прав человека и гражданина провозглашала: «Все люди рождаются и остаются свободными и равными в правах». Языковые изменения были, безусловно, значимы, тем не менее нельзя не заметить очевидную перекличку между двумя документами.

Происхождение документов не обязательно говорит нам что-то существенное о том, к каким последствиям они приводят. Имеет ли значение то, что черновой вариант Джефферсона претерпел восемьдесят шесть правок, внесенных им самим, Комитетом пяти и Конгрессом? Джефферсон и Адамс явно так и думали, иначе они бы не спорили в 1820-е годы – в последнее десятилетие их долгой и насыщенной событиями жизни – о том, кто и что внес в этот документ. Однако Декларация независимости не имела конституционного статуса. Она просто провозглашала намерения, и прошло пятнадцать лет, прежде чем в 1791 году штаты наконец ратифицировали уже совсем другой Билль о правах. Французская декларация прав человека и гражданина защищала индивидуальные свободы, однако она не предотвратила появление французского правительства, ущемлявшего права (в период Террора), и создание конституций, – а их было немало, – которые формулировали новые декларации или вообще обходились без таковых.

Еще больше удручает тот факт, что те, кто в конце XVIII века так уверенно провозглашал универсальные права, как выяснилось, имели в виду нечто гораздо менее всеобъемлющее. Нас не удивляет, что они считали детей, сумасшедших, заключенных или иностранных граждан неспособными или недостойными полноценного участия в политическом процессе, поскольку мы сейчас придерживаемся того же мнения. Но они также исключали из правового поля неимущих, рабов, свободных чернокожих, религиозные меньшинства в некоторых случаях, а также всегда и везде женщин. В последние годы эти ограничения, касающиеся «всех людей», вызвали много комментариев, и некоторые исследователи даже сомневаются, повлияли ли в какой-то степени все эти декларации на освобождение. Основателей, создателей и деклараторов обвиняют в элитизме, расизме и женоненавистничестве за их неспособность признать равные права всех людей.

Конечно, не стоит забывать о том, насколько ограниченно понимались права в XVIII веке. Однако зацикливаться на этом и гордиться нашей относительной «продвинутостью» значит упускать самое главное. Каким образом люди, живущие в обществах, основанных на рабстве, подчинении и естественной, как тогда казалось, сервильности, смогли вообще представить себе совершенно не похожих на них мужчин, а в некоторых случаях и женщин, как равных? Как равноправие в подобных условиях стало «самоочевидной» истиной? Поразительно, что такие люди, как рабовладелец Джефферсон и аристократ Лафайет, вообще могли говорить о самоочевидных и неотъемлемых правах всех людей. Если бы мы поняли, как это произошло, мы лучше понимали бы, что права человека означают для нас сегодня.

Парадокс самоочевидности

Несмотря на различия в формулировках, обе декларации XVIII века основывались на заявлении о самоочевидности. Джефферсон ясно дал это понять, написав: «Мы считаем самоочевидными истины». Французская декларация категорически заявляет, что «невежество, забвение прав человека или пренебрежение ими являются единственной причиной общественных бедствий и испорченности правительств». В 1948 году в этом отношении мало что изменилось. Разве что декларация Организации Объединенных Наций берет более легалистский тон: «Принимая во внимание, что признание достоинства, присущего всем членам человеческой семьи, и равных и неотъемлемых прав их является основой свободы, справедливости и всеобщего мира». Тем не менее и здесь речь идет о самоочевидности, поскольку «принимая во внимание» буквально означает «[является фактом, что]». Другими словами, «принимая во внимание» – это просто легалистский способ утверждения о чем-то данном, о чем-то самоочевидном.

Такое заявление о самоочевидности даже сейчас имеет решающее значение для прав человека и приводит к парадоксальной ситуации: если равенство прав настолько самоочевидно, то почему о нем вообще нужно заявлять и почему заявлено о нем было только в определенное время и в определенных местах? Как права человека могут быть универсальными, если они не признаны повсеместно? Должны ли мы довольствоваться объяснением авторов декларации 1948 года, что «мы согласны относительно прав, но при условии, что никто не спросит нас почему»? Могут ли они быть «самоочевидными», если ученые уже более двухсот лет спорят о том, что этой фразой хотел сказать Джефферсон? Дебаты будут продолжаться вечно, поскольку Джефферсон не считал нужным объяснять свои слова. Никто из членов Комитета пяти или Конгресса не стал пересматривать это утверждение, даже несмотря на то что другие разделы его предварительной версии были значительно изменены. Судя по всему, они с ним согласились. Более того, если бы Джефферсон объяснился, самоочевидность заявления тут же улетучилась бы. Утверждение, требующее аргументов, не является самоочевидным[3].

Я считаю, что утверждение о самоочевидности имеет решающее значение для истории прав человека, а эта книга призвана объяснить, почему в XVIII веке оно стало столь убедительным. К счастью, это утверждение дает нам точку опоры в довольно расплывчатой истории. В настоящее время права человека настолько распространены, что, похоже, требуют столь же обширного исторического исследования. Греческие представления о личности, римские понятия закона и права, христианские учения о душе… риск заключается в том, что история прав человека становится историей западной цивилизации, а иногда даже и историей всего мира. Разве древний Вавилон, индуизм, буддизм и ислам не внесли в нее свой вклад? Иначе как тогда объяснить внезапную кристаллизацию требований прав человека в конце XVIII века?

Права человека требуют трех взаимосвязанных характеристик: они должны быть естественными (присущими человеческим существам), равными (одинаковыми для всех) и универсальными (применимыми повсеместно). Чтобы права были правами человека, все люди в мире должны обладать ими в равной степени, просто потому что они являются человеческими существами. Но как оказалось, легче принять то, что права являются естественными, чем их равенство или универсальность. Во многом мы все еще пытаемся разобраться с последствиями этого требования равенства и универсальности прав. В каком возрасте мы имеем право на полноценное участие в политической жизни? Имеют ли иммигранты – неграждане – общие с нами права и какие?

Однако даже естественности, равенства и универсальности недостаточно. Права человека имеют смысл только тогда, когда получают политическое содержание. Это не права человека в естественном состоянии – это права человека в обществе. И это не просто права человека в противовес божественным правам или правам животным – это права людей по отношению друг к другу. Следовательно, они являются правами, которые гарантированы в светском политическом обществе (даже если их называют при этом «священными») и требуют активного участия тех, кто ими владеет.

Равенство, универсальность и естественность прав впервые нашли прямое политическое выражение в американской Декларации независимости 1776 года и во Французской декларации прав человека и гражданина 1789 года. При этом «древние права и вольности» из Билля о правах 1689 года, установленные английским законодательством и берущие начало в английской истории, не провозглашали равенство, универсальность или естественность прав. Декларация независимости, напротив, настаивала на том, что «все люди созданы равными» и что все они обладают «неотчуждаемыми правами». Точно так же и Декларация прав человека и гражданина провозглашала, что «люди рождаются и остаются свободными и равными в правах». Не французы, не белые, не католики, а «люди» (men), что тогда, как и сейчас, означало не только представителей мужского пола, но и личностей, то есть представителей человеческого рода. Другими словами, где-то между 1689 и 1776 годами права, которые до этого обычно рассматривали как права определенного народа – например, свободнорожденных англичан, – превратились в права человека (human rights), универсальные естественные права, то есть то, что французы называли les droits de l’homme, или «rights of man» («права человека»)[4].

Human rights и «the rights of man»[5]

Краткий экскурс в историю терминов поможет точно определить момент возникновения прав человека. Люди XVIII века не часто использовали выражение «права человека» (human rights), а если и прибегали к нему, то обычно имели в виду нечто иное, чем мы. До 1789 года Джефферсон, например, чаще всего говорил о «естественных правах» (natural rights). Он начал использовать термин «права человека» (rights of man) только после 1789 года. Употребляя словосочетание human rights, он имел в виду нечто более пассивное и менее политическое, чем естественные права или права человека (rights of man). В 1806 году, например, он применил этот термин, описывая зло работорговли:

Я поздравляю вас, сограждане, с приближением периода, когда вы сможете конституционно установить свои полномочия для того, чтобы помешать гражданам Соединенных Штатов в дальнейшем участвовать в тех нарушениях прав человека, которые столь долго продолжаются в отношении невинных жителей Африки и которые мораль, репутация и интересы нашей страны давно стремятся запретить.

Заявляя, что африканцы наделены правами человека, Джефферсон не делал никаких выводов об афроамериканских рабах у себя на родине. Права человека (human rights), по определению Джефферсона, не позволяли африканцам – тем более афроамериканцам – действовать от своего имени[6].

В XVIII веке в английском и французском языках «права человека» (human rights), «права человеческого рода» (rights of mankind) и «права человечества» (rights of humanity) оказались слишком общими для прямых политических целей. Они обозначали то, что отличает людей от божественного, с одной стороны, и от животных, с другой, то есть не на такие политически значимые права, как свобода слова или право участвовать в политике. Возьмем, к примеру, одно из самых первых употреблений (1734) понятия «права человечества» на французском языке: едкий литературный критик и католический священник Николя Ленгле-Дюфренуа высмеивал «тех неподражаемых монахов VI века, которые настолько отреклись от любых „прав человечества“, что паслись подобно животным и бегали совершенно голыми». Подобным же образом в 1756 году Вольтер мог иронично заявлять, что Персия была монархией, в которой больше всего пользовались «правами человечества», поскольку у персов самые разнообразные «средства против скуки». Термин «право человека» (human right) впервые появился во французском языке в 1763 году и мог означать что-то вроде «естественного права». Однако он не получил широкого распространения, несмотря на то что Вольтер использовал его в широко известном «Трактате о терпимости»[7].

На протяжении XVIII века говорящие по-английски продолжали отдавать предпочтение «естественным правам» или просто «правам», французы же в 1760-х годах изобрели новое выражение – «права человека» (droits de l’homme). «Естественное право(а)» или «естественный закон» (во французском языке у понятия droit naturel есть оба эти значения) имеют более длинную историю, насчитывающую сотни лет, в результате чего, вероятно, «естественное право(а)» получило слишком много возможных значений. Иногда это словосочетание употребляли буквально в традиционном значении. Так, например, епископ Босуэ, сторонник абсолютной монархии Людовика XIV, при помощи словосочетания «естественное право» описывал вознесение Иисуса Христа на небо («он взошел на небеса по своему собственному естественному праву»)[8].

«Права человека» (rights of man) получили распространение во французском языке после «Общественного договора» Жан-Жака Руссо в 1762 году, несмотря на то что Руссо не дал этому термину никакого определения и (а возможно, и потому что) использовал его вместе с «правами человечности», «правами гражданина» и «правами короны». Какова бы ни была причина, к июню 1763 года «права человека» стали обычным термином. Вот пример из одной анонимной хроники:

актеры «Комеди Франсез» сегодня впервые сыграли «Манко» [пьесу об инках в Перу], о которой мы говорили ранее. Это одна из самых плохо сочиненных трагедий. В ней есть роль дикаря, которая могла бы быть прекрасной; он декламирует стихи обо всем, что мы когда-то читали о королях, свободе, правах человека в «Рассуждении о происхождении неравенства», «Эмиле» и в «Общественном договоре».

И хотя в пьесе не используется фраза «права человека» (rights of man) дословно, а звучит похожее словосочетание «права нашего бытия», нет сомнений в том, что она вошла в интеллектуальный обиход, и это напрямую связано с произведениями Руссо. Затем, в 1770-х и 1780-х годах, этот термин подхватили и другие писатели эпохи Просвещения, такие как барон Гольбах, Рейналь и Мерсье[9].

До 1789 года словосочетание «права человека» (rights of man) не имело широкого распространения в английском языке. Но Американская революция побудила видного представителя французского Просвещения маркиза де Кондорсе сделать первый шаг к определению «прав человека» (rights of man), которые для него означали неприкосновенность личности и собственности, беспристрастное и справедливое правосудие, а также право участвовать в составлении законов. В своем эссе 1786 года «О влиянии американской революции на Европу» Кондорсе напрямую связал права человека с американской революцией: «Зрелище великого народа, в котором уважают права человека (rights of man), полезно для всех остальных, несмотря на разницу в климате, обычаях и конституции». Декларация независимости Америки, по его словам, была не чем иным, как «простым и возвышенным изложением этих прав, которые одновременно столь священны и столь давно забыты». В январе 1789 года Эммануэль-Жозеф Сийес использовал это выражение в своем провокационном антидворянском памфлете «Что такое третье сословие?». Черновик декларации прав Лафайета, написанный в январе 1789 года, содержал прямое упоминание «прав человека» (rights of man), как и проект самого Кондорсе, подготовленный в начале 1789 года. С весны 1789 года, то есть еще до падения Бастилии 14 июля, разговоры о необходимости провозглашения «прав человека» пронизывали все политические круги Франции[10].

Когда во второй половине XVIII века появился язык прав человека, то поначалу у этих прав было мало четких определений. Руссо, использовав термин «права человека», не дал никаких объяснений. Английский юрист Уильям Блэкстон определил их как «естественную свободу человечества», то есть «абсолютные права человека, рассматриваемого в качестве свободного действующего лица, наделенного способностью отличать добро от зла». Большинство из тех, кто использовал эту фразу в 1770-х и 1780-х годах во Франции, например такие одиозные представители Просвещения, как Гольбах и Мирабо, говорили о правах человека так, как если бы с ними было все понятно и они не нуждались в обосновании или определении. Другими словами, они были самоочевидны. Гольбах, например, утверждал, что, «если бы люди меньше боялись смерти», то «права человека защищались бы более мужественно». Мирабо осуждал своих преследователей, у которых «не было ни характера, ни души, потому что они совершенно не имели представления о правах людей» (rights of men). Но никто не предлагал точного списка этих прав до 1776 года (когда была одобрена созданная Джорджем Мейсоном Декларации прав Вирджинии)[11].

Неопределенность прав человека хорошо уловил французский кальвинистский пастор Жан-Поль Рабо Сент-Этьен, который в 1787 году в письме французскому королю жаловался на ограничения, которые накладывал на протестантов, таких как он сам, будущий эдикт о веротерпимости. Ободренный растущими симпатиями к правам человека, Рабо утверждал, что «сегодня мы знаем, что такое естественные права, и они, безусловно, дают людям гораздо больше, чем в результате эдикта получат протестанты… Настало то время, когда больше не приемлемо, чтобы закон открыто попирал права человечества, очень хорошо известные во всем мире». Возможно, они и правда были «хорошо известны», но сам Рабо при этом признавал, что католический король не может официально предоставить кальвинистам право на публичное богослужение. Короче говоря, все зависело – как и сейчас – от того, как понимать то, что «больше неприемлемо»[12].

Как права стали самоочевидными

Правам человека потому так трудно дать точное объяснение, что их определение, да и само их существование, зависит от эмоций в той же степени, что и от разума. Утверждение о самоочевидности в конечном итоге основывается на эмоциональном призыве – он убедителен, если находит отклик в каждом человеке. Более того, мы абсолютно уверены в том, что речь идет о правах человека, когда ужасаемся их нарушению. Рабо Сент-Этьен знал, что может апеллировать к неявному знанию о том, что «больше неприемлемо». В 1755 году влиятельный французский писатель-просветитель Дени Дидро написал о droit naturel, что «использование этого термина настолько знакомо, что почти нет никого, кто внутри себя не убедился бы в том, что эта вещь ему явно известна. Это внутреннее чувство является общим как для философа, так и для человека, который вообще не размышлял о нем». Подобно другим своим современникам, Дидро дает смутное представление о значении естественных прав. «Как у человека, – заключает он, – у меня нет других естественных прав, которые были бы поистине неотчуждаемы, кроме прав человечества». Однако он указывает на самое важное качество прав человека – они требовали определенного широко разделяемого «внутреннего чувства»[13].

Даже такой суровый швейцарский философ естественного права, как Жан-Жак Бурламаки, настаивал на том, что свобода может быть доказана только внутренними чувствами каждого человека: «Такие доказательства чувства вне всяких возражений и порождают глубочайшее убеждение». Права человека – это не просто доктрина, сформулированная в документах; они основаны на расположении к другим людям, на совокупности убеждений о том, что представляют собой люди и как в светском обществе отличают хорошее от плохого. Философские идеи, правовые традиции и революционная политика должны иметь такого рода внутреннюю эмоциональную точку отсчета, чтобы права человека действительно были «самоочевидными». И, как утверждал Дидро, эти чувства должны испытывать многие люди, а не только философы, писавшие о них[14].

В основе этих представлений о свободе и правах лежал ряд допущений относительно индивидуальной автономии. Чтобы обладать правами человека, люди должны восприниматься как отдельные личности, способные выносить независимые моральные суждения. Как выразился Блэкстон, права человека идут рука об руку с индивидом, «считающимся свободным действующим лицом, наделенным способностью отличать добро от зла». Но для того, чтобы эти автономные индивиды стали членами политического сообщества, основанного на этих независимых моральных суждениях, они должны уметь сопереживать другим. Все люди обладали бы правами при условии, что всех можно было бы рассматривать как принципиально равных. Равенство было не просто абстрактным понятием или политическим лозунгом – его необходимо было каким-то образом усвоить.

Несмотря на то что для нас идеи автономии и равенства, наряду с правами человека, являются чем-то само собой разумеющимся, свое влияние они получили только в XVIII веке. Современный моральный философ Дж. Б. Шнеевинд исследовал то, что он называет «изобретением автономии». «Новое мировоззрение, появившееся к концу XVIII века, – утверждает он, – основывалось на вере в то, что все нормальные индивиды в одинаковой степени способны жить вместе в условиях нравственного самоуправления». За «нормальными индивидами», однако, скрывается долгая история борьбы. В XVIII веке (а на самом деле вплоть до настоящего времени) не все «люди» представлялись одинаково способными к моральной автономии. Для этого необходимы были два взаимосвязанных, но отличающихся друг от друга качества: способность рассуждать и способность принимать независимые решения. Оба эти качества должны присутствовать, чтобы человек был морально независимым. Дети и безумцы не обладали необходимой способностью рассуждать, но когда-нибудь могли бы обрести или восстановить эту способность. Подобным же образом дети, рабы, слуги, неимущие и женщины были лишены независимого статуса, чтобы считаться полностью автономными. Дети, слуги, неимущие и, возможно, даже рабы, вероятно, могли однажды стать автономными, повзрослев, оставив службу, купив собственность или свою свободу. Похоже, одни только женщины не обладали ни одной из этих возможностей; их считали изначально зависимыми либо от своих отцов, либо от мужей. Если сторонники всеобщих, равных и естественных прав человека автоматически отказывали некоторым категориям людей в реализации этих прав, то прежде всего потому, что они считали их не вполне способными к моральной автономии[15].

Тем не менее свежеобретенная сила эмпатии могла быть направлена даже против давно укоренившихся предрассудков. В 1791 году французское революционное правительство предоставило равные права евреям; в 1792 году избирательные права получили даже люди без собственности; а в 1794 году французское правительство официально отменило рабство. Ни автономия, ни эмпатия не были чем-то постоянным; это навыки, которым можно было научиться, а «приемлемые» ограничения прав могли быть – и были – оспорены. Права нельзя определить раз и навсегда, поскольку их эмоциональная основа продолжает меняться, отчасти в ответ на декларирование прав. Права остаются под вопросом, потому что наше представление о том, кто их имеет и что это за права, постоянно меняется. Революция в области прав человека по определению продолжается.

Автономия и эмпатия – это культурные практики, а не просто идеи, и поэтому они имеют буквальное воплощение, то есть обладают как физическими, так и эмоциональными измерениями. Индивидуальная автономия зависит от возрастающего чувства обособленности и священности человеческих тел: ваше тело принадлежит вам, а мое принадлежит мне, и мы оба должны уважать границы между нашими телами. Эмпатия основана на признании того, что другие чувствуют и думают так же, как и мы, что наши внутренние чувства в некотором фундаментальном смысле похожи. Чтобы быть автономным, человек должен быть законно обособлен и защищен в его или ее обособленности; но чтобы обладать правами наряду с этой телесной обособленностью, самость человека следует рассматривать с более эмоциональной точки зрения. Права человека зависят как от самообладания, так и от осознания того, что все остальные в равной степени владеют собой. Именно недостаточное развитие последнего порождает неравенство в правах, которое волновало нас на протяжении всей истории.

Автономия и эмпатия возникли в XVIII веке не на пустом месте – у них есть глубокие корни. На протяжении долгого периода, в течение нескольких столетий, индивиды постепенно выходили за рамки своих замкнутых мирков и становились все более независимыми как в юридическом, так и в психологическом смысле. Все большее уважение к физической неприкосновенности и четким границам между отдельными телами стало результатом растущего чувства стыда, вызванного отправлением естественных надобностей, а также более пристального внимания к туалету и нарядам. Со временем люди стали спать отдельно либо только с супругом. Они стали использовать для еды столовые приборы и считали отталкивающим то, что раньше казалось приемлемым: например, бросать пищу на пол или вытирать телесные выделения об одежду. Постоянная эволюция представлений об интериорности и глубине психики – от христианской души к протестантской совести и далее к представлениям XVIII века о чувствительности – наполнила «я» новым содержанием. Все эти процессы происходили в течение довольно длительного периода времени.

Однако во второй половине XVIII века в развитии этих практик произошел рывок. Абсолютная власть отцов над своими детьми была поставлена под сомнение. Зрители стали молча смотреть театральные представления или слушать музыку. Портретная и жанровая живопись бросили вызов господству великих мифологических и исторических полотен академической живописи. Широкое распространение получили романы и газеты, которые делали доступными для широкой аудитории истории из повседневной жизни. Пытки как часть судебного процесса и наиболее жестокие формы телесных наказаний стали считаться неприемлемыми. Все эти изменения способствовали возникновению чувства обособленности и самообладания отдельных тел, а также возможности эмпатии по отношению к другим.

Понятия физической неприкосновенности и эмпатической самости, описанные в следующих главах, имеют историю, мало чем отличающуюся от понятия прав человека, с которым они связаны настолько тесно, что кажется, будто бы изменения во взглядах произошли одновременно в середине XVIII века. Возьмем, например, пытки. Между 1700 и 1750 годами слово «пытка» во французском языке чаще всего использовалось для обозначения трудностей, с которыми писатель сталкивался, когда искал удачное выражение. Так, Мариво в 1724 году говорил о «пытках своего ума, дабы побудить его к размышлениям». Пытки, то есть разрешенное законом воздействие на тело для получения признания вины или имен сообщников, взволновали общественность после того, как Монтескье подверг их критике в своей работе «О духе законов» (1748). В одном из своих самых известных отрывков Монтескье утверждает, что «против этого обычая [судебная пытка] выступало столько искусных писателей и великих гениев, что я не смею говорить после них». Затем он скорее загадочно добавляет: «Я хотел было сказать, что он может быть уместным в деспотических государствах, где все, что внушает страх, становится одной из пружин правления… Но я слышу голос природы, вопиющий против меня». Здесь также аргумент основывается на самоочевидности – «вопиющий голос природы». После Монтескье к кампании присоединились Вольтер и многие другие, особенно стоит отметить итальянца Беккариа. К 1780-м годам отмена пыток и варварских форм телесных наказаний стала важнейшей темой в новой доктрине прав человека[16].

Изменения в реакциях на тела и личности других людей оказали решающую поддержку новому светскому обоснованию политической власти. Джефферсон писал, что «Создатель» одарил людей правами, тем не менее роль Создателя на этом заканчивалась. Правительство больше не зависело от Бога и уж тем более от церковных интерпретаций Божьей воли. «Для обеспечения этих прав», по словам Джефферсона, «учреждены среди людей правительства», заимствующие свою власть «из согласия управляемых». Точно так же французская декларация 1789 года утверждала, что «цель всякого политического союза – обеспечение естественных и неотъемлемых прав человека» и «источником суверенной власти является нация». Политическая власть с этой точки зрения проистекает из сокровенной природы людей и их способности создавать сообщества, основанные на согласии. Политологи и историки исследовали концепцию политической власти с разных сторон, но почти не уделили внимания видению тела и личности, которое и сделало эту концепцию возможной[17].

На мой взгляд, большое значение имели новые виды переживаний, от просмотра картин на публичных выставках до чтения чрезвычайно популярных эпистолярных романов о любви и браке. Такие переживания помогли распространить практики автономии и эмпатии. Политолог Бенедикт Андерсон утверждал, что газеты и романы создали «воображаемое сообщество», необходимое для процветания национального чувства. То, что можно было бы назвать «воображаемой эмпатией», служит основой прав человека, а не национализма. Она воображаемая не в том смысле, что она придумана, а в том смысле, что эмпатия требует прыжка веры, представления о том, что другой человек похож на вас. Описания пыток породили эту воображаемую эмпатию через новое видение боли. Романы формировали ее, вызывая новые ощущения относительно внутреннего «я». И те и другие по-своему укрепляли понятие сообщества, состоящего из автономных, сочувствующих индивидов, которые могли быть связаны – помимо своих семьей, религиозной принадлежности или даже наций, – более универсальными ценностями[18].

Не существует простого или очевидного способа доказать или хотя бы измерить влияние нового культурного опыта на людей XVIII века, не говоря уже об их представлениях о правах. Научные исследования современных реакций на чтение или просмотр телевизора оказались довольно сложными, хотя у них есть преимущество в виде живых субъектов, к которым можно применять постоянно меняющиеся исследовательские стратегии. Тем не менее нейробиологи и когнитивные психологи добились определенного успеха в том, чтобы увязать биологию мозга с психологическими и в конечном счете даже с социальными и культурными эффектами. Они показали, например, что способность строить повествования основана на строении мозга и имеет решающее значение для развития любого представления о самом себе. Определенные виды поражений мозга влияют на понимание повествований, а такие болезни, как аутизм, показывают, что способность к эмпатии – к признанию того, что другие обладают разумом, подобным вашему, – имеет биологическую основу. Однако по большей части эти исследования обращены только к одной стороне уравнения – биологической. Несмотря на то что большинство психиатров и даже некоторые нейробиологи согласились бы, что на мозг влияют и социальные, и культурные факторы, такое взаимодействие изучить сложнее. Действительно, личность как таковую довольно трудно исследовать. Мы знаем, что у нас есть опыт наличия «я», но нейробиологам не удается определить место этого опыта, не говоря уже о том, чтобы объяснить, как все это работает[19].

Если нейробиология, психиатрия и психология все еще не уверены относительно природы личности, то неудивительно, что историки вообще стараются держаться подальше от этого предмета. Большинство историков, вероятно, полагают, что личность до определенной степени формируется социальными и культурными факторами, то есть что самость в X веке означала нечто иное, чем то, что она означает для нас сегодня. Однако до сих пор мало что известно об истории индивидуальности как совокупности переживаний. Ученые много писали о появлении индивидуализма и автономии в качестве доктрин и гораздо меньше о том, как сама личность может измениться с течением времени. Я согласна с другими историками в том, что представление о личности меняется с течением времени, и считаю, что в XVIII веке для некоторых людей решающим образом меняется само восприятие, а не только идея, личности.

В пользу такого положения вещей, на мой взгляд, говорит то, что чтение описаний пыток или эпистолярных романов имело физические последствия, которые привели к нейробиологическим изменениям и обернулись новыми концепциями относительно организации социальной и политической жизни. Новые виды чтения (а также просмотра и слушания) создали новый индивидуальный опыт (эмпатию), что, в свою очередь, сделало возможными новые социальные и политические концепции (права человека). На этих страницах я пытаюсь разобраться с тем, как протекал этот процесс. Поскольку история, дисциплина, которой я занимаюсь, давно пренебрегает любой формой психологической аргументации – мы, историки, часто говорим о психологическом редукционизме, но никогда не говорим о социологическом или культурном редукционизме, – то она во многом упускает из виду возможность аргумента, зависящего от описания того, что происходит внутри личности.

Я пытаюсь перенести акцент на то, что творится в сознании отдельных людей. Кому-то это место может показаться слишком очевидным для поиска объяснений радикальных социальных и политических изменений. Но именно сознанию отдельных людей – кроме разве что сознания великих мыслителей и писателей – неожиданным образом не уделяют внимания недавние работы в области гуманитарных и социальных наук. Они сосредоточены на социальных и культурных контекстах, а не на том, как сознание отдельных людей понимает и трансформирует этот контекст. Я считаю, что социальные и политические изменения – в данном случае представления о правах человека – происходят из-за того, что многие люди пережили похожий опыт, и не из-за того, что все они жили в одном и том же социальном контексте, а потому, что благодаря взаимодействию друг с другом, а также чтению и визуальному опыту, они создали новый социальный контекст. Короче говоря, я настаиваю на том, что любое объяснение исторических изменений должно в итоге учитывать изменение в сознании людей. Чтобы права человека стали самоочевидными, обычные люди должны были обрести новое понимание, которое основывалось на новых формах восприятия.

Глава 1. «Потоки чувств». Чтение романов и воображение равенства

За год до публикации «Общественного договора» Руссо привлек большое внимание читателей в разных странах своим романом «Юлия, или Новая Элоиза» (1761). Если современники считают, будто действие в эпистолярном романе, или романе в письмах, развивается мучительно долго, то читатели XVIII века воспринимали это как нечто естественное. Подзаголовок подогрел их интерес, поскольку средневековая история несчастной любви Элоизы и Абеляра была им хорошо знакома. В XII веке философ и католический богослов Пьер Абеляр соблазнил свою ученицу Элоизу, за что и поплатился: дядя девушки приказал оскопить его. Навеки разлученные любовники потом обменивались сокровенными посланиями, которые до сих пор пленяют сердца и умы читателей. На первый взгляд казалось, что созданное Руссо подражание указывало в совершенно другую сторону. Новая Элоиза, Юлия, тоже влюбляется в своего учителя, но бросает бедняка Сен-Пре в угоду требованиям своего деспотичного отца выйти замуж за Вольмара – пожилого, но знатного человека, когда-то спасшего ему жизнь. Она не только преодолевает свою страсть к Сен-Пре, но и, кажется, научается любить его как друга и вскоре погибает, бросившись в озеро, чтобы спасти своего младшего сына от утопления. Хотел ли Руссо воспеть ее смирение перед авторитетом родителя и супруга или намеревался показать, какой трагедией обернулся для Юлии вынужденный отказ от собственных желаний?

Вряд ли можно объяснить многообразие чувств, нахлынувших на читателей Руссо, таким сюжетом, даже при всех его неясностях. Их тронуло, прежде всего, непосредственное отождествление самих себя с персонажами произведения, особенно с Юлией. Поскольку Руссо был к тому времени известен далеко за пределами Франции, новости о готовящемся издании его романа распространились с необычайной быстротой, отчасти потому что он вслух зачитывал его отрывки своим друзьям. И хотя Вольтер высмеял роман, назвав его «жалким вздором», Жан Лерон Д’Аламбер, работавший вместе с Дидро над созданием «Энциклопедии наук, искусств и ремесел», написал Руссо, что «проглотил» книгу. Он предупреждал Руссо о цензуре, с которой тот непременно столкнется в «стране, где много говорят о чувствах и страсти, мало зная о них». Старейший научный журнал Европы Journal des Savants, отмечая наличие изъянов и длиннот, заключал: надо быть бессердечным, чтобы устоять перед «потоками чувств, которые разрывают душу и настолько властно и беспощадно выдавливают слезы»[20].

Придворные, духовенство, военные и обыватели других сословий в своих письмах рассказывали Руссо о чувствах, подобных «всепоглощающему огню», «обрушившихся одна за другой лавинах эмоций и потрясений». Один человек признавался, что не просто оплакивал смерть Юлии, а «пронзительно кричал и выл, будто зверь» (ил. 1). Как отметил современный комментатор этих писем к Руссо, в XVIII веке люди не наслаждались романом в свое удовольствие, а скорее читали его «страстно, исступленно, с припадками и рыданиями». Английский перевод появился спустя два месяца после выхода французского оригинала, между 1761 и 1800 годами он выдержал десять переизданий. За это же время понадобилось сто пятнадцать переизданий французского текста, чтобы удовлетворить ненасытный аппетит франкоязычных читателей в разных странах[21].

Ил. 1. Юлия на смертном одре. Никакая другая сцена в «Юлии, или Новой Элоизе» не вызвала у читателей столько переживаний. Гравюра Никола Делоне по рисунку известного художника Жана-Мишеля Моро появилась в собрании сочинений Руссо 1782 года

«Юлия…» открыла своим читателям новую форму эмпатии. Несмотря на то что именно Руссо запустил в оборот термин «права человека» (rights of man), права человека (human rights) в их сегодняшнем понимании вряд ли можно назвать главной темой его романа, который вращается вокруг страсти, любви и добродетели. Тем не менее «Юлия…» содействовала весьма сильному отождествлению с персонажами и таким образом дала читателям возможность сопереживать им, невзирая на классовые, половые или национальные различия. Читатели XVIII века, как и их предшественники, проникались чувствами ближних и во многом себе подобных – семьи, родственников и прихожан, принадлежащих к той же общине, – короче говоря, людей равного им социального положения. Однако читатели XVIII века должны были научиться расширять границы сопереживания. Алексис де Токвиль упоминает историю, рассказанную секретарем Вольтера о мадам Дюшатле, которая без лишних стеснений разделась перед слугами, «поскольку не считала вполне доказанным, что те являются людьми». Права человека могли иметь смысл только в том случае, когда лакеев тоже считали за людей[22].

Романы и эмпатия

Такие романы, как «Юлия», заставляли читателей идентифицировать себя с обычными персонажами, с которыми они по определению не были знакомы лично. Сама форма изложения вынуждала читателей сопереживать персонажам, особенно главным героям и героиням. Другими словами, через вымышленный обмен письмами эпистолярные романы учили своих читателей не чему иному, как новой психологии, и в результате заложили фундамент для нового общественного и политического порядка. Благодаря романам принадлежавшая к среднему классу Юлия и даже служанка Памела, героиня одноименного произведения Сэмюэла Ричардсона, сделались равными и даже превзошли богачей, вроде господина Б., хозяина Памелы и ее будущего соблазнителя. Романы давали понять, что люди по большому счету равны между собой в силу испытываемых ими чувств. Многие произведения уделяли особое внимание желанию автономии. Таким образом, чтение романов порождало чувство равенства и эмпатии с помощью страстного погружения в повествование. Можно ли считать совпадением тот факт, что три величайших романа XVIII века, спровоцировавших психологическое отождествление, – «Памела» (1740) и «Кларисса» (1747–1748) Ричардсона, а также «Юлия» (1761) Руссо – вышли в свет непосредственно перед появлением понятия «права человека» (rights of man)?

Разумеется, эмпатию изобрели не в XVIII веке. Способность сопереживать присуща всем и каждому – за нее отвечают отдельные участки мозга. Она зависит от природного умения постигать чужую субъективность и понимать, что внутренние переживания других людей подобны нашим собственным. Например, страдающие аутизмом дети плохо распознают корреляцию между тем или иным выражением лица и эмоциями и в целом не воспринимают субъективные состояния окружающих. Словом, аутизм характеризуется неспособностью сопереживать другим людям[23].

Обычно человек учится сопереживанию с ранних лет. Несмотря на естественную врожденную предрасположенность, в каждой культуре эмпатия обретает свои особые формы выражения. Эмпатия развивается исключительно посредством социального взаимодействия, поэтому способы этого взаимодействия в значительной степени и формируют эмпатию. В XVIII веке читатели романов научились расширять область своей эмпатии. В процессе чтения их сопереживание уже не ограничивалось традиционными социальными рамками, разделявшими знать и простолюдинов, господ и слуг, мужчин и женщин и, вероятно, даже взрослых и детей. Как следствие, они увидели других – тех, с кем они не были лично знакомы, – как себе подобных, как людей с теми же самыми эмоциями. Без этого процесса узнавания «равенство» не имело бы большого смысла и, что особенно важно, никаких политических последствий. Равенство душ на небесах не то же самое, что и равные права на земле. До XVIII века христиане с готовностью принимали первый постулат, не предполагая возможность второго.

Способность к отождествлению вне социальных рамок могла быть приобретена различными способами, и я вовсе не приписываю исключительную заслугу в этом чтению романов. Однако именно чтение романов оказалось как нельзя кстати, отчасти потому что расцвет особой разновидности романа – эпистолярной – совпадает хронологически с рождением прав человека. Небывалый всплеск интереса к роману в письмах как к жанру пришелся на 1760–1780-е годы, а уже в 1790-х годах он довольно загадочным образом сошел на нет. Разного рода романы издавались и раньше, тем не менее в отдельный жанр они впервые выделились в XVIII веке, особенно после 1740 года, когда была опубликована «Памела» Ричардсона. Во Франции в 1701 году появилось восемь новых романов, в 1750-м – пятьдесят два, а в 1789-м – уже сто двенадцать. В Британии с первого десятилетия XVIII века до 1760-х годов число романов выросло в шесть раз; около тридцати новых произведений появлялось каждый год в 1770-х годах, сорока – в 1780-х годах и порядка семидесяти романов в год – в 1790-х годах. Вдобавок доступ к чтению появился у гораздо большего числа людей, а главными героями романов стали обычные люди с их повседневными проблемами, касающимися любовных отношений, брака и движения вверх по социальной лестнице. Грамотность выросла настолько, что романы читали даже слуги в больших городах, как мужчины, так и женщины, хотя ни тогда, ни сейчас чтение романов не было свойственно низшим классам. Французские крестьяне, составлявшие тогда восемьдесят процентов населения страны, обычно романов не читали, если вообще умели читать[24].

Несмотря на ограниченную читательскую аудиторию, имена обычных героев и героинь романов XVIII века, Робинзона Крузо и Тома Джонса, Клариссы Гарлоу и Юлии д’Этанж, стали широко известны, иногда даже тем, кто читать не умел. Герои благородных кровей – Дон Кихот или Принцесса Клевская, воспетые романами XVII века, – теперь уступили место слугам, морякам и девицам из среднего класса (даже Юлия, будучи дочерью мелкого швейцарского землевладельца, принадлежит не к высшей знати, а скорее к среднему классу). Поразительный расцвет жанра романа в XVIII веке не прошел незамеченным: исследователи со временем связали его с капитализмом, подъемом среднего класса, расширением публичной сферы, появлением нуклеарной семьи, изменением гендерных отношений и даже возникновением национализма. Независимо от причин расцвета романа, меня интересует его психологическое влияние и то, каким образом оно связано с появлением прав человека[25].

Чтобы понять, как роман способствовал психологическому отождествлению, я проанализирую три особенно важных эпистолярных произведения: «Юлию» Руссо и два произведения его английского предшественника и общепризнанного законодателя жанра Сэмюэла Ричардсона – «Памела» (1740) и «Кларисса» (1747–1748). Мое рассуждение могло бы основываться на романах XVIII века в целом и произведениях многих женщин-романисток, а также персонажей мужского пола, например Тома Джонса и Тристрама Шенди, которые, конечно же, пользовались популярностью. Тем не менее я предпочла сосредоточиться на «Юлии», «Памеле» и «Клариссе» – трех романах, написанных мужчинами, с женщинами в качестве главных героинь, в силу их бесспорного культурного значения. Разумеется, не только этим произведениям принадлежит заслуга в тех изменениях в эмпатии, которые я здесь рассматриваю, – но именно внимательное изучение читательской реакции на эти произведения свидетельствует о новом обучении эмпатии. Для понимания новизны «романа» – этот термин был взят писателями на вооружение только во второй половине XVIII века – полезно посмотреть, как отдельные произведения воздействовали на читателей.

В эпистолярном романе нет одной-единственной авторской позиции, находящейся вне или над действием (как в появившемся позднее в XIX веке реалистическом романе); авторской позицией являются точки зрения персонажей, выраженные в их письмах. «Редакторы» писем, как называли себя Ричардсон и Руссо, создавали отчетливое ощущение реальности именно потому, что за обменом письмами их авторство не было столь очевидно. Благодаря этому усиливался эффект отождествления с персонажами, как если бы они были реальными, а не вымышленными. О таком эффекте восприятия, порождаемом эпистолярным романом, писали многие современники: некоторые с радостью и удивлением, другие с беспокойством и даже раздражением.

Выход в свет произведений Ричардсона и Руссо каждый раз вызывал немедленную реакцию – и не только на родине, где они печатались в оригинале. Французский аноним, который, как теперь установлено, был лицом духовным, в 1742 году напечатал сорокадвухстраничное письмо, в котором подробно описывал «горячий» прием, оказанный французскому переводу «Памелы»: «Нет ни одного дома, где не читали бы „Памелу“». Заявляя о многих недостатках книги, он тем не менее признавался: «Я проглотил ее». (Манеру чтения этих романов впоследствии будут часто сравнивать с «поглощением».) Он описывает сопротивление Памелы притязаниям мистера Б., ее хозяина, так, будто они люди из плоти и крови, а не вымышленные персонажи. И незаметно сюжет захватывает его. Он трясется от страха, когда Памеле грозит опасность, негодует, когда аристократы, вроде мистера Б., совершают неблаговидные поступки. Выбранная им манера речи постоянно усиливает его эмоциональную погруженность, возникающую при чтении[26].

Состоящий из букв и знаков препинания роман смог вызвать такой поразительный психологический эффект, потому что его повествовательная форма способствовала развитию «персонажа», то есть личности, обладающей внутренним «я». Например, в одном из первых писем «Памелы» наша героиня рассказывает матери, как хозяин пытался соблазнить ее:

…и он поцеловал меня два или три раза с пугающим пылом. Наконец я вырвалась от него и хотела выбежать из летнего домика, но он удержал меня и закрыл дверь.

Я не дала бы за свою жизнь и ломаного гроша. А он сказал:

– Я не сделаю тебе ничего плохого, Памела; не бойся меня.

Я сказала:

– Я хочу уйти.

– Хочешь уйти, кокетка! Ты знаешь, с кем говоришь?

Меня покинули последние крупицы страха и уважения:

– Да, и очень хочу, сэр! И мне позволительно забыть, что я служанка, ежели вы забыли, что подобает господину.

Я прегорько плакала и рыдала.

– Ну что ты за глупая девчонка! – сказал он. – Разве я сделал тебе что-нибудь дурное?

– Да, сэр, – сказала я, – вы сделали худшее, что только могли: из-за вас я научилась забывать свое место, забывать, что мне подобает; вы унизились до вольностей с бедной служанкой и сократили расстояние, которое по милости фортуны лежит между нами.

Мы читаем письмо вместе с матерью. Между нами и Памелой никого и ничего нет: ни рассказчика, ни кавычек. Мы не можем не отождествлять себя с Памелой и не переживать вместе с ней возможное стирание социальной дистанции, а также угрозу ее самообладанию[27] (ил. 2).

Несмотря на то что эта сцена, разыгранная для матери Памелы в письме, во многом театральна, она отличается от театральной пьесы тем, что Памела очень подробно описывает свои душевные переживания. Намного позже, когда ее план на спасение провалится, героиня посвятит не одну страницу намерению покончить с собой. Пьеса, напротив, не могла бы надолго останавливаться на развитии внутреннего «я», о котором обычно приходится делать выводы на основании действий или реплик героя. В романе, объемом в несколько сотен страниц, различные стороны персонажа раскрываются постепенно и, более того, с позиции внутреннего «я». Читатель не просто следит за действиями Памелы, каждое новое письмо делает его непосредственным участником созревания ее личности. Читатель попутно становится Памелой, даже воображая себя ее другом и внешним наблюдателем.

Ил. 2. Мистер Б. читает одно из писем Памелы к родителям. В одной из первых сцен романа мистер Б. врывается к Памеле и требует показать ему письмо, которое она пишет. Письмо – это ее способ быть автономной. Художники и издатели не могли удержаться от визуального изображения ключевых сцен. Гравюра голландского художника Яна Пунта появилась в первом французском переводе, опубликованном в Амстердаме

Как только в 1741 году стало известно, что «Памела» принадлежит перу Ричардсона (он издал книгу анонимно), писатель начал получать письма, как правило, от восторженных читателей. Друг писателя Арон Хилл объявил его героиню «воплощением веры, благовоспитанности, рассудительности, добродушия, ума, фантазии, возвышенных помыслов и нравственности». Ричардсон отправил экземпляр романа дочерям А. Хилла в начале декабря 1740 года, и ответ Хилла последовал незамедлительно: «С тех пор как книга попала мне в руки, я только и делаю, что читаю ее всем вокруг и слышу, как другие читают ее мне. И я уверен, что не смогу заняться другими вещами еще бог знает сколько времени… она захватывает воображение. Каждая страница околдовывает, но это магия страсти и смысла». Книга пленила читателей. Нарратив – переписка – неожиданно выбил их из колеи и заставил погрузиться в новую череду переживаний[28].

Хилл с дочерями были не единственными, кого постигла такая участь. Повальное увлечение «Памелой» вскоре охватило всю Англию. Сообщалось, что в одной деревне жители принялись звонить в церковные колокола, стоило им узнать, что мистер Б. наконец-то женился на Памеле. Второе издание появилось уже в январе 1741 года (при том что первое увидело свет 6 ноября 1740 года), третье – в марте, четвертое – в мае и, наконец, пятое – в сентябре. За это время успели появиться пародии, развернутые критические отзывы и литературные подделки. В последующие годы к ним добавились многочисленные театральные постановки, картины и гравюры с изображением главных сцен романа. В 1744 году французский перевод книги попал в папский Индекс запрещенных книг, в котором в скором времени наряду с другими произведениями эпохи Просвещения оказалась и «Юлия» Руссо. Не все, подобно Хиллу, видели в этих романах «воплощение веры» или «нравственности»[29].

С выходом первого тома «Клариссы» в декабре 1747 года читатели стали возлагать на Ричардсона большие надежды. Еще до публикации в декабре 1748 года последнего из семи томов (каждый объемом в 300–400 страниц!) Ричардсон получал письма от читателей, умолявших его сделать концовку счастливой. Кларисса бежит с распутным Ловеласом, чтобы избежать брака с отвратительным поклонником, на который толкает ее семья. Впоследствии ей приходится дать отпор и самому Ловеласу, который в итоге, опоив ее снотворным зельем, совершает над ней насилие. Несмотря на предложение раскаявшегося Ловеласа жениться и симпатию к нему, непреклонная Кларисса умирает – ее сердце не выдерживает поругания добродетели и чувства собственного достоинства. Леди Дороти Бредшай подробно описывала Ричардсону эмоции, переполнившие ее после прочтения сцены смерти: «Меня охватило странное волнение, и сон нарушился: я просыпаюсь среди ночи со стойким желанием расплакаться. Сегодня утром я разрыдалась за завтраком и вот сейчас тоже». В январе 1749 года поэт Томас Эдвардс писал: «Я никогда в жизни так не горевал, как из-за смерти этой милой девушки», называя героиню «божественной Клариссой»[30].

«Кларисса» больше пришлась по нраву высоколобым читателям, нежели широкой публике. Тем не менее она выдержала пять переизданий в последующие тринадцать лет и вскоре была переведена на французский (в 1751 году), немецкий (в 1752 году) и голландский (в 1755 году) языки. Исследование личных библиотек французов, сформировавшихся между 1740 и 1760 годами, показало, что «Памела» и «Кларисса» входят в тройку наиболее часто встречающихся в них английских романов (наряду с «Томом Джонсом» Генри Филдинга). Несомненно, объем «Клариссы» отпугивал некоторых читателей, беспокоил он и самого Ричардсона – еще до отправки тридцати рукописных томов в печать он пытался сократить роман. В парижском литературном бюллетене встречаются противоречивые отзывы о французском переводе: «При чтении книги я испытывал очень необычные чувства: и истинное удовольствие, и страшную скуку». Однако два года спустя другой автор бюллетеня заявил, что благодаря гению Ричардсона, вызвавшему к жизни такое множество самобытных персонажей, «Кларисса» является «возможно, наиболее удивительным произведением, когда-либо выходившим из-под пера человека»[31].

По мнению Руссо, его собственное произведение было лучше, чем книга Ричардсона, тем не менее он ставил «Клариссу» выше остальных романов: «До сих пор ни на одном языке не написан еще роман, равный „Клариссе“ или хотя бы приближающийся к ней». «Клариссу» и «Юлию» продолжали сравнивать между собой до конца XVIII века. Жанна Мари Ролан, супруга министра и неформальный координатор политической фракции Жиронды в эпоху Великой французской революции, признавалась другу в 1789 году, что, перечитывая роман Руссо каждый год, все же считает произведение Ричардсона венцом совершенства. «В мире нет народа, предложившего роман, который бы выдержал сравнение с „Клариссой“. Это шедевр в своем жанре, образец и причина отчаяния любого подражателя»[32].

Как мужчины, так и женщины отождествляли себя с героинями этих романов. Из писем в адрес Руссо мы знаем, что мужчины, даже военные, оказались далеко не равнодушны к судьбе Юлии. Некий Луи Франсуа, армейский офицер в отставке, писал Руссо: «Она свела меня с ума. Представьте, что было со мной при известии о ее смерти… Никогда ранее не проливал я столь сладостных слез. Чтение так сильно повлияло на меня, что, думаю, я бы с радостью умер в этот возвышенный миг». Некоторые читатели открыто отождествляли себя с героиней. Ш.-Ж. Панкук, впоследствии ставший известным издателем, признавался Руссо: «Я пропустил через сердце чистые чувства Юлии». Психологическое отождествление, ведущее к эмпатии, явно преодолело гендерные различия и условности. Читатели-мужчины не только идентифицировали себя с Сен-Пре, возлюбленным, от которого Юлию вынуждают отказаться, еще меньше они сопереживали ее учтивому и мягкому мужу Вольмару или отцу-тирану барону д’Этанжу. Подобно читателям-женщинам, мужчины отождествляли себя с Юлией. Ее борьба с собственными страстями в попытках вернуться к добродетельной жизни оказывалась и их собственной борьбой[33].

Таким образом, эпистолярный роман уже собственной формой смог наглядно продемонстрировать, что самость зависит от качеств «внутреннего мира» (наличия некоего внутреннего ядра), так как именно в письмах герои выражают свои сокровенные чувства. Вдобавок эпистолярный роман показал, что внутренний мир присущ всякому «я» (письма пишут многие персонажи) и, следовательно, все «я» в некотором роде равны – похожими их делает обладание внутренним миром. Так, например, благодаря переписке служанка Памела становится воплощением гордой и независимой личности, а не униженной и раздавленной женщиной. Подобно Памеле, индивидуальность как таковую отстаивают Кларисса и Юлия. Читатели узнают о том, что у них самих и других людей есть собственный внутренний мир[34].

Разумеется, чтение этих романов не у всех вызывало одинаковые чувства. Английский романист и остряк Гораций Уолпол высмеивал «нудные стенания» Ричардсона, говоря, что «в жизни высшего общества он смыслит не лучше, чем книготорговец, а в суждениях о любовных отношениях целомудрен и кроток, словно методистский проповедник». Тем не менее многие поняли, что Ричардсон и Руссо задели жизненно важный культурный нерв. Спустя всего месяц после выхода последних томов «Клариссы» Сара Филдинг, сестра главного конкурента Ричардсона и сама успешная романистка, анонимно опубликовала брошюру на пятьдесят шесть страниц в защиту этого романа. Несмотря на то что ее брат Генри одним из первых в 1741 году написал пародию на «Памелу» – «Подлинную историю жизни госпожи Шельмелы Эндрюс, в коей уточняются и исправляются многочисленные неправды и искажения, которые можно найти в книге под названием „Памела“, а также в правдивом свете предстают исключительные уловки этой юной интриганки», – Сара была дружна с Ричардсоном, который напечатал один из ее романов. Один из персонажей ее «Заметок по поводу „Клариссы“», мистер Кларк, подчеркивает, что Ричардсон чрезвычайно преуспел в том, чтобы втянуть его в паутину иллюзий: «со своей стороны, я настолько близко знаю семейство Гарлоу [sic], словно знаком с ними с пеленок». Другая героиня, мисс Гибсон, отстаивает достоинства литературной техники Ричардсона: «Вы безусловно правы, сэр, когда отмечаете, что история, рассказанная в подобной манере, не может не развиваться медленно; что ее персонажей можно рассматривать, лишь уделяя внимание всей истории в целом; в то же время автор добивается таких выдающихся результатов тем, что пишет в настоящем времени, как он сам об этом говорит, и от первого лица, поэтому каждое его слово немедленно проникает в самое сердце, мы чувствуем все изображаемые им душевные смятения; мы не только оплакиваем Клариссу, но шаг за шагом сопровождаем ее через все ее несчастья»[35].

Известный швейцарский физиолог и поэт Альбрехт фон Галлер анонимно выступил с положительным отзывом на «Клариссу» в The Gentleman’s Magazine в 1749 году. Он пытался разобраться, в чем заключается своеобразие Ричардсона. Высоко оценивая достоинства более ранних французских романов, фон Галлер тем не менее утверждал, что они в основном были «не более чем рассказами о великих деяниях великих людей», тогда как в произведении Ричардсона читатель мог видеть героя «одинакового с нами положения». Швейцарский автор придавал большое значение и эпистолярной форме произведения. Хотя читатели могли и усомниться в том, что всем героям нравилось проводить время за подробным описанием сокровенных чувств и мыслей, благодаря этому эпистолярному роману с предельной точностью удалось изобразить каждого отдельного персонажа и таким образом пробудить то, что Галлер называл состраданием: «До сих пор никто не показывал жалость настолько выразительно, и здесь тысячи примеров явно свидетельствуют о том, что даже самые черствые и невосприимчивые смягчились, снизошли до сострадания, оказались до слез растроганы смертью, мучениями и горестями Клариссы». В заключение он писал: «Ни на одном языке нам не доводилось читать произведения, которое могло бы составить конкуренцию [роману Ричардсона]»[36].

Упадок или подъем?

Современники по собственному опыту знали, что чтение эпистолярных романов влияло не только на ум, но и на тело, однако не могли прийти к общему мнению относительно последствий. По мнению католического и протестантского духовенства, чтение романов вело к искушению, соблазнам и нравственной деградации. Еще в 1734 году Николя Ленгле-Дюфренуа, аббат, получивший образование в Сорбонне, счел необходимым защитить романы от своих собратьев по церкви, пусть и под псевдонимом. Он насмешливо опроверг все нападки, в результате которых власти запретили романы, «как и многое другое, что вызывает у нас чувства, слишком яркие и слишком явные». Настаивая на уместности романов в любую эпоху, он признавал, что «легковерность, любовь и женщины правили бал во все времена, поэтому и романы всегда интересовали и продолжают завоевывать читателей». Лучше подумать, как улучшить их качество, полагал он, чем пытаться запретить их вовсе[37].

После снижения количества публикуемых романов в середине века критиковать их не перестали. В 1755 году другой католический аббат Арман Пьер Жакен написал четырехсотстраничный труд, в котором доказывал, что чтение романов подрывает нравственные устои, веру и все принципы общественного порядка. «Откройте эти книги, – настаивал он, – и вы увидите, что практически все они нарушают божье и человеческое право, попирают родительский авторитет в глазах детей и разрывают святые узы брака и дружбы». Опасность кроется в их особой притягательности: беспрестанными описаниями любовных соблазнов они вынуждают читателя поддаться самым низменным побуждениям, пренебречь советами родителей и церкви, а также проигнорировать моральное порицание общества. Единственное утешение Жакен видел в том, что сила действия романов на читателей ослабевает довольно быстро. «Разве я был не прав, предрекая скорое забвение „Памеле“?.. Та же участь через три года постигнет „Тома Джонса“ и „Клариссу“»[38].

Похожие разоблачительные жалобы выходили и из-под пера английских протестантов. Преподобный Висесимус Нокс подвел итог растянувшимся на десятилетия волнениям, объявив в 1779 году чтение романов извращенным и порочным удовольствием, отвлекающим молодые умы от более серьезной и нравоучительной литературы. Подъем британского романа лишь способствовал распространению привычек распутных французов и моральному разложению современников. Нокс допускал, что романы Ричардсона были написаны с «самыми благими намерениями». Однако, по его мнению, автор с неизбежной настойчивостью подробно описывал сомнительные сцены и вызывал у читателя чувства, несовместимые с добродетелью. Презрение к роману высказывали не только священники. Опубликованное в 1771 году в английском журнале для женщин (The Lady’s Magazine) четверостишие емко выражало царившее в обществе отношение к роману:

Памелы имя слышала,

Но ближе не знакома.

Романы ненавижу —

Не тронулась умом я[39].

Многие моралисты боялись, что романы посеют семена недовольства в умах читателей, особенно слуг и юных девиц[40].

Швейцарский медик Самюэль Огюст Тиссо сравнивал чтение романов с мастурбацией, которая, по его мнению, вела к физическому, умственному и нравственному упадку. Тиссо был убежден, что тело разрушается естественным образом, а мастурбация только ускоряет этот процесс и негативно сказывается как на мужском, так и на женском организме. «Праздный, бездеятельный образ жизни, привычка подолгу нежиться в мягкой постели; употребление жирной, острой, соленой пищи с большим количеством вина, сомнительные друзья и фривольные книги – вот наиболее частые причины подобных эксцессов». Под «фривольными книгами» Тиссо не имел в виду откровенную порнографию; в XVIII веке «фривольным» считалось любое произведение с налетом эротики, однако между «фривольностью» и вызывающей намного более резкое неодобрение «непристойностью» проводили четкие различия. Романы о любви – а о ней речь шла в большинстве романов XVIII века – легко подпадали под определение «фривольности». Наибольшей угрозе подвергались воспитанницы английских пансионатов, поскольку им удавалось завладеть «аморальными и нечестивыми» книжками и прочитать их ночью в постели[41].

Таким образом, священники и медики сходились в своих взглядах на чтение романов как на потерю времени, ценной жидкости, веры и нравственности. Они полагали, что читательница примется подражать романному действию и вскоре сильно пожалеет об этом. Например, женщина, прочитавшая роман «Кларисса», способна пренебречь желанием родственников и, подобно героине Ричардсона, согласиться на побег с похожим на распутного Ловеласа человеком, который волей-неволей станет виновником ее падения. В 1792 году анонимный английский критик утверждал: «Распространение романов станет одной из причин роста проституции, бесчисленных супружеских измен и тайных побегов, известия о которых доносятся из разных уголков Королевства». Кроме того, романы способствовали чрезмерному физическому возбуждению и подозрительной с точки зрения нравственности поглощенности собственными мыслями, а также толкали на действия, подрывающие семейные, нравственные и религиозные устои[42].

Ричардсон и Руссо ограничивались скромной ролью издателей, не называя себя авторами, чтобы при необходимости избежать дурной славы, закрепившейся за романами. Ричардсон никогда не говорил о «Памеле» как о романе. Уже само полное название первого издания является чистым образцом опровержения этих нападок: «Памела, или Вознагражденная добродетель. Серия писем прекрасной девицы к родителям, впервые опубликованных, чтобы взращивать принципы добродетели и веры в умах юных особ обоего пола. Повествование имеет правдивый и естественный характер, но в то же время позабавит разнообразием чудных и трогательных событий; оно полностью [sic] лишено сцен, предназначенных в слишком многих произведениях исключительно для развлечения и распаляющих умы, которые им надлежит поучать». «Предисловие издателя» Ричардсона в начале книги объясняет необходимость публикации «нижеследующих писем» с точки зрения морали. Они, якобы, носят назидательный характер и призваны наставить молодых людей на путь истинный, привить им веру и нравственные ценности, разоблачить пороки «в том цвете, которого они достойны» и т. д.[43]

Хотя Руссо также выдавал себя за издателя, представляющего собрание писем, он определенно считал свою работу романом. В первом предложении предисловия к «Юлии» Руссо сравнивал романы с театром, критикой которого был хорошо известен: «Большим городам надобны зрелища, развращенным народам – романы». Решив, по-видимому, что этого предупреждения недостаточно, Руссо предваряет свой труд беседой о романах между издателем и литератором. В нем персонаж «R.» [Руссо] приводит стандартный набор обвинений против жанра романа: играя с воображением, они распаляют желания, не имеющие ничего общего с добродетелью:

У нас все жалуются, что романы мутят головы, и я этому охотно верю. Читателям они постоянно рисуют мнимые прелести чужого положения и тем самым побуждают, презирая собственное, воображать себя в том положении, которое им так расхваливают. Желая быть не тем, кто он есть, человек может уверить себя, что он совсем иной, и вот так люди сходят с ума.

Тем не менее Руссо по-прежнему предлагает роман вниманию читателя. Более того, он бросает полный пренебрежения вызов. Если найдется желающий осудить его за то, что он его выпустил, говорит Руссо, «пускай, если ему удобно, трубит об этом на весь мир, но мне ничего не говорит: чувствую, что я не способен с уважением относиться к подобному человеку». Книга может возмутить практически любого, не без удовольствия признает Руссо, но, по крайней мере, она никого не оставит равнодушным. Руссо вполне ожидал от своих читателей бурной реакции[44].

Пока Ричардсон и Руссо переживали по поводу собственной репутации, некоторые критики стали отзываться о жанре романа и его воздействии на аудиторию более благожелательно. Защищая Ричардсона, Сара Филдинг и фон Галлер обратили внимание на эмпатию или сострадание, которые пробуждала «Кларисса». Согласно этой новой точке зрения, романы заставляли читателя относиться к окружающим с большей симпатией, а не замыкаться на собственных мыслях и чувствах и, следовательно, совершенствовали нравственный облик человека. Одним из наиболее ярых защитников романа был Дидро, автор статьи о естественном праве в «Энциклопедии», сам написавший несколько романов. После смерти Ричардсона в 1761 году Дидро выпустил статью, где сравнивал покойного с величайшими писателями древности – Моисеем, Гомером, Еврипидом и Софоклом. Также Дидро подробно останавливался на погружении читателя в мир романного повествования: «О Ричардсон! в твоих произведениях поневоле принимаешь участие, вмешиваешься в разговор, одобряешь, порицаешь, восхищаешься, приходишь в бешенство, негодуешь. Сколько раз я ловил себя на том, что уподоблялся детям, которые, попав впервые в театр, кричат: „Не верьте, он вас обманывает… Если вы туда пойдете, вы пропали“». Повествование Ричардсона, по признанию Дидро, делает читателя участником событий и, более того, переносит его в «мир, где мы живем», а не в далекие страны, фантастические места или сказки. «Действующие лица его обладают всей возможной реальностью… страсти, им описываемые, – такие же, как и у меня»[45].

Дидро не использует термины «отождествление» или «эмпатия», тем не менее убедительно и наглядно описывает суть этих процессов. Вы узнаете себя в его героях, подтверждает он, воображение переносит вас в самую гущу событий, вы испытываете те же чувства, что и его герои. То есть вы учитесь сопереживать другому, не имеющему с вами ничего общего человеку, с которым вы никогда не сможете оказаться рядом (как, например, с членом семьи), но которому уподобляетесь в воображении, – на этом приеме и основано отождествление. Таким образом становится понятно, почему Панкук написал Руссо: «Я пропустил через сердце чистые чувства Юлии».

Эмпатия зависит от отождествления. Дидро видит, что используемый Ричардсоном повествовательный прием неотвратимо вовлекает его в этот процесс. Перед нами открывается сокровищница доселе неизведанных чувств: «За несколько часов я успевал побывать в таком количестве положений, какого, пожалуй, не успеешь пережить за самую долгую жизнь. …Чувствовал, что приобрел опыт». Дидро настолько сильно отождествляет себя с происходящим в романе, что, дочитав его до конца, чувствует себя покинутым: «…такое ощущение, какое бывает у людей, долгое время проживших вместе душа в душу, которым приходит пора расстаться. И в конце концов мне вдруг показалось, что я остался совсем один»[46].

Дидро одновременно растворяется в действии и вновь обретает себя в чтении. Он сильнее, чем прежде, ощущает собственную обособленность, – сейчас он чувствует себя одиноко, – но в то же время теперь он сильнее ощущает, что и у других тоже есть внутреннее «я». Другими словами, у него имеется то, что он сам назвал «внутренним чувством», необходимым для прав человека. Более того, Дидро понимает, что роман воздействует на бессознательное читателя: «человек начинает чувствовать бурное влечение к добру, дотоле ему неведомое. При виде несправедливости он испытывает возмущение, ему самому непонятное». Роман повлиял на него благодаря вовлечению в повествование, а не откровенному морализаторству[47].

Наиболее серьезному философскому осмыслению чтение художественной литературы подверглось в труде Генри Хоума (лорда Кеймса) «Основания критики» (1762). Здесь шотландский правовед и философ не рассматривал романы как таковые, а утверждал, что все художественные произведения создают своего рода «иллюзию присутствия» или «грезу наяву», в которых читатель представляет, как он переносится в гущу изображаемых событий. «Иллюзия присутствия» у Кеймса подобна гипнотическому состоянию. Читатель погружается «в некую грезу» и, «позабыв, что он читает, он видит каждое событие так, словно является его очевидцем». Для Кеймса важно, что подобная трансформация воспитывает нравственность. Благодаря «иллюзии присутствия» читателю открываются чувства, укрепляющие общественные связи. Она отвлекает людей от своих личных интересов и побуждает «к совершению поступков великодушных и благодетельных». «Иллюзия присутствия» – еще одно обозначение того, что Аарон Хилл назвал «магией страсти и смысла»[48].

Очевидно, Томас Джефферсон придерживался той же точки зрения. Когда Роберт Скипвит, женившийся на сводной сестре супруги Джефферсона, в 1771 году написал будущему президенту с просьбой порекомендовать книги для составления домашней библиотеки, тот предложил большое число классических произведений, как античных, так и современных авторов, а также трудов в области политики, религии, естественных и точных наук, философии и истории. Список, в котором присутствовали и «Основания критики» лорда Кеймса, Джефферсон начал тем не менее с поэтических произведений, пьес и романов, в том числе Лоренса Стерна, Генри Филдинга, Жана Франсуа Мармонтеля, Оливера Голдсмита, Ричардсона и Руссо. В письме, прилагавшемся к списку, Джефферсон красноречиво говорит о «развлекательной художественной литературе». Подобно Кеймсу, он настаивает на том, что в художественном произведении могут быть запечатлены как идеалы добродетели, так и ее воплощение. Упоминая произведения Шекспира, Мармонтеля и Стерна, Джефферсон объясняет, что при чтении этих книг мы испытываем «сильное желание совершать щедрые и благодетельные поступки», а безнравственные и неблаговидные поступки, напротив, вызывают у нас отвращение. Джефферсон считал, что художественная литература подталкивает нас к моральному подражанию еще сильнее, чем книги по истории[49].

В конечном счете в этом столкновении взглядов на роман под угрозой оказалось не что иное, как восприятие обычной мирской жизни в качестве фундамента нравственности. По мнению противников романов, сочувствие их героиням поощряло худшее в человеке (преступные желания и чрезмерный эгоизм) и явно свидетельствовало об окончательном упадке светского общества. Приверженцам новой идеи эмпатической морализации подобное отождествление, напротив, служило доказательством того, что пробуждение страсти могло помочь преобразовать внутреннюю природу личности и породить более добродетельное общество. Они верили, что сама человеческая природа является основанием социальной и политической власти[50].

Таким образом, магическое действие романа оказалось чревато серьезными последствиями. Хотя сторонники романа не заявляли об этом во всеуслышание, тем не менее они понимали, что такие писатели, как Ричардсон и Руссо, по сути дела погружали читателя в повседневную жизнь, отчасти подменяя ею религиозный опыт. Читатели учились понимать глубину и полноту чувств обычного человека и способность себе подобных самостоятельно создавать свой собственный духовный мир. Из этого умения и произросли права человека. Они могли появиться, только когда люди научились думать о других как о равных себе, как о себе подобных. Они научились этому равенству, по крайней мере, отчасти благодаря отождествлению с обычными персонажами романов, которые, хотя и были вымышленными, казались поразительно реальными и знакомыми[51].

Странная судьба женщин

В трех рассматриваемых здесь романах в фокусе психологического отождествления оказывается молодая женщина – героиня романа, созданная писателем-мужчиной. Разумеется, не было редкостью и отождествление с героями мужского пола. К примеру, Джефферсон жадно следил за приключениями главного героя романа «Жизнь и мнения Тристрама Шенди, джентльмена» Лоренса Стерна (1759–1956), равно как и за альтер эго писателя, Йориком, в «Сентиментальном путешествии» (1768). У писательниц-женщин тоже были свои почитатели как среди мужчин, так и среди женщин. Лидер жирондистов и деятель Французской революции Жак-Пьер Бриссо постоянно цитировал «Юлию» Руссо, его любимым английским романом была «Цецилия, или Воспоминания наследницы» (1782) Фанни Берни. Пример Берни служит подтверждением тому, что женщины в романах занимали почетное место: три ее романа были названы в честь главных героинь[52].

Притягательность женских образов объяснялась тем, что их поиски своей автономии никак не могли увенчаться успехом. Женщины, находившиеся под опекой отцов и мужей, были наделены лишь несколькими законными правами. У читателей стремление героини к независимости вызывало особенно живой интерес, поскольку они прекрасно представляли то давление, с которым неизбежно сталкивалась такая женщина. История Памелы заканчивается счастливо: она выходит замуж за мистера Б. и принимает следующие за этим ограничения своей свободы. Кларисса, напротив, предпочитает умереть, чем стать женой Ловеласа после того, как он над ней надругался. Юлия, хотя, на первый взгляд, и подчиняется воле отца отказаться от возлюбленного, в конце концов тоже погибает.

Сегодняшним критикам наши героини кажутся склонными к мазохизму мученицами, однако современники видели в них совершенно другие качества. По той причине, что они открыто демонстрировали свою волю и индивидуальность, с ними отождествляли себя не только мужчины, но и женщины. Читатели не только ратовали за спасение героинь, но и хотели походить на них, даже на Клариссу и Юлию, несмотря на трагичность их судеб. Практически все действие в рассматриваемых нами романах крутится вокруг проявления этими женщинами воли, как правило, в тех случаях, когда им приходится противостоять ограничениям, накладываемым родителями или обществом. Памела должна противостоять мистеру Б. для сохранения своей добродетели и чувства собственного достоинства. В конце концов ее стойкость покоряет его. Кларисса противостоит семье, а затем и Ловеласу практически по тем же причинам, и под конец Ловелас отчаянно желает взять Клариссу в жены, но она отклоняет его предложение. Юлия вынуждена бросить Сен-Пре и научиться наслаждаться жизнью с Вольмаром; эта борьба принадлежит ей всецело. В каждом романе все так или иначе возвращается к желанию героини обрести независимость. Действия мужских персонажей служат лишь фоном и помогают вывести проявления женской воли на первый план. Читатели, с состраданием относившиеся к героиням, узнали, что все люди – и женщины здесь не исключение – стремятся к большей автономии, и в своем воображении они пережили психологическое напряжение, вызванное этой борьбой.

Романы XVIII века отражают все большую культурную озабоченность автономией. Философы-просветители были уверены, что эти изменения произошли благодаря их стараниям. Когда они говорили о свободе, то имели в виду личную автономию, будь то свобода высказывать собственное мнение, исповедовать выбранную религию или отстаивать самостоятельность, которой обучаются мальчики, следуя наставлениям, изложенным Руссо в его педагогическом трактате «Эмиль, или О воспитании» (1762). Просвещенческий нарратив стремления к автономии достиг своего апогея в статье Иммануила Канта «Ответ на вопрос: что такое Просвещение?», в которой он, как известно, определил его как «выход человека из состояния своего несовершеннолетия, в котором он находится по собственной вине». «Несовершеннолетие по собственной вине, – продолжает Кант, – это такое, причина которого заключается не в недостатке рассудка, а в недостатке решимости и мужества пользоваться им без руководства со стороны кого-то другого». Таким образом, для Канта Просвещение означало интеллектуальную автономию, способность думать за себя[53].

Свойственный эпохе Просвещения особый акцент на личной автономии вырос из переворота в политическом мышлении, начатого в XVII веке Гуго Гроцием и Джоном Локком. Они утверждали, что автономный человек, вступающий в общественный договор с другими такими же людьми, является единственным возможным основанием законной политической власти. Но если власть, подкрепленная божественным правом, Священным Писанием и историей, должна быть заменена на договор между автономными людьми, то мальчиков необходимо учить думать самостоятельно. Теория воспитания, в значительной мере сформировавшаяся под влиянием Локка и Руссо, таким образом, сместила акцент с послушания, к которому принуждали через наказание, на всестороннее развитие разума – главного инструмента независимости. Локк объяснил значение новых практик в работе «Мысли о воспитании» (1693): «Когда дети подрастут, мы со своей стороны должны видеть в них людей, равных нам… Мы желаем, чтобы к нам относились как к разумным созданиям, мы стремимся к свободе, мы не любим, если нам надоедают постоянными выговорами и окриками». По мнению Локка, политическая и интеллектуальная автономия зависит от воспитания детей (как мальчиков, так и девочек) в новых условиях; автономия требует нового отношения к миру, а не просто новых идей[54].

Чтобы думать и решать за себя, одного философского переосмысления было мало – для этого требовались психологические и политические изменения. В трактате «Эмиль, или О воспитании» Руссо советовал матерям возвести психологическую стену между детьми и любым социальным и политическим давлением, приходящим извне. «Строй с ранних пор, – призывал он, – ограду вокруг души твоего дитяти». Английский проповедник и политический памфлетист Ричард Прайс, выступая в 1776 году в поддержку американских колонистов, утверждал, что одним из четырех видов свободы является свобода физическая: «такой принцип спонтанности, или самодетерминации, который конституирует нас как личность». Для него свобода была синонимом саморегуляции или самоуправления. В данном случае политическая метафора предполагала психологическую, но они обе были тесно связаны между собой[55].

Вдохновленные идеями Просвещения реформаторы не хотели больше замыкаться на защите тела и ограждении души, как советовал Руссо. Они ратовали за расширение границ, в которых отдельный человек мог принимать решения. Из принятых французскими революционерами законов о семье видно, насколько глубоко волновали общество традиционные ограничения независимости. В марте 1790 года вновь сформированное Национальное собрание отменило право первородства, согласно которому имущество наследовалось старшим сыном, а также печально известные lettres de cachet[56], которые позволяли семьям отправлять детей в тюрьму без суда и следствия. В августе того же года депутаты решили не предоставлять отцам исключительную власть над их отпрысками, а учредили семейные советы для слушания споров между родителями и детьми в возрасте до двадцати лет. В апреле 1791 года Собрание постановило, что все дети, как мальчики, так и девочки, имеют равные права на наследство. Затем, в августе и сентябре 1792 года депутаты снизили возраст совершеннолетия с двадцати пяти до двадцати одного года, заявив, что достигшие его дети больше не подчиняются родительской власти, а также впервые в истории Франции разрешили развод, предоставив одинаковые права мужчинам и женщинам. Короче говоря, революционеры сделали все возможное, чтобы раздвинуть границы личной автономии[57].

В Великобритании и ее североамериканских колониях желание обрести бо́льшую автономию прослеживается скорее по автобиографиям и романам, а не в законодательстве. По крайней мере, так обстояли дела до Американской революции. В действительности закон о браке 1753 года запрещал жениться лицам, не достигшим двадцати одного года, без согласия отца или опекуна. Несмотря на укрепление родительской власти, прежнее патриархальное господство мужей над женами и отцов над детьми в XVIII веке потеряло былую силу и жесткость. Начиная с Даниеля Дефо с «Робинзоном Крузо» (1719) и заканчивая Бенджамином Франклином с «Автобиографией» (1771–1788) английские и американские писатели восхваляли независимость как главную добродетель. Роман Дефо о потерпевшем кораблекрушение матросе стал азбукой самостоятельного выживания. Не случайно Руссо рекомендовал юному Эмилю обязательно прочесть эту книгу, а ее первое издание появилось в американских колониях в 1774 году, в самый разгар набиравшей обороты борьбы за независимость. В 1775 году «Робинзон Крузо» стал одним из американских бестселлеров, за успех у читателей с ним соперничали только «Письма к сыну» лорда Честерфилда и «Наследство, оставленное отцом дочерям» Джона Грегори – популярно изложенные взгляды Локка на воспитание для мальчиков и девочек[58].

Реальная жизнь людей, пусть медленно, но развивалась в том же направлении. Молодые люди все чаще полагались на собственные решения в выборе пары, хотя семьи продолжали оказывать на них большое давление, в чем легко убедиться на примере любого романа, посвященного этой теме (той же «Клариссы»). Едва заметные перемены в общественном умонастроении отразились и на воспитании детей. Англичане раньше французов перестали пеленать младенцев (что касается французов, то большая заслуга в этом принадлежит Руссо), но дольше применяли телесные наказания к мальчикам-школьникам. К 1750-м годам английские аристократические семьи уже не использовали во время прогулок детские поводки, стали раньше отнимать малышей от груди, и поскольку детей больше не пеленали, их начали быстрее приучать к горшку. Все эти факты указывают на усиление независимости[59].

Однако не во всем дела обстояли столь же радужно. В Англии, в отличие от других протестантских стран, в XVIII веке развестись было практически невозможно; с 1700 по 1857 год, когда в результате принятия Закона о бракоразводных процессах появились специальные суды для слушания дел о разводах, были расторгнуты всего триста двадцать пять браков на основании закона в отношении конкретных лиц, принятого парламентом Англии, Уэльса и Ирландии. Хотя число разводов значительно выросло – с 14 в первой половине XVIII века до 117 во второй половине, – фактически обрести свободу могли себе позволить лишь немногие аристократы-мужчины, тогда как шансы женщин, с учетом причин для расторжения брака, практически сводились к нулю. Таким образом, согласно вышеприведенным данным, во второй половине XVIII века в течение года положительно разрешалось только 2,34 дела о разводе. Во Франции ситуация развивалась совершено иначе. После того как революционные власти разрешили развод, здесь с 1792 по 1803 год прекратили существование 20 000 семей, то есть по 1800 в год. Североамериканские колонии Британии в целом придерживались английских традиций: разводы не разрешались, но было узаконено раздельное проживание супругов. После обретения независимости новые суды в большинстве штатов стали принимать прошения о разводе. Особенно большой поток заявлений от женщин хлынул в первые годы существования нового независимого государства. Подобная тенденция впоследствии повторилась и в революционной Франции[60].

В своих заметках по поводу одного бракоразводного процесса, сделанных в 1771 и 1772 годах, Томас Джефферсон четко связал развод с естественными правами. Развод восстановил бы «естественное право женщин на равенство». По его глубокому убеждению, договоры, заключенные по обоюдному согласию, должны были расторгаться, если одна из сторон решила выйти из соглашения, – этот же аргумент в 1792 году используют французские революционеры. Более того, возможность законного развода гарантировала «свободу изъявления чувств» (liberty of affection), которая также была одним из естественных прав. Таким образом, из права на «стремление к счастью», провозглашенного Декларацией независимости, могло бы логически вытекать и право на развод, поскольку, как писал будущий президент США в своих заметках, «расторжение брака – это развитие и счастье». Право на стремление к счастью, таким образом, требовало развода. Вряд ли можно назвать случайностью тот факт, что Джефферсон выступит с похожими аргументами в пользу развода Америки с Великобританией четыре года спустя[61].

Настаивая на расширении самоопределения, люди в XVIII веке столкнулись с дилеммой: на чем будет основываться общность людей при новом порядке, выводившем на первый план права индивидов? Одно дело объяснить, каким образом нравственность может произрастать из человеческого разума, а не из Священного Писания, или почему следует предпочесть автономию слепому послушанию. И совсем другое дело примирить этого саморегулируемого индивида с высшим благом. Светская общность индивидов была главной темой исследования шотландских философов середины века. Предложенный ими философский ответ перекликался с навыком эмпатии, полученным благодаря романам. В качестве ответа философы, как и все люди XVIII века в целом, назвали «симпатию». Я использую термин «эмпатия», поскольку он, хотя и вошел в английский только в XX веке, лучше отражает деятельное желание отождествлять себя с другими. Симпатия в наше время часто означает жалость, которая может подразумевать снисхождение, – чувство несовместимое с истинным чувством равенства[62].

В XVIII веке термин «симпатия» обладал широким набором значений. Для Френсиса Хатчесона симпатия являлась одним из чувств, моральной способностью. Более благородное, чем слух и зрение, – ими обладали и животные, – но менее благородное, чем совесть, симпатия или сострадание делали возможной общественную жизнь. По закону человеческой природы, предшествующему любому рассуждению, симпатия действовала подобно социальной силе притяжения, заставляющей людей не зацикливаться на себе. Благодаря симпатии счастье не сводилось исключительно к удовлетворению собственных потребностей и желаний. «Словно заразная болезнь или инфекция, – заключал Хатчесон, – все наши удовольствия, даже самые низменные, странным образом усиливаются, если мы делим их с другими»[63].

Адам Смит, автор «Исследования о природе и причинах богатства народов» (1776) и ученик Хатчесона, посвятил симпатии один из своих ранних трудов. В первой главе «Теории нравственных чувств» (1759) он прибегает к примеру пытки, чтобы понять, каким образом она работает. Что заставляет нас сочувствовать страданиям человека, вздернутого на дыбу? Даже если бы страдалец приходился нам родным братом, наши чувства никогда не дали бы нам представления о том, что в данную минуту испытывает этот человек. Мы можем представить себе ощущения этого страдающего человека только посредством воображения, которое позволяет нам представить себя в его положении и претерпеть те же мучения: «мы как бы ставим себя на его место, мы составляем с ним нечто единое». Процесс воображаемого отождествления – симпатии – дает наблюдателю возможность почувствовать то же, что и жертва пыток. Однако наблюдатель может достичь высшей степени нравственного совершенства, только когда делает следующий шаг и понимает, что также является субъектом подобного воображаемого отождествления. Если он сможет представить себя объектом чувств других людей, то он сможет и развить в себе «беспристрастного зрителя», который будет служить ему моральным компасом. Следовательно, для Смита автономия и симпатия идут рука об руку. Только автономная личность может развить в себе «беспристрастного зрителя»; тем не менее она может сделать это, объясняет Смит, если сначала отождествит себя с другими[64].

Симпатия или чувствительность – последний термин был гораздо больше распространен во французском языке – имели широкий культурный резонанс по обеим сторонам Атлантики в последней половине XVIII века. Томас Джефферсон читал Хатчесона и Смита, однако он особенно ценил писателя-романиста Лоренса Стерна и отзывался о нем как о писателе, чьи произведения представляют собой «лучший курс нравственности из того, что написано по этому вопросу». Принимая во внимание повсеместные отсылки к симпатии и чувствительности в Атлантическом мире, вряд ли можно назвать случайным тот факт, что первый роман, написанный американцем и увидевший свет в 1789 году, носил название «Сила симпатии». Симпатия и чувствительность стали столь распространенными в литературе, живописи и даже медицине, что некоторые врачи всерьез обеспокоились их чрезмерным распространением, которое, как они опасались, могло привести к меланхолии, ипохондрии или «подавленности». Медики полагали, будто дамы, ведущие праздный образ жизни (читатели женского пола), подвержены им в особенности[65].

Симпатия и чувствительность пригодились различным группам людей, не имеющих гражданских прав, но не женщинам. Пользуясь тем, что роман успешно пробуждает новые формы психологического отождествления, первые аболиционисты призывали получивших свободу рабов писать собственные автобиографические романы, пусть и отчасти вымышленные, чтобы с их помощью завоевать новых поборников набирающего силу движения. Ужасы рабства ожили в произведениях людей, знавших о нем не понаслышке: например, книга Олауда Эквиано «Увлекательное повествование о жизни Олауда Эквиано, или Густава Вассы, африканца, написанное им самим» была впервые опубликована в Лондоне в 1789 году. Тем не менее большинство аболиционистов не видело необходимости в защите женских прав. После 1789 года многие французские революционеры рьяно отстаивали права протестантов, евреев и получивших свободу черных, в то же время горячо возражая против наделения ими женщин. В новых Соединенных Штатах рабство незамедлительно стало темой бурных дебатов, вместе с тем права женщин привлекли еще меньше общественного внимания, чем во Франции. Нигде в мире женщины не смогли получить равные политические права до XX века[66].

Люди в XVIII веке, как и большая часть их предшественников, видели в женщинах не полноправных членов семьи, а иждивенок, по определению не способных на политическую автономию. Они, конечно, могли ратовать за самоопределение как частную моральную добродетель, но не увязывая ее с политическими правами. Эта точка зрения однозначно выражена в новой конституции, подготовленной французскими революционерами в 1789 году. Аббат Эмманюэль-Жозеф Сийес, ведущий интерпретатор конституционной теории, следующим образом объяснял обозначенное различие между естественными и гражданскими правами, с одной стороны, и политическими правами, с другой. Все население страны, включая женщин, пользовалось правами пассивных граждан: правами на защиту своей личности, имущества и свободы. Однако далеко не все, по его мнению, являются активными гражданами, у которых есть право участвовать в государственных делах. К пассивным гражданам относились «женщины, по крайней мере в их нынешнем положении, дети, иностранцы, те, кто никоим образом не содействует государственному становлению». Использованное Сийесом уточнение «по крайней мере в их нынешнем положении» оставляет небольшую надежду на будущие перемены в правовом статусе женщин. Попытки осуществить их в ближайшей перспективе не оправдались[67].

Те немногие, кто выступал за права женщин в XVIII веке, относились к романам неоднозначно. Традиционные противники романов считали, что на женщинах чтение книг о любви сказывается не самым благоприятным образом. Более того, воздействие романов на юных девушек беспокоило даже ярых сторонников жанра, например Джефферсона. Если в 1771 году он восторгался любимыми романистами, то в 1818-м, уже будучи в почтенном возрасте, предупреждал о «необузданной страсти» девушек к романам. «Результатом является непомерно раздутое воображение» и «сентиментальные суждения». Неудивительно, что ярые защитники прав женщин принимали эти опасения близко к сердцу. Как и Джефферсон, Мэри Уолстонкрафт, прародительница современного феминизма, открыто противопоставляла чтение романов – «единственный вид чтения, рассчитанный на то, чтобы заинтересовать невинных, ветреных созданий» – чтению исторической литературы и активному рациональному пониманию в целом. Тем не менее сама Уолстонкрафт написала два романа, главными героинями которых были женщины, опубликовала множество рецензий на романы и постоянно ссылалась на них в своей личной переписке. Возражая против озвученных Руссо в «Эмиле» рекомендаций относительно женского воспитания, она тем не менее запоем прочла «Юлию» и использовала заученные на память фразы из «Клариссы» и произведений Стерна для выражения своих собственных чувств в письмах[68].

Умение проявлять эмпатию открыло путь к правам человека, однако не гарантировало, что каждый сможет незамедлительно пойти по этому пути. Автор Декларации независимости, как никто другой, мучился от осознания этого факта. В письме, адресованном в 1802 году английскому священнику, естествоиспытателю и реформатору Джозефу Пристли, Джефферсон ставит Америку в пример всему миру: «Невозможно не замечать, что мы действуем в интересах всего человечества, ибо обстоятельства, в которых отказано другим, но которые дарованы нам, налагают на нас обязанность показать, что такое на самом деле та степень свободы и самоуправления, которой общество осмеливается наделить своих отдельных членов». Джефферсон ратовал за максимально высокую «степень свободы», под которой он подразумевал предоставление возможностей для политического участия в жизни страны как можно большему числу белых мужчин и, вероятно, в конечном итоге коренным американцам, если они смогут вести оседлый образ жизни и заниматься сельским хозяйством. Признавая в афроамериканцах людей и даже то, что рабы, будучи людьми, также обладают правами, он тем не менее не мог представить государственное устройство, в котором они или женщины, независимо от цвета кожи, играли бы активную роль. Большинство американцев и европейцев не могли представить себе более высокую «степень свободы» даже двадцать четыре года спустя в день смерти Джефферсона[69].

Глава 2. «Кость от костей их». Отмена пыток

В 1762 году, в том же году, когда Руссо ввел термин «права человека», на юге Франции, в Тулузе, суд признал шестидесятичетырехлетнего французского протестанта по имени Жан Калас виновным в убийстве собственного сына, совершенном, чтобы не дать тому перейти в католическую веру. Судьи приговорили Жана к смерти через колесование. Перед казнью Калас подвергся санкционированной судом пытке, известной как «предварительный допрос», с целью заставить уже осужденного назвать сообщников. Крепко привязав запястья к расположенной за спиной перекладине, Каласа растягивали с помощью лебедки, которая поднимала его руки вверх в то время, как железный груз тянул ноги вниз (ил. 3). Когда Калас после двух подходов отказался сообщить имена, его привязали к скамье и влили несколько кувшинов воды в глотку, которую держали открытой с помощью двух маленьких палочек (ил. 4). На повторное требование назвать имена, он якобы ответил: «Там, где нет преступления, не может быть и сообщников».

Смерть наступила не быстро, как, собственно, и предполагалось. Колесование, к которому обычно приговаривали обвиненных в убийстве или разбойном нападении на больших дорогах, происходило в два этапа. Сначала палач привязывал приговоренного к кресту и по очереди ломал кости запястий, голени, бедер и рук, нанося по каждой части конечности два резких удара. Затем помощник палача, находившийся под эшафотом, с помощью лебедки, прикрепленной к веревке с петлей, повязанной вокруг шеи осужденного, переламывал шейные позвонки, сильно потянув за веревку. В это время палач железным прутом три раза с силой ударял по животу. Потом он снимал раздробленное тело и, выгибая назад конечности, так чтобы пятки соприкасались с затылком, прикреплял его сверху на колесо повозки, горизонтально установленное на десятифутовом столбе. В таком положении осужденный оставался еще долгое время после казни в завершение «самого жуткого зрелища». По тайному поручению суда Каласа пощадили – палач задушил его после двух часов мучений, до того как привязать тело к колесу. Калас умер, настаивая на своей невиновности[70].

Ил. 3. Судебная пытка. Изображения судебных пыток найти практически невозможно. На этой полностраничной ксилографии XVI века (21,6×14,4 см) изображен метод, использованный в Тулузе и напоминающий о пытке, которой два столетия спустя подвергся Жан Калас. Это разновидность наиболее широко применяемой в Европе судебной пытки под названием strappado (дыба), от итальянского слова, обозначающего резкое натяжение или разрыв

«Дело» Каласа привлекло всеобщее внимание, когда через несколько месяцев после казни к нему обратился Вольтер. Он собирал деньги, писал письма от имени членов семьи Каласа с целью предоставить свидетельские показания из «первых рук», а затем опубликовал брошюру и книгу о процессе. Наиболее известным стал «Трактат о веротерпимости в связи со смертью Жана Каласа», где Вольтер впервые использовал выражение «право человека». Основной смысл его работы сводился к тому, что нетерпимость не может быть человеческим правом (однако содержательный аргумент в пользу свободы вероисповедания в качестве права человека он не предложил). Изначально Вольтер не выступал ни против пыток, ни против колесования. Философа возмутил религиозный фанатизм, в угоду которому, по его мнению, действовали полиция и судьи: «Как, следуя этому принципу [праву человека], один человек мог бы сказать другому: „Верь в то, во что я верю и во что ты не можешь веровать, – иначе ты умрешь“. Так говорят в Испании, в Португалии, в Гоа [странах, печально известных своей инквизицией]»[71].

Ил. 4. Пытка водой. На этой ксилогравюре (21,6×14,4 см) XVI века показан французский способ пытки водой. Она не совсем соответствует той, которую пришлось пережить Каласу, но довольно близка к ней, чтобы можно было составить общее представление

Поскольку с 1685 года кальвинистская вера во Франции была под запретом, очевидно, властям Тулузы не показалось чем-то неправдоподобным то, что Калас убил своего сына, воспротивившись его переходу в католичество. Вечером после ужина семья нашла Марка-Антуана повешенным на косяке двери, ведущей в заднюю комнату, – все указывало на самоубийство. Чтобы избежать скандала, они заявили, что обнаружили его на полу, – предположительно он стал жертвой убийства. По французским законам самоубийство строго каралось: совершивший его человек не мог быть похоронен в освященной земле и, будь он признан виновным в ходе слушания, его тело могли бы эксгумировать и протащить по городу, повесить за ноги, а потом выбросить на помойку.

Полиция ухватилась за противоречия в показаниях членов семьи и быстро арестовала отца, мать, брата, а заодно и служанку вместе с гостем семьи, предъявив им всем обвинение в убийстве. Местный суд приговорил отца, мать и брата к пыткам, чтобы добиться от них признания вины (так называемое «предварительное дознание»), однако в порядке обжалования парламент Тулузы отменил решение местного суда и отказал в применении пыток до судебного решения, а также признал виновным только отца в надежде, что он назовет сообщников во время пыток перед казнью. Неустанные труды Вольтера по реабилитации Каласа принесли пользу родственникам покойного, которые все еще не были оправданы. Сначала в 1763 и в 1764 годах Королевский совет объявил судебные вердикты несостоятельными, а затем в 1765 году по итогам голосования полностью оправдал всех участников дела и вернул семье конфискованное имущество.

Пока бушевали волнения по поводу дела Каласа, внимание Вольтера начало смещаться, и все чаще жестокой критике подвергалась сама система уголовного правосудия, особенно применяемые ею пытки и насилие. В своих первых сочинениях 1762–1763 годов, посвященных Каласу, Вольтер ни разу не использовал общий термин «пытка» (употребляя вместо него юридический эвфемизм «допрос»). Впервые он выступил против судебных пыток в 1766 году и впоследствии часто писал о деле Каласа и о пытках. Врожденное сострадание заставляет нас с отвращением относиться к жестокости судебных пыток, настаивал Вольтер, хотя раньше он об этом не говорил. «Пытки были отменены в других странах, и успешно; следовательно, вопрос решен». Взгляды Вольтера настолько изменились, что в 1769 году он добавил статью о пытках в свой «Философский словарь», который впервые увидел свет в 1764 году и уже успел попасть в папский «Индекс запрещенных книг». В этой статье Вольтер, привычно чередуя насмешки с резким осуждением, называет французские обычаи нецивилизованными; иностранцы судят о Франции по пьесам, романам, стихам и прекрасным актрисам, не подозревая, что нет нации более жестокой, чем французы. Цивилизованная нация, по мнению Вольтера, не может и дальше следовать «зверским старым обычаям». То, что раньше ему самому и другим казалось приемлемым, теперь вызывало сомнения[72].

Новый взгляд на пытки и гуманное наказание в рамках идеи прав человека в более общем смысле впервые оформился в 1760-х годах не только во Франции, но и в других странах Европы, и в американских колониях. Друг Вольтера прусский король Фридрих Великий упразднил судебные пытки еще в 1754 году. В следующие десятилетия его примеру последовали Швеция в 1772 году, а Австрия и Богемия в 1776 году. В 1780 году французская монархия запретила выбивать под пытками признательные показания до вынесения приговора, а в 1788 году она временно запретила использовать пытки перед казнью с целью добиться от осужденных имен сообщников. В 1783 году британское правительство положило конец многолюдным процессиям в Тайберн, место публичных казней, ставших излюбленным народным развлечением, и постановило использовать «падающее устройство», чтобы повешение происходило быстрее и гуманнее. В 1789 году французское революционное правительство осудило все формы судебных пыток, а в 1792 году начало применять гильотину, которая должна была унифицировать проведение смертной казни и сделать ее максимально безболезненной. К концу XVIII века общественное мнение сошлось на необходимости положить конец судебным пыткам и многим другим унизительным истязаниям осужденных. Как утверждал в 1787 году американский врач Бенджамин Раш, мы не должны забывать, что даже преступники «обладают душой и телом, состоящим из той же материи, что и души, и тела наших друзей и родственников. Они кость от костей их»[73].

Пытки и жестокость

Судебные пытки с целью получения признательных показаний использовали или вновь начали применять в большинстве европейских стран в XIII веке в результате возрождения римского права и в качестве наглядного примера наказания того, на что способна католическая инквизиция. В XVI–XVIII веках многие блестящие умы Европы посвятили себя систематизации и упорядочению применения судебных пыток с целью предотвратить злоупотребление ими со стороны особо рьяных судей-садистов. В XIII веке Великобритания, казалось бы, заменила судебные пытки судом присяжных, однако истязания по-прежнему оставались в ходу в XVI и XVII веках при расследовании дел о подстрекательстве к мятежу и колдовстве. Например, самые суровые шотландские магистраты применяли против ведьм разные способы пыток: кололи иглами, лишали сна, дробили кости ног «сапогом», прижигали каленым железом и так далее. Пытки для получения имен сообщников были разрешены законом колонии Массачусетс, но, очевидно, никогда не назначались[74].

Бесчеловечные формы наказания применялись по отношению к осужденным повсеместно в Европе и в обеих Америках. Несмотря на то что британский Билль о правах прямо запрещал наложение жестоких наказаний, в приговорах судей по-прежнему фигурировали порка, позорный стул, колодки, позорный столб, клеймение; преступников протаскивали к месту казни и четвертовали (расчленяли, привязав каждую конечность к лошади); женщин волокли по улицам, четвертовали и сжигали у столба. Что собой представляло «жестокое» наказание, очевидно, зависело от культурных ожиданий. Парламент запретил сжигать женщин на костре только в 1790 году. До этого парламентарии существенно увеличили число преступлений, караемых смертной казнью, – по некоторым оценкам, в XVIII веке оно выросло втрое. В 1752 году они еще больше ужесточили наказания за убийство, в назидание остальным. По закону тела всех убийц надлежало передавать хирургам для анатомических опытов, что в те времена считалось унизительным, однако у судей было право на свое усмотрение решать, оставить ли тело мужчины-убийцы висеть в цепях после казни или нет. Несмотря на растущее недовольство зрелищем болтающихся на виселице трупов, эта практика просуществовала вплоть до 1834 года[75].

Неудивительно, что в отношении наказаний колонии ориентировались на метрополии. Действительно, даже во второй половине XVIII века Высший суд Массачусетса в трети всех вынесенных приговоров требовал публичных унижений: от ношения специальных знаков до отрезания уха, клеймения и порки. Современник, живущий в Бостоне, описывал, как «женщин вытаскивали из огромной клетки, в которой их везли из тюрьмы, привязывали к столбу с оголенными спинами и наносили по тридцать-сорок ударов плетью под крики самих преступниц и рев толпы». Британский Билль о правах не защищал рабов, потому что они не считались людьми с законными правами. В Вирджинии и Северной Каролине было официально разрешено кастрировать рабов за тяжкие преступления, а в Мэриленде, в случае убийства хозяина или поджога, рабу отнимали правую руку и затем вешали, отрубали голову, а расчлененный труп выставляли на обозрение публики. Еще в 1740 году в Нью-Йорке рабов могли заживо сжечь на медленном огне, колесовать или заковать в цепи и оставить у всех на виду умирать от голода[76].

Бо́льшая часть приговоров, вынесенных французскими судами во второй половине XVIII века, включали в себя какую-либо из форм публичного телесного наказания – клеймение, порку или ношение железного ошейника, прикованного к шесту или позорному столбу (ил. 5). В том же году, когда был казнен Калас, парламент Парижа вынес апелляционные приговоры, признав виновными 235 мужчин и женщин, ранее осужденных судом Шале Парижа (судом низшей инстанции): 82 человек приговорили к высылке и клеймению, обычно сопровождавшимся поркой; 9 человек вдобавок к этому к пытке железным ошейником; 19 – к клеймению и лишению свободы; 20 – к заключению в Общем госпитале после клеймения и/или пытки железным ошейником; 12 – к повешению; 3 – к колесованию; и 1 – к сожжению на костре. Если прибавить сюда решения остальных парижских судов, то число публичных унижений и увечий выросло бы до 500 или 600, а число казней приблизилось бы к 18 – только за один год в одной юрисдикции[77].

Во Франции существовало пять различных способов смертной казни: аристократам отсекали голову; обычных преступников вешали; за преступления против монарха, известные как lèse-majesté (оскорбление величества), волокли к месту казни и четвертовали; за ересь, колдовство, преднамеренный поджог, отравление, скотоложство и содомию сжигали на костре; за убийство и разбой на больших дорогах колесовали. В XVIII веке судьи нечасто приговаривали к четвертованию и сожжению, вместе с тем колесование было в порядке вещей; так, например, в южной французской юрисдикции парламента Экс-ан-Прованса почти половина из пятидесяти трех смертных приговоров, вынесенных с 1760 по 1762 год, предусматривали казнь через колесование[78].

Тем не менее начиная с 1760-х годов разного рода кампании привели к отмене разрешенных государством пыток и все большему смягчению наказаний (даже для рабов). Реформаторы приписывали свои достижения распространению просвещенческого гуманизма. В 1786 году английский реформатор Сэмюэль Ромилли, оглядываясь в прошлое, с уверенностью утверждал, что «в той мере, в которой люди размышляли и обдумывали эту важную тему, абсурдные и варварские представления о справедливости, господствовавшие веками, были развенчаны, а вместо них приняты человеческие и рациональные принципы». Непосредственным толчком к размышлениям на эту тему стало небольшое и хлесткое сочинение «О преступлениях и наказаниях», опубликованное в 1764 году двадцатипятилетним итальянским дворянином Чезаре Беккариа. Получивший одобрение энциклопедистов из круга Дидро, быстро переведенный на французский и английский, взахлеб прочитанный Вольтером в разгар дела Каласа, трактат Беккариа заставил по-новому взглянуть на систему уголовного правосудия каждой страны. Итальянский «выскочка» осудил не только применение пыток и суровость наказаний, но и – что было неслыханно по тем временам – выступил за отмену смертной казни. Против абсолютной власти правителей, религиозного догматизма и привилегий титулованной знати Беккариа выдвинул демократический стандарт справедливости: «наивысшее счастье для максимально большего числа людей». Впоследствии на него ссылались практически все реформаторы от Филадельфии до Москвы[79].

Ил. 5. Железный ошейник. Целью этого наказания было публичное унижение. На этой гравюре неизвестного художника изображен человек, осужденный за мошенничество и клевету в 1760 году. В сопроводительной подписи говорится, что он был закован в железный ошейник в течение трех дней, а затем его клеймили и сослали на галеры до конца жизни

Беккариа помог упрочить ценность нового языка чувств. Для него смертная казнь исключительно «бесполезна и потому, что дает людям пример жестокости». Критикуя «истязание <…> и бесполезную жестокость» в наказаниях, он высмеивает их как «орудие злобы и фанатизма». Более того, в объяснение своего интереса к данному вопросу Беккариа пишет: «Но если бы я, защищая права людей и необоримой истины, помог бы спасти от мучительной и ужасной смерти хоть одну несчастную жертву тирании или столь же пагубного невежества, то благословение и слезы радости лишь одного невинного служили бы мне утешением за людское презрение». После прочтения трактата Беккариа английский юрист Уильям Блэкстон сделал вывод, с тех пор ставший характерным для философии эпохи Просвещения: уголовное право, по утверждению Блэкстона, всегда должно «соответствовать велению истины и справедливости, чувствам человечества и неотъемлемым правам людей»[80].

Однако, как видно на примере Вольтера, образованная элита и даже многие ведущие реформаторы не сразу поняли взаимосвязь между зарождающимся языком прав, с одной стороны, и пытками, а также суровыми наказаниями, с другой. Вольтер осуждал ошибки правосудия в деле Каласа, тем не менее изначально он не имел ничего против того, что старика истязали или колесовали. Если жестокие судебные пытки вызывают у нас неприятие благодаря врожденному состраданию, как позднее писал Вольтер, тогда почему это не было очевидно до 1760-х годов, даже ему самому? Наверное, потому что до этого работе эмпатии что-то мешало[81].

Стоило писателям и юристам-реформаторам эпохи Просвещения начать критиковать пытки и жестокие наказания, как за пару десятилетий отношение к ним поменялось на полностью противоположное. Открытие сочувствия было частью этих изменений, но только частью. Все, что требовалось помимо эмпатии, – в данном случае, и для сопереживания осужденным – так это новое отношение к человеческому телу. Если раньше тело считалось священным только в рамках религиозного порядка, согласно которому отдельные тела могли быть искалечены или подвергнуты пыткам во имя всеобщего блага, то в секулярном порядке, основанном на автономии и неприкосновенности личности, тело стало священным само по себе. Это изменение имеет двоякий характер. Тела приобрели бо́льшую значимость, когда с течением XVIII века они стали более изолированными, обособленными и индивидуализированными, в то время как насилие над ними все чаще стало вызывать негативную реакцию.

Самодостаточная личность

Может показаться, что тела всегда по природе своей существовали отдельно друг от друга, по крайней мере после рождения. Тем не менее границы между ними стали прослеживаться более четко только после XIV века. Люди становились более автономными по мере того, как все сильнее чувствовали потребность в том, чтобы скрывать выделения своего тела. Порог стыда снизился, в то время как необходимость в самоконтроле выросла. Дефекация и мочеиспускание на публике вызывали все большее отвращение. Люди начали пользоваться носовыми платками, а не сморкаться в руку. Плеваться, есть из общей тарелки, спать в одной постели с незнакомцами стало чем-то гадким или по крайней мере неприятным. Бурные эмоциональные проявления или агрессивное поведение оказались социально неприемлемыми. Эти изменения в отношении к телу были внешними проявлениями происходящей трансформации. Все они свидетельствовали о пришествии самодостаточного индивида, границы которого в условиях социального взаимодействия необходимо уважать. Самообладание и автономия требовали усиления самодисциплины[82].

Изменения, произошедшие с музыкальными и театральными постановками, архитектурой жилых домов и портретной живописью, стали продолжением долгосрочных преобразований в установках людей. Более того, этот новый опыт оказался крайне важным для возникновения чувствительности как таковой. В последовавшие за 1750 годом десятилетия любители оперы стали слушать музыку молча, а не фланировать по залу ради встречи и беседы с друзьями. Тем самым музыка пробуждала в каждом человеке сильные эмоции. Вот как одна женщина вспоминает о своих впечатлениях от оперы Глюка «Альцеста», премьера которой состоялась в 1776 году в Париже: «Я с большим вниманием слушала это новое произведение… С первых тактов меня охватил сильнейший трепет, и внутри я ощутила неослабевающий религиозный порыв… сама того не сознавая, я упала на колени в своей ложе и так и простояла, сцепив руки в мольбе, до самого конца». Эмоциональная реакция этой женщины особенно поразительна, потому что она (письмо подписано именем Полин де Р***) проводит явную параллель с религиозным опытом. Основания всякой власти смещались от трансцендентных религиозных представлений к внутренним человеческим; но этот сдвиг мог произойти, только если переживался на личном и даже интимном уровне[83].

Театралы демонстрировали большую склонность к скандалам во время спектаклей по сравнению с ценителями музыки. Тем не менее даже в театре новые обычаи возвестили о наступлении нового будущего, в котором пьесы разыгрывались в тишине, близкой к религиозной. В течение большей части XVIII века парижские зрители слаженно кашляли, плевали, чихали и пукали, чтобы сорвать спектакли, которые им не нравились, часто реплики актеров прерывали громкие пьяные выкрики и драки. Чтобы отделить зрителей и помешать срыву представлений, в 1759 году во Франции окончательно запретили сидеть на сцене. В 1782 году попытки навести порядок в партере привели к установке скамей в «Комеди Франсез»; до этого зрители свободно бродили по партеру и порой своим поведением напоминали скорее неуправляемое сборище, чем театральную публику. Несмотря на то что пресса того времени яростно выступила против скамеек, а некоторые и вовсе посчитали их опасным посягательством на свободу и искреннюю прямоту партера, направление изменений окончательно прояснилось: всеобщий разгул должен был уступить место личным и более спокойным внутренним переживаниям[84].

Жилая архитектура лишний раз усилила чувство индивидуальной обособленности. Во второй половине XVIII века у «комнаты» (chambre) во французских домах появилось более специальное назначение. Когда-то служившая самым разным целям, она стала «спальней», а в обеспеченных семьях у детей были свои собственные, отдельные от родителей спальни. Ко второй половине XVIII века в двух третях парижских домов имелись спальни, при этом только в одном из семи домов были столовые комнаты. По мнению парижской элиты, для личного пользования нужны были самые разные комнаты, начиная с будуаров (слово boudoir происходит от французского bouder – «дуться, сердиться, капризничать» – комната для уединения) и заканчивая помещениями для совершения туалета и приема ванной. Тем не менее движение в сторону личного пространства не стоит преувеличивать, по крайней мере во Франции. Английские путешественники беспрестанно жаловались на французский обычай размещать на постоялых домах на ночь по три-четыре человека в одном помещении (пусть и в отдельных кроватях), испражняться у всех на виду, мочиться в камин и выливать содержимое ночных горшков из окна на улицу. Их жалобы свидетельствуют, однако, о поступательном развитии в обеих странах. Ярким примером такого развития стало обустройство в английских поместьях в 1740–1760-х годах садов для прогулок; замкнутая петля с тщательно подобранными видами и памятниками должна была усугубить уединенное созерцание и воспоминания[85].

Тело всегда было центральной темой европейской живописи, но до XVII века, как правило, изображения удостаивались в основном лишь тела представителей святого семейства и католических святых или правителей и их придворных. В XVII и особенно в XVIII веке простые смертные начали заказывать картины для себя и своих семей. После 1750 года на регулярных открытых выставках в Лондоне и Париже – само по себе новое событие в общественной жизни – выставлялось все большее число портретов обычных людей, хотя историческая живопись по-прежнему официально считалась главным жанром.

В британских североамериканских колониях портретная живопись занимала лидирующие позиции среди других изобразительных искусств, отчасти потому что европейские церковные и политические традиции не были здесь столь сильными. В колониях значение портретирования усилилось только в XVIII веке: между 1750 и 1776 годами было написано в четыре раза больше портретов, чем в 1700–1750 годах, и на многих из них были изображены рядовые горожане и землевладельцы (ил. 6). Несмотря на то что в эпоху Революции и Наполеоновской империи во Франции живопись на исторические темы стала вновь популярной, портреты по-прежнему составляли сорок процентов картин, выставлявшихся в Салонах. В последние десятилетия XVIII века цены, запрашиваемые портретистами, выросли, а гравюра сделала портреты доступными широкой аудитории, а не только позировавшим и членам их семей. Самый известный английский художник того времени сэр Джошуа Рейнолдс заработал себе репутацию как портретист и, по словам Горация Уолпола, «освободил портретную живопись от безвкусицы»[86].

Ил. 6. Портрет капитана Джона Пиготта, написанный Джозефом Блэкберном. Как и многие другие художники, работавшие в колониях, Джозеф Блэкберн родился и получил образование, скорее всего, в Англии до того, как в 1752 году отправиться на Бермудские острова, а на следующий год в Ньюпорт (Род-Айленд). Написав несколько десятков портретов в Ньюпорте, Бостоне и Портсмуте (Нью-Гэмпшир), он вернулся в Лондон в 1764 году. Эта картина, написанная маслом в конце 1750-х – начале 1760-х годов (127×101,6 см), и портрет жены Пиготта представляют собой парный портрет. Блэкберн был известен своим вниманием к тщательному изображению кружев и других деталей одежды

Вот с каким пренебрежением один из современников отозвался о большом количестве портретов на французской выставке 1796 года:

Милостивый государь, множество портретов, которому я не устаю поражаться, вынуждает меня против моей собственной воли высказаться на сей счет сейчас и рассмотреть эту скучную и незаслуживающую внимания тему, которую я оставил на конец. Напрасно публика давно жалуется на бесконечные ряды малоизвестных буржуа, на которых ей приходится смотреть, проходя мимо… Легкость жанра, его практическая ценность и тщеславие всех этих жалких персонажей окрыляет наших начинающих художников… Из-за убогих вкусов нашего столетия Салон становится не чем иным, как портретной галереей.

По мнению французов, «убогие вкусы» столетия пришли из Англии и для многих стали свидетельством неминуемой победы коммерции над настоящим искусством. В статье «Портрет» для многотомной энциклопедии Дидро шевалье Луи де Жокур заключил, что «живописный жанр, самый популярный и самый востребованный в Англии, – это жанр портрета». В том же столетии писатель Луи-Себастьян Мерсье постарался выразиться более оптимистично: «англичане – блестящие мастера портрета, и вряд ли что-то может превзойти работы Regnols [sic], самые выдающие из которых представляют собой портреты в полный рост, в натуральную величину и не уступают картинам на исторические сюжеты» (ил. 7). Со свойственной ему проницательностью Мерсье уловил самое важное: в Англии портрет не уступал по значимости главному жанру Французской академии изящных искусств – исторической живописи. Обычный человек теперь мог стать героем, просто благодаря своей индивидуальности. У обычного тела теперь появились отличительные черты[87].

Ил. 7. Портрет леди Шарлотты Фицуильям, гравюра меццо-тинто Джеймса Макарделла по картине сэра Джошуа Рейнолдса, 1754. Рейнолдс приобрел известность, рисуя портреты главных фигур британского общества. Часто он писал только лица и руки своих моделей, поручая изображение нарядов и прочих элементов костюма специалистам или помощникам. Во время создания этого портрета Шарлотте было всего лишь восемь, однако ее прическа, жемчужные серьги и брошь делают ее старше. Благодаря подобным гравюрам Рейнолдс прославился еще больше. Джеймс Макарделл выполнил гравюры в технике меццо-тинто по многим портретам Рейнолдса. Эта работа подписана следующим образом: «J. Reynolds pinxt. J. McArdell fecit. Lady Charlotte Fitz-William. Publish’d by J. Reynolds according to Act of Parliament 1754» (Нарисовано Дж. Рейнолдсом. Сделано Дж. Макарделлом. Леди Шарлотта Фицуильям. Напечатано Дж. Рейнолдсом в соответствии с актом парламента 1754 года)

Надо признать, что портреты могли передавать не только индивидуальность, а кое-что совершенно иное. По мере того как в Великобритании, Франции и других колониях как на дрожжах увеличивался коммерческий капитал, заказ портретов как признак статуса и знатности отражал рост консюмеризма в целом. Сходство не всегда было главным приоритетом подобных заказов. На этих портретах обычные люди не желали выглядеть обычно, и некоторые художники зарекомендовали себя благодаря умению изображать кружева, шелка и атлас лучше, чем лица. И все же, несмотря на то что главной темой портретов иногда было изображение типажей либо аллегории добродетелей и богатства, во второй половине XVIII века такие работы утратили свою ценность, поскольку художники и их клиенты стали уделять большее внимание естественной передаче психологических и физиогномических особенностей. Кроме того, все больший акцент на индивидуальном сходстве подкреплял идею о том, что каждый человек уникален, в том смысле, что он единственный в своем роде, особенный, исключительный и неповторимый, а, следовательно, именно таким и должен быть изображен[88].

В этих изменениях женщины иногда играли весьма неожиданную роль. В результате повального увлечения романами, вроде «Клариссы», рассказывавшими об обычных женщинах с богатой внутренней жизнью, аллегорическое изображение женщин с подобными маскам лицами казалось неуместным или попросту украшательством. Однако, поскольку художники все больше стремились в своих портретах к непредвзятости и психологической близости, в отношениях между художником и моделью все чаще возникало явное сексуальное напряжение, особенно когда женщины рисовали мужчин. В 1775 году Джеймс Босуэлл сделал запись о суровой критике Сэмюэля Джонсона, обращенной к женщинам-портретистам: «Он [Джонсон] считал портретную живопись недостойным делом для женщины. „Публичное занятие любым искусством и пристальное разглядывание мужских лиц не престало особам женского пола“». Тем не менее во второй половине XVIII века некоторые женщины-портретисты стали настоящими знаменитостями. Одна из них, немецкая художница Анна Тербуш, написала портрет Дени Дидро. В обзоре Салона 1767 года, где выставлялась эта картина, Дидро счел необходимым оградить себя от любых намеков на то, что он, дескать, спал с ней, «хоть она и не красива». Однако ему также пришлось признать, что его дочь настолько поразило точность портрета, сделанного Тербуш, что она целовала бы его сотню раз, пока отец отсутствовал, если бы не боялась испортить его слезами[89].

Таким образом, несмотря на то что некоторые критики считали портретное сходство второстепенным по сравнению с эстетическим значением, подобие высоко ценили многие клиенты и растущее число критиков. В откровенном «Дневнике для Элизы», написанном в 1767 году, Лоренс Стерн снова и снова обращается к «твоему милому сентиментальному портрету» – портрету Элизы, скорее всего кисти Ричарда Косвея, – это все, что оставалось у него, пока возлюбленной не было рядом. «Твой портрет – это ты сама, он весь чувство, нежность и правда… Милый оригинал! как же он похож на тебя – и так будет казаться, – пока ты не затмишь его своим присутствием». Как и в случае эпистолярного романа, в портретной живописи женщины сыграли чрезвычайно важную роль в процессе возникновения эмпатии. Несмотря на то что большинство мужчин теоретически хотели, чтобы женщины по-прежнему оставались образцами скромности и добродетели, на практике женщины неизбежно символизировали и соответственно пробуждали чувства и эмоции, грозившие хлынуть через край[90].

В конце концов, сходство ценили столь высоко, что в 1786 году французский музыкант и гравер Жиль-Луи Кретьен изобрел машину под названием физионотрас, которая создавала профильные портреты механически (ил. 8). Оригинальный профиль в натуральную величину затем уменьшали и вырезали на медной пластине. Одной из сотен таких работ, созданных Кретьеном, сначала в качестве соавтора миниатюриста Эдме Кенеди, а затем его конкурента, был портрет Томаса Джефферсона, сделанный в апреле 1789 года. Французский эмигрант был первым, кто начал работать в этой технике в Соединенных Штатах, и у Джефферсона появился еще один подобный портрет в 1804 году. Став исторической редкостью, давно забытой с появлением фотографии, физионотрас тем не менее остается еще одним свидетельством интереса к изображению обычных людей – Джефферсон здесь не в счет – и к отражению мельчайших различий между ними. Более того, как видно из писем Стерна, портрет, особенно в миниатюре, часто вызывал в памяти приятные воспоминания и служил поводом вновь пережить нежные чувства[91].

Ил. 8. Физионотрас Джефферсона. Подпись гласит: «Quenedy del. ad vivum et sculpt» (Нарисовано с натуры и выгравировано Кенеди)

Публичное зрелище боли

Прогулки по саду, наслаждение музыкой в тишине, использование носового платка, любование портретами – кажется, что все это укладывается в образ эмпатичного читателя, но совершенно не согласуется с пытками и казнью Жана Каласа. Однако те же самые судьи и законотворцы, которые поддерживали традиционную правовую систему и даже защищали ее суровость, без сомнения, тихо слушали музыку, заказывали портреты и владели домами со спальнями, разве что они не читали романы, усматривая в них искушение и распутство. Магистраты одобряли традиционную систему наказаний за преступления, поскольку, по их убеждению, виновных в преступлении могла контролировать только внешняя сила. Согласно традиционным представлениям, обычные люди не умели управлять своими собственными страстями. Их нужно было направлять, побуждать к тому, чтобы они делали добро и обуздывали свои низменные инстинкты. Этой склонностью видеть зло в человечестве мы обязаны первородному греху, христианской концепции о том, что все люди по природе предрасположены к греху с тех самых пор, как в Эдемском саду Адам и Ева лишились Божьей милости.

Благодаря сочинениям Пьера-Франсуа Мюйара де Вуглана мы имеем редкую возможность познакомиться с традиционалистской позицией – он был одним из тех немногих юристов, кто поднял брошенную Беккариа перчатку и ринулся защищать старые порядки в печати. Вдобавок к многочисленным работам по уголовному законодательству Мюйар написал по крайней мере два памфлета, в которых защищал христианство и громил его современных критиков, в особенности Вольтера. В 1767 году он опубликовал сочинение, в котором по пунктам опровергал все тезисы Беккариа. В самых решительных выражениях он возражал против попытки Беккариа построить свою систему на «невыразимых сердечных чувствах». «Я горжусь тем, что обладаю чувствительностью в той же мере, что и все остальные, – настаивал он, – однако моя душевная организация, по всей видимости, не столь слаба, как у современных криминалистов, поскольку я не ощутил того слабого содрогания, о котором они ведут речь». Вместо этого Мюйар испытал удивление, если не сказать шок, когда понял, что Беккариа возводит свою систему на обломках существовавших доселе представлений[92].

Мюйар высмеял рационалистический подход Беккариа. «Сидя в своем кабинете, [автор] берется обозреть законы всех государств и убедить нас в том, что до сих пор у нас не было своего четкого и обстоятельного мнения по этому важному вопросу». На взгляд Мюйара, реформировать уголовное право было так сложно потому, что оно основывалось на позитивном праве и в меньшей степени зависело от рассуждений, чем от опыта и практики. Опыт же учил необходимости усмирять непокорных, а не миндальничать с ними: «Разве мы не знаем, что характер чаще всего доминирует над чувствами, поскольку людей формируют их страсти?» Людей нужно судить по тому, какие они есть, а не по тому, какими они должны быть, – настаивал он, – и только внушающая благоговейный страх сила карающего правосудия может обуздать человеческий темперамент[93].

Театрализованное зрелище боли, разыгрывавшееся на эшафоте, было призвано вселить ужас в наблюдателей и таким образом служило средством устрашения. Подразумевалось, что присутствующие, – а зачастую посмотреть на казнь собиралась огромная толпа, – должны отождествить себя с осужденным и его болью и, следовательно, почувствовать всепоглощающее величие закона, государства и, наконец, Бога. Поэтому Мюйару претило, что Беккариа пытался подкрепить свои доводы тем, что ссылался на «восприимчивость к боли виновного». Благодаря этой самой восприимчивости и действовала традиционная система. «Каждый человек примеряет на себя то, что случилось с другим, и боль вызывает у него естественное чувство ужаса, – именно поэтому при выборе наказаний следует предпочесть самое суровое истязание тела осужденного»[94].

В традиционном понимании телесные страдания не принадлежали всецело конкретному человеку, признанному виновным. У этих страданий было высшее религиозное и политическое предназначение в искуплении грехов и исправлении общества. Тела можно было искалечить в интересах законной власти, а также сжечь и переломать кости ради восстановления морального, религиозного и политического порядка. Другими словами, преступник служил своего рода ритуальной жертвой, чье страдание должно было восстановить целостность в обществе и порядок в государстве. Во Франции жертвенный характер обряда подчеркивало то, что во многие приговоры был включен формальный акт раскаяния (amende honorable), который заключался в том, что осужденный нес горящий факел и останавливался напротив церкви, чтобы попросить прощения по пути на эшафот[95].

Поскольку наказание было жертвенным обрядом, веселье неизбежно сопровождало, а иногда и затмевало страх. Публичные казни собирали тысячи людей, отмечавших восстановление общественного порядка после вреда, нанесенного преступлением. В Париже казни проводили на том же месте – Гревской площади, – где устраивали фейерверки в честь рождений или бракосочетаний в королевской семье. Однако, по воспоминаниям очевидцев, подобные увеселения носили непредсказуемый характер. Английские образованные классы все чаще неодобрительно высказывались о «сценах небывалого пьянства и разгула», происходивших во время каждой казни в Тайберне (ил. 9). В письмах люди сетовали на то, что толпа высмеивала священника, сопровождавшего заключенных, на драки за мертвые тела между учениками хирургов и друзьями казненных и в целом на проявления «Веселья, как будто Зрелище, свидетелями которого они стали, принесло Удовольствие вместо Боли». Ежедневная лондонская газета Morning Post в сообщении о повешении зимой 1776 года выражала недовольство тем, что «безжалостная толпа вела себя с самой бесчеловечной непристойностью – повсюду кричали, смеялись, бросали снежки, особенно доставалось тем немногим, кто в самом деле сочувствовал несчастьям своих собратьев»[96].

Даже когда толпа вела себя спокойнее, ее размеры все равно настораживали. Вот как приехавший в Париж англичанин описал казнь через колесование в 1787 году: «Гул толпы был подобен глухому рокоту разбивающихся о скалистый берег волн: на минуту он стихал, и в зловещей тишине толпа наблюдала, как палач берет железный прут и начинает трагедию, ударяя свою жертву по предплечью». Больше всего этого и других очевидцев беспокоило, что посмотреть на казнь собирается большое число женщин. «Поразительно, что создания, сотворенные более утонченными, с исключительно нежными и благородными чувствами, собираются толпами, чтобы лицезреть кровавое зрелище: без сомнения, это жалость и милосердное сострадание вынуждают их так волноваться при виде пыток, которым подвергают нам подобных». Стоит ли говорить, что у женщин эти чувства преобладали отнюдь не «без сомнения». Толпа больше не чувствовала того, что было призвано вызывать у нее зрелище казни[97].

Ил. 9. Процессия в Тайберн Уильяма Хогарта, 1747. «Казнь ленивого ученика в Тайберне» – одиннадцатый лист серии гравюр «Прилежание и леность», в которой сравниваются судьбы двух подмастерий. На листе изображен жалкий конец Тома Айдла, ленивого подмастерья. В глубине, справа от центра виден эшафот, рядом с трибуной для зрителей. Методистский священник напутствует осужденного, вероятно, читающего Библию, пока телега везет его вместе с собственным гробом к месту казни. На переднем плане справа мужчина торгует пирожками. По бортам его корзины установлены четыре свечи, потому что он появился здесь затемно и продавал пирожки тем, кто пришел рано, чтобы занять лучшие места. Уличный мальчишка обчищает его карманы. За горластой торговкой, предлагающей «последнее слово и признание» Томаса Айдла, другая продает джин из корзины, закрепленной на поясе. Напротив нее женщина бьет кулаком мужчину, в то время как другой мужчина рядом с ней собирается швырнуть собаку в священника. Хогарт точно схватывает буйство пришедшей поглазеть на казнь толпы. Надпись гласит: «Нарисовано и выгравировано У. Хогартом, напечатано в соответствии с актом парламента от 30 сентября 1747»

Боль, наказание и публичное зрелище страдания во второй половине XVIII века постепенно утратили свои религиозные скрепы. Однако случилось это не в одночасье, и в то время причины таких изменений не осознавались в полной мере. Даже Беккариа не смог увидеть всех последствий того нового типа мышления, для формирования которого он так много сделал. Ему хотелось подвести под закон руссоистский, а не религиозный фундамент; законы – это «не что иное, как договоры свободных людей», – утверждал автор трактата. Тем не менее, выступая за смягчение наказаний – наказанию надлежало быть «минимальным из всех возможных при данных обстоятельствах» и «соразмерным преступлению», – он по-прежнему настаивал, что наказания должны исполняться публично. На его взгляд, публичность гарантировала прозрачность закона[98].

Согласно зарождающейся индивидуалистской и светской картине мира, боль – это то, что чувствовал сам страдающий человек здесь и сейчас. Отношение к боли не изменилось и из-за медицинских достижений в ее лечении. Конечно, медики того времени пытались облегчить боль, однако настоящий прорыв в анестезии произошел только в середине XIX века, когда стали использовать эфир и хлороформ. Напротив, изменение в отношении к ней стало результатом переоценки отдельно взятого тела и его страданий. Поскольку боль и само тело теперь принадлежали конкретному человеку, а не обществу, человека больше нельзя было принести в жертву на благо общества или с высокой религиозной целью. Как утверждал английский реформатор Генри Дагге, «благу общества лучше всего способствует уважение к человеку». Наказание следует рассматривать не как искупление греха, а как возмещение «долга» обществу. Очевидно, что от искалеченного тела невозможно получить никакую плату. Если при старом режиме боль служила символом возмещения ущерба, теперь же ее считали препятствием любой полноценной компенсации. Одним из примеров изменения во взглядах явилось то, что многие судьи в британских североамериканских колониях за имущественные преступления начали назначать штрафы, а не порку[99].

Таким образом, согласно новому взгляду на мир, жестокие наказания, применяемые публично, наносили удар по обществу, а не укрепляли его. Боль калечила человека – и зрителей, отождествлявших себя с преступником, – а не открывала дорогу к спасению души через раскаяние. Исходя из этого, английский адвокат Уильям Иден высказался против того, чтобы трупы оставляли на всеобщем обозрении: «Мы оставляем друг друга гнить как вороньи пугала на изгороди; наши виселицы увешаны человеческими телами. Можно ли рассчитывать на что-то иное и сомневаться в том, что в результате принудительного знакомства с такого рода объектами чувства притупятся, а великодушные намерения разрушатся?» К 1787 году Бенджамин Раш с легкостью отмел последние сомнения. «На исправление преступника публичное наказание никак не повлияет», – категорически утверждал он. Публичные наказания уничтожают чувство стыда, никак не меняют отношения и, вместо того чтобы служить средством устрашения, имеют обратный эффект на зрителей. Несмотря на то что доктор Раш соглашался с Беккариа в вопросе запрета смертной казни, в отличие от итальянского мыслителя он считал, что наказание не должно быть публичным, а должно проходить за стенами тюрьмы и быть направлено на реабилитацию, то есть возвращение преступника в общество и обретение им личной свободы, «столь драгоценной всем людям»[100].

Агония пытки

Смена взглядов элит на боль и наказание происходила постепенно с начала 1760-х до конца 1780-х годов. В 1760-х годах многие адвокаты, например, выпустили меморандумы, осуждавшие несправедливость приговора, вынесенного тому же Каласу, но, так же как и Вольтер, ни один из них не выступил против судебных пыток и колесования. Они тоже сосредоточились на религиозном фанатизме, которым, по их убеждению, объяснялось поведение и решения как обычных людей, так и судей Тулузы. Меморандумы подробно рассматривали пытки и смерть Жана Каласа, но не пытались опротестовать их легитимность.

Фактически меморандумы в защиту Каласа лишь подтвердили допущения, стоявшие за пытками и суровыми наказаниями. Защитники Каласа исходили из того, что тело, испытывающее боль, скажет правду; Калас доказал свою невиновность тем, что заявлял о ней даже претерпевая боль и страдания (ил. 10). На языке, типичном для сторонников Каласа, Александр-Жером Луазо де Молеон утверждал: «Калас выдержал допрос [пытки] с героическим смирением, присущим только невинности». В то время как ему одну за другой дробили кости, Калас произнес «эти трогающие до слез слова»: «Я умираю невиновным; Иисус Христос, сама невинность, был готов умереть еще более жестокой смертью. Бог наказывает меня за грехи этого несчастного [сына Каласа], который сам… Господь справедлив, и я с радостью принимаю его наказания». Более того, Луазо утверждал, что «величественная стойкость» старика Каласа ознаменовала поворотный момент в настроениях простого народа. Видя, как во время нестерпимых мучений он продолжает настаивать на своей невиновности, жители Тулузы прониклись состраданием и пожалели о том, что безосновательно подозревали кальвиниста. Каждый удар железного прута «откликался в глубине души» наблюдавших за казнью, и «потоки слез хлынули слишком поздно из глаз всех присутствовавших». «Потоки слез» всегда будут приходить «слишком поздно», покуда никто не воспротивится допущениям, которые обосновывают пытки и суровые наказания[101].

Главным из этих допущений было то, что пытка могла подстегнуть тело сказать правду, даже когда ум сопротивлялся. Согласно давней физиогномической традиции, существовавшей в Европе, о характере человека можно было узнать из особых следов или примет на теле человека. В конце XVI–XVII веке было опубликовано множество работ по «метопоскопии», обещающей научить читателей тому, как определить характер человека или его судьбу по линиям, морщинам, прыщикам и шрамам на лице. Одним из типичных заголовков того времени можно считать название книги Ричарда Сондерса «Физиогномика и хиромантия, метопоскопия, симметричные пропорции и сигнальные родинки на теле, полностью и точно объясненные; с их естественными предсказательными значениями для мужчин и женщин», напечатанной в 1653 году. Даже не разделяя более радикальные варианты этой традиции, многие европейцы тем не менее верили, что тела могут непроизвольно раскрыть внутреннюю суть человека. Несмотря на то что подобные представления встречались еще в конце XVIII – начале XIX века, например в виде френологии, после 1750 года большинство ученых и врачей подвергли их серьезной критике. Они доказывали, что внешний вид тела не имеет никакого отношения к душе или характеру человека. Таким образом, преступник мог скрыть, а невиновный человек, напротив, признаться в преступлении, которого он или она не совершали. Как писал Беккариа, выступая против пыток: «Такой подход – верное средство оправдать физически крепких злоумышленников и осудить слабых невиновных». По мнению Беккариа, нельзя, чтобы «истина добывалась с помощь физической боли, как будто она коренится в мускулах и жилах несчастного». Боль – это лишь ощущение, никак не связанное с моральными чувствами[102].

Ил. 10. Поэтизация дела Каласа. Самым распространенным офортом, посвященным делу Каласа, была эта крупноформатная работа [в первоначальном виде 34×45 см] немецкого художника и гравера Даниеля Ходовецкого; он создал его по мотивам собственной картины маслом, изображавшей эту сцену. Офорт упрочил его репутацию и в то же время способствовал сохранению широкого общественного резонанса, порожденного казнью Каласа. За три года до создания офорта Ходовецкий женился на женщине из семьи французских протестантов, бежавших в Берлин

Что касается реакции самого Каласа на пытки, в рассказах юристов об этом говорится относительно мало, потому что «допрос» проводился не публично, вдали от посторонних глаз. По мнению Беккариа, пытки без свидетелей были особенно чудовищны, поскольку подсудимый лишался «защиты общественности» еще до того, как был признан виновным, а наказание теряло свойство удерживать других от совершения преступления. Очевидно, у французских судей также стали закрадываться сомнения, особенно по поводу применения пыток для получения признательных показаний. После 1750 года французские парламенты (региональные апелляционные суды) начали вмешиваться и запрещали использовать пытки до вынесения судебного решения («подготовительные пытки») – так поступил и парламент Тулузы в деле Каласа. Кроме того, теперь они реже приговаривали к смертной казни и зачастую предписывали удушить осужденного до сожжения на костре или колесования[103].

Однако судьи не отказались от пыток полностью и точно бы не согласились с пренебрежительным отношением Беккариа к религиозному пониманию пытки. Итальянский реформатор без лишних церемоний разгромил «другое нелепое основание для пытки» – «очищение от бесчестья». Эти «нелепые традиции» можно было объяснить только тем, что «в основе такого обряда очищения лежат религиозные и духовные идеи». Поскольку пытка сама по себе накладывала на жертву печать бесчестья, то она вряд ли могла смыть этот позор. Мюйяр де Вуглан оспаривал доводы Беккариа и выступал за применение пыток. Пример одной ошибочно осужденной жертвы тирании терялся на фоне «миллиона других», которых не признали бы виновными, не будь использованы пытки. По мнению Мюйяра, часто упоминаемые исключения лишний раз подтверждали правило, вытекающее из истории самой Франции и Священной Римской империи. На его взгляд, система Беккариа противоречила каноническому праву, гражданскому праву, международному праву и «многовековому опыту»[104].

Сам Беккариа не акцентировал связь между своими взглядами на пытку и зарождающимся языком прав. Однако другие были готовы сделать это за него. Французский переводчик итальянского юриста аббат Андре Морелле перенес единственную отсылку Беккариа к намерению защищать «права людей» (i diritti degli uomini) с конца одиннадцатой главы в оригинальном итальянском издании 1764 года в предисловие трактата на французском, вышедшего в 1766 году. Таким образом, стало казаться, что защита прав человека была главной целью Беккариа, и эти права провозглашались надежным оплотом против страданий каждого. Привнесенное Морелле изменение перешло во многие последующие переводы и даже в итальянские издания[105].

Несмотря на все усилия Мюйяра, в 1760-х годах в восприятии пыток произошел кардинальный перелом. Конечно, критические выступления появлялись в печати и раньше, но теперь маленький ручеек превратился в полноводный поток. Главным образом его наполняли многочисленные переводы, повторные тиражи и переиздания трактата Чезаре Беккариа. До 1800 года увидели свет порядка двадцати восьми итальянских изданий, многие из них – с неправильными выходными данными, – а также девять французских, несмотря на то что в 1766 году книгу занесли в папский Индекс запрещенных книг. В 1767 году в Лондоне опубликовали английский перевод, после этого книга вышла в Глазго, Дублине, Эдинбурге, Чарлстоне и Филадельфии. Переводы на немецкий, голландский, польский и испанский также не заставили себя ждать. Лондонский переводчик Беккариа уловил меняющееся веяние времени: «уголовные законы… по-прежнему столь несовершенны, и во всех странах их исполнение сопряжено со столь великим множеством жестокостей, что в попытке сократить их число до разумных пределов должно быть заинтересовано все человечество»[106].

Растущее влияние Беккариа было настолько значительным, что противники Просвещения усматривали в нем действие заговора. Совпадение ли, что сразу после дела Каласа появился судьбоносный трактат об уголовной реформе, к тому же написанный неизвестным ранее итальянцем с поверхностным знанием права? В 1779 году прославившийся своими провокационными выпадами журналист Симон Николя Анри Ленге писал, что у него есть источник, сообщивший ему, как в действительности обстояли дела:

Вскоре после дела Каласа энциклопедисты, взяв на вооружение его мучения и пользуясь благоприятно сложившимися обстоятельствами, но, как водится, не компрометируя себя напрямую, написали в Милан преподобному отцу из ордена варнавитов, своему итальянскому банкиру и известному математику. Они сказали ему, что пришло время обрушить все свое красноречие на суровые наказания и нетерпимость; что итальянская философия должна собрать артиллерию, а они тайно пустят ее в бой в Париже.

Ленге сетовал на то, что трактат Беккариа служил, по общему мнению, косвенным аргументом в поддержку Каласа и других недавно пострадавших от несправедливости[107].

Влияние Беккариа помогло вдохнуть жизнь в кампанию против пыток, но вначале она шла очень медленно. Две статьи о пытках в «Энциклопедии» Дидро, вышедшие в 1765 году, отражают эту двусмысленность. В первой статье, посвященной правовой стороне вопроса, Антуан Гаспар Буше д’Аржи, не вдаваясь в нюансы, упоминает о «жестоких истязаниях», которым подвергается осужденный, но не дает никакой оценки по существу вопроса. Однако в следующей статье, рассматривавшей пытки как часть уголовного судопроизводства, шевалье де Жокур продолжает обсуждать их применение, используя все доступные аргументы от «голоса человечества» до негодности пыток для получения доказательств вины или невиновности. В течение второй половины 1760-х годов появились пять новых книг, призывающих к реформе уголовного законодательства. В 1780-х годах было опубликовано уже тридцать девять таких книг[108].

В течение 1770–1780-х годов кампания за отмену пыток и смягчение наказания приобрела еще больший размах, когда научные общества итальянских государств, швейцарские кантоны и Франция объявили о премиях за лучшее сочинение о реформе в области уголовного права. Французское правительство настолько обеспокоилось усилением критических настроений, что приказало Академии в Шалон-сюр-Марне приостановить печать эссе победителя 1780 года Жака-Пьера Бриссо де Варвилля. В первую очередь тревогу вызвала обличительная риторика Бриссо, а не какие-то новые предложения:

Священные права, которыми человек обладает от природы и которые общество так часто нарушает своим судебным аппаратом, по-прежнему требуют отмены некоторых наших калечащих наказаний и смягчения тех из них, которые мы должны сохранить. Непостижимо, чтобы добрый [douce] народ, живущий в умеренном климате при проводящем умеренный курс правительстве, совмещал бы беззлобный нрав и мирные обычаи с неистовством каннибалов. Ибо наши судебные наказания сулят лишь кровь и смерть, порождая в сердцах обвиняемых только ярость и отчаяние.

Французскому правительству не понравилось, что его сравнивают с каннибалами, но к 1780-м годам варварство судебных пыток и жестоких наказаний стало реформаторской мантрой. В 1781 году Жозеф Мишель Антуан Серван, давний сторонник реформы уголовного права, восторженно отозвался о решении Людовика XVI отменить пытку для получения признательных показаний: «эту позорную пытку, которая на протяжении многих столетий узурпировала храм правосудия, обратив его в школу терзаний, где палачи упражняются в причинении боли». Пытка в судопроизводстве была для него «своего рода сфинксом… нелепым монстром, едва ли достойным найти убежище среди диких народов»[109].

Несмотря на свою молодость и отсутствие опыта, при поддержке других реформаторов Бриссо затем занялся изданием десятитомной «Философской библиотеки законодателя, политика, юриста» (1782–1785), которую должны были печатать в Швейцарии и контрабандой провозить во Францию. В ней были собраны сочинения самого Бриссо и его единомышленников, посвященные реформе. Хотя Бриссо всего-навсего обобщал идеи других мыслителей, ему удалось четко связать пытку с правами человека: «Только ли дело в молодости, когда дело касается защиты поруганных прав человечества?» Термин «человечество» (например, в словосочетании «зрелище страдающего человечества») снова и снова появляется на страницах его издания. В 1788 году Бриссо основал Общество друзей чернокожих, первое французское общество, выступавшее за отмену рабства. Кампания, направленная на проведение уголовной реформы, таким образом стала еще больше ассоциироваться с общей защитой прав человека[110].

Бриссо использовал такие же риторические стратегии, что и юристы, готовившие меморандумы для разных французских causes célèbres 1780-х годов; они не только защищали своих несправедливо обвиненных клиентов, но и все чаще сами выдвигали обвинения против судебной системы в целом. Авторы меморандумов обычно излагали дело от первого лица своих клиентов, чтобы придать им характер мелодраматического романного повествования для пущей убедительности. Эта риторическая стратегия достигла апогея в двух меморандумах, написанных одним из корреспондентов Бриссо – Шарлем-Маргеритом Дюпати, проживавшим в Париже магистратом из Бордо, который вступился за трех мужчин, приговоренных к колесованию за кражу с применением насилия. В первом меморандуме, написанном в 1786 году, объемом в 251 страницу, юрист не только раскритиковал каждый просчет судебного процесса, но и подробно рассказал о своей встрече с тремя заключенными в тюрьме. Дюпати ловко переключается с собственного рассказа от первого лица на прямую речь заключенных: «А у меня, – затем продолжил Брадье [один из осужденных], – на полгода распухла половина тела». «А я, – добавил Лардуаз [другой осужденный], – слава богу, ею не заразился [эпидемия в тюрьме], но кандалы давят так сильно (я [то есть Дюпати] охотно верю; подумать только, тридцать месяцев в кандалах!) и так поранили ногу, что началась гангрена, они мне чуть было ее не отрезали». В конце встречи с заключенными Дюпати плачет, максимально полно выражая свое сочувствие заключенным[111].

Затем Дюпати вновь меняет ракурс, на этот раз обращаясь напрямую к судьям: «Судьи Шомона, магистраты, криминалисты, вы это слышите? … Вот он вопль разума, правды, справедливости и Закона». В конце концов Дюпати прямо просит о вмешательстве короля. Он умоляет монарха снизойти до внимания к мукам невиновных, от Каласа до трех его подзащитных воров: «Соблаговолите с высоты вашего Трона, соблаговолите взглянуть на все кровавые ошибки ваших уголовных законов, из-за которых погибли мы и каждый день гибнут невинные люди!» В конце меморандума Дюпати на нескольких страницах умоляет Людовика XVI реформировать уголовное законодательство, сообразуясь со здравым смыслом и человеколюбием[112].

Меморандум Дюпати настолько взволновал общественность, которая встала на сторону обвиняемых и возмутилась действиями судей, что парижский парламент проголосовал за публичное сожжение этого сочинения. Представитель суда подверг критике художественный стиль меморандума: Дюпати «видит рядом с собой дрожащее и взывающее к нему человечество; растерзанную отчизну, которая показывает ему свои зияющие раны; весь народ, приказывающий ему говорить от своего имени». Однако суд оказался бессилен перед напором общественного мнения. Жан Карита, маркиз де Кондорсе, который во времена Французской революции станет самым последовательным и дальновидным защитником прав человека, в конце 1786 года опубликовал два памфлета в поддержку Дюпати. Не будучи юристом, Кондорсе тем не менее критиковал «презрение [суда] к человеку» и «явное нарушение естественного права», продемонстрированное в деле Каласа и последующих несправедливых решениях[113].

К 1788 году французская монархия солидаризировалась со многими новыми взглядами. В указе правительства Людовика XVI, временно отменявшем пытку перед казнью для получения имен сообщников, речь шла о стремлении «успокоить невиновных… сделать наказания менее суровыми… [и] наказывать преступников, сообразуясь с чувством меры, которого требует человеколюбие». В своем трактате 1780 года о французском уголовном праве Мюйар признавал, что, защищая правомерность признаний, полученных с использованием пыток, «я не могу не помнить о том, что должен бороться с системой, которая в последнее время завоевала небывало большое доверие». Однако он отказался вступать в дискуссию под тем предлогом, что его оппоненты были всего-навсего полемистами, в то время как в его пользу говорил опыт прошлого. Кампания за реформу уголовного права во Франции была столь успешной, что в 1789 году исправление злоупотреблений в уголовном кодексе стало одним из самых часто упоминаемых вопросов в наказах для будущих Генеральных штатов[114].

Страсти и человек

В ходе этих все чаще односторонних прений с все большей очевидностью стали проявляться новые значения, приписываемые телу. Искалеченное тело Каласа или даже съедаемая гангреной нога вора Лардуаза, подзащитного Дюпати, вновь обрели достоинство. В словесных баталиях по поводу пыток и жестоких наказаний это достоинство сперва проявилось в отрицательной реакции на насилие со стороны суда. Со временем, как видно из меморандумов Дюпати, оно стало предметом выражения позитивных чувств эмпатии. И только к концу XVIII века новая модель сформировалась окончательно. В 1787 году в своем коротком, но красноречивом восемнадцатистраничном памфлете доктор Бенджамин Раш связал пороки публичных наказаний с новым понятием автономного, но сострадающего индивида. Как врач Раш соглашался, что телесная боль при наказаниях была в некоторой степени целесообразна, хотя и считал наиболее предпочтительным «труд, бдительность, одиночество и тишину», признание индивидуальности и потенциальной пользы преступника. По его мнению, публичное наказание не оправдало себя в силу своего свойства разрушать способность сочувствовать – «наместника божьей милости в нашем мире». Это были главные слова: сочувствие – или то, что мы сегодня называем эмпатией, – заложило основу нравственности, стало искрой божественного в человеческой жизни, «в нашем мире».

«Чувствительность – это страж моральной способности», – утверждал Раш. Он сравнивал чувствительность с «внезапным чувством справедливости», условным рефлексом на нравственное благо. Публичные наказания губили сочувствие: «поскольку боль и страдание, которые испытывают преступники, являются следствием закона государства, которому нельзя противиться, зрительское сочувствие не находит выхода и возвращается ни с чем в лоно, где оно пробудилось». Публичное наказание, таким образом, подорвало социальные чувства, превратив зрителей в людей черствых; они потеряли чувство «всеобщей любви» и понимание того, что у преступников есть такие же тела и души, как и их собственные[115].

Безусловно, Раш считал себя хорошим христианином. Несмотря на это, его концепция человека практически не имела ничего общего с той, которую выдвинул Мюйар в защиту пыток и традиционных телесных наказаний. Для Мюйара первородный грех объяснял неспособность людей контролировать свои страсти. Конечно, они были движущей силой жизни, однако присущую им кипучесть, даже мятежность, необходимо было сдерживать с помощью разума, давления общества, церкви, а если и это не помогало, как, например, в случае преступления, то и с помощью государства. По мнению Мюйара, источниками преступления (порока) были сильные чувства желания и страха – «желание владеть вещами, которых нет, и страх потерять те, что есть». Эти страсти душили чувства чести и справедливости, вписанные естественным правом в сердце человека. Божественное провидение дало монархам высшую власть над людскими жизнями, которую они делегировали судьям, оставив себе право миловать. Следовательно, главная цель уголовного права заключалась в том, чтобы помешать победе порока над добродетелью. Сдерживание присущих человечеству пороков – вот главный принцип теории справедливости по Мюйару[116].

В конечном итоге реформаторы полностью отказались от философских и политических положений этой теории и вместо этого начали восхвалять самосовершенствование путем образования и развитие заложенных в человеке от природы хороших качеств. К середине XVIII века некоторые философы-просветители стали относиться к бурному проявлению эмоций так же, как и невролог Антонио Дамасио, незадолго до этого предположивший, что эмоции очень важны для рационального рассуждения и осознания, а никак не противоречат им. Несмотря на то что Дамасио в интеллектуальном плане считал себя последователем Спинозы, голландского философа XVII века, в общем и целом европейские элиты стали оценивать эмоции – страсти, как они их называли, – в более положительном ключе только в XVIII веке. «Спинозизм» пользовался плохой репутацией, поскольку вел к материализму (душа – это всего лишь материя, следовательно, никакой души нет) и атеизму (Бог – это природа, следовательно, никакого Бога нет). К середине XVIII века некоторые образованные люди тем не менее признавали разновидность неявного или умеренного материализма без каких-либо теологических допущений относительно души, однако утверждали, что материя все-таки может мыслить и чувствовать. Из такой версии материализма логически вытекала эгалитарная позиция, подразумевавшая одну и ту же физическую и психическую организацию у всех людей, и, таким образом, различия между ними объяснялись скорее опытом и образованием и вовсе не были врожденными[117].

Неважно, соглашались ли они с откровенно материалистическим учением или нет – а большинство людей его не принимали, – многие представители образованной элиты стали совершенно по-другому, по сравнению с Мюйаром, смотреть на страсти. Теперь считалось, что эмоция и разум идут рука об руку. Согласно швейцарскому физиологу Шарлю Бонне, страсти были «уникальным Мотором Чувствующего Существа и разумных Существ». Страсти были полезны и могли с помощью образования быть направлены на исправление человечества, которое теперь считали способным к совершенствованию, а не порочным от природы. Согласно такому подходу, преступники делали ошибки, но поддавались перевоспитанию. Более того, страсти, обусловленные биологией, способствовали моральной чувствительности. Чувство было эмоциональной реакцией на физическое ощущение, а нравственность была воспитанием этого чувства с целью реализации его социального компонента (чувствительность). Лоренс Стерн, любимый писатель Томаса Джефферсона, вложил это новое кредо эпохи в уста Йорика, главного героя своего романа с говорящим названием «Сентиментальное путешествие»:

– Милая Чувствительность!.. вечный родник наших чувств! – Я теперь иду по следам твоим – ты и есть то «божество, что движется во мне»… я чувствую благородные радости и благородные тревоги за пределами моей личности – все это исходит от тебя, великий-великий Сенсориум мира!

Стерн видел чувствительность даже в «грубом крестьянине»[118].

Тот факт, что использование носового платка, наслаждение музыкой, чтение романа или заказ портрета связаны с отменой пыток и смягчением жестоких наказаний, может показаться кому-то большим преувеличением. Тем не менее разрешенные законом пытки не перестали применять только потому, что так решили сами судьи или потому что писатели эпохи Просвещения в один прекрасный момент им воспротивились. Пытки прекратились, потому что традиционное понимание боли и индивидуальности распалось и на смену ему мало-помалу пришла новая концепция, согласно которой люди владели своими телами, имели право на их автономность и неприкосновенность, а также признавали, что другие люди испытывают те же страсти, чувства и сострадание, что и они сами. «У мужчин и, может статься, женщин, – вернемся напоследок к доброму доктору Рашу, – вызывающих у нас неприязнь [осужденных преступников], есть души и тела, созданные из той же материи, что и у наших друзей и родственников. Если мы будем судить об их несчастьях „без эмоций или сочувствия“, то „принцип сочувствия“ как таковой совсем перестанет действовать; и… вскоре потеряет свое место в человеческом сердце»[119].

Глава 3. «Они показали выдающийся пример». Декларация прав

ДЕКЛАРАЦИЯ: Акт заявления, сообщения, изложения или объявления, сделанный открыто, прямо или официально; позитивное утверждение или заявление; утверждение, объявление или провозглашение в подчеркнутых, торжественных выражениях или юридических терминах… Провозглашение или публичное заявление, воплощенное в документе, правовом акте или законе.

Оксфордский словарь английского языка, электронное 2-е изд.

Почему права должны быть сформулированы в виде декларации? Почему страны и граждане чувствуют необходимость в таком формальном заявлении? Кампании за отмену пыток и смягчение наказания дают один ответ: формальное, публичное заявление закрепляет изменения, произошедшие в исходном мировоззрении. Однако декларации 1776 и 1789 годов пошли дальше. Они не только обозначили трансформации во взглядах и ожиданиях общества. Они помогли осуществить передачу суверенитета от Георга III и британского парламента новой республике в американском случае; и от монархии, претендовавшей на верховную власть, народу и его представителям – во французском. В 1776 и 1789 годах декларации открыли совершенно новые политические горизонты. С тех пор кампании против пыток и жестоких наказаний стали преследовать целый ряд других правозащитных целей, рассмотрение которых стало актуально только после принятия деклараций.

История слова «декларация» указывает на первые изменения, произошедшие в понятии суверенности. Английское слово «декларация» происходит от французского déclaration. Во французском языке это слово первоначально означало реестр земель, выдаваемых в обмен на клятвенное обещание верности сеньору. В течение XVII века оно все чаще стало относиться к публичным заявлениям короля. Иными словами, акт декларирования был связан с суверенностью. Вместе с властью от феодальных лордов к королю Франции перешло и право делать официальные заявления. В Англии также имело место обратное: когда подданные хотели получить у королей повторные подтверждения своих прав, они составляли свои собственные декларации. Так, «Великая хартия вольностей» 1215 года оформила права английских баронов; «Петиция о праве» 1628 года закрепила «разнообразные Права и Вольности Подданных»; а английский Билль о правах 1689 года узаконил «достоверные, исконные и несомненные права и вольности народа этого королевства»[120].

В 1776 и 1789 годах людям показалось, что слова «хартия», «петиция» и «билль» не соответствуют задаче обеспечения прав (то же самое можно сказать и о 1948 годе). «Петиция» и «билль» подразумевали просьбу или обращение к вышестоящим властям (билль изначально был «петицией суверену»), а под «хартией» часто понимали старый документ или договор. От «декларации» веяло меньшей затхлостью и кротостью. Более того, в отличие от «петиции», «билля» или даже «хартии», «декларация» могла означать намерение захватить суверенитет. Поэтому Джефферсон начал Декларацию независимости с объяснения необходимости ее провозглашения: «Когда ход событий принуждает какой-нибудь народ порвать политическую связь, соединяющую его с другим народом, и занять наравне с остальными державами независимое положение, на которое ему дают право естественные и божеские законы, – то должное уважение к мнению человечества обязывает его изложить (курсив мой – Л. Х.) причины, побуждающие его к отделению». Выражение «должного уважения» не могло заслонить главную цель: колонии объявляли себя отдельным и равным государством и брали в свои руки свой собственный суверенитет[121].

В 1789 году французские депутаты, напротив, были еще не готовы открыто отказаться признавать власть короля. Тем не менее они сделали большой шаг в этом направлении, намеренно ни разу не упомянув его в Декларации прав человека и гражданина: «Представители французского народа, образовав Национальное собрание и полагая, что лишь невежество, забвение прав человека и пренебрежение к ним являются единственными причинами общественных бедствий и пороков правительства, приняли решение изложить в торжественной декларации (курсив мой – Л. Х.) естественные, неотъемлемые и священные права человека». Члены собрания должны были не просто выступать с речами или составлять законы о конкретных вопросах, а сделать больше. Они должны были записать для будущих поколений, что права проистекали не из договора между правителем и гражданами и тем более не из петиции, обращенной к нему, и не из хартии, им дарованной, а из природы самих людей.

Эти акты декларирования были одновременно консервативными и новаторскими. В обоих случаях принимающие декларацию заявляли о том, что они закрепляют существующие и неоспоримые права. Однако таким образом они совершили революцию в понимании суверенитета и создали полностью новую основу для правления. Декларация независимости утверждала, что король Георг III нарушил имевшиеся у колонистов права и его действия давали основания для учреждения независимого правительства: «Если же данная форма правительства становится гибельной для этой цели [обеспечения прав], то народ имеет право изменить или уничтожить ее и учредить новое правительство». Сходным образом французские депутаты заявили, что правами человека пренебрегли, о них забыли, не претендуя никоим образом на то, что они сами их изобрели. Тем не менее декларация предлагала, чтобы «впредь» эти права послужили основой правительства, несмотря на то что в прошлом они ею не были. Даже утверждая, что права уже существовали и они всего лишь защищали их, депутаты создали нечто кардинально новое: правительства, обоснованием которых является обеспечение всеобщих прав.

Провозглашение прав в Америке

Изначально американцы не планировали во что бы то ни стало отделиться от Великобритании. В 1760-х годах никто и представить не мог, что из-за защиты прав они окажутся на совершенно новой территории. В результате изменений в чувствительности идея прав стала более значимой для образованных классов, например в дебатах о пытках и жестоких наказаниях. Однако понятие прав трансформировалось и в ответ на политические обстоятельства. В XVIII веке существовали две версии языка прав: партикуляристская (права, принадлежащие народу или национальной традиции) и универсалистская версия (права человека в целом). Американцы пользовались той или другой или обеими вместе в зависимости от положения дел. Например, в ходе протестов, вызванных Законом о гербовом сборе, американские памфлетисты упирали на тот факт, что у них как у колонистов в составе Британской империи есть свои права, в то время как Декларация независимости 1776 года явно апеллировала к всеобщим правам всех людей. Потом американцы установили свою собственную партикуляристскую традицию в конституции 1787 года и Билле о правах 1791 года. Французы, напротив, почти сразу встали под знамена универсалистской версии, отчасти потому, что она ослабляла партикуляристские и исторические претензии монархии. В ходе дебатов о французской декларации герцог Матье де Монморанси призывал других депутатов «следовать примеру Соединенных Штатов: в западном полушарии они показали выдающийся пример; давайте покажем всему миру, на что способны мы»[122].

До того как американцы и французы приняли свои декларации прав человека, главные последователи универсализма находились в тени великих держав. Возможно, именно их маргинальность позволила горстке голландских, немецких и швейцарских мыслителей стать первыми, кто утверждал, что права универсальны. Еще в 1625 году голландский правовед, кальвинист Гуго Гроций выдвинул понятие прав, применимое ко всему человечеству, а не только к одной стране или правовой традиции. Он определял «естественные права» как права в собственном смысле слова и мыслимые отдельно от воли Бога. Он также предложил, что люди могут использовать свои права – без помощи религии – для установления договорных основ в общественной жизни. Его немецкий последователь Самюэль Пуфендорф, первый профессор естественного права в Гейдельбергском университете, опирался на идеи Гроция в своих трудах по общей истории естественного права, опубликованных в 1678 году. И хотя Пуфендорф критиковал Гроция в некоторых вопросах, тем не менее он способствовал закреплению за Гроцием репутации основоположника универсалистского подхода к пониманию прав[123].

В начале XVIII века эти идеи развивали швейцарские теоретики естественного права. Наиболее влиятельный из них, Жан-Жак Бурламаки, преподавал право в Женеве. Он объединил различные работы по естественном праву XVII века в трактат «Принципы естественного права» (1747). Как и предшественники, Бурламаки почти не наделял понятие универсальных естественных прав специфическим юридическим или политическим содержанием; он видел своей задачей доказать, что они существуют и обязаны своим происхождением разуму и человеческой природе. Бурламаки дополнил понятие естественного права, связав его с тем, что современные шотландские философы называли внутренним моральным чувством (предвосхищая таким образом основные идеи первых глав этой книги). Сразу же переведенный на английский и голландский языки, труд Бурламаки широко использовался в качестве своего рода учебника по естественному праву (natural law) и естественным правам (natural rights) во второй половине XVIII века. В частности, Руссо взял теорию Бурламаки за отправную точку[124].

Книга Бурламаки подстегнула общий интерес к теориям естественного права и естественных прав в Западной Европе и североамериканских колониях. Жан Барбейрак, еще один женевский протестант, издал новый французский перевод главной работы Гроция в 1746 году; до этого он выпустил перевод на французский одной из работ Пуфендорфа о естественном праве. В 1752 году в свет вышла льстивая биография Гроция, написанная французом Жаном Левеском де Бюриньи, в 1754 году она была переведена на английский. В 1754 году Томас Рутерфорт опубликовал свои лекции о Гроции и естественном праве, прочитанные в Кембриджском университете. Также труды Гроция, Пуфендорфа и Бурламаки были хорошо известны американским революционерам, например Джефферсону и Мэдисону, обучавшимся праву[125].

Англичане дали миру двух главных универсалистских мыслителей XVII века: Томаса Гоббса и Джона Локка. В британских североамериканских колониях с их работами были очень хорошо знакомы. В особенности формированию американской политической мысли способствовали работы Локка; вероятно, он повлиял на местные взгляды даже больше, чем на родине. По сравнению с Локком идеи Гоббса оказали на американцев не столь сильное воздействие, поскольку он считал, что естественные права должны быть переданы абсолютной власти, чтобы предотвратить «войну всех против всех». Если Гроций понимал под естественными правами жизнь, тело, свободу, честь (список, который, кажется, должен был поставить под сомнение существование рабства), то Локк определял естественные права как «жизнь, свободу и имущество». Подчеркивая значение собственности – имущества, – Локк не выступал против рабства. Он считал его оправданным, когда речь шла о взятых в плен в справедливой войне. Более того, Локк даже предложил закон, согласно которому «каждый свободный человек Каролины имел абсолютную власть и права на своих рабов-негров»[126].

И все же, несмотря на влияние Гоббса и Локка, в первой половине XVIII века в Англии и, следовательно, в Америке немалая часть, если не большинство дискуссий о естественных правах были сосредоточены на особых исторически обусловленных правах свободнорожденного англичанина, а не на универсальных и единых правах всех людей. В 1750-х годах Уильям Блэкстон объяснял, почему его соотечественники уделяли внимание своим особым, а не универсальным правам: «Они [естественные вольности] прежде были правами всего человечества, унаследованными или приобретенными; однако в большинстве других стран мира они были уничтожены или разрушены, поэтому можно справедливо заявить, что если и остались сегодня какие-либо права, так это права народа Англии». Даже если права когда-то и были всеобщими, – утверждал английский юрист, – только великий английский народ смог их сохранить[127].

Тем не менее с 1760-х годов в британских североамериканских колониях универсалистский подход к правам начал переплетаться с партикуляристским. Например, в «Правах британских колоний, утвержденных и доказанных» (1764) бостонский адвокат Джеймс Отис провозглашал как естественные права колонистов («Природа поместила всех в состояние равенства и абсолютной свободы»), так и их политические и гражданские права в качестве британских граждан: «Каждый британский подданный, рожденный на американском континенте или в любом другом британском владении, по закону Бога и природы, в соответствии с общим правом и актом парламента… имеет право на все естественные, фундаментальные, неотъемлемые и неотделимые права наших соотечественников в Великобритании». Однако для перехода от «прав наших соотечественников в Великобритании» в 1764 году к джефферсоновским «неотчуждаемым правам» «всех людей» в 1776 году нужно было сделать гигантский шаг[128].

Универсалистское направление в понимании прав выросло в 1760-х годах и особенно в 1770-х с увеличением разрыва между североамериканскими колониями и Великобританией. Если колонисты хотели основать новую независимую страну, то они вряд ли могли полагаться только на права свободнорожденных англичан. Иначе им светила реформа, а не независимость. Универсальные права служили лучшим обоснованием, и, следовательно, в 1760–1770-х годах предвыборные проповеди начали по имени цитировать Бурламаки в защиту «прав человечества». Гроций, Пуфендорф и в особенности Локк оказались среди наиболее часто цитируемых авторов политических трудов, а книги Бурламаки все чаще появлялись в частных и публичных библиотеках. Когда в 1774 году британские власти начали сдавать позиции, колонисты посчитали, что находятся в чем-то похожем на естественное состояние, о котором они читали. Бурламаки утверждал: «Идея права и, более того, идея естественного права явно согласуются с природой человека. Следовательно, из самой природы человека, из его конституции и его положения должны мы выводить принципы этой науки». Бурламаки говорил только о природе человека в целом – не о положении американских колонистов или конституции Великобритании, а о положении и конституции всего человечества. Подобное универсалистское мышление позволило колонистам представить разрыв с традицией и британским суверенитетом[129].

Еще до того как Конгресс объявил о независимости, колонисты созывали конвенты штатов, призванные заменить британское правление, поручали своим делегатам требовать независимость, а также начали составлять конституции штатов, зачастую включавшие Билли о правах. Декларация прав Вирджинии, одобренная 12 июня 1776 года, провозглашала, что «все люди по природе являются в равной степени свободными и независимыми и обладают неотъемлемыми правами», которые определяли как «право на жизнь и свободу, на средства приобретения и владения собственностью, а также на стремление к счастью и безопасности и их обретение». Еще важнее то, что Вирджинская декларация содержала список таких конкретных прав, как свобода печати и свобода религиозного вероисповедания; она стала образцом не только для Декларации независимости, но и для Билля о правах, вошедшего в итоге в Конституцию США. К весне 1776 года в американских политических кругах назрело решение объявить независимость и провозгласить универсальные, а не британские права[130].

Таким образом, события 1774–1776 годов временно соединили партикуляристский и универсалистский подходы к правам в мятежных колониях. В ответ на действия Великобритании колонисты могли ссылаться на свои уже существующие права в качестве британских подданных и в то же время заявлять универсальное право на правительство, которое гарантировало бы им как равным неотчуждаемые права. Однако, поскольку последнее отменяло первое, американцы, более решительно устремившись в сторону независимости, почувствовали необходимость заявить о своих правах в качестве составляющей перехода от естественного состояния назад к гражданскому правительству – или от состояния подданства Георгу III вперед к новому республиканскому политическому устройству. Универсалистские права никогда не были бы провозглашены в американских колониях, если бы не революционная ситуация, созданная сопротивлением британскому правлению. Несмотря на то что с важностью провозглашения прав и с тем, какие права должны быть заявлены, соглашались далеко не все, независимость открыла путь к принятию декларации прав[131].

В 1760-х годах более универсалистское понимание прав начинает встречаться даже в Великобритании. Разговоры о правах сошли на нет, стоило стране вернуться к стабильности после революции 1688 года, результатом которой стало принятие Билля о правах. С начала 1700-х до 1750-х число книг со словом «права» в заглавии постепенно уменьшилось. По мере того как в разных странах мира обсуждение естественного права и естественных прав набирало обороты, в 1760-х годах это число снова начало расти и впоследствии продолжило увеличиваться. В длинном памфлете 1768 года, осуждавшем вмешательство аристократии в назначение священнослужителей на должности в Церкви Шотландии, автор апеллирует как к «естественным правам человечества», так и к «естественным и гражданским правам СВОБОДНЫХ БРИТАНЦЕВ». Сходным образом, англиканский проповедник Уильям Додд утверждал, что папизм «противоречит естественным правам ЛЮДЕЙ вообще и АНГЛИЧАН в частности». Тем не менее оппозиционный политик Джон Уилкс всегда употреблял такие выражения, как «ваше право как АНГЛИЧАН, данное вам от рождения», защищая себя на суде в 1760-х годах. «Письма Юниуса», анонимные письма с критикой правительства, выходившие в конце 1760-х – начале 1770-х годов, также оперируют такими словосочетаниями, как «право народа», когда речь идет о правах, соответствующих английским обычаям и законодательству[132].

Война между колонистами и британской короной сделала универсалистский подход более заметным и в самой Британии. Трактат 1776 года, подписанный «M. D.», цитирует слова Блэкстона о том, что колонисты «вспоминают об английских законах, лишь когда они применимы к их собственной ситуации»; следовательно, если министерские «нововведения» нарушают «их исконные права в качестве свободных [английских] граждан», то путы правительства разорваны, и можно ожидать, что колонисты будут осуществлять свои «естественные слова». Ричард Прайс открыто говорил об универсализме в знаменитом памфлете 1776 года «Наблюдения за природой гражданской свободы, принципами правления, справедливостью и политикой войны с Америкой» (Observations on the Nature of Civil Liberty, the Principles of Government, and the Justice and Policy of the War with America). В том же 1776 году этот труд не менее пятнадцати раз переиздавался в Лондоне, а также был выпущен в Дублине, Эдинбурге, Чарлстоне, Нью-Йорке и Филадельфии. Прайс поддерживал колонистов исходя из «общих принципов гражданской свободы», то есть того, «что дают разум, справедливость и права человечества», не ссылаясь на прецедент, статут или хартию (на которых держалась английская свобода в прошлом). Памфлет Прайса был переведен на французский, немецкий и голландский. В декабре 1777 года голландский переводчик Йоан Дерк ван дер Капеллен тот ден Пол отправил Прайсу письмо, в котором подробно рассказал о том, что он также на стороне американцев. Впоследствии его послание было напечатано и получило широкое распространение: «Я считаю американцев храбрыми людьми, которые сдержанно, благочестиво и мужественно защищают свои собственные человеческие права, не потому что их наделила ими законодательная власть Англии, а потому что они получили их от самого Бога»[133].

В Британии памфлет Прайса разжег ожесточенную полемику. Почти сразу в ответ на него появилось порядка тридцати сочинений, обвиняющих Прайса в фальшивом патриотизме, фракционности, предательстве, анархии, подстрекательстве к мятежу и даже в государственной измене. Благодаря памфлету Прайса «естественные права человечества», «права человеческой природы» и в особенности «неотчуждаемые права человеческой природы» стали частью повестки дня в Европе. Как точно заметил один автор, главный вопрос заключался в следующем: «Есть ли у человеческой природы неотъемлемые права, настолько связанные с волей, что они не могут быть отчуждены». По его словам, утверждения о том, что «существуют определенные права человеческой природы, которые являются неотчуждаемыми», – это всего лишь софизм. От них нужно отказаться – нужно «перестать руководствоваться собственной волей», – чтобы войти в гражданское состояние. Как показывает полемика, значение естественных прав, гражданская свобода и демократия теперь занимали лучшие политические умы Британии[134].

Различие между естественной и гражданской свободой, выдвинутое оппонентами Прайса, служит напоминанием о том, что акцент на естественных правах породил свою собственную контртрадицию, которая сохраняется до сих пор. Подобно естественным правам, возникшим в противовес правительствам, воспринимавшимся как деспотичные, контртрадиция также была ответной реакцией, согласно которой естественные права были либо выдумкой, либо никогда не были неотчуждаемыми (и соответственно не имели особого значения). Гоббс уже в середине XVII века заявлял, что от естественных прав необходимо отказаться (и, следовательно, они не являются неотчуждаемыми), чтобы установить организованное гражданское общество. Роберт Филмер, английский сторонник патриархальной власти, открыто выступил против Гроция и объявил учение о «естественной свободе» «абсурдом». В своей работе «Патриархия» 1680 года он снова подверг критике понятие естественного равенства и свободы человечества, говоря, что все люди рождаются подданными своих родителей; единственное естественное право, по мнению Филмера, принадлежит королевской власти, источником которой является первоначальный уклад патриархальной власти и которая подтверждена десятью заповедями[135].

В долгосрочной перспективе более весомой оказалась точка зрения Иеремии Бентама, утверждавшего, что только позитивное (действующее, а не идеальное или естественное) право имеет значение. В 1775 году задолго до того, как он прославился в качестве основателя утилитаризма, Бентам написал критический разбор «Комментариев к английским законам» Блэкстона. В нем он разгромил концепцию естественного права: «Не существует такой вещи, как „предписания“, ничего, что „приказывает“ человеку совершать действия, якобы предписываемые мнимым законом Природы. Если кому-то таковые известны, пусть они произведут их. Если бы их можно было произвести, нам бы не пришлось распутывать этот узел и „открывать“ их, как настаивает наш автор [Блэкстон], с помощью разума».

Бентам отрицал, что идея естественного права присуща человеку с рождения и поддается обнаружению посредством разума. Таким образом, он, в сущности, отвергал всю традицию естественного права, а с ней вместе и естественные права. Принцип полезности («наивысшее счастье для максимально большего числа людей» – идея, которую он позаимствовал у Беккариа), как он заявлял позднее, служит лучшей мерой добра и зла. Только расчеты, базирующиеся на фактах, а не суждения, базирующиеся на аргументах, могут обеспечить основу права. С учетом этой позиции последующая критика французской Декларации прав человека и гражданина уже не кажется столь удивительной. Рассмотрев Декларацию статью за статьей, он категорически отверг идею естественных прав. «Естественные права – это просто чепуха; естественные и неотъемлемые права – это риторическая, возвышенная чепуха, чепуха на ходулях»[136].

Несмотря на критику, после 1760-х годов обсуждение прав набирало обороты. О «естественных правах», к которым теперь добавились «права всех людей», «права человечества» и «права человека», стали говорить очень часто. С ростом их политического потенциала в результате американских конфликтов 1760-х и 1770-х годов, обсуждение универсальных прав переместилось обратно через Атлантику в Великобританию, Голландскую республику и Францию. Например, в 1768 году французский экономист и сторонник реформ Пьер-Самюэль Дюпон де Немур, предложил собственное определение «прав каждого человека». В его списке значилась свобода выбирать род занятий, свободная торговля, народное просвещение и пропорциональное налогообложение. В 1776 году Дюпон вызвался посетить американские колонии и сообщать о происходящих событиях французскому правительству (но никто не воспользовался этим предложением). Позднее Дюпон стал близким другом Джефферсона и в 1789 году был избран депутатом в Генеральные Штаты от третьего сословия[137].

Вероятно, Декларация независимости не была настолько «почти забытой», как недавно написала о ней Полин Майер, тем не менее после 1776 года универсалистская идиома прав, в сущности, вернулась обратно в Европу – туда, где она возникла. Новые правительства штатов в США начали принимать свои собственные билли о правах еще в 1776 году, однако в Статьях Конфедерации 1777 года билля о правах не было, и в Конституцию 1787 года он также не вошел. Билль о правах стал ее частью, после того как в 1791 году были ратифицированы первые десять поправок к Конституции. Этот документ имел весьма партикуляристский характер: он защищал американских граждан от притязаний федерального правительства. Для сравнения, Декларация независимости и Декларация прав Вирджинии 1776 года содержали более универсалистские заявления. К 1780-м годам права в Америке отошли на второй план, уступив строительству новой национальной институциональной структуры. В результате французская Декларация прав человека и гражданина 1789 года, по сути, опередила американский Билль о правах и сразу же привлекла международное внимание[138].

Провозглашение прав во Франции

Несмотря на то что в 1780-х годах американцы отвернулись от универсализма, их пример придал «правам человека» мощный импульс. Собственно, без американского опыта права человека могли бы так и остаться на бумаге. Вызвав всеобщий интерес к «правам человека» в начале 1760-х, через некоторое время сам Руссо в них разочаровался. В написанном в январе 1769 года длинном письме о религиозных убеждениях Руссо ополчился против чрезмерного использования «этого прекрасного слова „человечность“». Умудренные жизнью люди, «наименее человечные из людей», прибегали к нему столь часто, что оно «стало бессодержательным, даже смешным». Человечность должна была запечатлеться в сердцах людей, утверждал Руссо, а не только на страницах книг. Создатель фразы «права человека» ушел из жизни, не увидев истинных последствий американской независимости; он умер в 1778 году, когда Франция встала на сторону Америки в борьбе с Великобританией. Хотя Руссо знал о Бенджамине Франклине, который стал во Франции настоящей знаменитостью, прибыв туда в 1776 году в качестве посланника мятежных колонистов, и однажды защищал право американцев отстаивать свои свободы, даже если они были «неясны или неизвестны», американские дела его мало интересовали[139].

Несмотря на презрительное отношение Руссо, человечность и права человека продолжили упоминать и дальше, но они, вероятно, так и не возымели бы действия, если бы события в Америке не придали им особую значимость. Между 1776 и 1783 годами девять французских переводов Декларации независимости и по меньшей мере пять французских переводов конституций и биллей о правах различных штатов указали на конкретное применение учений о правах и помогли сформировать представление о том, что французское правительство также может быть установлено на новых основаниях. Несмотря на то что некоторым французским реформаторам нравилась конституционная монархия английского образца, а Кондорсе, к примеру, выразил недовольство «аристократическим духом» новой американской Конституции, многих восхитила способность американцев освободиться от тяжкого гнета прошлого и учредить самоуправление[140].

Американские прецеденты стали тем более убедительными, когда Франция сама оказалась в чрезвычайном положении. В 1788 году, будучи на пороге банкротства, в большой степени из-за поддержки американской войны за независимость, Людовик XVI согласился созвать Генеральные Штаты, которые последний раз заседали в 1614 году. Стоило начаться выборам делегатов, как послышался ропот тех, кто желал принятия декларации. В январе 1789 года друг Джефферсона Лафайет подготовил проект декларации, а в течение нескольких следующих недель Кондорсе без лишнего шума разработал свой собственный. Король попросил духовенство (первое сословие), дворян (второе сословие) и обычных людей (третье сословие) не только избрать делегатов, но и составить списки наказов. Ряд списков, подготовленных в феврале, марте и апреле 1789 года, упоминали «неотчуждаемые права человека», «неотъемлемые права свободных людей», «права и достоинство человека и гражданина» или «права просвещенных и свободных людей», однако «права человека» встречались чаще. Язык прав быстро распространялся в условиях растущего кризиса[141].

Некоторые наказы – чаще от дворян, чем от духовенства или третьего сословия, – прямо требовали принятия декларации прав (обычно в них же говорилось и о необходимости новой конституции). Представители дворянского сословия сенешальства Безье на юге страны, например, просили, чтобы «общее собрание в качестве истинной подготовительной задачи поставило бы перед собой обсуждение, разработку и декларирование прав человека и гражданина». Представители третьего сословия из округа, расположенного за пределами Парижа, назвали второй раздел «Декларация прав» и перечислили эти права по списку. Практически во всех наказах содержались требования специфических прав в той или иной форме: свободы прессы, свободы вероисповедания в нескольких случаях, равенства в распределении налогов, равенства перед законом, защиты от неправомерного ареста и тому подобное[142].

Делегаты прибыли со своими наказами к официальному открытию Генеральных Штатов 5 мая 1789 года. После нескольких недель тщетных дебатов касательно процедурных вопросов 17 июня депутаты третьего сословия единогласно объявили себя членами Национального собрания и выразили намерение представлять всю нацию целиком, а не только свое «сословие». Вскоре к ним присоединилось большое число депутатов от духовенства, а спустя некоторое время дворяне также поняли, что у них не осталось выбора: нужно было либо присоединяться, либо уходить. 19 июня в разгар всех этих дебатов один из депутатов потребовал, чтобы новое собрание незамедлительно приступило к «великому делу декларации прав», на которое их уполномочили избиратели; эта идея, хотя и была далеко не самой популярной, тем не менее витала в воздухе. 6 июля был образован Конституционный комитет, а 9 июля комитет объявил Национальному собранию, что он начнет свою работу с «декларации естественных и неотъемлемых прав человека», обозначенных по итогам заседания «декларацией прав человека»[143].

Томас Джефферсон, находившийся тогда в Париже, 11 июля отправил в Англию Томасу Пейну захватывающий отчет о происходящих событиях. Пейн был автором «Здравого смысла», самого важного памфлета движения за американскую независимость. По словам Джефферсона, депутаты Национального собрания «свергли старое правительство и теперь взялись за учреждение нового с самого основания». Депутаты сочли, что в первую очередь начинать следует с составления «Декларации естественных и неотъемлемых прав человека», писал Джефферсон, используя те же самые термины, что и Конституционный комитет. Джефферсон тесно общался с Лафайетом, в тот день зачитавшим собранию свой проект декларации. Несколько других видных депутатов ринулись сдавать в печать собственные версии. Терминология варьировалась: «права человека в обществе», «права французского гражданина» или просто «права», однако чаще всего в заглавии встречалось словосочетание «права человека»[144].

14 июля, через три дня после письма Джефферсона Пейну, толпы народа, вооружившись, взяли штурмом Бастилию и захватили другие символы королевской власти. Король приказал ввести в Париж многотысячные войска, из-за чего многие депутаты опасались контрреволюционного переворота. Король вывел войска, однако вопрос с декларацией остался нерешенным. В конце июля – начале августа депутаты по-прежнему обсуждали, нужна ли декларация, должна ли с нее начинаться конституция и нужно ли сопроводить ее декларацией обязанностей гражданина. Расхождение во мнениях относительно необходимости декларации отражало принципиальные разногласия по поводу развития событий. Если монархия нуждалась лишь в небольшой корректировке, тогда особой нужды в декларации «прав человека» не было. Тем же, кто, как и Джефферсон, считал, что правительство нужно перестраивать и создавать с нуля, декларация прав была чрезвычайна важна.

Наконец, 4 августа собрание проголосовало за составление декларации прав без обязанностей. Ни тогда, ни потом никто так толком и не объяснил, каким образом общее мнение в итоге склонилось в сторону такого проекта декларации, в большой степени потому что депутаты настолько погрязли в сиюминутных дрязгах, что не поняли, насколько значимым было каждое их решение. В результате их письма и вышедшие позднее мемуары описывают эту перемену мнений исключительно туманно. Мы знаем, что большинство пришло к убеждению о необходимости целиком и полностью нового фундамента власти. Права человека содержали в себе принципы альтернативного подхода к правлению. Как и американцы до них, французы провозгласили права отчасти из-за нарастающих разногласий с существующей властью. 18 августа эту параллель отметил депутат Рабо Сент-Этьен: «подобно американцам, мы хотим преобразовать себя, и поэтому декларация прав критически необходима»[145].

В середине августа обсуждения оживились, несмотря на то что некоторые депутаты в открытую высмеивали этот «метафизический спор». Столкнувшись с обескураживающим разнообразием альтернатив, Национальное собрание решило рассмотреть компромиссный вариант, составленный по большей части анонимным подкомитетом из сорока членов. В условиях неопределенности и тревоги за будущее депутаты посвятили шесть дней напряженным дебатам (20–24 августа, 26 августа). Они одобрили семнадцать исправленных статей из двадцати четырех предложенных (в Соединенных Штатах отдельные штаты ратифицировали только десять из первых двенадцати поправок к Конституции). Измученное обсуждением статей и поправок, 27 августа собрание решило продолжить дебаты только после того, как будет разработана новая конституция. Но к этому вопросу они так и не вернулись. Именно таким несколько сомнительным способом Декларация прав человека и гражданина и приняла свою окончательную форму[146].

Французские депутаты провозгласили, что все люди, а не только французы, «рождаются и остаются свободными и равными в правах» (Статья 1). К «естественным и неотъемлемым правам человека» были отнесены «свобода, собственность, безопасность и сопротивление угнетению» (Статья 2). Конкретно это означает, что любое ограничение прав должно быть установлено законом (Статья 4). «Все граждане» имели право принимать участие в создании закона, перед которым все равны (Статья 6), давать согласие на взимание налогов (Статья 14), которые должны распределяться равномерно сообразно платежеспособности (Статья 13). Вдобавок, Декларация запрещала «основанные на произволе приказы» (Статья 7), необязательные наказания (Статья 8) и законную презумпцию вины (Статья 9), ничем не оправданное присвоение государством имущества (Статья 17). В очень туманных выражениях она утверждала, что «никто не должен быть притесняем за свои взгляды, даже религиозные» (Статья 10) и в то же время горячо отстаивала свободу прессы (Статья 11).

Таким образом, французские депутаты постарались включить в один документ как правовые средства защиты индивидуальных прав, так и новые основания легитимности правления. Суверенитет опирается исключительно на нацию (Статья 3), и «общество» имело право требовать ответа у каждого должностного лица (Статья 15). В тексте Декларации не упоминались король, французская традиция, история, обычаи и католическая церковь. Права были провозглашены «перед лицом и под покровительством Верховного существа», но даже будучи «священными», они не имели источником сверхъестественное начало. Джефферсон чувствовал необходимость заявить, что все люди были «одарены [правами] своим Создателем»; тогда как по версии французов, своим происхождением права были обязаны вполне мирским источникам – природе, разуму и обществу. В ходе дебатов Матье де Монмаранси утверждал, что «права человека в обществе вечные» и «для их признания официальное одобрение не требуется». Нельзя было бросить старому порядку в Европе более решительный вызов[147].

Ни в одной из статей декларации не прописывались права каких-то конкретных групп населения. «Людям», «человеку», «каждому человеку», «всем гражданам», «каждому гражданину», «обществу» здесь противопоставлены «никакие учреждения», «ни один индивид», «никто». В буквальном смысле все или ничего. В декларации не фигурируют классы, религия и пол. Несмотря на то что отсутствие конкретики в скором времени создаст проблемы, не стоит удивляться универсальному характеру заявлений. Изначально Конституционный комитет брался подготовить четыре различных документа о правах: 1) декларацию прав человека, 2) прав нации, 3) прав короля и 4) прав граждан при французском правительстве. Принятый в результате документ объединил в себе первый, второй и четвертый документы без условий предоставления гражданства. Прежде чем перейти к деталям (права короля и условия получения гражданства), депутаты постарались определить общие принципы всякого правления. В этом смысле показательна Статья 2: «Цель всякого политического союза – обеспечение естественных и неотъемлемых прав человека». Депутаты хотели выстроить основу любого политического союза – не монархии, не французского правительства, а любого политического союза. В скором времени им пришлось взяться и за правительство Франции[148].

Акт декларирования не разрешил все проблемы. На самом деле, он еще больше подчеркнул актуальность некоторых вопросов – о правах тех, кто не имел собственности, или правах религиозных меньшинств – и поставил новые вопросы о правах групп, ранее не обладавших политическим положением в обществе, например рабов или женщин (эти вопросы будут рассмотрены в следующей главе). Вероятно, оппоненты декларации чувствовали, что акт декларирования как таковой активизирует все население. Декларирование не только проясняло статьи доктрины; провозгласив права, депутаты тем самым захватили суверенитет. В результате акт декларирования открыл новое ранее невообразимое пространство для политических дебатов: если нация суверенна, какова тогда роль короля и кто лучше всех представляет нацию? Если права служат основой легитимности, то что оправдывает ограничение в них людей определенного возраста, пола, расы, вероисповедания или финансового положения? Какое-то время язык прав человека созревал в новых культурных практиках индивидуальной автономии и физической неприкосновенности, но затем во времена восстаний и революций он внезапно расцвел пышным цветом. Кто мог или должен был контролировать его воздействие?

Провозглашение прав также имело последствия и за пределами Франции. Декларация прав человека и гражданина трансформировала язык каждого практически в одночасье. Особенно отчетливо эти изменения можно проследить по сочинениям и речам Ричарда Прайса, британского проповедника-диссентера, который разжег ожесточенную полемику своими высказываниями о «правах человечества» в поддержку американских колонистов в 1776 году. Еще одно его произведение 1784 года «Наблюдения о важности американской революции» развивало те же идеи; в нем Р. Прайс сравнивал движение за американскую независимость с возникновением христианства и предсказывал, что оно «повсеместно распространит принципы гуманизма» (невзирая на рабство, которое он резко осуждал). В своей проповеди в ноябре 1789 года Прайс поддержал новую французскую терминологию: «Я дожил до тех времен, когда права людей понимают лучше, чем когда-либо, а нации жаждут свободы, о которой, казалось бы, утратили всякое представление… Получив свою выгоду от одной революции [1688 года], мне посчастливилось стать свидетелем двух других революций [американской и французской], одинаково славных»[149].

Направленный против Прайса памфлет Эдмунда Бёрка «Размышления о революции во Франции» (1790) в свою очередь вызвал шквал обсуждений прав человека на разных языках. Бёрк утверждал, что «победоносная империя просвещения и разума» не может служить достойной основой успешного правления, которое должно уходить корнями в давно устоявшиеся народные традиции. В обвинительном акте, посвященном новым французским принципам, Бёрк особенно жестко громил декларацию. Его слова разозлили Томаса Пейна, парировавшего пресловутый пассаж в трактате 1791 года «Права человека: Ответ на памфлет мистера Бёрка, направленный против Французской революции».

«Мистер Бёрк обрушивается с обычной руганью, – писал Пейн, – на Декларацию прав человека… Он именует эту декларацию „гнусным и грязным листком о правах человека“. Значит ли это, что мистер Бёрк намерен отрицать наличие у человека каких-либо прав? Если так, то он, должно быть, хочет сказать, что таких прав нигде нет и что сам он их также не имеет; ибо что еще существует на свете, кроме человека?» Несмотря на то что ответ Мэри Уолстонкрафт «Защита прав человека, в письме к достопочтенному Эдмунду Бёрку»; в ответ на его «Размышления о революции во Франции» вышел раньше, в 1790 году, трактат Пейна оказал мгновенное и еще более колоссальное воздействие, отчасти потому, что он, воспользовавшись случаем, выступил с критикой всех форм наследственной монархии, включая английскую. Только за первый год публикации его произведение переиздавали в Англии несколько раз[150].

В результате после 1789 года использование языка прав резко выросло. Об этом свидетельствует количество английских заголовков со словом «права»: в 1790-х оно выросло в четыре раза (418) по сравнению с 1780-ми (95) или любым предыдущим десятилетием XVIII века. Нечто похожее произошло и в голландском; словосочетание rechten van den mensch (права человека) впервые появилось в 1791 году благодаря переводу трактата Пейна и далее в 1790-х годах употреблялось очень часто. Вскоре в немецкоязычных землях распространились Rechten des menschen. Есть некая ирония в том, что из-за полемики между англоязычными авторами о французских «правах человека» узнали читатели в самых разных странах. Эффект оказался сильнее, чем после 1776 года, поскольку у французов существовала монархия, так же как и у большинства других европейских народов, но они тем не менее никогда не отказывались от языка универсализма. Сочинения, вдохновленные Французской революцией, также придали мощный импульс американской дискуссии о правах; последователи Джефферсона постоянно апеллировали к «правам человека», но федералисты презрительно отвергали язык, связанный с «демократическими перегибами» или угрозами существующей власти. Такие споры способствовали распространению языка прав человека во всем западном мире[151].

Отмена пыток и жестоких наказаний

Через полтора месяца после принятия Декларации прав человека и гражданина и еще до того, как были определены избирательные цензы, французские депутаты в качестве временных мер по реформированию уголовного судопроизводства отменили все виды судебных пыток. 10 сентября 1789 года городской совет Парижа направил официальную петицию Национальному собранию во имя «разума и человеколюбия», призвав к незамедлительным судебным реформам, которые бы одновременно «спасли невинных» и позволили «лучше устанавливать доказательства преступления и с большей определенностью осуждать виновных». Просьба городского совета была продиктована большим количеством арестов, произведенных Национальной гвардией под командованием маркиза Лафайета за несколько недель массовых волнений после 14 июля. Будет ли привычная секретность судебных разбирательств потворствовать манипуляциям и уловкам врагов Революции? В ответ Национальное собрание обязало Комитет семи разработать наиболее неотложные реформы не только для Парижа, но и для всей страны в целом. 5 октября под давлением толпы, отправившейся в Версаль, Людовик XVI наконец официально одобрил Декларацию прав человека и гражданина. 6 октября возмущенный народ заставил короля с семьей вернуться из Версаля в Париж. 8–9 октября в разгар возобновившихся беспорядков Национальное собрание приняло декрет, предложенный комитетом. В то же время депутаты проголосовали за то, чтобы переехать вслед за королем в Париж[152].

В Декларации прав человека и гражданина были изложены только общие принципы справедливости: закон един для всех; запрещены произвольные тюремные заключения или наказания, если только они не «строго и бесспорно необходимые»; каждый считается невиновным, пока его вина не установлена. Декрет от 8–9 октября 1789 года начинался со ссылки на декларацию: «Национальное собрание, считающее, что одним из главных признанных им прав человека является право пользоваться при обвинении в уголовном правонарушении полной свободой и безопасностью, которые можно примирить с интересами общества, требующего наказания за преступления…» Далее в нем уточнялись процедурные вопросы, прописанные главным образом для того, чтобы гарантировать общественности открытость. Вызванный недоверием к действующей судебной системе, декрет требовал избрания в каждом округе особых поверенных для помощи в уголовных делах, в том числе для наблюдения за сбором доказательств и свидетельских показаний. Он обеспечивал защите доступ ко всем собранным материалам и публичный характер судебного разбирательства, воплощая таким образом в жизнь один из самых заветных принципов Беккариа.

Самая короткая из двадцати статей декрета, Статья 24, представляет для нас наибольший интерес. Она отменяла все формы пыток, а также использование низкой унизительной скамеечки (sellette), на которую сажали подсудимого для финального допроса. Людовик XVI ранее отменил «подготовительный допрос», то есть использование пыток для получения признательных показаний, однако он лишь временно запретил использование «предварительного допроса» – пыток для выяснения имен сообщников. Королевское правительство упразднило sellette в мае 1788 года, но, поскольку это случилось не так давно, депутаты чувствовали необходимость прояснить свою позицию по данному вопросу. Скамейка служила для унижения и оскорбления человеческого достоинства в том виде, который депутаты теперь считали неприемлемым. Депутат, представлявший закон комитету, приберег свои аргументы в пользу отмены пыток на конец, чтобы подчеркнуть их символическую важность. С самого начала он повторял своим коллегам, что «нельзя оставлять в нынешнем кодексе пятна, возмущающие человечество; нужно, чтобы они исчезли немедленно». Дойдя до темы пыток, он разве что не плакал:

Мы верим, что наш долг перед человечеством состоит в том, чтобы поделиться с вами последним наблюдением. Король уже упразднил во Франции абсурдно жестокую практику с помощью пыток вырывать у подсудимых признания в преступлениях… но он оставил вам славу завершения этого великого деяния разума и справедливости. В нашем кодексе предварительные пытки… [чудовищные в своей жестокости изощренные приемы] по-прежнему используются для получения откровений сообщников. Посмотрите на этот пережиток варварства, неужели ваши сердца не велят вам изжить его? Какое прекрасное, трогательное зрелище предстанет перед вселенной: король и народ, соединенные неразрывными узами взаимной любви, с рвением соревнуются за совершенство законов и стараются превзойти друг друга в возведении памятников справедливости, свободе и человеколюбию.

Вслед за провозглашением прав пытки были полностью и бесповоротно отменены. 10 сентября городской комитет Парижа не ставил перед собой задачу отменить пытки, но депутаты не могли упустить представившуюся им возможность заявить о ней как о ключевом событии первого пересмотра уголовного кодекса[153].

Когда больше чем через полтора года пришло время завершать исправление уголовного кодекса, депутат, которому было поручено представить реформу, использовал все понятия, ставшие известными в ходе кампаний против пыток и жестоких наказаний. 23 мая 1791 года Луи-Мишель Лепелетье де Сен-Фаржо, в прошлом судья в парламенте Парижа, поднялся на трибуну, чтобы обосновать работу Комитета по уголовному праву (преемник Комитета семи, назначенного в сентябре 1789 года). Он осудил «зверские пытки, которые можно представить во времена варваров, но тем не менее дошедшие до эпохи Просвещения», несоразмерность преступлений и наказаний (одна из основных претензий Беккариа) и в целом «нелепую свирепость» прошлых законов. В основу нового уголовного кодекса были положены «принципы человеколюбия», и в дальнейшем он будет опираться на реабилитацию посредством труда, а не на жертвенное воздаяние через боль[154].

Кампании против пыток и жестоких наказаний прошли настолько успешно, что в новом уголовном кодексе комитет поместил раздел о наказаниях до раздела о преступлениях. С преступлениями имеют дело все общества, но именно наказания отражают подлинную природу политического устройства. Комитет предложил провести полную ревизию уголовно-исполнительной системы, чтобы претворить в жизнь новые гражданские ценности: во имя равенства всех будут судить в одних и тех же судах по одним и тем же законам и подвергнут одним и тем же наказаниям. Лишение свободы станет значимым преступлением, то есть отправку в море на галеры и ссылку заменят тюремным заключением и исправительными работами. Соотечественники преступника не поймут, в чем смысл наказания, если того просто сошлют подальше от людей. Более того, члены комитета ратовали за отмену смертной казни для всех, кроме государственных преступников, хотя и знали, что их предложение воспримут в штыки. Депутаты проголосовали за то, чтобы вернуть смертную казнь за несколько правонарушений, хотя и исключили из этого списка все религиозные преступления, например еретичество, святотатство и колдовство. (Содомия, ранее каравшаяся смертью, больше не считалась преступлением.) Смертную казнь теперь должны были исполнять только через обезглавливание, которое ранее применялось исключительно к аристократам. С помощью гильотины, которую стали использовать в апреле 1792 года, казнь проходила максимально безболезненно. Колесование, сжигание у позорного столба, «пытки, сопровождавшие смертную казнь», должны были исчезнуть – «все эти юридические ужасы ненавистны человечеству и общественному мнению, – утверждал Лепелетье. – Эти жестокие зрелища приводят общественную мораль в упадок и недостойны гуманного и просвещенного века»[155].

С реабилитацией и возвращением преступника в общество в качестве главных целей физические увечья и клеймение стали неприемлемы. Лепелетье тем не менее уделил некоторое время вопросу клеймения: как общество сможет защитить себя от осужденных без постоянного обозначения их статуса? В результате он сделал вывод, что при новом порядке проходимцы и преступники не смогут оставаться незамеченными, так как муниципалитеты будут вести строгий поименный учет всех жителей. Клеймо на теле помешает им снова интегрироваться в обществе. В этом вопросе, как и в вопросе боли в целом, депутатам пришлось искать баланс между двумя сторонами; предполагалось, что наказание должно служить одновременно сдерживающим фактором и в то же время заново адаптировать к жизни в обществе. Наказание не могло быть унижающим настолько, чтобы осужденный потом не смог снова влиться в обычную жизнь среди людей. Как результат, несмотря на то что уголовный кодекс предписывал наряду с другими видами наказаний выставлять преступников у позорного столба в публичном месте, время пребывания у столба, иногда в кандалах, было ограничено (тремя днями максимум), в зависимости от тяжести преступления.

Депутаты также хотели избавиться от религиозной подоплеки наказания. Они упразднили формальный акт раскаяния (amende honorable), во время которого осужденный, в одной рубашке с веревкой вокруг шеи и с факелом в руке, шел к двери церкви и просил прощения у Бога, короля и юстиции. Вместо этого комитет предложил наказание, основанное на утрате прав и названное «гражданской деградацией», которая могла быть наказанием сама по себе или сопровождать тюремное заключение. Лепелетье подробно описал его процедуру. Осужденного препровождали в публичное место, где служащий уголовного суда зачитывал вслух следующие слова: «Ваша страна обвинила вас в совершении постыдного поступка. Закон и суд лишают вас статуса французского гражданина». Затем на осужденного надевали железный ошейник, и так он стоял на всеобщем обозрении в течение двух часов. На груди у него помещалась табличка, содержавшая его имя, преступление и вынесенный приговор. Однако с женщинами, иностранцами и рецидивистами возникла проблема: как могли они потерять избирательные права или права занимать должность, когда у них таких прав не было? Это расхождение оговаривала Статья 32: в случае, если «гражданской деградации» должны подвергнуться женщины, иностранцы или рецидивисты, они приговариваются к ношению железного ошейника в течение двух часов и надписи, аналогичной той, которую носят мужчины, но служащий не должен зачитывать фразу относительно утраты ими статуса «активного гражданина»[156].

Возможно, «гражданская деградация» звучит стереотипно, однако она указывает на переориентацию не только уголовного кодекса, но и всей политической системы в целом. Осужденный теперь считался гражданином, а не подданным; следовательно, его или ее (женщины были «пассивными гражданами») нельзя было заставить терпеть пытки, чрезмерно суровые или позорящие наказания. Представляя реформу уголовного кодекса, Лепелетье проводил различие между двумя видами наказаний: телесными (тюрьма, смертная казнь) и позорящими. Все наказания были в той или иной мере призваны устыдить и принизить человеческое достоинство, как утверждал сам Лепелетье. Тем не менее депутаты хотели ограничить использование позорящих наказаний. Они сохранили выставление у позорного столба и железный ошейник, но убрали акт раскаяния, судебное порицание, деревянные колодки для ног и позорный столб с отверстиями для головы и рук; также больше нельзя было волочить трупы по земле на плетеной решетке или объявить дело против обвиняемого открытым на неопределенный срок (подразумевая таким образом его виновность). «Мы предлагаем вам, – сказал Лепелетье, – принять этот принцип [позорящего наказания], но при этом меньше умножать вариации, которые, дробя его, ослабляют благотворную и ужасную мысль: общество и законы объявляют анафему любому, кто осквернил себя преступлением». Посрамить преступника можно было от имени общества и законов, а не религии и короля[157].

В качестве еще одной меры, ознаменовавшей фундаментальную перестройку, депутаты решили, что новые позорящие наказания относятся непосредственно к преступнику и не затрагивают его или ее семью. Что касается традиционных позорящих наказаний, членам семьи осужденного также приходилось расплачиваться за содеянное. Они не могли купить или занимать государственную должность, в некоторых случаях их имущество конфисковывали и общество считало их обесчещенными. В 1784 году молодой юрист Пьер-Луи Лакретелль получил премию Академии Меца за эссе о том, что бесчестие позорящих наказаний не должно распространяться на родственников. Второй приз достался молодому юристу из Арраса с последующей незаурядной судьбой – Максимилиану Робеспьеру, который придерживался того же мнения.

Внимание к позорящим наказаниям отражает трудно уловимый, но знаменательный сдвиг в идее чести: с появлением понятия права человека традиционное понимание чести стало подвергаться критике. При монархии честь считалась самым важным личным качеством; в самом деле, Монтескье в сочинении «О духе законов» (1748) утверждал, что честь была движущим принципом монархического образа правления. Многие думали, что честь – это удел аристократов. В эссе о позорящих наказаниях Робеспьер установил связь между практикой посрамления всей семьи в целом и изъянами в понятии чести как таковом:

Если принять во внимание природу этой чести, которая изобилует капризами, склонна к чрезмерной утонченности, благоговеет лишь перед внешним блеском вещей, а не их подлинным значением, оценивает людей по побрякушкам и чуждым им титулам, а не по личным качествам, становится понятно, как она [честь] могла пойти по пути презрения, отказавшись от тех, кто дорожит злодеем, наказанным обществом.

Однако Робеспьер воспротивился тому, чтобы смерть через обезглавливание (которая считалась более «благородной») оставалась исключительно привилегией знати. Хотел ли он, чтобы все люди были одинаково благородными или собирался вообще поставить крест на чести?[158]

Тем не менее понятие чести претерпевало изменения еще до 1780-х годов. «Честь», согласно словарю Французской академии (издание 1762 года), означает «добродетель, честность». Однако «в том, что касается женщин, честь означает целомудрие и скромность». Все чаще во второй половине XVIII века разница в определении чести отделяла мужчин от женщин больше, чем аристократов от простонародья. Для мужчин честь становилась связующим звеном с добродетелью – качеством, которое у Монтескье ассоциировалось с республикой; все граждане благородны, если они добродетельны. Согласно новому разделению, честь имела отношение к поступкам, а не рождению. Различие между мужчинами и женщинами распространялось не только на честь, но и на вопросы гражданства и наказаний. Женская честь (и добродетель) была негласной и домашней; мужская – публичной. Наказанием можно было унизить достоинство как женщин, так и мужчин, но только последние теряли при этом имевшиеся у них политические права. В наказаниях, как и в правах, аристократы и простолюдины теперь стали равны, а мужчины и женщины – нет[159].

Размывание понятия чести не прошло незамеченным. В 1794 году писатель Себастьен-Рош Николя Шамфор, один из членов Французской академии, высмеял эти изменения:

Всеми признано, что наш век поставил каждое слово на его место, что, отринув схоластические, диалектические и метафизические ухищрения, он вернулся к простоте и правде в вопросах естественной истории, нравственности и политики. Ограничимся областью нравственности и возьмем, к примеру, слово честь, в котором, как все мы чувствуем, заключено немало сложных, метафизических представлений. Наш век уразумел, до чего это неудобно, и, чтобы достичь простоты, чтобы пресечь злоупотребление словами, решил считать безусловно честным человеком всякого, кто не был наказан правосудием. Некогда слово честь было источником недоразумений и споров; теперь оно ясней ясного. Надо только узнать – ставили человека к позорному столбу или нет, а ведь это обстоятельство простое, очевидное, его легко проверить, справившись в судебных реестрах. Такой-то у позорного столба не стоял значит, он человек чести и может претендовать на что угодно, скажем, на государственную должность и т. д., может состоять членом любой корпорации, академии, парламента. Всякому понятно, как много ссор и споров предотвращено такой точностью и ясностью и насколько проще и удобнее стало поэтому жить!

У Шамфора были собственные причины серьезно относиться к чести. Будучи незаконнорожденным ребенком, не знавшим своих родителей, Шамфор сделал литературную карьеру и стал личным секретарем сестры Людовика XVI. Он покончил с собой в разгар Террора некоторое время спустя после написания этих слов. Во время революции он первым раскритиковал престижную Французскую академию, принявшую его в свои ряды в 1781 году, а затем пожалел об этом и встал на ее защиту. При монархии для писателя быть принятым в члены Французской академии значило удостоиться самой высокой чести и оценки его заслуг. Академию упразднили в 1793 году и возродили при Наполеоне. Шамфор уловил не только масштаб изменений в понимании чести – то есть проблематичность поддержания социальных различий в мире, где их стремятся нивелировать, – но и то, что они касаются и нового уголовного кодекса. Позорный столб стал наименьшим общим знаменателем потери чести[160].

Новый уголовный кодекс стал одним из многих результатов принятия Декларации прав человека и гражданина. Депутаты ответили на призыв герцога Монмаранси «показать выдающийся пример», подготовив Декларацию прав, и в течение нескольких недель после ее принятия увидели, насколько непредсказуемыми могут быть последствия такого примера. «Акт заявления, сообщения, изложения или объявления, сделанный открыто, прямо или официально», который подразумевался под декларацией, обладал своей собственной логикой. Однажды заявленные открыто права поднимали новые вопросы – вопросы, которые раньше не ставились и не могли быть поставлены. Декларация оказалась только первым шагом очень сложного и насыщенного процесса, который продолжается и по сей день.

Глава 4. «Этому не будет ни конца ни края». Результаты принятия декларации

Перед Рождеством 1789 года депутаты Национального собрания Франции вели необычный спор. Он начался 21 декабря, когда один из них поднял вопрос об избирательных правах для людей, не принадлежащих к католическому вероисповеданию. «Вы признали, что все люди рождаются и остаются свободными и равными в правах, – напомнил он коллегам. – Вы признали, что никого нельзя притеснять за его религиозные взгляды». Среди присутствующих здесь депутатов, заметил он, немало протестантов. Собрание должно безотлагательно принять решение о предоставлении не-католикам права участвовать в голосовании, занимать публичные должности, а также поступать на гражданскую и военную службу «наравне со всеми остальными гражданами».

«Не-католики» представляли собой странную группу. Пьер Брюне де Латюк, говоря о правах этой категории граждан в предлагаемом им проекте декрета, явно имел в виду протестантов. Но разве к ней не относились в том числе и евреи? В 1789 году во Франции постоянно проживали порядка 40 000 евреев вдобавок к 100 000–200 000 протестантов (к католикам принадлежало 99 % населения страны). Через два дня после первого выступления Брюне де Латюка граф Станислас де Клермон-Тоннер решил взять быка за рога. «Половинчатых решений здесь быть не может», – настаивал он. – Либо вы устанавливаете официальную государственную религию, либо допускаете к голосованию и общественным должностям представителей любых конфессий. Клермон-Тоннер был убежден в том, что вероисповедание не должно становиться причиной лишения политических прав, и ратовал за предоставление равных прав евреям в том числе. Однако это было еще не все. По утверждению графа, также нельзя было ограничивать людей в правах на основании их профессии. Палачи и актеры, которым раньше в политических правах отказывали, теперь должны были обрести их. (До сих пор палачей и актеров считали недостойными членами общества, поскольку первые зарабатывали на жизнь убийством людей, а вторые притворялись кем-то еще.) Клермон-Тоннер считал, что нужно действовать последовательно: «нужно либо разом запретить все спектакли, либо перестать считать актерство подлой и низкой профессией»[161].

Таким образом, стоило спорам о правах однажды разгореться – как их уже было не остановить. Сначала депутаты озаботились положением протестантов – лишенного избирательных прав меньшинства, за ним последовало рассмотрение еврейского вопроса. Как только на повестку дня попал отказ в активном гражданстве по религиозным мотивам, не заставили себя долго ждать и ограничения, связанные с профессиональной деятельностью. Джон Адамс остерегался более радикального развития событий в Массачусетсе еще в 1776 году. Вот, что он писал Джеймсу Салливану:

Помяните мое слово, сэр, изменение избирательного ценза представляет собой неиссякаемый источник противоречий и споров, даже начинать их опасно. Этому не будет ни конца ни края. Последуют все новые и новые претензии. Сначала права голоса потребуют женщины. Потом юнцы от 12 до 21 тоже решат, что у них слишком мало прав. А там и каждый малый без гроша за душой потребует участия в голосовании на равных по всем действиям государственной власти.

Адамс не верил всерьез в то, что женщины или дети потребуют избирательные права, однако его пугали последствия предоставления права голоса людям, не имеющим собственности. Не было ничего проще, чем выступать против «каждого малого без гроша за душой», намекая на более абсурдные требования, которые могли предъявить те, кто находился еще ниже на социальной лестнице[162].

Закрепляющие основные права и свободы документы, принятые в недавно образованных Соединенных Штатах и во Французской Республике, оперировали такими понятиями, как «люди», «граждане», «народ» и «общество», не разграничивая политическую правоспособность. Еще до составления французской Декларации прав человека и гражданина проницательный аббат Сийес, один из авторов конституции 1795 года, призывал разделять естественные и гражданские права граждан, с одной стороны, и политические права, с другой. Женщин, детей, иностранцев и тех, кто не платит налоги, необходимо считать «пассивными» гражданами. «Лишь тех, кто содействует становлению общества, можно назвать настоящими пайщиками великого общественного предприятия. Только они являются по-настоящему активными гражданами»[163].

Долгое время по другую сторону Атлантики проводили в жизнь те же принципы. Тринадцать колоний отказывали в праве голоса женщинам, афроамериканцам, коренным жителям Америки и гражданам, не имеющим собственности. Так, в Делавэре избирательным правом были наделены исключительно совершеннолетние белые мужчины, которые владели пятьюдесятью акрами земли, прожили в Делавэре два года, родились в США или приняли американское гражданство, не признавали главенство Римско-католической церкви и считали, что книги Старого и Нового Заветов имеют божественное происхождение. После провозглашения независимости некоторые штаты смягчили цензовые ограничения. Например, Пенсильвания предоставила избирательные права всем свободным совершеннолетним налогоплательщикам, независимо от размера выплачиваемого налога, а Нью-Джерси на короткий период разрешил голосовать женщинам. Тем не менее в большинстве штатов оставались в силе имущественный ценз и ограничения, основывавшиеся на вероисповедной принадлежности, по крайней мере некоторое время. Джон Адамс выразил преобладавшую в то время точку зрения следующим образом: «человеческая природа настолько несовершенна, что лишь немногие из тех, кто не владеет никакой собственностью, способны на собственные суждения»[164].

Основные хронологические этапы на пути признания прав тех или иных групп граждан гораздо легче проследить на примере Франции, поскольку политические права здесь были определены национальным законодательством, а не новообразованных Соединенных Штатов, где предоставление прав регулировалось каждым отдельным штатом. С 20 по 27 октября 1789 года депутаты приняли ряд декретов, определявших необходимые для предоставления избирательного права условия: 1) быть французом по рождению или стать им путем натурализации; 2) достичь совершеннолетия, в то время – 25 лет; 3) прожить в определенном кантоне не менее одного года; 4) платить прямой налог в размере не меньше местной трехдневной заработной платы (для выборщиков размер налога был выше); и 5) не быть слугой «на жалованье». Требований, касающихся вероисповедания, расовой и половой принадлежности, депутаты не выдвигали, однако, само собой разумеется, женщины и рабы в расчет не принимались.

В последующие месяцы и годы депутаты обсуждали каждую отдельную категорию, и в конце концов большинство из них получили равные политические права. Мужчин-протестантов, а также представителей всех профессий наделили избирательными правами 24 декабря 1789 года. Евреи стали равноправными гражданами 27 сентября 1791 года. 15 мая 1791 года Национальное собрание приняло декрет, уравнивающий в правах с белыми часть (но не всех) свободных чернокожих, которые, однако, уже 24 сентября того же года их лишились. 4 апреля 1792 года права чернокожих восстановили, тогда же было провозглашено равенство всех свободных людей независимо от цвета кожи. 10 августа 1792 года избирательные права получили все мужчины, проживающие в европейской части Франции, кроме слуг и безработных. 4 февраля 1794 года Национальный конвент отменил рабство в колониях и наделил всех бывших рабов правами, которые обеспечивала Конституция, по крайней мере на бумаге. Несмотря на беспрецедентное расширение политических прав еще недавно бесправных групп населения, женщины так и остались ни с чем: политические права во время Французской революции им получить не удалось. Однако они смогли добиться равных прав при разделе наследства и права на развод.

Логика прав: религиозные меньшинства

Великая Французская революция, как никакое другое событие, способствовала выявлению внутренней логики прав человека. Депутаты, сталкиваясь с необходимостью воплощать свои возвышенные идеалы в законы, сами того не подозревая создали своего рода шкалу того, что возможно и представимо. Никто заранее не знал, когда и какие именно группы окажутся в центре их внимания и каким образом будет решена их судьба. Однако со временем стало ясно, что наделение правами некоторых групп (например, протестантов) представить гораздо легче, чем получение этих прав другими группами (женщинами). Согласно логике процесса, стоило только обсудить права группы, располагавшейся высоко по шкале представимого (мужчины, владеющие собственностью; протестанты), как неизбежно на повестке дня оказывалась группа, принадлежащая к той же категории, но занимавшая менее выигрышную позицию (мужчины, не владеющие собственностью; евреи). Логика процесса необязательно приводила к равномерному и линейному развитию событий, но в долгосрочной перспективе она шла именно в этом направлении. Так, противники предоставления прав евреям использовали пример протестантов (в отличие от евреев они, по крайней мере, были христианами), чтобы убедить депутатов отложить обсуждение вопроса об их правах. Тем не менее не прошло и двух лет, как евреи получили равные права, отчасти потому, что благодаря открытым дискуссиям появилась сама возможность представить себе, что они эти права получат.

Если проследить механизм действия этой логики, становится понятно, что, казалось бы, метафизический характер Декларации прав человека и гражданина на практике оказался весьма ценным активом. Именно потому, что конкретика в ней не учитывалась, обсуждение общих принципов в июле – августе 1789 года помогло запустить такой ход мысли, который в итоге способствовал выработке более радикальных интерпретаций необходимых деталей. В декларации четко излагались универсальные права людей и общие политические права французского государства и его граждан. Однако в ней не устанавливались конкретные цензы для осуществления активного избирательного права. Институту правительства необходимо было перейти от общего к конкретным деталям; с назначением выборов срочно потребовалось определить цензы для голосования и пребывания на каком-либо посту. Преимущество того, чтобы начинать с рассмотрения общих положений, стало очевидно, как только на повестке дня оказались конкретные вопросы.

Протестанты были первой группой, чья идентичность оказалась в центре внимания депутатов. В ходе этой дискуссии сформировалась устойчивая характеристика всех последующих дебатов: группа не может рассматриваться отдельно от других. При обсуждении протестантов нельзя было не вспомнить о евреях. Аналогичным образом, рассмотрение прав актеров заставило говорить о правах палачей; прения вокруг прав свободных чернокожих естественным образом привели к спорам о правах рабов. Авторы памфлетов о правах женщин неизменно сравнивали их с неимущими мужчинами или рабами. Даже полемика по поводу возраста совершеннолетия (в 1792 году его понизили с двадцати пяти лет до двадцати одного года) вызвала сравнения с детством. Статус и права протестантов, евреев, свободных черных или женщин в значительной степени определялись их местом в широком ряду групп, образующих общественную систему.

Протестанты уже оказывались в одной связке с евреями в ходе обсуждения проекта Декларации. Молодой депутат от первого сословия граф де Кастеллан утверждал, что протестанты и евреи должны пользоваться «самым священным из всех прав – свободой вероисповедания». Однако даже он настаивал, что в Декларации нельзя упоминать какую-либо конкретную религию. Рабо Сент-Этьен, кальвинистский пастор из провинции Лангедок, где проживало большое число кальвинистов, ссылался на содержавшееся в его местном наказе требование свободы вероисповедания для не-католиков. К ним Рабо явно причислял и евреев, но выступал, как и прочие участники прений, за свободу вероисповедания, а не за политические права меньшинств. После нескольких часов бурных дебатов в августе депутаты приняли компромиссную статью, в которой политические права не упоминались вовсе (Статья 10 Декларации): «Никто не должен быть притесняем за свои взгляды, даже религиозные, при условии, что их выражение не нарушает общественный порядок, установленный законом». Формулировка была намеренно оставлена размытой, и некоторые даже восприняли ее как победу консерваторов, громогласно возражавших против свободы вероисповедания. Разве протестантское богослужение не «нарушает общественный порядок»?[165]

К декабрю, спустя меньше чем полгода, для большинства депутатов свобода вероисповедания тем не менее стала данностью. Но означала ли она в том числе равные политические права для религиозных меньшинств? Брюне де Латюк поднял вопрос о политических правах протестантов через неделю после того, как были составлены нормативные акты для проведения муниципальных выборов 14 декабря 1789 года. Он сообщил коллегам, что не-католики исключены из избирательных списков под тем предлогом, что они не были включены в нормативные акты поименно. «Вы, господа, конечно же, не желаете, – говорил он с надеждой, – чтобы религиозные взгляды стали официальной причиной для исключения одних граждан и допуска других». Выступление Брюне оказалось весьма эффектным: теперь депутатам пришлось объяснить свои прошлые действия в свете нынешней ситуации. Противники протестантов хотели заявить, что протестанты не могут участвовать в выборах, поскольку собрание не утвердило соответствующий декрет. В конце концов, протестанты не могли занимать политические должности, согласно принятому в 1685 году Людовиком XIV эдикту Фонтенбло об отмене принятого в 1598 году Генрихом IV Нантского эдикта, гарантировавшего гугенотам свободу вероисповедания; ни в одном из последующих законов их политический статус официально не пересматривался. Брюне и его сторонники утверждали, что из основных принципов, провозглашенных в Декларации прав человека и гражданина, не может быть никаких исключений, что все те, кто проходит по возрастному и экономическому цензу, должны автоматически получить право участвовать в выборах и что таким образом все предшествующие запреты, направленные против протестантов, не являются больше действительными[166].

Другими словами, абстрактный универсализм Декларации угодил в свою собственную ловушку. Ни Брюне, ни другие депутаты в то время не ставили вопрос о правах женщин; автоматическое получение избирательного права, судя по всему, не охватывало половые различия. Но стоило повысить таким образом статус протестантов, как борцов за права уже было не остановить. Некоторые депутаты отреагировали настороженно. Предложение Клермон-Тоннера не ограничиваться протестантами и предоставить избирательные права представителям всех религий и профессий вызвало оживленные споры. В центре самых первых дискуссий были права протестантов, теперь же практически все считали, что они ничем не хуже католиков и должны иметь такие же права. Если наделение правами палачей и актеров встретило отдельные, по большому счету незначительные возражения, то предложение даровать политические права евреям вызвало бурю негодования и протестов. Даже депутат, в целом поддерживающий эмансипацию евреев, утверждал: «Праздношатание и отсутствие у них чувства такта являются неизбежными результатами законов и унизительных условий, которым они зачастую вынуждены подчиняться, – все это превращает их в ненавистных нам людей». Предоставление евреям прав, по его мнению, только подогрело бы общественное недовольство (и действительно, антиеврейские выступления уже прошли в восточной Франции). 24 декабря 1789 года, в канун Рождества, Учредительное собрание проголосовало за предоставление равных политических прав «не-католикам» и представителям всех профессий, отложив рассмотрение политических прав евреев на потом. Предоставление политических прав протестантам встретило, судя по всему, широкую поддержку депутатов. Один из них написал в своем дневнике о «радости, которую доставило всем принятие закона»[167].

Поразительно, как изменилось общественное мнение о протестантах. До принятия Эдикта о толерантности 1787 года протестанты не могли на законных основаниях проводить богослужения, жениться или передавать имущество. После 1787 года они смогли исповедовать свою религию, заключать гражданские браки без участия церкви в местных муниципалитетах и регистрировать новорожденных. Они обрели только гражданские права, однако не были уравнены в политических и по-прежнему не могли публично совершать богослужения. Этим правом пользовались исключительно католики. Некоторые высшие суды продолжали сопротивляться необходимости ввести в жизнь положения Эдикта и в 1788-м, и в 1789 году. Поэтому в августе 1789 года было еще не столь очевидно, что большинство депутатов выступили за подлинную свободу вероисповедания. Тем не менее к концу декабря они наделили протестантов политическими правами.

Чем объясняется такая перемена? Рабо Сент-Этьен объяснял эту трансформацию проявлением гражданской ответственности депутатами-протестантами. Двадцать четыре протестанта, включая его самого, были избраны депутатами Учредительного собрания в 1789 году. К тому времени, несмотря на официальные запреты, протестанты уже занимали государственные посты в местных органах власти, и в период неопределенности в начале 1789 года многие из них участвовали в выборах в Генеральные Штаты. Ведущий исследователь истории Национального собрания Тимоти Такетт видит изменение отношения к протестантам в политической борьбе внутри самого Собрания; депутатам, которые придерживались умеренных взглядов, все больше не нравился обструкционизм правых, поэтому они действовали заодно с левыми, что в результате способствовало росту равноправия. Хотя Такетт и объясняет эту ситуацию главным образом противостоянием обструкционизму, депутат от духовенства аббат Жан Мори, известный остроумием и красноречием ярый реакционер, выступил за предоставление прав протестантам. Позиция Мори чрезвычайно важна для понимания сути происходящего – он связал поддержку предоставления политических прав протестантам с отказом в правах евреям: «Протестанты исповедуют ту же религию и живут по тем же законам, что и мы… они уже пользуются теми же правами». Этим Мори хотел провести различие между протестантами и евреями. Однако испанские и португальские евреи, жившие на юге Франции, незамедлительно начали готовить обращение к Национальному собранию, где заявляли, что они тоже пользуются политическими правами на местном уровне. Попытка противопоставить одно религиозное меньшинство другому только увеличила разрыв[168].

Статус протестантов изменился благодаря теории и практике: то есть благодаря обсуждению общих принципов свободы религии и деятельному участию протестантов в жизни страны на местном и национальном уровнях. Брюне де Латюк ссылался именно на этот общий принцип, заявив, что депутаты не могли хотеть того, «чтобы религиозные взгляды стали официальной причиной для исключения одних граждан и допуска других». Не желая уступать в этом вопросе, Мори тем не менее был вынужден согласиться с реальным положением вещей: протестанты уже пользовались теми же правами, что и католики. В ходе августовских дискуссий депутаты намеренно оставили эти вопросы без решения, тем самым они открыли дорогу последующим интерпретациям и, что гораздо важнее, – не стали препятствовать участию в местных делах. Протестанты и евреи поспешили воспользоваться новыми возможностями в полной мере.

Французских евреев в отличие от протестантов до принятия в 1787 году Эдикта о толерантности за публичное отправление их культа не преследовали. Однако их гражданские права можно было пересчитать по пальцам. Политических прав они и вовсе не имели. По сути принадлежность евреев к французской нации была до определенной степени под вопросом. Если кальвинисты являлись гражданами Франции, которые сбились с пути и впали в ересь, то иудеи изначально считались иностранцами, отдельным народом, поселившимся на территории Франции. Так эльзасских евреев официально именовали «еврейским народом Эльзаса». Однако слово «народ» в то время не имело столь сильной националистической окраски, каковую оно приобретет позже в XIX и XX веках. Как и большинство евреев во Франции, эльзасские евреи представляли собой отдельную нацию, поскольку являлись частью еврейского сообщества, чьи права и обязанности были оговорены специальными королевскими патентами. До некоторой степени они имели право на самоуправление и даже на собственное судопроизводство, но в то же время страдали от массы ограничений, касающихся видов торговли, мест поселения и профессиональных занятий[169].

Писатели эпохи Просвещения часто обращались к еврейскому вопросу, хотя и не всегда выступали в их защиту. После предоставления гражданских прав протестантам в 1787 году положению евреев стали уделять больше внимания. В 1788 году Людовик XVI учредил комиссию, призванную изучить этот вопрос, однако предпринять конкретные действия по улучшению положения еврейского народа до начала революции она не успела. Несмотря на то что евреи с их политическими правами располагались ниже протестантов по шкале представимого, в конечном итоге направленное на них внимание сослужило им хорошую службу. Публичные обсуждения, однако, не означали предоставление прав. Триста семь наказов, составленных весной 1789 года, напрямую касались евреев, однако мнения в них резко разделились. Семнадцать процентов призывали ограничить численность еврейского населения во Франции, девять процентов и вовсе хотели бы навсегда изгнать евреев из страны, и только девять-десять процентов ратовали за улучшение их положения. Из нескольких тысяч наказов лишь в восьми предлагалось предоставить евреям равные права. Однако и это ничтожное количество превышало количество наказов с аналогичным заявлением в пользу женщин[170].

Похоже, борьба за права евреев подтверждает общее правило – первые попытки поднять вопрос о чьих-либо правах зачастую приводят к обратным результатам. Неприязненные в массе своей наказы предвосхитили решение депутатов в декабре 1789 года не предоставлять евреям политические права. Тем не менее в течение последующего года и восьми месяцев логика прав подтолкнула развитие общественных прений. Всего лишь через месяц после депутатских дебатов испанские и португальские евреи, жившие на юге Франции, представили в Учредительное собрание петицию, в которой сообщали, что уже участвуют, подобно протестантам, в политической жизни городов на юге Франции, например в Бордо. Выступая от имени Конституционного комитета, либерально настроенный католический епископ Шарль Морис Талейран-Перигор решительно поддержал авторов петиции. Евреи не требуют новых гражданских прав, подчеркивал он, а всего лишь просят оставить им прежние права, поскольку, как и протестанты, уже пользуются ими. Таким образом, Учредительное собрание смогло наделить правами часть евреев, не меняя положение сообщества в целом. В этом смысле аргумент к практике мог быть обращен против тех, кто выступал за категориальное разделение[171].

Речь Талейрана вызвала бурю недовольства, особенно у депутатов от земли Эльзас-Лотарингии, где проживала большая часть еврейского населения Франции. Евреи восточной Франции принадлежали к ашкеназам и говорили на идише. В отличие от сефардов в Бордо, мужчины носили бороды и по французским законам могли заниматься только ростовщичеством и мелкой торговлей. Евреи на востоке Франции и их должники из числа крестьян недолюбливали друг друга. Представлявшие регион депутаты поспешили предупредить, чем неминуемо обернется инициатива Талейрана: «исключения для евреев Бордо [по большей части принадлежащих к сефардам] в скором времени приведут к таким же исключениям для других евреев королевства». Несмотря на решительное сопротивление, депутаты собрания тем не менее большинством голосов (374 против 224) постановили: «Все евреи, известные во Франции под именем португальских, испанских, авиньонских, продолжают пользоваться правами, какие им предоставлялись до сих пор» и, следовательно, «могут пользоваться всеми правами активных граждан, до тех пор пока выполняют требования, установленные законами Национального собрания [об активном гражданстве]»[172].

Проголосовав за предоставление прав некоторым группам евреев, депутаты уже не могли так просто пренебречь другими. 27 сентября 1791 года собрание отменило все предшествующие исключения и ограничения в отношении евреев, таким образом наделив их всех равными правами. Оно также потребовало от евреев гражданской присяги для отказа от специальных привилегий и льгот, согласованных с монархией. По словам Клермон-Тоннера: «Как нации евреям нужно во всем отказывать и все дозволять как отдельным личностям». В обмен на отказ от собственных законов и судов каждый из них становился французским гражданином, как и все остальные. На этот раз практика и теория сработали вместе. Без теории, то есть принципов, заявленных в Декларации, отсылке к евреям, уже использующим некоторые права на практике, никто бы не придал особого значения. Без реализации прав на практике теория так и оставалась бы не имевшим силы законом (как в случае женщин, например)[173].

Однако законодательный орган не просто так раздавал права. Обсуждения прав побудили меньшинства к отстаиванию собственных интересов, заставили их требовать равноправия и признания. У протестантов таких возможностей было больше, поскольку они могли добиваться поставленных целей через своих депутатов, уже избранных в Национальное собрание. Тем не менее сто парижских евреев, не принадлежавших ни к одной корпорации, обратились с первым требованием к Национальному собранию уже в августе 1789 года. Они уже тогда просили депутатов «узаконить их положение и права граждан». Неделю спустя представители более крупного сообщества евреев из Эльзаса и Лотарингии опубликовали открытое письмо, в котором также просили предоставить им гражданство. Когда в январе 1790 года депутаты признали права южных евреев, еврейское население Парижа, Эльзаса и Лотарингии объединилось и представило общую петицию. Поскольку некоторые депутаты сомневались в подлинности желания евреев обрести французское гражданство, подписавшие петицию четко и ясно сформулировали свою позицию: «Они просят о том, чтобы унизительные разграничения, которым они подвергались все это время, были ликвидированы, и их объявили ГРАЖДАНАМИ». Податели петиции точно знали, за какие ниточки нужно дергать. Они подытожили длинное перечисление всех тянувшихся из глубины веков предрассудков против евреев обращением к исторической неизбежности: «Все меняется, и участь еврейского народа должна измениться тоже. Это изменение удивит остальное население не больше, чем любые другие метаморфозы, свидетелями которых они становятся каждый день… Присовокупите улучшение еврейской участи к революции; слейте воедино эту, так сказать, частную революцию с всеобщей». Они датировали свой памфлет тем днем, когда собрание проголосовало за особый статус южных евреев[174].

В течение двух лет, прошедших с тех пор, религиозные меньшинства добились равноправия во Франции. Конечно, предрассудки, особенно в отношении евреев, не исчезли в одночасье. И все же масштаб социальных преобразований, произошедших за столь короткий промежуток времени, становится очевиден при сравнении с другими странами. В Великобритании католики смогли впервые поступить на службу в вооруженные силы, университеты и органы судебной власти только в 1793 году. Местным евреям пришлось ждать тех же послаблений до 1845 года. Католикам разрешили избираться в британский парламент только после 1829 года, а евреям после 1858. В Соединенных Штатах дела обстояли несколько лучше. В британских североамериканских колониях еврейское население, насчитывавшее всего две с половиной тысячи человек, не обладало политическим равенством. После завоевания независимости на большей части территории новообразованных Соединенных Штатов право занимать некоторые должности (а в некоторых штатах и голосовать) имели только протестанты. Первая поправка к Конституции, написанная в сентябре 1789 года и ратифицированная в 1791 году, гарантировала свободу совести; постепенно после этого штаты отменили вероисповедные цензы. Обычно процесс проходил в те же два этапа, что и в Британии: сначала католики и только потом евреи получили полные политические права. Например, в Массачусетсе в 1780 году разрешили занимать должности всем гражданам, «исповедующим христианство». Такой порядок сохранялся до 1833 года, когда это право обрели все независимо от религиозной принадлежности. С подачи Джефферсона Вирджиния оказалась в авангарде, предоставив жителям равные права в 1785 году, за ней в 1790-м последовали Южная Каролина и Пенсильвания. Род-Айленд принял соответствующие законы лишь в 1842 году[175].

Свободные черные, рабство и раса

Сокрушительная сила революционной логики прав еще лучше прослеживается в решениях французов относительно свободных черных и рабов. И снова для наглядности прибегнем к сравнению: Франция признала политическое равноправие свободных черных в 1792 году, а в 1794-м – задолго до любого другого рабовладельческого государства – освободила рабов. Новообразованные Соединенные Штаты предоставили равные права религиозным меньшинствам гораздо раньше британских «братьев», однако сильно запоздали с отменой рабства. После многолетней кампании, возглавляемой созданным с подачи квакеров «Обществом за искоренение работорговли», британский парламент запретил торговлю рабами в 1807 году, а в 1833 году отменил рабство на всей территории Британской империи. В Соединенных Штатах дела обстояли намного хуже, поскольку Конституционный Конвент 1787 года не позволил федеральному правительству регулировать вопросы, связанные с рабством. Несмотря на то что Конгресс также проголосовал за запрещение ввоза рабов в 1807 году, рабство в Соединенных Штатах не было официально отменено до 1865 года, когда была ратифицирована Тринадцатая поправка к Конституции. Более того, после 1776 года положение свободных черных во многих штатах по сути ухудшилось и стало совершенно отчаянным в 1857 году, когда Верховный суд США вынес решение по печально известному делу «Дред Скотт против Сэнфорда», постановив, что все привезенные в Америку чернокожие и их потомки не являются гражданами Соединенных Штатов. Решение по делу было аннулировано в 1868 году с принятием Четырнадцатой поправки к Конституции США, согласно которой «Всякий, родившийся в Соединенных Штатах или причисленный к их населению вследствие натурализации и подчиненный их юрисдикции, считается гражданином Соединенных Штатов и того Штата, в котором имеет постоянное место жительства»[176].

Французские аболиционисты последовали примеру английских единомышленников, организовав в 1788 году «Общество друзей чернокожих» по образцу британского «Общества за искоренение работорговли». Не имея широкой поддержки, эта французская организация могла бы потерпеть неудачу, если бы события 1789 года не обратили на нее всеобщее внимание. Игнорировать мнение «Друзей чернокожих» было сложно, поскольку в их рядах числились такие выдающиеся деятели, как Бриссо, Кондорсе, Лафайет и аббат Анри Грегуар, – все известные защитники прав человека в других областях. Грегуар, католический священник из Лотарингии, еще до 1789 года выступал за смягчение ограничений, применявшихся к евреям на востоке Франции, а в 1789 году опубликовал памфлет в поддержку предоставления равных прав цветному населению. Он привлек внимание к растущим расистским настроениям белых колонистов. «Белые, – утверждал он, – пользуясь тем, что власть в их руках, несправедливо считают, будто темный цвет кожи делает человека недостойным общественных благ»[177].

Однако за отмену рабства и предоставление прав свободным черным и мулатам пришлось побороться. В новом Национальном собрании аболиционисты находились в меньшинстве – тех, кто боялся противодействовать рабовладельческой системе и притоку несметных богатств, которые она приносила Франции, было гораздо больше. Белым плантаторам и торговцам из портовых городов на побережье Атлантики, как правило, удавалось изображать «Друзей чернокожих» фанатиками, стремящимися поднять рабов на восстание. 8 марта 1790 года депутаты приняли декрет, согласно которому Конституция, а следовательно, и Декларация прав человека и гражданина на колонии больше не распространялись. Представитель Комитета по делам колоний Антуан Барнав так объяснял решение депутатов: «полное и повсеместное применение общих принципов [в колониях] невозможно… по нашему мнению, разница в географическом положении, нравах и обычаях, климатических условиях и продуктах диктует иные законы». Декрет также объявлял незаконным подстрекательство к мятежам в колониях[178].

Несмотря на это поражение, обсуждение вопроса о равноправии неумолимо захватило все слои колониального общества. Оно началось на самом верху социальной лестницы с белых плантаторов самой крупной и богатой колонии – Сан-Доминго (ныне Гаити). В середине 1788 года они потребовали реформы колониальной торговли и возможности собственного представительства в Генеральных Штатах следующего созыва. Некоторое время спустя они пригрозили потребовать независимость, как Северная Америка, если правительство страны попытается нарушить сложившуюся рабовладельческую систему. С другой стороны, белые из низших классов ожидали, что революция во Франции выровняет их положение по отношению к более богатым собратьям, не желавшим делить политическую власть с простыми ремесленниками и лавочниками.

Еще большую опасность для сохранения статус-кво представляло нарастающее недовольство свободных черных и мулатов. Согласно королевскому декрету, они были лишены права заниматься большинством профессий и даже брать себе имена белых родственников; тем не менее свободным цветным принадлежала значительная собственность: например, треть плантаций и четверть всех рабов на Сан-Доминго. Они добивались равного отношения к себе по сравнению с белыми, даже несмотря на то что, по сути, речь шла о поддержке рабовладельческой системы. Венсан Оже, один из делегатов, представлявших свободных цветных в Париже в 1789 году, постарался склонить белых плантаторов на свою сторону, делая особый акцент на их общих, как владельцев плантаций, интересах: «Мы дождемся, что потекут реки крови, наши земли завоюют, фабрики разрушат, а дома сожгут… рабы поднимут знамя борьбы». Он предлагал предоставить равные права таким же свободным цветным, как он сам, которые впоследствии помогут сдерживать рабов, по крайней мере некоторое время. Когда все попытки найти понимание у белых плантаторов и «Друзей чернокожих» провалились, Оже вернулся на Сан-Доминго и осенью 1790 года поднял восстание свободных цветных. Его подавили, а самого Венсана колесовали[179].

Однако борьба за равноправие свободных цветных на этом не закончилась. В Париже благодаря активным выступлениям «Друзей чернокожих» в мае 1791 года был принят декрет, наделивший политическими правами всех цветных, рожденных от свободных родителей. После восстания невольников Сан-Доминго в августе 1791 года депутаты его отменили и в апреле 1792 года приняли другой, гарантирующий бо́льшие послабления. Растерянность депутатов неудивительна – ситуация на местах, в колониях, могла бы поставить в тупик любого. К восстанию рабов, начавшемуся в середине августа 1791 года, к концу месяца присоединились десять тысяч сторонников – их число продолжало стремительно расти. Вооруженные отряды невольников убивали белых, жгли поместья и поля сахарного тростника. Плантаторы незамедлительно обвинили в происходящем «Друзей чернокожих» с их «банальностями о правах человека»[180].

Какую позицию в этом противостоянии занимали сами свободные цветные? Они служили в вооруженном ополчении, которое должно было ловить беглых рабов, а некоторые из них и сами держали невольников. В 1789 году «Друзья чернокожих» изображали их одновременно оплотом колониального мира, надежной защитой от возможных мятежей невольников и посредниками при отмене рабства – как бы она ни происходила. Теперь же рабы подняли восстание. Ранее не принимавшие точку зрения «Друзей чернокожих» парижские депутаты стали массово высказываться в их поддержку в начале 1792 года. Они надеялись, что свободные цветные смогут объединиться с французскими военными и низшими слоями белого населения и выступить против богатых плантаторов и рабов одновременно. Депутат Арман Ги Керсен, в прошлом морской офицер и плантатор, выдвинул следующий довод: «Положение этого класса [бедных белых] становится прочнее благодаря свободным цветным собственникам; это партия Национального собрания на острове… Так что страхи колонистов [белых плантаторов] небеспочвенны: они имеют все основания бояться влияния нашей Революции на принадлежащих им рабов. Права человека переворачивают систему, которой они обязаны своим состоянием… Лишь изменив свои принципы, они [колонисты] спасут свою жизнь и богатство». Депутат Керсен продолжил настаивать на постепенной отмене рабства. На деле, в ходе восстания свободные черные и мулаты так и не смогли определиться в своих симпатиях: они то объединялись с белыми против рабов, то с рабами против белых[181].

И вновь, сильная комбинация теории (провозглашение прав) и практики (на этот раз открытый протест и восстание) заставила законодателей действовать решительно. Судя по выступлению Керсена, права человека неизбежно становились темой для обсуждения, даже в Национальном собрании, объявившем, что они неприменимы по отношению к колониям. Произошедшие события вынудили депутатов признать их применимость в тех местах и по отношению к тем группам, которым они поначалу надеялись в этих правах отказать. Противники предоставления прав свободным цветным согласились со сторонниками такого шага в главном: права свободных цветных нельзя рассматривать отдельно от самой рабовладельческой системы. Как только права были признаны, следующий шаг стал еще более неотвратимым.

К лету 1793 года французские колонии захлестнула волна бунтов и мятежей. Сама Франция была провозглашена республикой, и теперь ей предстояло помериться силами с Британией и Испанией на Карибах. Белые плантаторы искали альянса с британцами. Часть мятежных рабов Сан-Доминго перешла на сторону испанцев, контролировавших восточную половину острова – Санто-Доминго, – в обмен на обещание даровать им свободу. Однако отмена рабства в планы Испании не входила. В августе 1793 года при полном поражении французской колониальной администрации два прибывших из Франции комиссара предлагали свободу рабам, а затем и их семьям, в обмен на службу республике. Кроме того, они обещали земельные концессии. К концу месяца комиссары сулили свободу целым провинциям. Декрет, освобождавший рабов на севере, начинался со Статьи 1 Декларации прав человека и гражданина: «Люди рождаются и остаются свободными и равными в правах». Парижские депутаты поначалу боялись плана британцев освободить всех рабов и таким образом подорвать власть Франции, тем не менее в феврале 1794 года они проголосовали за отмену рабства во всех колониях. Решение было принято сразу после того, как они выслушали свидетельские показания непосредственных участников событий – белого, мулата и бывшего раба, посланных из Сан-Доминго объяснить французам необходимость эмансипации. Вдобавок к отмене «рабства негров во всех колониях» депутаты постановили, что «все люди без различия цвета их кожи, проживающие в колониях, являются французскими гражданами и пользуются всеми правами, обеспечиваемыми Конституцией»[182].

Была ли отмена рабства деянием просвещенного альтруизма? Вряд ли. Массовое восстание рабов в Сан-Доминго вместе с войной на нескольких фронтах не оставили комиссарам, а следовательно, и парижским депутатам большого выбора, если они хотели удержать хотя бы часть островной колонии. Однако, как показали действия Британии и Испании, возможностей для маневров с целью сохранения рабства было предостаточно: они могли бы пообещать частично освободить только тех, кто перешел на их сторону, не отменяя рабство полностью. Но с распространением «прав человека» Франции стало намного труднее поддерживать рабовладельческую систему. Обсуждение прав, захватившее всю страну, помешало попыткам депутатов вывести колонии за рамки конституции, а также подвигло самих свободных цветных и рабов к выдвижению новых требований и ожесточенной борьбе за них. Плантаторы и их союзники с самого начала почувствовали угрозу. Находившиеся в Париже депутаты от колоний тайно посылали домой письма, в которых советовали своим друзьям «присматривать за людьми и происходящим, арестовывать подозреваемых и перехватывать любые письма и документы, хотя бы упоминавшие слово „свобода“». Возможно, рабы и не понимали всех тонкостей доктрины прав человека, однако эти слова, несомненно, стали для них спасительным заклинанием. Бывший раб Туссен Лувертюр, вскоре возглавивший восстание, в августе 1793 заявлял: «Я хочу, чтобы Свобода и Равенство правили в Сан-Доминго. Я работаю ради них. Присоединяйтесь к нам, братья [повстанцы], и вместе с нами сражайтесь за общее дело». Без первоначальной Декларации отмена рабства в 1794 году так и осталась бы невозможной[183].

В 1802 году Наполеон отправил на остров огромную экспедиционную армию, которая должна была схватить Туссена Лувертюра и восстановить рабство в колониях. Туссена арестовали и выслали во Францию, где он и умер в холодных застенках, воспетый Уильямом Вордсвортом и почитаемый аболиционистами во всем мире. Вордсворт прославил свободолюбие Туссена Лувертюра в одноименном сонете:

Поверженный – сражался ты не зря.

Чело твое – как ясная заря,

И знаю: гордый дух твой не согбен.

Все – даже ветра шелестящий лет —

Нашептывает о тебе. Живи!

Сама земля и сам небесный свод —

Великие союзники твои.

Отчаяния горечь, жар любви

И ум – вот непоборный твой оплот.

Правление Наполеона отсрочило окончательную отмену рабства во французских колониях до 1848 года, когда была провозглашена Вторая республика. Однако императору все же не удалось повернуть время вспять. Рабы Сан-Доминго отказались смириться со своей участью и успешно сдерживали натиск наполеоновской армии, пока та, потерпев поражение, не была вынуждена отступить. В результате было образовано первое независимое государство свободных рабов – Гаити. Из шестидесяти тысяч французских, швейцарских, немецких и польских солдат, высадившихся на остров, лишь нескольким тысячам удалось покинуть остров и переплыть океан. Остальные погибли в ходе ожесточенных боев или пали жертвами желтой лихорадки, включая командующего французского экспедиционного корпуса генерала Леклерка. Даже в тех колониях, где рабство все-таки было восстановлено, вкус свободы не был забыт окончательно. Сторонник отмены рабства, посетивший Гваделупу после Июльской революции 1830 года, которая положила конец ультраконсервативному правлению Карла X, писал о реакции рабов на триколор, принятый республикой в 1794 году: «Славный символ нашего освобождения, приветствуем тебя! – воскликнули пятнадцать или двадцать рабов. – Да здравствует флаг человеколюбия! Он переплыл океан, чтобы возвестить о триумфе наших друзей и нашем скором избавлении»[184].

Признание прав женщин

Депутаты могли согласиться, хотя и под давлением, что Декларация прав распространялась на «всех людей, без различия цвета их кожи», однако лишь очень немногие из них могли заставить себя признать, что ее положения распространяются в том числе и на женщин. Тем не менее права женщин все-таки стали темой дебатов, в результате которых женщины обрели новые и важные гражданские права. Так, девушки получили равные с братьями права наследования, а жены теперь могли получить развод на тех же основаниях, что и их мужья. По французским законам развод оставался под запретом до 1792 года. Реставрированная монархия вновь отменила развод в 1816 году, он не был восстановлен вплоть до 1884 года, но даже тогда ему сопутствовало больше ограничений по сравнению с 1792 годом. Принимая во внимание повсеместное отсутствие у женщин политических прав в XVIII веке и на протяжении большей части истории человечества, – ни в одной стране мира женщины не имели избирательных прав для участия в национальных выборах до конца XIX века, – удивительно то, что права женщин вообще оказались в фокусе публичных дискуссий, а не то, что женщины в итоге эти права не получили.

Очевидно, что права женщин располагались на более низкой отметке по шкале «представимого», чем права других групп. В Европе «женский вопрос» периодически поднимали и в XVII, и в XVIII веке, особенно при обсуждении женского образования или отсутствия такового, однако в годы, предшествующие как Американской, так и Французской революции, правам женщин не уделяли большого внимания. В отличие от французских протестантов, евреев или даже рабов, положение женщин не было главной темой памфлетных войн и конкурсов на лучшее эссе или предметом рассмотрения государственных комиссий или организаций, отстаивающих права, таких как «Общество друзей чернокожих». Причиной столь явного пренебрежения, вероятно, является тот факт, что женщины не были преследуемым меньшинством. По нашим сегодняшним меркам их притесняли, ущемляли их права из-за половой принадлежности, однако они не являлись меньшинством, и, конечно, никто не пытался заставить их изменить идентичность, как в случае с протестантами или евреями. Если кто-то и сравнивал женскую долю с рабством, то очень немногие выходили в этой аналогии за рамки метафоры. Безусловно, законы ограничивали женщин в правах, тем не менее в отличие от рабов кое-какие права у женщин имелись. Считалось, что женщины в нравственном, если не в интеллектуальном, отношении зависят от своих отцов и мужей, но в то же время они не были и полностью лишены автономии в общественном представлении. И в самом деле, их тяготение к автономии требовало неусыпной бдительности от разного рода так называемых попечителей. Также нельзя сказать, будто женщины вели себя безропотно и не могли выразить собственное мнение – им было что сказать и по политическим вопросам; народные восстания и бунты против высоких цен на хлеб до и во время Французской революции являются тому подтверждением[185].

Просто-напросто до революции женщины не представляли собой отчетливо явную и заметную политическую категорию. Пример Кондорсе, наиболее активного защитника политических прав женщин во времена Французской революции, весьма показателен. Еще в 1781 году он опубликовал памфлет, призывающий к отмене рабства. В перечне предлагаемых им реформ, которые касались крестьян, протестантов, системы уголовного судопроизводства, а также введения свободной торговли и прививок от оспы, женщины даже не упоминались. Их права удостоились пристального внимания первого правозащитника только через год после начала революции[186].

Некоторые женщины голосовали по доверенности на выборах в Генеральные Штаты. Кое-кто из депутатов считал, что женщины, по крайней мере обладавшие собственностью вдовы, имеют шанс на получение избирательных прав в будущем. Однако женщины сами по себе, то есть в качестве категории граждан, которая может быть потенциально наделена правами, с 1789 по 1791 год ни разу не фигурировали в обсуждениях Национального собрания. Алфавитный указатель объемных Парламентских архивов (Archives parlementaires) ссылается на «женщин» лишь дважды: в первом случае, рассказывая о группе бретонских женщин, требовавших принесения гражданской клятвы, а во втором случае, о парижских женщинах, направивших обращение. В то же время евреи, например, удостаивались внимания депутатов по меньшей мере семнадцать раз. К концу 1789 года, по мнению, по крайней мере, значительного числа депутатов, право считаться гражданами заслужили актеры, палачи, протестанты, евреи, свободные черные и даже бедняки. Несмотря на постоянную перекалибровку шкалы представимого, предоставление равных прав женщинам по-прежнему мало кто мог себе представить как среди мужчин, так и среди самих женщин[187].

Но даже в этом, казалось бы, безнадежном случае логика прав продолжала действовать, пусть и со сбоями. В 1790 году Кондорсе потряс читателей, выступив в газете с поразительной редакционной колонкой «О даровании женщинам гражданских прав». В ней он открыто обосновывал равенство человеческих прав, которое постепенно развивалось во второй половине XVIII века: «права мужчин основываются лишь на том, что они существа разумные, способные к восприятию нравственных идеалов и размышлениям на сей счет». Разве о женщинах нельзя сказать то же самое? «Поскольку женщины обладают теми же качествами, – утверждал философ, – то они неизбежно имеют и равные права». Кондорсе пришел к логическому заключению, которое никак не давалось его соратникам-революционерам: «Либо ни один представитель рода человеческого не имеет никаких подлинных прав, либо у всех людей права одинаковые; и всякий, кто голосует против прав другого, независимо от религии, цвета кожи или пола, тот отказывается таким образом и от своих собственных прав».

Такова была современная философия прав человека в ее чистом виде, сформулированная четко и ясно. Отличительные характеристики людей (вероятно, все, кроме возраста, поскольку дети не в состоянии делать самостоятельные выводы) не должны влиять на получение даже политических прав. Кондорсе также объяснил, почему столь многие женщины, а также мужчины без лишних вопросов согласились с необоснованно подчиненным положением женщин. «В силу привычки люди могут настолько смириться с нарушением своих естественных прав, что те, кто лишился их, не осмелится и мечтать об их возвращении или же вообще может не осознавать, что испытал на себе несправедливость». Он призывал читателей признать, что женщины всегда обладали правами и эта основополагающая истина оказалась скрыта от них традициями и обычаями, царящими в обществе[188].

В сентябре 1791 года автор аболиционистской пьесы Олимпия де Гуж вывернула Декларацию прав человека и гражданина наизнанку. В ее Декларации прав женщины и гражданки утверждалось: «Женщина рождается свободной и остается равной мужчине в правах» (Статья 1). «Все гражданки и все граждане ввиду их равенства перед законом имеют равный доступ ко всем постам, публичным должностям и занятиям сообразно их способностям и без каких-либо иных различий, кроме тех, что обусловлены их добродетелями и способностями» (Статья 6). Изменение формулировок официального текста Декларации 1789 года вряд ли покажется нам чем-то из ряда вон выходящим, однако на современников Олимпии де Гуж это произвело сильное впечатление. Англичанка Мэри Уолстонкрафт, в отличие от своих французских коллег, не требовала предоставления женщинам абсолютно равных политических прав, но она много и страстно писала о том, как воспитание и традиция мешали женщинам совершенствовать свой разум. В трактате 1792 года «Защита прав женщины» она связывает эмансипацию женщин с уничтожением всех форм иерархии в обществе. Подобно де Гуж, Уолстонкрафт подверглась общественному порицанию за свою смелость. Однако участь де Гуж оказалась еще печальнее: ее приговорили к казни на гильотине, осудив как «бесстыдное» контрреволюционное и неестественное создание («женщина-мужчина»)[189].

Начальный импульс был дан – теперь борьба за женские права уже не ограничивалась публикациями нескольких первопроходцев. С 1791 по 1793 год женщины основали политические клубы в Париже и по крайней мере в пятидесяти больших и малых провинциальных городах. Женские права обсуждали в клубах и на страницах газет, им посвящали памфлеты. В апреле 1793 года при рассмотрении вопроса о гражданстве в новой конституции республики один из депутатов долго отстаивал политическое равноправие женщин. Его выступление свидетельствовало о том, что эта идея приобрела некоторых сторонников. «Несомненно, существуют различия, – соглашался он, – между полами… однако я не понимаю, каким образом половые различия влекут за собой правовое неравенство. Призываю нас всех освободиться от предубеждений по поводу пола, как когда-то мы избавились от предрассудков против цвета кожи негров». Депутаты остались глухи к его призывам[190].

Более того, в октябре 1793 года депутаты ополчились на женские клубы. В ответ на уличные стычки между женщинами из-за ношения революционной символики Конвент принял постановление о закрытии всех женских политических клубов на том основании, что они отвлекали женщин от выполнения домашних дел. Депутат, представлявший декрет, заявил, что женщины не обладают знаниями, усердием, преданностью и самопожертвованием, достаточными для управления. Они должны заниматься «домашними обязанностями, которые предписаны женщинам самой природой». Ничего нового в его выступлении, конечно, не прозвучало. Новым было то, что законодателям пришлось прямо запретить женщинам образовывать и посещать политические клубы. Пусть женщины и попали в поле зрения депутатов последними, однако вопрос об их правах в конце концов оказался на повестке дня, и то, что было сказано о них в 1790-х годах – особенно в защиту прав, – повлияло и остается значимым вплоть до сегодняшнего дня[191].

Правовая логика помогла избавить даже женские права от груза неизжитых устоев и традиций, по крайней мере во Франции и Англии. В Соединенных Штатах до 1792 года права женщин практически не занимали общество, и в годы революции письменных воззваний, подобных тем, с которыми выступили Кондорсе, Олимпия де Гуж и Мэри Уолстонкрафт, не появилось. По сути, до публикации трактата «Защита прав женщины» Уолстонкрафт в 1792 году эту идею фактически не обсуждали ни в Англии, ни в Америке. Основные представления Уолстонкрафт сформировались под непосредственным влиянием Французской революции. Ее первая публикация «Защита прав человека» вышла в 1790 году в ответ на критику Эдмундом Бёрком французской теории прав человека. Работа над этим политическим памфлетом подтолкнула ее к более пристальному рассмотрению прав женщин[192].

Если отвлечься от официальных деклараций и постановлений политиков-мужчин, изменение в восприятии прав женщин становится еще более поразительным. Например, удивительно, что «Защита прав женщин» Мэри Уолстонкрафт присутствовала в большем числе частных библиотек американцев в первые годы республики, чем «Права человека» Томаса Пейна. Но если Пейна права женщин не интересовали, остальные уделяли им внимание. В начале XIX века в США дискуссионные клубы, напутственные речи выпускникам и популярные журналы регулярно затрагивали тему гендерных предпосылок, которые стояли за всеобщим мужским избирательным правом. Во Франции женщины с готовностью ухватились за новые возможности, возникшие благодаря свободе печати, и теперь писали и публиковали намного больше книг и памфлетов, чем когда-либо. Предоставление женщинам равных прав на наследство повлекло за собой бесчисленные судебные тяжбы – женщины были настроены держаться за то, что теперь по праву принадлежало им. В конце концов, права – это не вопрос в духе «все или ничего». Новые права, пусть даже не политические, открывали женщинам новые возможности, которыми они не преминули незамедлительно воспользоваться. Как стало ясно на примере протестантов, евреев и свободных цветных, не стоит дожидаться от властей гражданства в качестве подарка – нужно завоевать его себе самому. Одним из критериев нравственной автономии является способность спорить, отстаивать свою позицию, а при необходимости, и сражаться за нее[193].

После 1793 года женщины оказались еще больше ограничены в официальном мире французской политики. Однако надежду на получение прав не оставили. В обстоятельной рецензии 1800 года на работу Шарля Теремена «О положении женщин в республиках» поэтесса и драматург Констанция Пипеле (позже известная как Констанция де Сальм) показала, что женщины не забыли о целях, впервые провозглашенных в начале революции:

То, что [при старом режиме] никто не считал необходимым обеспечить половине человечества половину прав, присущих человечеству, понять можно; однако гораздо труднее объяснить то, что [права] женщин никто так и не позаботился признать за последние десять лет, когда слова «равенство» и «свобода» гремят повсюду, когда философия вкупе с опытом беспрестанно просвещает человека о его истинных правах.

По ее мнению, мужчины в массе своей полагали, будто ограничение или даже полное упразднение власти женщин упрочит их власть. Именно поэтому права женщин предпочитали игнорировать. Ссылаясь в своей рецензии на трактат Уолстонкрафт о правах женщин, Пипеле тем не менее не требовала, чтобы женщинам было предоставлено право голосовать или занимать государственные посты[194].

Пипеле продемонстрировала тонкое понимание напряженности между революционной логикой прав и ограничениями, которые по-прежнему навязывались устоями и традициями. «Особенно во время революции… женщины, следуя примеру мужчин, в большей мере рассуждают о своей истинной сущности и действуют соответствующим образом». Вопрос о правах женщин по-прежнему оставался неясным или двусмысленным (Пипеле часто выражается очень осторожно), только потому что Просвещение еще не шагнуло достаточно далеко; а обыватели, и в особенности обычные женщины, были безграмотными. Стоит женщинам получить образование, как они немедленно проявят свои таланты, которые, по утверждению Пипеле, не зависят от пола. Она соглашалась с Теременом в том, что женщины должны работать учителями в школах и получить возможность защищать «свои естественные и неотчуждаемые права» в суде.

Воздержавшись от отстаивания политических прав женщин, Пипеле всего лишь реагировала на то, что считала осуществимым – вообразимым и доказуемым – в свое время. Однако, подобно многим, она понимала, что философия естественных прав руководствовалась железной логикой – даже несмотря на то что в случае женщин, второй половины человечества, она пока не сработала. Понятие «права человека», как и сама революция, открыло невиданное доселе пространство для обсуждений, конфликтов и изменений. Надежду на эти права можно отвергать и подавлять; возможно, она не сбудется, но никогда не умрет.

Глава 5. «Слабое чувство человеколюбия» о том, как права человека потерпели поражение, чтобы в конечном итоге восторжествовать

Можно ли сказать, что права человека – это не что иное, как «риторическая чепуха, чепуха на ходулях», согласно утверждению Иеремии Бентама? Большой пробел в истории прав человека – начиная с первых формулировок во времена Американской и Французской революций и до Всеобщей декларации прав человека ООН 1948 года – любого заставит призадуматься. Права никуда не исчезли: они по-прежнему занимали умы и толкали на конкретные действия, однако теперь размах общественных дискуссий и применение соответствующих законов ограничивались рамками конкретного национального государства. Концепция самых разных гарантированных конституцией прав – политических прав рабочих, религиозных меньшинств и женщин, например, – получила распространение в XIX и XX веках, однако разговоры об универсальных, применимых ко всем естественных правах поутихли. Например, рабочие разных стран – Британии, Франции, Германии и США – отстаивали свои права независимо друг от друга. Живший в XIX веке итальянский националист Джузеппе Мадзини точно уловил основную суть нового взгляда на нацию, поставив риторический вопрос: «Что такое страна… как не место, где индивидуальные права обеспечены наилучшим образом?» Потребовались две опустошительные мировые войны, чтобы поколебать эту уверенность в нации[195].

Изъяны прав человека

Национализм занял положение доминирующего представления о правах постепенно после 1815 года, когда Наполеон был повержен и революционная эпоха завершилась окончательно. С 1789 по 1815 год существовали две противоборствующие концепции правления: одна, основанная на принципах прав человека, и другая, основанная на традиционном иерархическом обществе. Каждая из сторон апеллировала к нации, однако ни одна не утверждала, будто этничность определяет идентичность. По определению, права «человека» отвергали любую мысль о том, что права зависят от национальности. В то же время Эдмунд Бёрк попытался связать иерархическое общество с определенной концепцией нации, утверждая, что свобода может быть гарантирована исключительно властью, опирающейся на историю народа, с акцентом на истории. Права работают только тогда, настаивал он, когда зиждутся на устоявшихся традициях и опыте.

Поборники прав человека отрицали важность традиций и истории. Именно потому, что Французская революция опиралась на «метафизические абстракции», она, по мнению Бёрка, не набрала достаточной эмоциональной силы для того, чтобы добиться от общества соблюдения ее принципов. Что стоят эти «бумажонки о правах человека» по сравнению с любовью бога, благоговейным страхом перед королями, обязательствами перед магистратами, почитанием священнослужителей и уважением к стоящим выше по положению? Революционерам придется прибегнуть к насилию, чтобы остаться у власти, предрекал он еще в 1790 году. Казалось, мрачные прогнозы Бёрка сбылись, когда в 1793–1794 годах французские республиканцы казнили короля и выбрали террор официальным режимом правления. Декларация прав человека и гражданина, положенная под сукно вместе с Конституцией 1791 года, не предотвратила подавления инакомыслия и массовых казней «подозрительных» лиц.

Несмотря на критику Бёрка, многие писатели и политики в Европе и в Соединенных Штатах восторженно приветствовали появление Декларации прав в 1789 году. Однако, когда Французская революция пошла дальше по пути насилия, общественное мнение разделилось. Особенно резко на провозглашение Французской Республики и казнь короля отреагировали монархические правительства. В декабре 1792 года Томас Пейн был вынужден бежать во Францию, когда британский суд обвинил его в подстрекательстве к свержению наследственной монархии во второй части его политического трактата «Права человека». Власти Великобритании проводили последовательные репрессии и преследования в отношении подозреваемых в сочувствии к французским идеям. В 1798 году, спустя двадцать два года после объявления всех людей равными, Конгресс США принял законы об иностранцах и подстрекательстве к мятежу с целью обуздать критику в адрес американского правительства. Новый дух времени в 1797 году нашел отражение в замечаниях профессора натурфилософии Эдинбургского университета Джона Робисона. Он яростно нападал на «эту ненавистную максиму, которая нынче завладела всеми умами; беспрестанное размышление о наших правах и беспокойные требования предоставить их раздаются отовсюду». По мнению Робисона, одержимость правами стала злейшей «заразой» и главной причиной продолжающихся политических потрясений даже в Шотландии, а также войны между Францией и ее соседями, которая грозила захватить всю Европу[196].

Настороженность Робисона в отношении прав меркнет по сравнению с ударами, нанесенными контрреволюционерами-роялистами на континенте. Как писал ярый консерватор Луи де Бональд: «революция началась с провозглашения прав человека, а завершится она только с провозглашением прав Бога». Декларация прав, согласно его утверждению, представляла собой результат пагубного влияния философии Просвещения, а вместе с ней атеизма, протестантизма и масонства, между которыми он не видел различий. В результате провозглашения прав люди стали пренебрегать обязанностями и думать только о своих личных желаниях. Декларация не смогла обуздать эти настроения – она привела Францию прямиком к анархии, террору и общественной разобщенности. Только восстановленная католическая церковь, защищаемая вернувшимся на престол законным монархом, могла бы привить и укрепить нравственные устои в обществе. После реставрации Бурбонов в 1815 году Бональд выступил инициатором аннуляции революционных законов о разводе и восстановления строжайшей цензуры[197].

Еще до возвращения к власти Бурбонов, когда сначала республиканские власти, а затем и Наполеон распространили идеи Французской революции, подчинив себе большую часть Европы, права человека стали связывать с империалистической агрессией. Тем не менее нужно отдать Франции должное: под ее влиянием Швейцария и Голландия отменили пытки в 1798 году; Испания последовала их примеру в 1808 году, когда на престоле там находился старший брат Наполеона Жозеф. Однако после свержения Наполеона Швейцария вновь стала применять пытки, а испанский король возродил инквизицию, использовавшую пытки для получения признаний. Также на покоренных территориях французы проводили еврейскую эмансипацию. Несмотря на то что в Италии и Германии после реставрации евреи лишились многих недавно обретенных прав, в Нидерландах их равноправие отменено не было. Поскольку еврейская эмансипация считалась французской по происхождению и идеологической принадлежности, повстанцы, вытеснявшие наполеоновские войска с только что завоеванных земель, зачастую угнетали и евреев[198].

Противоречивые меры по переустройству страны, предпринятые Наполеоном, показали, что права не нужно рассматривать как комплексное предложение. Он гарантировал свободу вероисповедания, сделал религиозные меньшинства на всех подвластных ему территориях равными в гражданских и политических правах. Тем не менее у себя во Франции он жестоко ограничил свободу слова и практически уничтожил свободу печати. Французский император верил, что «люди не рождаются свободными… Свобода может быть потребностью лишь весьма малочисленного класса людей, от природы одаренного более высокими способностями, чем масса, но потому-то свободу и можно безнаказанно подавлять, тогда как равенство нравится именно массе». По его мнению, французам не нужна была настоящая свобода, они просто-напросто стремились примкнуть к верхушке общества. Они бы пожертвовали своими политическими правами ради гарантий закрепленного законом равенства[199].

В вопросах рабства Наполеон был до конца последовательным. Во время короткого затишья в европейских сражениях, наступившего в 1802 году, он отправил военные экспедиции в карибские колонии. Если в начале он сознательно не конкретизировал свои намерения, чтобы не вызвать всеобщее восстание получивших свободу рабов, то инструкции, которыми он снабдил своего зятя, одного из командующих экспедицией генералов, окончательно прояснили его цели. По прибытии солдаты должны были занять ключевые точки и провести рекогносцировку на местности. Затем «безжалостно преследовать мятежников», разоружить всех черных, арестовать предводителей и доставить их во Францию, тем самым убрав все помехи для восстановления рабства. Наполеон был уверен в том, что «перспектива образования черной республики одинаково беспокоит испанцев, англичан и американцев». Его план провалился в Сан-Доминго – бывшая колония объявила о своей независимости, вернув индейское название – Гаити, – но увенчался успехом в остальных французских колониях. В боях за свободу Сан-Доминго погибли сто пятьдесят тысяч человек; десятая часть населения Гваделупы была убита или вывезена с острова[200].

Наполеон пытался создать гибрид прав человека и традиционного иерархического общества, но в итоге обе стороны отвергли незаконнорожденного отпрыска. Наполеон слишком заботился о религиозной толерантности, уничтожении феодализма и равенстве всех граждан перед законом, чтобы понравиться традиционалистам, и чересчур ограничил многие политические свободы, чтобы прийтись по душе их оппонентам. Он смог заключить мир с Римско-католической церковью, однако так и не стал законным правителем в глазах традиционалистов. Для защитников прав введенное им равенство перед законом не компенсировало появление собственной аристократии и образование наследственной империи. Как традиционалисты, так и поборники прав человека объявили французского императора тираном, деспотом и узурпатором до его отречения от престола. Один из его постоянных критиков, писательница Жермена де Сталь, в 1817 году назвала единственным его наследием «еще несколько секретов в искусстве тирании». Де Сталь, подобно другим комментаторам на левом и правом фланге, называла свергнутого правителя исключительно по фамилии – Бонапарт, и никогда по его императорскому имени – Наполеон[201].

Наступление национализма

Победа сил порядка в результате оказалась эфемерной, во многом благодаря процессам, запущенным их заклятым врагом Наполеоном. В течение XIX века национализм овладел обеими сторонами – участницами революционной полемики, преобразуя дискуссию о правах и создавая новые виды иерархии, которые в конечном итоге стали угрозой традиционному положению дел. Империалистические проекты корсиканского выскочки невольно стимулировали национальные движения от Варшавы до Лимы. Куда бы он ни направился, всюду появлялись новые государства (Варшавское герцогство, Королевство Италия, Рейнский союз), новые возможности, новые враждебные чувства, подпитывавшие национальные устремления. Созданное им Варшавское герцогство напомнило полякам о прежней Польше, существовавшей до того, как ее жадно разодрали Пруссия, Австрия и Россия. Несмотря на то что новые итальянские и немецкие правители исчезли после свержения Наполеона, они показали, что национальное единение возможно. Лишив власти испанского короля, французский император открыл путь освободительным движениям в Южной Америке в 1810–1820-х годах. Симон Боливар, освободитель Боливии, Панамы, Колумбии, Эквадора, Перу и Венесуэлы, говорил на том же самом, еще только зарождавшемся языке национализма, что и его европейские коллеги. «Наша родная земля, – с восторгом восклицал он, – пробуждает нежные чувства и приятные воспоминания… Разве можно испытывать большую любовь и преданность?» В национальных чувствах заключалась эмоциональная сила, которая отсутствовала в «бумажонках», высмеянных Бёрком[202].

В ответ на французский империализм некоторые немецкие литераторы отказывались от всего французского, включая права человека, и конструировали новое понимание нации, явным образом основанное на этничности. В отсутствие единого государства-нации немецким националистам приходилось делать упор на мистический Volk («народ»), немецкий национальный характер, отличавший немцев от других народов. Первые предзнаменования грядущих бедствий заметны уже в идеях, высказанных в начале XIX века немецким националистом Фридрихом Яном. «Чем чище народ, тем лучше», – писал он. Смешение рас и народов, по его мнению, противоречит законам природы. Для Яна «священными правами» являлись права немецкого народа; французское влияние вызывало у него настолько сильное недовольство, что он призывал соотечественников вообще перестать говорить по-французски. Как и следующие после него поколения националистов, Ян выступал за создание и изучение истории родного народа. Памятники, государственные похороны и народные фестивали должны отражать исключительно немецкие, а не универсальные идеалы. В то самое время, когда европейцы вели решающие сражения против имперских амбиций Наполеона, Ян очертил границы этой новой Германии неожиданно широко. По его мнению, в ее состав должны были войти Швейцария, Нидерланды, Дания, Пруссия и Австрия со столицей в новом городе Тевтонии, который еще предстояло построить[203].

Как и Ян, большинство первых националистов выступали за демократическую форму правления, потому что она могла усилить чувство национальной принадлежности. Как следствие, сначала традиционалисты противились национализму, а также германскому или итальянскому единению, как когда-то они противились правам человека. Первые националисты говорили на революционном языке мессианского универсализма, однако отправной точкой их универсализма была нация, а отнюдь не права человека. Боливар верил, что пример Колумбии озарит путь к всеобщей свободе и справедливости; Мадзини, основатель националистической организации «Молодая Италия», заявлял, что Италия возглавит всеобщий крестовый поход угнетенных народов за свободу; поэт Адам Мицкевич считал, что поляки покажут дорогу к всеобщему освобождению. Теперь права человека зависели от национального самоопределения – преимущество неизбежно оказывалось на стороне последнего.

После 1848 года традиционалисты начали приспосабливать националистические требования, и национализм переместился с левого на правый край политического спектра. К этим изменениям привело поражение революций 1848 года в Германии, Италии и Венгрии, центральными задачами которых было национальное освобождение и установление конституционного строя. Националисты, выступавшие за соблюдение прав в новых национальных государствах, были готовы поступиться правами других этнических групп. Собрание представителей всех германских государств во Франкфурте выработало новую национальную конституцию страны, но отказало в самоопределении и автономии датчанам, полякам и чехам. Венгры, боровшиеся за независимость от Австрийской империи, пренебрегли интересами румынов, словаков, хорватов и словенцев, которые все вместе составляли больше половины населения Венгрии. Межэтническая конкуренция обрекла на провал революции 1848 года, а с ними оборвалась и связь между правами и национальным самоопределением. Национальное объединение в Германии и Италии завершилось в 1850-х и 1860-х годах посредством войн и дипломатии – предоставление индивидуальных прав никакой роли в этом не сыграло.

Некогда бурно поддерживавшие получение прав путем повсеместного национального самоопределения, националисты заняли крайне закрытую и оборонительную позицию. Эта перемена отражала масштабность задачи построения национальных государств. Представление о том, что Европа может быть аккуратно разделена на государства-нации с относительно однородным по этническому составу и культуре населением, шло вразрез с картой распространения языков. В XIX веке на территории всех национальных государств (даже таких старых, как Великобритания и Франция) жили языковые и культурные меньшинства. Когда Франция в 1870 году провозгласила себя республикой, половина ее граждан не знала французского; для остальных родными были диалекты или региональные варианты французского языка: бретонский, франкопровансальский, баскский, эльзасский, каталанский, корсиканский, окситанский или креольский для жителей колоний. Для интеграции всех и каждого в единую нацию необходимо было проведение широкой образовательной кампании. Новоиспеченные национальные государства столкнулись с еще бо́льшими трудностями в связи с еще большей этнической разнородностью; для графа Камилло ди Кавура, премьер-министра недавно образованного Итальянского королевства, родным был пьемонтский диалект, на литературном итальянском говорили менее трех процентов его сограждан. В Восточной Европе, где бок о бок жило множество самых разных этнических групп, дела обстояли еще запутаннее. Например, если бы Польша получила независимость, ее гражданами стали бы не только значительное число евреев, но и литовцы, украинцы, немцы и белорусы – самобытные народы с собственными языками и традициями.

Трудности по созданию или поддержанию этнической гомогенности усугубляли нарастающую озабоченность, связанную с иммиграцией, во всех странах мира. Если до 1860-х годов ей противились лишь некоторые государства, то к 1880–1890-м годам в принимающих странах иммиграция подверглась резкой критике. Австралия старалась предотвратить наплыв азиатов, оберегая свою англо-ирландскую основу. Соединенные Штаты запретили въезд в страну китайцам в 1882 году, а в 1917-м закрыли границы для переселенцев из всех азиатских стран, а в 1924 году ввели квоты для остальных мигрантов, основываясь на актуальном в то время этническом составе населения страны. Британское правительство в 1905 году приняло закон об иностранцах, призванный воспрепятствовать иммиграции «нежелательных» лиц – многие посчитали, что под таковыми подразумевали восточноевропейских евреев. Как раз в то время, когда у местных рабочих и прислуги появились первые политические права, эти страны закрыли въезд переселенцам, отличавшимся по этническому происхождению.

Новые протекционистские настроения способствовали формированию ксенофобского и расистского характера национализма. Несмотря на то что мишенью ксенофобских нападок могли стать представители любого народа (китайцы в США, итальянцы во Франции, поляки в Германии), в последние десятилетия XIX века угрожающих масштабов достиг именно антисемитизм. Правые политики в Германии, Австрии и Франции с помощью газет, политических клубов, а в отдельных случаях и политических партий, разжигали ненависть к евреям как врагам национальных государств. После двух десятилетий антисемитской пропаганды в правых газетах в 1892 году Немецкая консервативная партия объявила борьбу с еврейским влиянием официальным пунктом своей политической платформы. Почти одновременно во Франции гремело знаменитое дело Дрейфуса, надолго разделившее политические круги на его сторонников и противников. Процесс начался в 1894 году, когда армейский офицер, еврей по происхождению, Альфред Дрейфус был ложно обвинен в шпионаже в пользу Германии. Когда ему вынесли обвинительный приговор, несмотря на многочисленные доказательства невиновности, знаменитый писатель Эмиль Золя разразился на первой полосе одной из газет обличительной статьей, в которой обвинял французскую армию и правительство в потворствовании попыткам сфабриковать дело против Дрейфуса. В ответ на возросшую поддержку Дрейфуса недавно образованная Антисемитская лига Франции устраивала во многих больших и малых городах демонстрации, тысячи участников которых порой не ограничивались лозунгами, а принимались громить принадлежавшую евреям собственность. Лиге не составляло большого труда организовать столь массовые антиеврейские выступления, поскольку в ряде городов выходили газеты, изо дня в день злопыхавшие по поводу евреев. Французские власти помиловали Дрейфуса в 1899 году и окончательно признали его невиновным, восстановив в прежних правах, в 1906 году. Однако антисемитизм пустил свои ядовитые побеги повсюду. В 1895 году антисемитская предвыборная программа помогла занять пост бургомистра Вены Карлу Люгеру. Он стал одним из героев молодого Гитлера.

Биологические объяснения неравноправия

Все теснее переплетаясь с этничностью, национализм усугубил и без того набиравшие силу биологические трактовки различий. Аргументы в пользу прав человека основывались на допущении о сходстве человеческой природы независимо от культурной и классовой принадлежности. После Французской революции вновь подтверждать существование различий с помощью традиций, обычаев или истории стало еще труднее. Для поддержания превосходства мужчин над женщинами, белых над черными или христиан над иудеями требовались более веские основания. Одним словом, чтобы права стали менее универсальными, равными и естественными, необходимо было найти причины. Как следствие, XIX век был отмечен бурным ростом биологических объяснений различия.

Как ни парадоксально, само понятие прав человека невольно создало возможность для более жестких форм сексизма, расизма и антисемитизма. По сути, всеобъемлющие заявления о естественном равенстве всего человечества породили столь же глобальные утверждения о естественном различии. Таким образом, права человека столкнулись с новым противником, более могущественным и зловещим по сравнению с традиционными. Новые формы расизма, антисемитизма и сексизма биологически обосновывали естественный характер различий между людьми. Новый расизм не просто обвинял евреев в убийстве Христа, а, называя неполноценными от рождения, уличал их в намерении запятнать чистоту белой расы через смешанные браки. Черные больше не считались низшей расой только потому, что они были рабами; в то время как во всем мире набирало обороты аболиционистское движение, расизм принимал все более, а не менее, уродливые формы. Женщин воспринимали не просто как менее разумных по сравнению с мужчинами из-за того, что они были хуже образованы, – в силу биологических особенностей им надлежало ограничить свою жизнь частной сферой, заниматься домом и семьей; как считалось, они совершенно не подходили для политики, бизнеса или работы по профессии. Согласно новым доктринам, образование или общественные изменения не оказывали ровным счетом никакого влияния на присущее природе человека иерархическое устройство.

Сексизм, в отличие от других новых биологических доктрин, был менее политически организован, интеллектуально последователен и эмоционально негативен. В конце концов, ни одна нация не смогла бы воспроизводить себя без участия матерей. Если доводы в пользу высылки афроамериканских рабов обратно в Африку или запрета евреям селиться в определенных местах при желании еще как-то укладывались в голове, то жизнь без женщин представить было совсем невозможно. Следовательно, требовалось наделить женщин некоторыми добродетелями, которые могли бы пригодиться в частной сфере. Более того, поскольку женщины, несомненно, отличались от мужчин в анатомическом плане (хотя степень этих отличий по-прежнему остается предметом споров), то лишь немногие не принимали в расчет биологические объяснения разницы между полами, возникшие гораздо раньше биологических трактовок расовой принадлежности. Тем не менее Французская революция показала, что даже различие между полами, или, по крайней мере, его политическую релевантность, можно оценить критически. С началом открытой борьбы за политическое равноправие женщин в биологической аргументации в пользу женской неполноценности произошел сдвиг. На биологической лестнице женщины больше не занимали нижнюю ступень. Таким образом, с биологической точки зрения они уподобились мужчинам, хотя и оставались существами более низкого порядка. Теперь женщин все больше считали биологически другими – они стали «противоположным полом»[204].

Нелегко зафиксировать точное время и природу этого сдвига в восприятии женщины. Однако надо полагать, что Французская революция имела решающее значение. В 1793 году деятели Французской революции запретили женские политические клубы, выдвинув весьма традиционные аргументы о различиях между полами. «В массе своей женщины не способны на возвышенные мысли и серьезные рассуждения», – заявил представитель правительства. Тем не менее в последующие годы французские медики упорно трудились над тем, чтобы подвести под эти туманные идеи прочный научный фундамент. Ведущий французский физиолог 1790-х – начала 1800-х годов Пьер Кабанис утверждал, что у женщин слабее мышцы и более нежное мозговое вещество. В силу этих причин они не пригодны к общественной карьере. Напротив, проистекающая из этих анатомических характеристик эмоциональная лабильность делает из них хороших жен, матерей и медсестер. Подобные теории помогли положить начало новой традиции, согласно которой судьба женщин была предопределена: они могли реализовать себя исключительно как хранительницы домашнего очага или в другом женском качестве[205].

В своем важном трактате «О подчинении женщины» (1869) английский философ Джон Стюарт Милль ставил под сомнение само существование биологических различий. Он утверждал, что мы не можем знать, каким образом различается природа мужчин и женщин, поскольку видим только их нынешние социальные роли. «То, что мы сейчас называем женской натурой, – писал он, – есть явление в высшей степени искусственное…» Милль связывал изменение положения женщины с общим общественным и экономическим прогрессом. Принцип, влекущий за собой легальное подчинение одного пола другому, по его утверждению, «есть зло в самой сущности» и «он должен быть заменен принципом полного равенства, не допускающим никакого преобладания или привилегий с одной стороны, никакой неспособности – с другой». Тем не менее для поддержки биологической доктрины не потребовалось организации наподобие антисемитских лиг или партий. При рассмотрении Верховным судом США в 1908 году исторически важного судебного дела Луи Брандейс завел ту же старую шарманку, объясняя, почему пол может являться юридическим основанием различия. Из-за «физического устройства», материнских обязанностей, воспитания детей и ведения домашнего хозяйства женщины попали в отдельную, отличную от мужчин категорию. Термин «феминизм» получил широкое распространение в 1890-х годах, и общество неистово сопротивлялось его требованиям. Женщины получили избирательное право только в 1902 году в Австралии, в 1920 году в Соединенных Штатах, в 1928 году в Великобритании и в 1944 году во Франции[206].

Как и сексизм, расизм и антисемитизм после Французской революции обрели новые формы. Сторонники прав человека, хотя и сами по-прежнему придерживались отрицательных стереотипов в отношении евреев и черных, больше не считали предрассудки достаточным аргументом. То, что права евреев во Франции всегда ущемлялись, доказывало только то, что обычаи и устои обладали большой властью, а не то, что для таких ограничений существовали реальные причины. Точно так же для аболиционистов рабство не являлось показателем неполноценности черных африканцев, оно просто показывало жадность белых рабовладельцев и плантаторов. Следовательно, тем, кто отрицал возможность равноправия для евреев и черных, требовалась доктрина – убедительное доказательство, – чтобы подкрепить свои позиции, особенно после того, как евреи получили права, а в британских и французских колониях было отменено рабство в 1833 и 1848 годах соответственно. В XIX веке противники предоставления прав евреям и черным все больше пытались опереться на науку – точнее на то, что считалось наукой, – в поисках такой доктрины.

Зарождение науки о расе можно отнести к концу XVIII века, когда были предприняты попытки классифицировать народы мира. Два возникших в XVIII веке течения переплелись друг с другом в XIX веке. Согласно первому, народы на протяжении своей истории постепенно развивались и приходили к цивилизации, и белые преуспели в этом лучше других. Согласно второму, все люди делятся на расы, исходя из постоянных наследственных признаков. Расизм, будучи последовательной доктриной, опирался на объединение этих двух течений. Мыслители XVIII века полагали, что цивилизованными в конечном итоге станут все народы, в то время как сторонники расовой теории в XIX веке верили, что на это способны лишь определенные расы благодаря присущим им биологическим характеристикам. Элементы объединения этих двух теорий можно найти в работах ученых начала XIX века, например у французского натуралиста Жоржа Кювье, который в 1817 году писал, что «определенные внутренние причины» замедлили развитие монголоидной и негроидной рас. Однако в полной мере отчетливую форму эти идеи приобрели только во второй половине XIX века[207].

Образцом жанра является книга Артура де Гобино «Опыт о неравенстве человеческих рас» (1853–1855). С помощью нагромождения самых разных аргументов из археологии, этнологии, лингвистики и истории французский дипломат и писатель утверждал, что иерархия рас, основанная на биологических характеристиках, определила историю человечества. Самую низшую ступень занимали имевшие животный характер, невежественные черные расы с хорошо развитыми чувствами; на ступень выше располагались апатичные, посредственные, но практичные желтокожие; господствующее положение было отведено упорным, наделенным энергетическим интеллектом, предприимчивым белым народам, в которых «исключительное инстинктивное тяготение к порядку» гармонично сочеталось с «ярко выраженным вкусом к свободе». Народы арийской ветви по всем показателям превосходили своих белых сородичей. «Все, что есть на земле великого, благородного, плодотворного, что составляет такие человеческие творения, как наука, искусство, цивилизация» происходит от арийцев, – заключал Гобино. В ходе переселения из Центральной Азии, первоначального места обитания, арийцы породили индийскую, египетскую, китайскую, римскую, европейскую цивилизации и даже – посредством колонизации – цивилизации ацтеков и инков[208].

По мнению Гобино, смешением рас объяснялся как подъем, так и упадок цивилизаций. «…Этнический вопрос стоит выше всех остальных вопросов истории и в нем заключается ключ к ее пониманию», – писал он. Однако в отличие от своих более поздних последователей, Гобино считал, что арийцы утратили свое превосходство из-за смешанных браков, и, хотя эта идея не вызывала у него ничего, кроме глубокого сожаления, вынужден был признать, что в конечном итоге эгалитаризм и демократия восторжествуют, ознаменовав тем самым конец самой цивилизации. Во Франции завиральные теории Гобино большой популярностью не пользовались, однако германский император Вильгельм I (правивший с 1861 по 1888 год) настолько проникся ими, что пожаловал французу почетное гражданство. Также последователями идей Гобино стали немецкий композитор Рихард Вагнер, а затем и его зять, английский писатель и германофил Хьюстон Стюарт Чемберлен. Под влиянием Чемберлена арийцы, воспетые Гобино, заняли центральное место в расовой идеологии Гитлера[209].

Гобино придал светский и, на первый взгляд, систематичный характер идеям, уже распространившимся в большинстве западных стран. Так, например, в 1850 году шотландский анатом Роберт Нокс опубликовал свой труд «Человеческие расы», на страницах которого утверждал, что «раса, то есть наследственность, происхождение, – значит все: она определяет человека». На следующий год Джон Кэмпбелл, председатель филадельфийского союза наборщиков, явил миру свою книгу «Негромания, Исследование ошибочно признаваемого равенства человеческих рас». Расизм не был свойственен исключительно южным штатам. Кэмпбелл цитировал Кювье, Нокса и других в подтверждение своего тезиса о дикости и варварстве негров, а также отрицая любую возможность равенства между белыми и черными. Поскольку сам Гобино критиковал обращение с африканскими рабами в Соединенных Штатах, американским переводчикам при подготовке издания 1856 года пришлось вырезать эти фрагменты из его книги, чтобы удовлетворить вкусам рабовладельцев-южан. Перспектива отмены рабства (окончательный конец рабству на законодательном уровне был положен только в 1865 году) таким образом только подстегнула интерес к науке о расах[210].

Как видно из названий работ Гобино и Кэмпбелла, общей чертой большинства расистских учений было неосознанное неприятие самой идеи равенства. Гобино признавался Токвилю, что «грязные рубахи [рабочие]», принимавшие участие во Французской революции 1848 года, вызывали у него отвращение. В свою очередь, Кэмпбеллу было противно из-за того, что приходилось делить политическую платформу с цветными. То, что когда-то определяло неприязнь аристократов по отношению к современному обществу, – необходимость общаться с низшими слоями общества – теперь приобрело расистскую окраску. Вероятно, возникновение массовой политики во второй половине XIX века постепенно размыло значение классовых различий (или создало подобную видимость), однако не привело к полному уничтожению различий вообще. Если раньше различия проводились по классовому признаку, то теперь определяющими стали раса и пол. Введение всеобщего избирательного права для мужчин вкупе с отменой рабства и началом массовой миграции сделало равенство более осязаемым и пугающим[211].

С развитием империализма эти тенденции лишь усугубились. Несмотря на то что европейские державы запретили рабство в принадлежавших им колониях, они расширили свои владения в Африке и Азии. Французы завоевали Алжир в 1830 году и в итоге присоединили его к Франции. Британцы аннексировали Сингапур в 1819 году, Новую Зеландию – в 1840 году и беспрестанно укрепляли свое господство в Индии. К 1914 году весь африканский континент оказался поделен между Францией, Великобританией, Германией, Италией, Португалией, Бельгией и Испанией. За малым исключением ни одному государству не удалось сохранить независимость. Несмотря на то что иностранное владычество застопорило развитие некоторых стран, разрушив местные производства ради ввоза товаров из центра империи, в целом европейцы вынесли из своих завоеваний один-единственный урок: они руководствовались правом – и долгом – «цивилизовать» более отсталые и варварские страны, которыми они правили.

Не все участники этих империалистических кампаний открыто поддерживали расизм. Джон Стюарт Милль, много лет проработавший в британской Ост-Индской компании, с помощью которой Британская империя до 1858 года управляла Индией, отвергал биологическую трактовку различий. Тем не менее даже он считал, что туземные государства «дикие», в них «практически царит беззаконие», а уровень жизни людей «немного возвышается над высшими животными». Что бы там ни писал Милль, а европейский империализм и наука о расах оказались теснейшим образом связаны друг с другом: империализм «рас-победительниц» придавал убедительность расистским учениям, а наука о расах, в свою очередь, оправдывала империализм. В книге 1861 года британский исследователь Ричард Бертон сформулировал свое отношение к чернокожим, которое вскоре стало общепринятым. Африканцу, писал он, «в значительной степени свойственны худшие качества отсталых азиатов – вялость разума, телесная праздность, нравственная неполноценность, суеверия и детские вспышки эмоций». После 1870-х годов эти взгляды приобрели массовую популярность у читателей новых дешевых бульварных газет, иллюстрированных еженедельников и посетителей этнографических выставок. Даже жители Алжира, считавшегося после 1848 года частью Франции, приобрели права лишь спустя долгое время. Правительственным указом 1865 года они были объявлены подданными, а не гражданами; алжирские евреи официально стали натурализованными гражданами Франции в 1870 году. Мужчины-мусульмане получили равные политические права только в 1947 году. «Цивилизационная миссия» оказалась отнюдь не краткосрочным проектом[212].

Говоря о происхождении человеческих рас, Гобино не выделял евреев в отдельную категорию – это сделали его последователи. В книге «Основания XIX столетия», выпущенной в 1899 году на немецком, Хьюстон Стюарт Чемберлен соединил идеи Гобино о расе и немецкий мистицизм, связанный с понятием «Volk», с едкими нападками на евреев – «этот чужой народ», чьими рабами стали «наши правительства, наша юстиция, наша наука, наша торговля, наша литература, наше искусство». Чемберлен выдвинул единственный новый аргумент, но он оказал непосредственное влияние на Гитлера: арийцы и евреи – единственные из всех народов мира, которые сохранили чистоту расы, следовательно, сейчас они должны сражаться друг с другом до последнего вздоха. В остальных вопросах Чемберлен был не оригинален и скомпоновал ряд общеизвестных мнений[213].

Несмотря на то что современный антисемитизм строился на отрицательных христианских стереотипах о евреях, циркулировавших на протяжении нескольких веков, после 1870-х годов учение приобрело новые очертания. В отличие от черных евреи уже не занимали низшую ступень исторического развития, как было принято считать, например, в XVIII веке. Теперь они символизировали угрозу самой современности: в виде чрезмерного материализма, эмансипации меньшинств, их участия в политике, а также «дегенеративного» и «беспочвенного» космополитизма городской жизни. Газетные карикатуры изображали евреев жадными, двуличными развратниками; журналисты и памфлетисты писали о заговоре, с помощью которого евреи контролируют мировой капитал и манипулируют парламентскими партиями (ил. 11). Одна из американских карикатур 1894 года, менее злобная по сравнению с множеством аналогичных европейских произведений, изображала континенты, охваченные щупальцами расположившегося на Британских островах осьминога. Осьминог был отмечен фамилией богатой и влиятельной еврейской династии «РОТШИЛЬД». Масла в огонь подлили «Протоколы сионских мудрецов» – литературная подделка, созданная с целью доказать существование еврейского заговора для достижения мирового господства. Впервые «Протоколы» были опубликованы в России в 1903 году, а в 1921 году фальсификация была разоблачена. Тем не менее их неоднократно перепечатывали и распространяли в нацистской Германии, а в школах некоторых арабских государств о них и по сей день рассказывают как о доподлинно известном факте. Таким образом, новый антисемитизм, вобравший в себя как традиционные, так и современные черты, нашел выражение в следующей позиции: евреи не должны иметь никаких прав, более того, их следует изгнать из страны, поскольку они слишком другие и слишком могущественные.

Ил. 11. «Французская революция: до и после». Каран д’Аш в «Psst…!», 1898. Каран д’Аш – псевдоним Эммануэля Пуаре, французского автора политических карикатур, выпускавшего антисемитские карикатуры во время дела Дрейфуса во Франции. Эта карикатура обыгрывает распространенный образ времен Французской революции 1789 года. На ней изображен крестьянин, придавленный знатным господином (поскольку аристократы были освобождены от некоторых налогов). Но сейчас, после революции, крестьянин обременен еще больше: на своих плечах он тащит политика-республиканца и франкмасона, а наверху этой пирамиды восседает финансист-еврей. Каран д’Аш также напечатал несколько рисунков, высмеивающих Э. Золя. Из газеты «Psst…!», № 37, 15 октября 1898

Социализм и коммунизм

Национализм был не единственным новым массовым движением XIX века. Как и национализм, социализм и коммунизм оформились в ответ на конституционные ограничения индивидуальных прав. Если первые националисты требовали прав для всех народов, а не только для жителей уже основанных государств, социалисты и коммунисты хотели гарантий не только политического, но социального и экономического равенства для низших классов. Однако, обращая внимание на права, которых люди оказались лишены благодаря поборникам прав человека, социалистические и коммунистические организации неизбежно преуменьшали важность получения прав как цели. Точка зрения Маркса была четкой и ясной: в буржуазном обществе можно добиться политической эмансипации посредством юридического равенства, но истинное освобождение человека зависело от уничтожения буржуазного строя и конституционно охраняемой им частной собственности. Тем не менее социалисты и коммунисты подняли два животрепещущих вопроса о правах: достаточно ли будет только политических прав и может ли право индивида на защиту частной собственности сосуществовать с потребностью общества заботиться о благосостоянии своих менее удачливых членов?

Подобно национализму, прошедшему две стадии развития в XIX веке, – от энтузиазма, связанного с самоопределением, на первых порах до более оборонительного протекционизма, сопряженного с национальной идентичностью, – социализм тоже эволюционировал с течением времени. От раннего акцента на переустройство общества мирными, но неполитическими средствами он пришел к четкому разделению на сторонников парламентской политики и тех, кто ратовал за насильственное свержение правительств. В первой половине XIX века, когда профсоюзы в большинстве стран существовали вне закона, а рабочие не имели избирательного права, социалисты сосредоточили внимание на радикальном изменении новых общественных отношений, сформировавшихся в результате индустриализации. Они едва ли могли надеяться на победу на выборах, пока у рабочих не было права голоса, – такое положение сохранялось по меньшей мере вплоть до 1870-х годов. В это время, чтобы преодолеть противоречия и отчужденность между социальными группами, первые социалисты основывали образцовые фабрики, производственные и потребительские кооперативы, а также экспериментальные общественные коммуны. Они стремились дать рабочим и беднякам возможность воспользоваться преимуществами нового индустриального порядка, «обобществить» производство и заменить конкуренцию сотрудничеством.

Многие первые социалисты испытывали недоверие к «правам человека». Ведущий французский социалист 1820–1830-х годов Шарль Фурье утверждал, что конституции и разговоры о неотчуждаемых правах – фикция и надувательство. Что подразумевается под «неотъемлемыми правами гражданина», если у бедняка нет «ни свободы работать», ни права требовать допущения к этой работе? На его взгляд, право на труд было первостепенным по сравнению с другими правами. Многие социалисты тех лет соглашались с Фурье в том, что неспособность предоставить права женщинам указывает на несостоятельность декларированных ранее правовых доктрин. Могли бы женщины добиться освобождения без упразднения частной собственности и поддерживающего патриархат законодательства?[214]

Два фактора изменили траекторию развития социализма во второй половине XIX века: введение всеобщего избирательного права для мужчин и подъем коммунизма (термин «коммунист» впервые появился в 1840 году). Социалисты и коммунисты разделились на тех, кто стремился к организации парламентского политического движения с партиями и предвыборными кампаниями, и тех, кто, подобно большевикам в России, считал, что переустройство общества под силу лишь диктатуре пролетариата и всеобщей революции. Первые верили в то, что постепенное введение всеобщего избирательного права даст возможность всем рабочим достичь своих целей средствами парламентской политики. Например, лейбористская партия в Британии была сформирована в 1900 году из ряда существовавших в то время разнообразных союзов, партий и клубов для поддержки интересов и избрания рабочих. С другой стороны, революция 1917 года в России дала основание всем коммунистам думать, что всеобщая социальная и экономическая трансформация не так уж недостижима, а участие в парламентской политике только распыляет необходимые для активной борьбы силы.

Как и следовало ожидать, эти два лагеря также расходились во взглядах на права. Социалисты и коммунисты, выступавшие за политическое решение вопросов, также отстаивали и права. Один из основателей Французской социалистической партии Жан Жорес утверждал, что социалистическое государство «сохраняет свою легитимность до тех пор, пока оно гарантирует индивидуальные права». Он выступил в защиту А. Дрейфуса, всеобщего избирательного права для мужчин, разделения церкви и государства, одним словом, за равные политические права для всех и улучшение жизни рабочих. Жорес считал Декларацию прав человека и гражданина документом универсального значения. Представители противоположного фланга соглашались с Марксом и вслед за ним утверждали, как, например, один французский социалист, оппонент Жореса, что буржуазное государство годится только на то, чтобы быть «инструментом консерватизма и социального угнетения»[215].

Сам Карл Маркс подробно высказался по поводу прав человека лишь в молодости. В эссе «К еврейскому вопросу», опубликованном в 1843 году, за пять лет до «Манифеста Коммунистической партии», он подверг резкой критике основополагающие принципы Декларации прав человека и гражданина. «Так называемые права человека, – писал Маркс, – суть не что иное, как права <…> эгоистического человека». Так называемая свобода является не чем иным, как правом «изолированного», «замкнутого в себе индивида», а не части класса или общества. Право на частную собственность гарантирует право распоряжаться имуществом «по своему усмотрению, безотносительно к другим людям». Права человека обеспечивали свободу исповедовать любую религию, когда человеку требовалась свобода от религии; они утверждали право на частную собственность в то время, как от собственности следовало освободиться; они давали право заниматься каким угодно трудом и промыслом, а нужно было получить свободу от промысла. Маркс особенно осуждал акцент на «политическое» в правах человека. На его взгляд, политические права сводились исключительно к средствам, а не к целям. «Политический человек есть лишь абстрактный, искусственный человек», не «истинный». Человек может обрести истинное и реальное существование, признав, что человеческая эмансипация не достигается политическими средствами, а требует революции общественных отношений и упразднения частной собственности[216].

Эти взгляды и их дальнейшее развитие повлияли на последующие поколения социалистов и коммунистов. Большевики приняли Декларацию прав трудящегося и эксплуатируемого народа в 1918 году, провозглашавшую не только политическое или юридическое право. Ее основной задачей было «уничтожение всякой эксплуатации человека человеком, полное устранение деления общества на классы, беспощадное подавление эксплуататоров, установление социалистической организации общества и победа социализма во всех странах». Ленин цитировал Маркса, выступая против особого выделения индивидуальных прав. Согласно его утверждению, понятие равного права само по себе является нарушением равенства и несправедливостью, поскольку основывается на «буржуазном законе». Так называемые равные права защищают частную собственность и, следовательно, увековечивают эксплуатацию рабочих. Новая конституция, принятая при И. Сталине в 1936 году, гарантировала свободу слова, печати и вероисповедания, однако это не помешало советскому правительству отправить в лагеря и расстрелять сотни тысяч врагов народа, диссидентов и даже однопартийцев[217].

Мировые войны и поиск новых решений

В то время как большевики в России вплотную занялись установлением диктатуры пролетариата, колоссальные человеческие потери в Первой мировой войне заставили лидеров союзников, вскоре одержавших победу, найти новый механизм поддержания мира. До подписания большевиками мирного договора с немцами в марте 1918 года Россия потеряла почти два миллиона человек. На ноябрь 1918 года, когда закончились боевые действия на западном фронте, погибли четырнадцать миллионов человек, большая часть из них – солдаты. Три четверти всех мобилизованных в России и Франции были либо ранены, либо убиты. В 1919 году дипломаты, составлявшие мирный договор, учредили Лигу Наций для сохранения мира, разоружения, урегулирования споров между странами путем дипломатических переговоров, обеспечения прав национальных меньшинств, женщин и детей. Однако, несмотря на благородные усилия, Лига Наций со своей задачей не справилась. Сенат США отказался ратифицировать Версальский договор, таким образом воспрепятствовав участию государства в Лиге; Германии и России было отказано во вступлении на начальном этапе. Способствуя национальному самоопределению в Европе, Лига контролировала бывшие немецкие колонии и территории прекратившей существование Османской империи с помощью системы «мандатов», обоснованной, как и прежде, превосходством и передовым развитием европейцев по сравнению с другими народами. Более того, Лига оказалась бессильной перед распространением фашизма в Италии и нацизма в Германии и, как следствие, не смогла противостоять началу Второй мировой войны.

Вторая мировая война стала беспрецедентным по жестокости и кровопролитию событием в мировой истории, унеся шестьдесят миллионов жизней. При этом большую часть погибших составило мирное население, из них шесть миллионов – евреи, которые лишились жизни только потому, что были евреями. Война превратила миллионы людей в беженцев; вынужденные укрываться в лагерях для перемещенных лиц, многие из них не представляли, что ждет их завтра. Другим пришлось сменить место проживания в силу этнических причин (например, 2,5 миллиона немцев были изгнаны из Чехословакии в 1946 году). Все вовлеченные в войну державы в какой-то момент ставили под удар мирных граждан, тем не менее после окончания боевых действий размах совершенных нацистами зверств потряс мировую общественность. Фотографии, сделанные во время освобождения узников нацистских концлагерей, запечатлели ужасающие последствия антисемитизма, обоснованного превосходством арийской расы и необходимостью очистить нацию. В ходе Нюрнбергского процесса в 1945–1946 годах немецкие злодеяния не только стали достоянием широкой публики – был создан прецедент, позволяющий наказывать правителей, чиновников и военных за преступления «против человечности».

Еще до окончания войны союзники – в особенности Соединенные Штаты, Советский Союз и Великобритания – решили основать организацию, более совершенную, чем Лига Наций. На конференции в Сан-Франциско в 1945 году была определена базовая структура нового международного органа – Организации Объединенных Наций. В ее составе должны были работать Совет Безопасности, основными полномочиями в котором обладают великие державы, Генеральная Ассамблея, куда входят представители всех стран – членов ООН, и Секретариат во главе с Генеральным секретарем, который является главным должностным лицом. Также на встрече был решено учредить Международный суд в Гааге (Нидерланды) взамен аналогичного судебного органа Лиги Наций, основанного в 1921 году. 26 июня 1945 года представители пятидесяти одной страны подписали Устав ООН и стали ее государствами-основателями.

Несмотря на появление доказательств нацистских преступлений против евреев, цыган, славян и других народов, дипломатов, участвовавших в конференции в Сан-Франциско, пришлось всячески убеждать в необходимости поставить вопрос о правах человека на повестку дня. В 1944 году Великобритания и Советский Союз отвергли предложения включить права человека в Устав Организации Объединенных Наций. Британия боялась, что подобное решение подстегнет освободительные движения в ее колониях; СССР старался защитить разраставшуюся сферу своего влияния от какого-либо вмешательства. Вдобавок США сначала выступили против предложения Китая включить в устав положение о равенстве всех рас.

Давление оказывалось с двух разных сторон. Многие малые и средние государства в Латинской Америке и Азии призывали к большему вниманию к правам человека, отчасти потому что им претило своевольное доминирование великих держав. Кроме того, множество религиозных, профсоюзных, женских и гражданских организаций (большей частью – американские) напрямую воздействовали на делегатов конференции. Настойчивые личные обращения представителей Американского еврейского комитета, Объединенного комитета по свободе религий, Конгресса производственных профсоюзов (КПП) и Национальной ассоциации содействия прогрессу цветного населения помогли изменить мнение чиновников из Госдепартамента США и убедить их внести положение о правах человека в Устав ООН. Советский Союз и Великобритания также дали свое согласие, поскольку устав гарантировал невмешательство Организации Объединенных Наций во внутренние дела отдельных государств[218].

Однако приверженность правам человека по-прежнему вызывала сомнения. В Уставе Организации Объединенных Наций 1945 года подчеркивалась важность вопросов международной безопасности, а о «всеобщем уважении и соблюдении прав человека и основных свобод для всех, без различия расы, пола, языка и религии» упоминалось одной строкой. Тем не менее при ООН была создана Комиссия по правам человека, которая видела свою первоочередную задачу в составлении билля о правах человека. Возглавлявшей Комиссию Элеоноре Рузвельт принадлежит ведущая роль в составлении текста декларации и ее дальнейшем многоступенчатом согласовании на разных уровнях. Сорокалетний профессор права из Университета Макгилла в Канаде Джон Хамфри подготовил первоначальный проект, который затем должен был быть рассмотрен всей комиссией, разослан всем государствам-членам, проанализирован Экономическим и Социальным Советом ООН и в случае одобрения направлен в Генеральную Ассамблею, где сперва им должен была заняться Третий комитет по социальным, гуманитарным вопросам и вопросам культуры. В Третий комитет входили представители всех государств – членов ООН. Во время обсуждения проекта декларации Советский Союз внес поправки практически в каждую статью. После восьмидесяти трех заседаний (только Третьего комитета) и почти ста семидесяти поправок было получено разрешение вынести документ на голосование. Наконец, 10 декабря 1948 года Генеральная Ассамблея одобрила Всеобщую декларацию прав человека. Сорок восемь стран проголосовали за, восемь государств советского блока воздержались, против не проголосовал никто[219].

Как и в предшествовавших документах XVIII века, в преамбуле Всеобщей декларации объяснялось, зачем понадобился такой официальный документ. Декларация утверждала, что «пренебрежение и презрение к правам человека привели к варварским актам, которые возмущают совесть человечества». Различия в формулировках по сравнению с первой французской декларацией 1789 года говорят сами за себя. В 1789 году французский народ верил в то, что «невежество, забвение прав человека или пренебрежение ими являются единственной причиной общественных бедствий и испорченности правительств». В XX веке говорить о «невежестве» или простом «забвении» было уже невозможно. По-видимому, к 1948 году все уже знали, что такое права человека. Более того, словосочетание 1789 года «общественные бедствия» едва ли подходило для описания чудовищных событий, пережитых миром в недавнем прошлом. Умышленное пренебрежение и презрение к правам человека привели к невиданным преступлениям и злодеяниям.

Всеобщая декларация прав человека не только подтвердила представления об индивидуальных правах, сформированные в XVIII веке: равенство перед законом, свобода слова, свобода религии, равный доступ к государственной службе, защита частной собственности и недопустимость пыток и жестокого наказания (см. приложение), но и запретила рабство, а также закрепила всеобщее и равное избирательное право с выборами путем тайного голосования. Кроме того, документ предусматривал свободу передвижений, право на гражданство, вступление в брак, неоднозначные права на социальное обеспечение; право на труд, равную оплату равного труда и удовлетворительное вознаграждение, обеспечивающее достойное человека существование; право на отдых и досуг; право на образование, которое должно быть бесплатным на начальных уровнях. Во время роста противостояния, положившего начало холодной войне, Всеобщая декларация прав человека стала выражением благородных устремлений, а не легко достижимой действительности. Она определила моральные обязательства мирового сообщества, но не указала на механизм их исполнения. Будь в ней такой конкретный механизм описан, декларацию никогда бы не приняли. Тем не менее, несмотря на все недостатки, декларация ООН не уступает по значимости документам, принятым в XVIII веке. Более пятидесяти лет она задает стандарты для международных дискуссий и решений в области прав человека.

Всеобщая декларация стала квинтэссенцией стопятидесятилетней борьбы за права человека. На протяжении всего XIX века и в начале XX века благотворительные общества не давали угаснуть борьбе за права человека, пока государства были заняты своими делами. Первой в ряду таких организаций было вдохновленное квакерами общество по борьбе с работорговлей и рабством. Британское «Общество за искоренение работорговли», учрежденное в 1787 году, распространяло аболиционистскую литературу и иллюстрации и организовывало массовую подачу петиций в парламент. Его руководители установили тесные контакты с аболиционистами в Соединенных Штатах, Франции и на Карибских островах. Когда в 1807 году парламент принял билль об отмене работорговли в британских владениях, организация переименовалась в «Общество борьбы с рабством» и приступила к подаче массовых петиций в парламент с целью ликвидации рабства как такового. В результате закон об отмене рабства в Британии и на ее территориях был принят в 1833 году. Затем эстафетную палочку подхватило «Британское и международное общество борьбы с рабством», выступавшее за отмену рабовладения повсеместно, особенно в Соединенных Штатах.

По предложению американских соратников, британское общество организовало всемирный антирабовладельческий съезд в Лондоне в 1840 году для координации борьбы против рабства в разных странах. Несмотря на то что к официальному участию не допустили женщин, тем самым подстегнув движение за их равноправие, делегатам удалось значительно усилить международное сотрудничество благодаря новым контактам с активистами из других стран, обмену информацией об условиях содержания рабов, а также резолюциям, осуждавшим рабство как «грех против Бога» и порицавшим церкви, которые его поощряли, в особенности на юге Соединенных Штатов. Хотя на «всемирном» съезде преобладали британцы и американцы, он послужил образцом для будущих международных кампаний по борьбе за женское равноправие, права рабочих, против эксплуатации детей и массы других проблем, независимо от того, имели они отношение к правам человека или нет, как, например, борьба за трезвость[220].

В 1950–1960-х годах международная борьба за права человека отошла на второй план, уступив место движениям за независимость и деколонизацию. После окончания Первой мировой войны президент Вудро Вильсон в своем ставшем впоследствии знаменитым выступлении утверждал, что принцип национального самоопределения является центральным элементом поддержания мира. «Каждый народ, утверждал он, имеет право сам выбирать ту форму суверенитета, при которой он хочет жить». Он имел в виду поляков, чехов и сербов, а не африканцев. США и их союзники предоставили независимость Польше, Чехословакии и Югославии, поскольку считали себя вправе распоряжаться территориями побежденных империй. Великобритания согласилась включить принцип национального самоопределения в Атлантическую хартию 1941 года, в которой излагался американский и британский взгляд на войну против фашистской Германии и ее союзников, однако Уинстон Черчилль настоял, чтобы применение этого принципа ограничивалось исключительно Европой и не распространялось на колонии Великобритании. Стоит ли говорить, что у африканских интеллектуалов восторга она не вызвала и подстегнула набиравшую обороты кампанию за независимость. В первые годы своего существования Организация Объединенных Наций не смогла занять твердую позицию по вопросу деколонизации, однако к 1952 году она согласилась сделать национальное самоопределение официальной частью своей программы. В 1960-х годах большая часть африканских государств вернула себе независимость либо мирным путем, либо в результате вооруженной борьбы. Несмотря на то что некоторые из них включали в свои конституции права, перечисленные, например, в европейской Конвенции о защите прав человека и основных свобод 1950 года, законные гарантии прав зачастую проигрывали превратностям внешней и межплеменной политики[221].

Широкий международный консенсус относительно важности защиты прав человека рождался мучительно и долго в течение нескольких десятилетий, прошедших с 1948 года. Создание Всеобщей декларации стало скорее отправной точкой более масштабного процесса, нежели его кульминацией. Однако наиболее заметным развитие прав человека стало в коммунистических странах, где им до последнего сопротивлялись. Начиная с 1970-х годов западноевропейские коммунистические партии вернулись на позицию, во многом схожую с обозначенной на рубеже веков французским политическим деятелем Жоресом. В своих программных документах они заменили ориентацию на «диктатуру пролетариата» развитием демократии и открытой поддержкой прав человека. В конце 1980-х годов советский блок начал двигаться в том же направлении. Генеральный секретарь ЦК КПСС Михаил Горбачев на Всесоюзной конференции КПСС в 1988 году заявил о необходимости формирования социалистического правового государства «с максимальным обеспечением прав и свобод советского человека». В том же году впервые в истории советского образования в юридическом институте появилась кафедра прав человека. В отношении прав человека наметилось определенное сближение точек зрения. Во Всеобщей декларации 1948 года говорилось о социальных и экономических правах, например о праве на социальное обеспечение, праве на труд, праве на образование. К 1980-м годам большая часть социалистических и коммунистических партий перестала с враждебностью воспринимать требования политических или гражданских прав[222].

Негосударственные организации (сейчас для них используется аббревиатура НГО) существовали всегда, более того, с начала 1980-х годов их международное влияние увеличилось, во многом из-за роста глобализации. Такие НГО, как Amnesty International (основана в 1961 году), Anti-Slavery International (преемница «Общества борьбы с рабством»), Human Rights Watch (основана в 1978 году) и Doctors without Borders («Врачи без границ»; основана в 1971 году), не считая бесчисленных организаций, ведущих работу на местном уровне, за последние несколько десятилетий сделали для поддержки прав человека очень много. Зачастую эти группы оказывали большее давление на преступные правительства и гораздо эффективнее боролись с голодом, болезнями и жестоким отношением к инакомыслящим и меньшинствам, чем сама Организация Объединенных Наций. Тем не менее программные документы почти всех НГО опирались на права, упомянутые в той ли иной части Всеобщей декларации[223].

Стоит ли говорить, что до сих пор права человека легче одобрять, чем соблюдать. Непрерывный поток международных конференций и конвенций против геноцида, рабства, пыток, расизма, а также в защиту женщин, детей и меньшинств свидетельствует о том, что права человека по-прежнему необходимо охранять. В 1956 году ООН приняла Дополнительную Конвенцию об упразднении рабства, работорговли и институтов и обычаев, сходных с рабством, тем не менее, согласно различным оценкам, на сегодняшний день двадцать семь миллионов человек в мире содержатся в рабстве. В 1984 году ООН одобрила Конвенцию против пыток и других жестоких, бесчеловечных или унижающих достоинство видов обращения и наказания, поскольку пытки не исчезли с запретом их применения при судопроизводстве в XVIII веке. Когда-то пытки использовали на вполне законных основаниях – в современных государствах они прячутся в застенках секретных служб, вооруженных сил, а порой и обычной полиции. Нацисты официально одобрили применение «методов третьей степени» против коммунистов, свидетелей Иеговы, диверсантов, террористов, диссидентов, «асоциальных элементов», а также «польских и советских бездельников или бродяг». С тех пор упомянутые здесь категории людей частично изменились, но сама практика не исчезла. Южная Африка, французы в Алжире, Чили, Греция, Аргентина, Ирак, американцы в Абу-Грейб – список примеров можно продолжать бесконечно. Надежды на прекращение «варварских актов» по-прежнему остаются несбыточными[224].

Границы эмпатии

Пытки и этнические чистки практикуются снова, сексуальное насилие остается орудием войны; женщин все так же притесняют, торговля женщинами и детьми с целью сексуальной эксплуатации растет; рабство сохраняется. Какой вывод должны мы сделать из этого? Стоит ли признать, что права человека потерпели поражение, доказав свою несостоятельность? Людям свойственно сострадать тем, кто далеко, и причинять боль ближним – этот парадокс актуален и сегодня. С одной стороны, благодаря распространению грамотности, росту числа и доступности романов, газет, радио, кино, телевидения и интернета все больше людей могут сопереживать тем, кто живет в дальних странах, в совершенно иных условиях. Фотографии голодающих детей в Бангладеш или новости о тысячах убитых в боснийской Сребренице мужчин и мальчиков способны подвигнуть миллионы людей выслать деньги и вещи, отправиться на помощь в другие города и страны или призвать правительства своих стран и международные организации вмешаться. С другой стороны, по свидетельствам очевидцев, в Руанде соседи истребляли друг друга из-за этнической принадлежности и делали это с крайней жестокостью. Насилие в отношении ближних нельзя назвать явлением исключительным или недавним: евреи, христиане и мусульмане уже давно пытаются объяснить, почему библейский Каин, сын Адама и Евы, убил брата Авеля. Спустя несколько десятилетий после Второй мировой войны и нацистских зверств детальное исследование показало вероятность того, что обычные люди, без психических отклонений, фанатичных политических или религиозных убеждений, при «определенных» обстоятельствах, способны на осознанное массовое убийство тех, кто находится рядом. Участники пыток в Алжире, Аргентине и Абу-Грейб тоже когда-то начинали как рядовые солдаты. Мучители и палачи похожи на нас и зачастую причиняют боль тем, кто оказывается перед ними[225].

Несмотря на то что современные формы коммуникации разнообразили способы сопереживания другим людям, они не смогли заставить людей действовать, руководствуясь общностью взглядов и симпатией друг к другу. Амбивалентное отношение к силе эмпатии можно проследить с середины XVIII века до наших дней, о нем говорили даже те, кто пытался объяснить действие эмпатии. В книге «Теория нравственных чувств» Адам Смит рассматривает реакцию «человеколюбивого европейца», узнавшего о землетрясении в Китае, погубившем сотни миллионов людей. Он выразит «все, что было вызвано его человеколюбием», предсказывает Смит, и вернется к своим повседневным делам как ни в чем не бывало. Напротив, если бы он узнал, что завтра потеряет палец, то всю ночь не сомкнул бы глаз. Следует ли из этого, что он готов пожертвовать сотнями миллионов китайцев ради своего маленького пальца? Нет, заверяет нас Смит. Но что заставляет человека отказаться от сделки? Не «слабое чувство человеколюбия», настаивает Смит, побуждает нас жертвовать собственными интересами. Нами управляет более сильная власть: «Это – разум, правила поведения, совесть, носимая нами в душе, которые являются судьей и верховным арбитром нашего поведения»[226].

В перечислении «разум, правила поведения, совесть, носимая нами в душе», сделанном Смитом в 1759 году, отражена важная составляющая сегодняшних дискуссий об эмпатии. Что способно заставить нас действовать, исходя из общности взглядов и симпатии? Разнородность перечисленного Смитом указывает на то, что ему самому было нелегко ответить на этот вопрос. Является ли «разум» синонимом «совести, носимой в душе»? Похоже, Смит, как и многие защитники прав человека сегодня, верил, что комбинация рационального применения правовых принципов и эмоционального призыва к симпатии может сделать эмпатию действенной добродетелью. Тогдашние и сегодняшние критики ответили бы на это, что без прививки чувства религиозного долга перед высшим божественным началом эмпатия работать не сможет. По их мнению, люди не в состоянии самостоятельно преодолеть врожденную склонность к апатии или злу. Бывший президент Американской ассоциации юристов так выразил общую точку зрения: «Если забыть, что люди созданы по образу и подобию Божию, – писал он, – то их базовые права могут легко потерять свою метафизическую raison d’être». Идея человеческой общности не является самодостаточной[227].

Адам Смит обращает наше внимание на один вопрос, в то время как их два. Смит считает эмпатию к тем, кто далеко, чувством того же порядка, что и эмпатия к тем, кто рядом, хотя и признает, что большей мотивацией обладает то, что затрагивает нас напрямую, нежели происходящее в другом месте и с другими людьми. В таком случае два вопроса можно сформулировать так: что может побудить нас сочувствовать тем, кто далеко, и что подрывает нашу симпатию настолько, что мы пытаем, калечим и даже убиваем наших ближних? Дистанция и близость, положительные и отрицательные эмоции – все должно стать переменными одного уравнения.

Начиная с середины XVIII века и непосредственно из-за появления идеи прав человека эти противоречия стали еще более острыми. В конце XVIII века борцы с рабством, узаконенными пытками и жестоким наказанием в своих душераздирающих повествованиях делали особый упор на происходивших зверствах. Тем самым они хотели вызвать отвращение, однако чувства, которые возбуждали в читателе или наблюдателе неприкрытые изображения мучений, не всегда удавалось направить в нужное русло. Подобным же образом роман, обращавший особое внимание на страдания обычных девушек, в конце XVIII века приобрел другие, более зловещие формы. Готический роман, например «Монах» (1796) Мэтью Льюиса, изобилует описаниями кровосмесительных связей, изнасилований, пыток и убийств. Кажется, что эта книга создавалась исключительно ради сенсационного нагромождения ужасов и пороков, а вовсе не для изучения сокровенных чувств или нравственных перерождений. Маркиз де Сад пошел еще дальше, показав явный отталкивающий натурализм боли; он намеренно свел к сексуальному обладанию долгие, затянутые сцены соблазнения более ранних романов, например «Клариссы» Ричардсона. Де Сад стремился продемонстрировать то, о чем на самом деле повествовали предшествующие романы: о сексе, доминировании, боли и власти, а не о любви, сострадании и великодушии, как могло показаться читателю. Для него «естественное право» означало право заполучить по возможности неограниченную власть и наслаждаться своим превосходством над другими. Неслучайно, что де Сад написал практически все свои романы в 1790-х годах, во время Французской революции[228].

Таким образом, за идеей прав человека потянулась целая вереница порочных близнецов. Требование универсальных, равных и естественных прав способствовало росту новых и подчас фанатичных идеологий, которые ставили во главу угла различие. Новые способы достижения эмпатического понимания открыли дорогу сенсационализму насилия. Жестокость, перестав быть прерогативой закона, суда и религии, превратилась в более доступное, повседневное орудие господства и дегуманизации. Совершенно бесчеловечные преступления XX века стали возможны потому, что теперь каждый мог заявить о себе как о равноправном члене человеческой семьи. Признание этих двойственностей имеет принципиальный характер для будущего прав человека. Эмпатия не исчерпала себя, как утверждали некоторые. Ее благотворное влияние стало мощнее, чем когда-либо. Однако встречное воздействие насилия, боли и господства тоже велико, как никогда[229].

Права человека – наша единственная защита от этого зла. Мы должны продолжать совершенствовать вариант тех прав человека, который дошел до нас из XVIII века, помня о том, что в значении слова «человек» («human») во Всеобщей декларации прав человека не может и не должно быть двусмысленности, присутствующей в слове «человек» («man») в выражении «права человека» («the rights of man»). Появление все новых прав не прекращается, всякий раз, однако, вызывая непримиримые коллизии: право женщины на выбор против права плода на жизнь, право умереть с достоинством против абсолютного права на жизнь, права гомосексуалов, права детей, права животных – споры не разрешены и никогда не закончатся. Защитники прав человека XVIII века могли осуждать своих оппонентов и считать их бесчувственными традиционалистами, которые всеми силами поддерживали общественный порядок, основанный на неравенстве, различиях и устоявшихся обычаях, а не на равенстве, всеобщности и естественных правах. Но мы больше не можем позволить себе роскошь простого отрицания старых взглядов. Теперь, когда число приверженцев прав человека несоизмеримо выросло, нам приходится иметь дело с миром, порожденным этой борьбой за права человека. Нам нужно понять, что делать с мучителями и убийцами; как предотвратить их появление в будущем, в то же время сознавая, что они – это мы. Мы не можем терпеть их и вместе с тем не можем перестать относиться к ним как к людям.

Структура защиты прав человека с ее международными органами, международными судами и международными конвенциями может раздражать медлительностью реакции или вечной неспособностью достичь конечной цели, но ничего лучше пока не придумано. Суды и правительственные организации, несмотря на международный охват их деятельности, всегда будут работать медленно в силу геополитических соображений. История прав человека показывает, что в конечном итоге лучшими средствами защиты прав являются чувства, убеждения и действия большого числа людей, которые требуют ответов, соразмерных их внутреннему негодованию. Протестантский пастор Рабо Сент-Этьен сформулировал эту истину в 1787 году в письме французскому правительству, где указывал на изъяны нового эдикта о религиозной терпимости к протестантам. «Настало время, – писал он, – когда закон уже не может открыто отвергать права человечества, хорошо известные во всем мире, – это больше не приемлемо». Декларации 1776, 1789 и 1948 годов стали пробным камнем для этих прав человечества, поскольку они отталкивались от понимания того, что «больше не приемлемо», и способствовали в свою очередь тому, чтобы нарушения стали еще более недопустимыми. Этот процесс был и остается цикличным: вы понимаете значение прав человека, потому что их нарушение вас возмущает. Истины прав человека в этом смысле могут быть парадоксальны, но они тем не менее бесспорны.

Приложение

Декларация независимости, 1776[230]

В конгрессе, 4 июля 1776 года. Единогласная декларация тринадцати Соединенных Штатов Америки.

Когда ход событий принуждает какой-нибудь народ порвать политическую связь, соединяющую его с другим народом, и занять наравне с остальными державами независимое положение, на которое ему дают право естественные и божеские законы, – то должное уважение к мнению человечества обязывает его изложить причины, побуждающие его к отделению.

Мы считаем очевидными следующие истины: все люди сотворены равными, и все они одарены своим Создателем некоторыми неотчуждаемыми правами, к числу которых принадлежат: жизнь, свобода и стремление к счастью. Для обеспечения этих прав учреждены среди людей правительства, заимствующие свою справедливую власть из согласия управляемых. Если же данная форма правительства становится гибельной для этой цели, то народ имеет право изменить или уничтожить ее и учредить новое правительство, основанное на таких принципах и с такой организацией власти, какие, по мнению этого народа, всего более могут способствовать его безопасности и счастью. Конечно, осторожность советует не менять правительств, существующих с давних пор, из-за маловажных или временных причин. И мы, действительно, видим на деле, что люди скорее готовы терпеть зло до последней возможности, чем восстановить свои права, отменив правительственные формы, к которым они привыкли. Но когда длинный ряд злоупотреблений и узурпации, неизменно преследующих одну и ту же цель, обнаруживает намерение предать этот народ во власть неограниченного деспотизма, то он не только имеет право, но и обязан свергнуть такое правительство и на будущее время вверить свою безопасность другой охране. Эти колонии также долго и терпеливо переносили разные притеснения, и только необходимость заставляет их теперь изменить свою прежнюю форму правления. История нынешнего короля Великобритании полна беспрестанных несправедливостей и узурпации, прямо клонившихся к тому, чтобы ввести неограниченную тиранию в этих штатах. В доказательство представляем на суд беспристрастному миру следующие факты:

Он отказывался утверждать законы, в высшей степени полезные и необходимые для общего блага.

Он запрещал своим губернаторам проводить некоторые законы неотложной важности иначе, как под условием, чтобы действие их было приостановлено до тех пор, пока он даст свое согласие; когда же действие их бывало приостановлено, он уже больше не обращал на них внимания.

Он соглашался проводить некоторые другие законы, важные для интересов обширных областей, только в том случае, если жители этих областей откажутся от права представительства в законодательном собрании, права, неоцененного для них и страшного только для тиранов.

С единственной целью утомить законодательные собрания и этим принудить их к подчинению себе, он созывал их в местах, неудобных и непривычных для них, вдали от тех пунктов, где хранятся правительственные документы.

Он неоднократно распускал палаты представителей за то, что они с мужественною твердостью противились его попыткам нарушить права народа.

Распустив палаты, он в течение долгого времени не позволял выбирать новых представителей, вследствие чего законодательная власть, которая не может совершенно исчезнуть, возвращалась к народной массе, и штат в это время подвергался всем опасностям вторжения извне и внутренних смут.

Он старался препятствовать заселению этих штатов, затрудняя с этой целью проведение законов о натурализации иностранцев, запрещая законы, поощрявшие эмиграцию в Америку, и делая условия приобретения земли здесь более обременительными.

Он затруднял отправление правосудия, отказываясь утверждать законы, которыми устанавливалась судебная власть.

Он поставил судей в исключительную зависимость от своей воли в том, что касается определения срока их службы и размеров жалованья.

Он создал множество новых должностей и прислал сюда толпу своих чиновников, разоряющих народ и высасывающих из него все соки.

В мирное время он содержал среди нас постоянную армию без согласия наших законодательных собраний.

Он стремился сделать военную власть независимой от гражданской и поставить первую выше второй.

Он соединился с другими лицами[231], чтобы заодно с ними подчинить нас юрисдикции, чуждой нашей конституции и непризнаваемой нашими законами; он утвердил акты этой мнимой законодательной власти[232], которыми предписывались следующие меры:

Размещение среди нас значительных вооруженных отрядов.

Предание солдат, совершивших убийство среди жителей этих штатов, особому суду, в которых их судили только для виду с целью избавить от наказания.

Прекращение нашей торговли со всеми частями света.

Обложение нас налогами без нашего согласия.

Лишение нас во многих случаях преимуществ суда присяжных.

Отправление нас за море для суда за мнимые преступления.

Уничтожение в соседней с нами провинции свободной системы английских законов и введение в ней неограниченной формы правления, одновременно с расширением ее границ, для того, чтобы эта провинция служила примером и орудием для распространения такой же неограниченной формы правления и на эти колонии.

Лишение нас наших хартий, отмена самых дорогих для нас законов и существенное изменение наших правительственных форм.

Приостановление деятельности наших законодательных собраний и предоставление права предписывать нам законы лицам, издавшим эти акты.

Далее король Великобритании отказался от управления нами, лишив нас своего покровительства и объявив нам войну.

Он грабил нас на море, опустошал наши берега, сжигал наши города и убивал наших граждан.

В настоящее время он шлет армию чужеземных наемников довершить дело смерти, разорения и тирании, начатое им с такой жестокостью и таким вероломством, какие едва ли встречались даже в самые варварские века и совершенно недостойны главы цивилизованной нации.

Он принуждал наших сограждан, взятых в плен в открытом море, поднять оружие против родной страны и убивать своих друзей и братьев или в свою очередь пасть от их руки.

Он возбуждал среди нас внутренние восстания[233] и старался побудить к нападению на жителей наших пограничных областей, бесчеловечных диких индейцев, которые, как известно, на войне истребляют всех без различия пола, возраста и положения.

На каждой стадии этих притеснений мы подавали королю петиции, составленные в самых смиренных выражениях, и просили его об оказании нам правосудия; но единственным ответом на все наши петиции были только новые оскорбления. Государь, характер которого заключает в себе все черты тирана, не способен управлять свободным народом.

Нельзя также сказать, чтобы мы не обращали внимания на наших братьев-британцев. Время от времени мы предостерегали их от попыток их законодательного собрания подчинить нас незаконной юрисдикции. Мы напоминали им о тех условиях, при которых мы эмигрировали и поселились здесь. Мы взывали ко врожденному в них чувству справедливости и великодушию и заклинали их узами нашего родства с ними выразить порицание актам узурпации, которые неизбежно должны были разъединить нас и прекратить сношения между нами. Но они также остались глухи к голосу справедливости и кровного родства. Поэтому мы должны подчиниться необходимости, принуждающей нас отделиться от них, и считать их отныне, как и другие народы, врагами во время войны и друзьями во время мира.

В силу всего этого, мы, представители Соединенных Штатов Америки, собравшиеся на общий конгресс, призывая Верховного Судию мира в свидетели правоты наших намерений, объявляем от имени и по уполномочию народа, что эти соединенные колонии суть и по праву должны быть свободные и независимые Штаты. С этого времени они освобождаются от всякого подданства британской короне, и всякая политическая связь между ними и великобританским государством совершенно порывается. В качестве свободных и независимых Штатов они приобретают полное право объявлять войну, заключать мир, вступать в союзы, вести торговлю и совершать все то, на что имеет право всякое независимое государство. Твердо уповая на помощь божественного Провидения, мы взаимно обязываемся друг другу поддерживать эту декларацию жизнью, имуществом и честью.

Декларация прав человека и гражданина, 1789[234]

Представители французского народа, образовав Национальное собрание и полагая, что невежество, забвение прав человека или пренебрежение ими являются единственной причиной общественных бедствий и испорченности правительств, приняли решение изложить в торжественной Декларации естественные, неотчуждаемые и священные права человека, чтобы эта Декларация, неизменно пребывая перед взором всех членов общественного союза, постоянно напоминала им их права и обязанности, чтобы действия законодательной и исполнительной власти, которые в любое время можно было бы сравнить с целью каждого политического института, встречали большее уважение; чтобы требования граждан, основанные отныне на простых и неоспоримых принципах, устремлялись к соблюдению Конституции и всеобщему благу. Соответственно, Национальное собрание признает и провозглашает перед лицом и под покровительством Верховного существа следующие права человека и гражданина.

Статья 1

Люди рождаются и остаются свободными и равными в правах. Общественные различия могут основываться лишь на общей пользе.

Статья 2

Цель всякого политического союза – обеспечение естественных и неотъемлемых прав человека. Таковые – свобода, собственность, безопасность и сопротивление угнетению.

Статья 3

Источником суверенной власти является нация. Никакие учреждения, ни один индивид не могут обладать властью, которая не исходит явно от нации.

Статья 4

Свобода состоит в возможности делать все, что не наносит вреда другому: таким образом, осуществление естественных прав каждого человека ограничено лишь теми пределами, которые обеспечивают другим членам общества пользование теми же правами. Пределы эти могут быть определены только законом.

Статья 5

Закон имеет право запрещать лишь действия, вредные для общества. Все, что не запрещено законом, то дозволено, и никто не может быть принужден делать то, что не предписано законом.

Статья 6

Закон есть выражение общей воли. Все граждане имеют право участвовать лично или через своих представителей в его создании. Он должен быть единым для всех, охраняет он или карает. Все граждане равны перед ним и поэтому имеют равный доступ ко всем постам, публичным должностям и занятиям сообразно их способностям и без каких-либо иных различий, кроме тех, что обусловлены их добродетелями и способностями.

Статья 7

Никто не может подвергаться обвинению, задержанию или заключению иначе, как в случаях, предусмотренных законом и в предписанных им формах. Тот, кто испрашивает, отдает, исполняет или заставляет исполнять основанные на произволе приказы, подлежит наказанию; но каждый гражданин, вызванный или задержанный в силу закона, должен беспрекословно повиноваться: в случае сопротивления он несет ответственность.

Статья 8

Закон должен устанавливать наказания лишь строго и бесспорно необходимые; никто не может быть наказан иначе, как в силу закона, принятого и обнародованного до совершения правонарушения и надлежаще примененного.

Статья 9

Поскольку каждый считается невиновным, пока его вина не установлена, то в случаях, когда признается нужным арест лица, любые излишне суровые меры, не являющиеся необходимыми, должны строжайше пресекаться законом.

Статья 10

Никто не должен быть притесняем за свои взгляды, даже религиозные, при условии, что их выражение не нарушает общественный порядок, установленный законом.

Статья 11

Свободное выражение мыслей и мнений есть одно из драгоценнейших прав человека; каждый гражданин поэтому может свободно высказываться, писать, печатать, отвечая лишь за злоупотребление этой свободой в случаях, предусмотренных законом.

Статья 12

Для гарантии прав человека и гражданина необходима государственная сила; она создается в интересах всех, а не для личной пользы тех, кому она вверена.

Статья 13

На содержание вооруженной силы и на расходы по управлению необходимы общие взносы; они должны быть равномерно распределены между всеми гражданами сообразно их возможностям.

Статья 14

Все граждане имеют право устанавливать сами или через своих представителей необходимость государственного обложения, добровольно соглашаться на его взимание, следить за его расходованием и определять его долевой размер, основание, порядок и продолжительность взимания.

Статья 15

Общество имеет право требовать у любого должностного лица отчета о его деятельности.

Статья 16

Общество, где не обеспечена гарантия прав и нет разделения властей, не имеет Конституции.

Статья 17

Так как собственность есть право неприкосновенное и священное, никто не может быть лишен ее иначе, как в случае установленной законом явной общественной необходимости и при условии справедливого и предварительного возмещения.

Всеобщая декларация прав человека, 1948[235]

Преамбула

Принимая во внимание, что признание достоинства, присущего всем членам человеческой семьи, и равных и неотъемлемых прав их является основой свободы, справедливости и всеобщего мира; и

принимая во внимание, что пренебрежение и презрение к правам человека привели к варварским актам, которые возмущают совесть человечества, и что создание такого мира, в котором люди будут иметь свободу слова и убеждений и будут свободны от страха и нужды, провозглашено как высокое стремление людей; и

принимая во внимание, что необходимо, чтобы права человека охранялись властью закона в целях обеспечения того, чтобы человек не был вынужден прибегать, в качестве последнего средства, к восстанию против тирании и угнетения; и

принимая во внимание, что необходимо содействовать развитию дружественных отношений между народами; и

принимая во внимание, что народы Объединенных Наций подтвердили в Уставе свою веру в основные права человека, в достоинство и ценность человеческой личности и в равноправие мужчин и женщин и решили содействовать социальному прогрессу и улучшению условий жизни при большей свободе; и

принимая во внимание, что государства-члены обязались содействовать, в сотрудничестве с Организацией Объединенных Наций, всеобщему уважению и соблюдению прав человека и основных свобод; и

принимая во внимание, что всеобщее понимание характера этих прав и свобод имеет огромное значение для полного выполнения этого обязательства,

Генеральная Ассамблея,

провозглашает настоящую Всеобщую декларацию прав человека в качестве задачи, к выполнению которой должны стремиться все народы и государства с тем, чтобы каждый человек и каждый орган общества, постоянно имея в виду настоящую Декларацию, стремились путем просвещения и образования содействовать уважению этих прав и свобод и обеспечению, путем национальных и международных прогрессивных мероприятий, всеобщего и эффективного признания и осуществления их как среди народов государств – членов Организации, так и среди народов территорий, находящихся под их юрисдикцией.

Статья 1

Все люди рождаются свободными и равными в своем достоинстве и правах. Они наделены разумом и совестью и должны поступать в отношении друг друга в духе братства.

Статья 2

Каждый человек должен обладать всеми правами и всеми свободами, провозглашенными настоящей Декларацией, без какого бы то ни было различия, как то в отношении расы, цвета кожи, пола, языка, религии, политических или иных убеждений, национального или социального происхождения, имущественного, сословного или иного положения.

Кроме того, не должно проводиться никакого различия на основе политического, правового или международного статуса страны или территории, к которой человек принадлежит, независимо от того, является ли эта территория независимой, подопечной, несамоуправляющейся или как-либо иначе ограниченной в своем суверенитете.

Статья 3

Каждый человек имеет право на жизнь, на свободу и на личную неприкосновенность.

Статья 4

Никто не должен содержаться в рабстве или в подневольном состоянии; рабство и работорговля запрещаются во всех их видах.

Статья 5

Никто не должен подвергаться пыткам или жестоким, бесчеловечным или унижающим его достоинство обращению и наказанию.

Статья 6

Каждый человек, где бы он ни находился, имеет право на признание его правосубъектности.

Статья 7

Все люди равны перед законом и имеют право, без всякого различия, на равную защиту закона. Все люди имеют право на равную защиту от какой бы то ни было дискриминации, нарушающей настоящую Декларацию, и от какого бы то ни было подстрекательства к такой дискриминации.

Статья 8

Каждый человек имеет право на эффективное восстановление в правах компетентными национальными судами в случаях нарушения его основных прав, предоставленных ему конституцией или законом.

Статья 9

Никто не может быть подвергнут произвольному аресту, задержанию или изгнанию.

Статья 10

Каждый человек, для определения его прав и обязанностей и для установления обоснованности предъявленного ему уголовного обвинения, имеет право, на основе полного равенства, на то, чтобы его дело было рассмотрено гласно и с соблюдением всех требований справедливости независимым и беспристрастным судом.

Статья 11

1. Каждый человек, обвиняемый в совершении преступления, имеет право считаться невиновным до тех пор, пока его виновность не будет установлена законным порядком путем гласного судебного разбирательства, при котором ему обеспечиваются все возможности для защиты.

2. Никто не может быть осужден за преступление на основании совершения какого-либо деяния или за бездействие, которые во время их совершения не составляли преступления по национальным законам или по международному праву. Не может также налагаться наказание более тяжкое, нежели то, которое могло быть применено в то время, когда преступление было совершено.

Статья 12

Никто не может подвергаться произвольному вмешательству в его личную и семейную жизнь, произвольным посягательствам на неприкосновенность его жилища, тайну его корреспонденции или на его честь и репутацию. Каждый человек имеет право на защиту закона от такого вмешательства или таких посягательств.

Статья 13

1. Каждый человек имеет право свободно передвигаться и выбирать себе местожительство в пределах каждого государства.

2. Каждый человек имеет право покидать любую страну, включая свою собственную, и возвращаться в свою страну.

Статья 14

1. Каждый человек имеет право искать убежища от преследования в других странах и пользоваться этим убежищем.

2. Это право не может быть использовано в случае преследования, в действительности основанного на совершении неполитического преступления, или деяния, противоречащего целям и принципам Организации Объединенных Наций.

Статья 15

1. Каждый человек имеет право на гражданство.

2. Никто не может быть произвольно лишен своего гражданства или права изменить свое гражданство.

Статья 16

1. Мужчины и женщины, достигшие совершеннолетия, имеют право без всяких ограничений по признаку расы, национальности или религии вступать в брак и основывать свою семью. Они пользуются одинаковыми правами в отношении вступления в брак, во время состояния в браке и во время его расторжения.

2. Брак может быть заключен только при свободном и полном согласии обеих вступающих в брак сторон.

3. Семья является естественной и основной ячейкой общества и имеет право на защиту со стороны общества и государства.

Статья 17

1. Каждый человек имеет право владеть имуществом как единолично, так и совместно с другими.

2. Никто не должен быть произвольно лишен своего имущества.

Статья 18

Каждый человек имеет право на свободу мысли, совести и религии; это право включает свободу менять свою религию или убеждения и свободу исповедовать свою религию или убеждения как единолично, так и сообща с другими, публичным или частным порядком в учении, богослужении и выполнении религиозных и ритуальных обрядов.

Статья 19

Каждый человек имеет право на свободу убеждений и на свободное выражение их; это право включает свободу беспрепятственно придерживаться своих убеждений и свободу искать, получать и распространять информацию и идеи любыми средствами и независимо от государственных границ.

Статья 20

1. Каждый человек имеет право на свободу мирных собраний и ассоциаций.

2. Никто не может быть принуждаем вступать в какую-либо ассоциацию.

Статья 21

1. Каждый человек имеет право принимать участие в управлении своей страной непосредственно или через посредство свободно избранных представителей.

2. Каждый человек имеет право равного доступа к государственной службе в своей стране.

3. Воля народа должна быть основой власти правительства; эта воля должна находить себе выражение в периодических и нефальсифицированных выборах, которые должны проводиться при всеобщем и равном избирательном праве путем тайного голосования или же посредством других равнозначных форм, обеспечивающих свободу голосования.

Статья 22

Каждый человек, как член общества, имеет право на социальное обеспечение и на осуществление необходимых для поддержания его достоинства и для свободного развития его личности прав в экономической, социальной и культурной областях через посредство национальных усилий и международного сотрудничества и в соответствии со структурой и ресурсами каждого государства.

Статья 23

1. Каждый человек имеет право на труд, на свободный выбор работы, на справедливые и благоприятные условия труда и на защиту от безработицы.

2. Каждый человек, без какой-либо дискриминации, имеет право на равную оплату за равный труд.

3. Каждый работающий имеет право на справедливое и удовлетворительное вознаграждение, обеспечивающее достойное человека существование для него самого и его семьи, и дополняемое, при необходимости, другими средствами социального обеспечения.

4. Каждый человек имеет право создавать профессиональные союзы и входить в профессиональные союзы для защиты своих интересов.

Статья 24

Каждый человек имеет право на отдых и досуг, включая право на разумное ограничение рабочего дня и на оплачиваемый периодический отпуск.

Статья 25

1. Каждый человек имеет право на такой жизненный уровень, включая пищу, одежду, жилище, медицинский уход и необходимое социальное обслуживание, который необходим для поддержания здоровья и благосостояния его самого и его семьи, и право на обеспечение на случай безработицы, болезни, инвалидности, вдовства, наступления старости или иного случая утраты средств к существованию по не зависящим от него обстоятельствам.

2. Материнство и младенчество дают право на особое попечение и помощь. Все дети, родившиеся в браке или вне брака, должны пользоваться одинаковой социальной защитой.

Статья 26

1. Каждый человек имеет право на образование. Образование должно быть бесплатным по меньшей мере в том, что касается начального и общего образования. Начальное образование должно быть обязательным. Техническое и профессиональное образование должно быть общедоступным, и высшее образование должно быть одинаково доступным для всех на основе способностей каждого.

2. Образование должно быть направлено к полному развитию человеческой личности и к увеличению уважения к правам человека и основным свободам. Образование должно содействовать взаимопониманию, терпимости и дружбе между всеми народами, расовыми и религиозными группами, и должно содействовать деятельности Организации Объединенных Наций по поддержанию мира.

3. Родители имеют право приоритета в выборе вида образования для своих малолетних детей.

Статья 27

1. Каждый человек имеет право свободно участвовать в культурной жизни общества, наслаждаться искусством, участвовать в научном прогрессе и пользоваться его благами.

2. Каждый человек имеет право на защиту его моральных и материальных интересов, являющихся результатом научных, литературных или художественных трудов, автором которых он является.

Статья 28

Каждый человек имеет право на социальный и международный порядок, при котором права и свободы, изложенные в настоящей Декларации, могут быть полностью осуществлены.

Статья 29

1. Каждый человек имеет обязанности перед обществом, в котором только и возможно свободное и полное развитие его личности.

2. При осуществлении своих прав и свобод каждый человек должен подвергаться только таким ограничениям, какие установлены законом исключительно с целью обеспечения должного признания и уважения прав и свобод других и удовлетворения справедливых требований морали, общественного порядка и общего благосостояния в демократическом обществе.

3. Осуществление этих прав и свобод ни в коем случае не должно противоречить целям и принципам Организации Объединенных Наций.

Статья 30

Ничто в настоящей Декларации не может быть истолковано, как предоставление какому-либо государству, группе лиц или отдельным лицам права заниматься какой-либо деятельностью или совершать действия, направленные к уничтожению прав и свобод, изложенных в настоящей Декларации.

Примечания

1

Boyd J. P. (Ed.) The Papers of Thomas Jefferson, 31 vols. Princeton: Princeton University Press, 1950–. Vol. 1 (1760–1776). Особ. p. 423, но см. также р. 309–433.

2

Thomas D. O. (Ed.) Political Writings / Richard Price. Cambridge; New York: Cambridge University Press, 1991. P. 195. Цит. по: Бёрк Э. Размышления о революции во Франции. Overseas Publications Interchange Ltd. London, 1992. P. 163.

3

Жак Маритен, один из руководителей Комитета ЮНЕСКО по теоретическим основаниям прав человека, цит. в: Glendon M. A. A World Made New: Eleanor Roosevelt and the Universal Declaration of Human Rights. New York: Random House, 2001. P. 77. Об американской декларации см.: Maier P. American Scripture: Making the Declaration of Independence. New York: Alfred A. Knopf, 1997. P. 236–241.

4

О различиях между американской Декларацией независимости и английской Декларацией прав 1689 года см.: Zuckert M. P. Natural Rights and the New Republicanism. Princeton: Princeton University Press, 1994. Особ. р. 3–25.

5

Перевод на русский язык этих двух словосочетаний в данном контексте представляет собой определенную переводческую проблему. Дело в том, что на русский язык и human rights, и rights of man переводятся одинаково – «права человека». В свою очередь, rights of man является калькой французского термина droits de l’homme, введенного Руссо в 1762 году. Именно он фигурирует в английском переводе названия французской Декларации прав человека и гражданина 1789 года – Declaration of the Rights of Man and Citizen (Déclaration des droits de l’homme et du citoyen). В английском языке, так же как и во французском, слово man/l’homme имеет два значения: «человек» и «мужчина». Как далее пишет Линн Хант, в XVIII веке под словом man/l’homme однозначно понимали «человека». Однако составители Всеобщей декларации прав человека решили избежать этой двусмысленности и ввели новый термин human rights. Этим изменением мы обязаны в том числе активисткам, выступавшим за включение женских прав в новую декларацию ООН. Так, например, в ходе работы над текстом была переформулирована статья 1: вместо фразы «All men are born free and equal» в конечный вариант вошло предложение «All human beings are born free and equal». Ср.: «Все люди рождаются свободными и равными». Во Всеобщей декларации прав человека впервые в истории было подчеркнуто, что права человека применимы ко всем людям без исключения. – Примеч. пер.

6

Джефферсон цит. по: Lipscomb A. A., Bergh A. E. (Eds) The Writings of Thomas Jefferson, 20 vols. Washington, DC: Thomas Jefferson Memorial Association of the United States, 1903–1904. Vol. 3. P. 421. Я смогла проследить использование Джефферсоном этих терминов на сайте библиотеки университета Вирджинии, где собраны его цитаты: http://etext.lib.virginia.edu/jefferson/quotations. Вопрос терминов, обозначающих права человека, можно изучать и дальше; по мере пополнения и уточнения баз данных такие исследования становятся менее трудоемкими. В английском языке словосочетание «human rights» используется с самого начала XVIII века, однако чаще всего оно появляется в связи с религией: «священные и человеческие права» или даже «священное священное право» в противовес «священному человеческому праву». Последнее встречается в: Tindal M. The Rights of the Christian Church Asserted, against the Romish, and All Other Priests who Claim an Independent Power over It. London, 1706. P. LIV; первое, например, в: A Compleat History of the Whole Proceedings of the Parliament of Great Britain against Dr. Henry Sacheverell. London, 1710. P. 84, 87.

7

Легче всего эволюцию языка прав человека проследить на французском материале благодаря ARTFL, онлайн-базе данных из 2000 французских текстов XIII–XX веков. В ARTFL включены только тексты на французском, преимущественно художественная литература. Описание ресурса см. здесь: http://humanities.uchicago.edu/orgs/ARTFL/artfl.flyer.html. Lenglet-Dufresnoy N. De l ’usage des romans. Où l ’on fait voir leur utilité et leurs différents caractères. Avec une bibliothèque des romans, accompagnée de remarques critiques sur leurs choix et leurs éditions. Amsterdam: Vve de Poilras, 1734; Geneva: Slatkine Reprints, 1970. P. 245. Voltaire. Essay sur l’histoire générale et sur les moeurs et l’esprit des nations, depuis Charlemagne jusqu’à nos jours. Geneva: Cramer, 1756. P. 292. С помощью «Voltaire électronique», компакт-диска с функцией поиска, содержащего собрание сочинений Вольтера, я выяснила, что он употребил droit humain семь раз (droits humains во множественном числе не использовано ни разу), из них четыре раза – в «Трактате о терпимости» и по одному разу в трех других произведениях. В ARTFL это словосочетание встречается один раз в: Ramond L.-F. Lettres de W. Coxe à W. Melmoth. Paris: Belin, 1781. P. 95; но в контексте этих писем оно означает «человеческий закон», который противопоставлен божественному закону. Функция поиска электронного собрания сочинений Вольтера практически не позволяет быстро определить, использовал ли Вольтер droits de l’homme или droits de l ’humanité в своих работах (он выдает тысячи ссылок на слова droits и homme, например, в одном произведении, а не фразу целиком, как в ARTFL).

8

ARTFL дает в качестве ссылки следующее: Bossuet J.-B. Méditations sur L’ Evangile.1704. Paris: Vrin, 1966. P. 484.

9

Руссо мог позаимствовать термин «права человека» у Жан-Жака Бурламаки, использовавшего его в сочинении: Principes du droit naturel par J. J. Burlamaqui, Conseiller d’Etat, & ci-devant Professeur en droit naturel & civil à Genève. Geneva: Barrillot et fils, 1747. Part one, chap. VII, sect. 4 («Fondement général des Droits de l’homme»). В английском переводе Наджента (Лондон, 1748) появляются «права человека» (rights of man). Руссо рассматривает взгляды Бурламаки на droit naturel в своем трактате «Рассуждение о происхождении и основаниях неравенства между людьми». Discours sur l’origine et les fondements de l ’inégalité parmi les hommes, 1755 // Gagnebin B., Raymond M. (Eds) Oeuvres Complètes, 5 vols. Paris: Gallimard, 1959–1995. Vol. 3 (1966). P. 124. Руссо Ж.-Ж. Рассуждение о происхождении и основаниях неравенства между людьми // Об общественном договоре. Трактаты. М.: КАНОН-пресс, Кучково поле, 1998. Отчет о «Манко» взят из: Mémoires secrets pour servir à l’histoire de la République des lettres en France, depuis MDCCLXII jusqu’à nos jours, 36 vols. London: J. Adamson, 1784–1789. Vol. 1. P. 230. «Секретные записки» охватывают период с 1762 по 1787 год. У этого сочинения не один автор (Луи Пети де Башомон умер в 1771 году), его составляли несколько человек; «записки» повествуют о литературных новинках, памфлетах, пьесах, музыкальных представлениях, художественных выставках и сенсационных судебных разбирательствах – см.: Popkin J. D., Fort B. The Mémoires secrets and the Culture of Publicity in Eighteenth-Century France. Oxford: Voltaire Foundation, 1998, и Olivier L. A. Bachaumont the Chronicler: A Questionable Renown // Studies on Voltaire and the Eighteenth Century. Vol. 143. Voltaire Foundation: Banbury, Oxford, 1975. P. 161–79. Поскольку эти тома были изданы уже после освещенных в них событий, мы не можем с полной уверенностью утверждать, что к 1763 году использование термина «права человека» было столь обычным делом, как заключает автор. В акте 1, сцене 2, Манко произносит такие слова: «Родившись, как и они, в лесу, но осознав себя / Потребовали мы и титул, и права бытия, / И с удивлением они от нас узнали, / Как долго титул этот и права ими осквернялись». Le Blanc de Guillet A. Manco-Capac, Premier Ynca du Pérou, Tragédie, Représentée pour la premiere fois par les Comédiens François ordinaires du Roi, le 12 Juin 1763. Paris: Belin, 1782. P. 4.

10

«Права человека» («rights of man») появляются один раз в «Комментариях к английским законам» Уильяма Блэкстона — Blackstone W. Commentaries on the Laws of England, 4 vols. Oxford, 1765–1769. Vol. 1 (1765). P. 121. Первый раз на английском, из обнаруженных мною, эта фраза встречается в сочинении Джона Персиваля, графа Эгмонта: A Full and Fair Discussion of the Pretensions of the Dissenters, to the Repeal of the Sacramental Test. London, 1733. P. 14. Она также появляется в «поэтическом послании» «The Dying Negro» и в старинном трактате лидера аболиционистов Гренвилла Шарпа: A Declaration of the People’s Natural Right to a Share in the Legislature… London, 1774. P. XXV. Эти примеры я нашла с помощью онлайн-сервиса Томсона Гейла Eighteenth-Century Collections Online и благодарна Дженне Гиббс-Бойер за помощь с этим исследованием. Цитату из Кондорсе см. здесь: Maire Louise Sophie de Grouchy, marquise de Condorcet (Ed.). Oeuvres complètes de Condorcet, 21 vols. Brunswick: Vieweg; Paris: Henrichs, 1804. Vol. XI. P. 240–242, 251, 249. Сийес использовал термин droits de l’homme только один раз: «Il ne faut point juger de ses [Third Estate’s] demandes par les observations isolées de quelques auteurs plus ou moins instruits des droits de l’ homme» («О желаниях третьего сословия нельзя судить по словам единичных авторов, более или менее сведущих в вопросе о сущности прав человека». Sieyès E. Le Tiers-Etat, 1789. Paris: E. Champion, 1888. P. 36. Цит. по: Аббат Сийес: от Бурбонов к Бонапарту / Сост., пер., вступ. ст. М. Б. Певзнера. СПб.: Алетейя, 2003. С. 165. В письме из Парижа от 12 января 1789 года Томас Джефферсон отправил Джеймсу Мэдисону проект декларации Лафайета. Второй абзац начинался со следующих слов: «Les droits de l’homme assurent sa propriété, sa liberté, son honneur, sa vie» («Права человека обеспечивают его собственность, свободу, честь и жизнь») – Jefferson Papers. Vol. 14. P. 438. Проект Кондорсе появился несколько раньше открытия заседаний Генеральных Штатов 5 мая 1789 года, см.: McLean I., Hewitt F. Condorcet: Foundations of Social Choice and Political Theory. Aldershot, Hants: Edward Elgar, 1994. P. 57, и см. проект декларации «прав», где выражение «права человека» используется, однако не вынесено в заголовок: Ibid. P. 255–270. См. тексты различных проектов декларации в: Antoine de Baecque (Ed.). L’ An I des droits de l’homme. Paris: Presses du CNRS, 1988.

11

Blackstone. Commentaries on the Laws of England. Vol. 1. P. 121; Holbach P. H. d’Système de la Nature, 1770. London, 1771. P. 336. Цит. по: Гольбах П. А. Система природы, или О законах мира физического и мира духовного. М.: ЛЕНАНД, 2020. С. 181. Comte de Mirabeau H. Lettres écrites du donjon, 1780. Paris, 1792. P. 41.

12

Цит. в: Lynn Hunt (Ed.). The French Revolution and Human Rights: A Brief Documentary History. Boston: Bedford Books/St. Martin’s Press, 1996. P. 46.

13

Diderot D., d’Alembert J. (Eds) Encyclopédie ou Dictionnaire raisonné des sciences, arts, et des métiers, 17 vols. Paris, 1751–1780. Vol. 5 (1755). P. 115–116. В этот том включены две разные статьи о «droit naturel». Первая озаглавлена «Droit Naturel (Morale)» («Естественное право (Мораль)», p. 115–116, и начинается с редакторской звездочки, обозначающей авторство Дидро; вторая называется «Droit de la nature, ou Droit naturel» («Право природы, или Естественное право»), p. 131–134, и подписана «A» (Антуан-Гаспар Буше д’ Аржи). Сведения об авторстве приведены в: Lough J. The Contributors to the Encyclopédie // Schwab R. N., Rex W. E. Inventory of Diderot’s Encyclopédie. Vol. 7: Inventory of the Plates, with a Study of the Contributors to the Encyclopédie by John Lough. Oxford: Voltaire Foundation, 1984. P. 483–564. Во второй статье, написанной Буше д’Аржи, рассказывается об истории понятия, в общем и целом она основана на трактате Бурламаки 1747 года «Principes du droit naturel» («Принципы естественного права»).

14

Burlamaqui J. J. Principes du droit naturel par J. J. Burlamaqui, Conseiller d’Etat, & ci-devant Professeur en droit naturel & civil à Genève. Geneva: Barrillot et fils, 1747. P. 29 (курсив его).

15

Schneewind J. B. The Invention of Autonomy: A History of Modem Moral Philosophy. Cambridge: Cambridge University Press, 1998. P. 4. Автономия – важный элемент, отсутствовавший в естественно-правовых теориях до середины XVIII века. Как утверждает Кнуд Хааконссен: «По мнению большинства теоретиков естественного права XVII и XVIII веков, моральный субъект подчинялся естественному праву и выполнял обязанности, налагаемые таким правом в то время, как права были производными, то есть просто были способом исполнения обязанностей» – Haakonssen K. Natural Law and Moral Philosophy: From Grotius to the Scottish Enlightenment. Cambridge: Cambridge University Press, 1996. P. 6. В этом смысле Бурламаки, оказавший столь мощное влияние на американцев в 1760–1770-х годах, вполне может означать важный переход. По его мнению, люди подчинены высшей силе, но эта сила должна соответствовать внутренней природе человека: «Чтобы закон мог регулировать человеческие действия, он должен полностью соответствовать природе и конституции человека и в конечном итоге быть связан со счастьем, то есть с тем, что разум непременно заставляет его искать». Burlamaqui J. J. Principes du droit naturel par J. J. Burlamaqui, Conseiller d’Etat, & ci-devant Professeur en droit naturel & civil à Genève. Geneva: Barrillot et fils, 1747. Part one, chap. VII, sect. 4 («Fondement général des Droits de l’homme»). P. 89. О важности автономии для прав человека в целом см.: Taylor Ch. Sources of the Self: The Making of Modern Identity. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1989. Особ. р. 12.

16

Я проследила употребление слова «torture» в базе ARTFL. Фраза Мариво взята из: Le Spectateur français (1724) // Deloffre F., Gilet M. (Eds) Journaux et oeuvres diverses. Paris: Garnier, 1969. P. 114. Цит. по: Монтескье Ш. Л. О духе законов. М.: Мысль, 1999. С. 86; Montesquieu. The Spirit of the Laws / Transl. and ed. Anne M. Cohler, Basia Carolyn Miller, and Harold Samuel Stone. Cambridge: Cambridge University Press, 1989. P. 92–93.

17

Моя точка зрения, очевидно, отличается большим оптимизмом по сравнению с мнением Мишеля Фуко, который делает упор на психологические поверхности, а не на глубину, и связывает новые представления о теле с расцветом дисциплины, а не со свободой. См., например: Foucault. Discipline and Punish: The Birth of the Prison / Transl. Alan Sheridan. New York: Vintage, 1979. Фуко М. Надзирать и наказывать: Рождение тюрьмы. М.: Ad Marginem, 1999.

18

Anderson B. Imagined Communities: Reflections on the Origin and Spread of Nationalism. London: Verso, 1983. Особ. р. 25–36. Цит. по: Андерсон Б. Воображаемые сообщества. Размышления об истоках и распространении национализма. М.: КАНОН-пресс-Ц, Кучково поле, 2001. С. 48–59.

19

Brothers L. Friday’s Footprint: How Society Shapes the Human Mind. New York: Oxford University Press, 1997. Voigeley K., Kurthen M., Falkai P., Maier W. Essential Functions of the Human Self Model Are Implemented in the Prefrontal Cortext // Consciousness and Cognition. 1999. № 8. P. 343–63.

20

Письмо Франсуа Мари Аруэ де Вольтера Мари де Виши де Шамрон, маркизе Дюдефан от 6 марта 1761 года. В: Leigh R. A. (Ed.) Correspondance complete de Jean Jacques Rousseau, 52 vols. Geneva: Institut et Musée Voltaire, 1965–1998. Vol. 8 (1969). P. 222. Письмо Жана Лерона Д’Аламбера Ж.-Ж. Руссо, Париж, от 10 февраля 1761 года, – Correspondance complete de Jean Jacques Rousseau. Vol. 8. P. 76. Что касается отзывов читателей, цитируемых в этом и следующем абзаце, см.: Mornet D. J.-J. Rousseau: La Nouvelle Héloïse, 4 vols. Paris: Hachette, 1925. Vol. 1. P. 246–249.

21

Об английских переводах см.: Rousseau J.-J. La Nouvelle Héloïse / Transl. Judith H. McDowell. University Park, PA: Pennsylvania State University Press, 1968. P. 2. О французских изданиях см.: McEachern J.-A. E. Bibliography of the Writings of Jean Jacques Rousseau to 1800. Vol. 1: Julie, ou la Nouvelle Héloïse. Oxford: Voltaire Foundation, Taylor Institution, 1993. P. 769–775.

22

Tocqueville A. de (ed. J. P. Mayer). L’ Ancien Régime, 1856. Paris: Gallimard, 1964. P. 286. Эту ссылку мне любезно предоставил Оливье Занз. Цит. по: Токвиль А. Старый порядок и революция. СПб.: Алетейя, 2008. С. 162.

23

Decety J., Jackson P. L. The Functional Architecture of Human Empathy // Behavioral and Cognitive Neuroscience Reviews. 2004. № 3. P. 71–100. См. особ. р. 91.

24

О развитии французского романа в целом см.: Rustin J. Le Vice à la mode: Etude sur le roman français du XVIIIe siècle de Manon Lescaut à l’apparition de La Nouvelle Héloïse (1731–1761). Paris: Ophrys, 1979. P. 20. Данные о публикациях новых французских романов взяты из: Martin A., Mylne V. G., Frautschi R. Bibliographie du genre romanesque française, 1751–1800. London: Mansell, 1977. Об английском романе см.: Raven J. British Fiction 1750–1770. Newark, DE: University of Delaware Press, 1987. P. 8–9, и Raven J. Historical Introduction: The Novel Comes of Age // Garside P., Raven J., Schöwerling R. (Eds) The English Novel, 1770–1829: A Bibliographical Survey of Prose Fiction Published in the British Isles. London; New York: Oxford University Press, 2000. P. 15–121. Особ. p. 26–32. По данным Рейвена, процент эпистолярных романов уменьшился с 44 от всех романов в 1770-х годах до 18 в 1790-х годах.

25

Список работ слишком велик, чтобы приводить его здесь полностью. На меня наибольшее влияние оказала книга: Anderson B. Imagined Communities: Reflections on the Origin and Spread of Nationalism. London: Verso, 1983 (Андерсон Б. Воображаемые сообщества: Размышления об истоках и распространении национализма. М.: КАНОН-пресс-Ц, Кучково поле, 2001).

26

[abbé Marquet.] Lettre sur Pamela. London, 1742. P. 3, 4.

27

Я сохранила оригинальную пунктуацию. Pamela: or, Virtue Rewarded. In a Series of Familiar Letters from a Beautiful Young Damsel to her Parents: In four volumes. The six edition; corrected by the late Mr. Sam. Richardson. London: William Otridge, 1772. Vol. 1. P. 22–23. Цит. по: Памела. Шельмела: Бестселлеры XVIII века: в 2 ч. Ч. 1. СПб.: Дмитрий Буланин, 2013. С. 93.

28

Письмо Арона Хилла Сэмюэлю Ричардсону от 17 декабря 1740 года. Хилл умоляет Ричардсона открыть имя автора, несомненно, догадываясь, что им является сам Ричардсон. См.: Barbauld A. L. (Ed.) The Correspondence of Samuel Richardson, Author of Pamela, Clarissa, and Sir Charles Grandison. Selected from the Original Manuscripts… 6 vols. London: Richard Phillips, 1804. Vol. I. P. 54–55.

29

Eaves T. C. D., Kimpel B. D. Samuel Richardson: A Biography. Oxford: Clarendon Press, 1971. P. 124–141.

30

Письмо Бредшай датировано 11 января 1749 года, цит. по: Eaves, Kimpel. Samuel Richardson. P. 224. Edwards letter of January 26, 1749 // Barbauld (Ed.) Correspondence of Samuel Richardson. Vol. III. P. 1.

31

О личных библиотеках французов см.: Jost F. Le Roman épistolaire et la technique narrative au XVIIIe siècle // Comparative Literature Studies. 1966. № 3. P. 397–427, особ. р. 401–402. Данные взяты из исследования Даниеля Морне, опубликованного в 1910 году. Об отзывах, приведенных в бюллетенях (их составляли французские интеллектуалы для иностранных монархов, желавших быть в курсе последних новостей французской культуры), см.: Correspondance littéraire, philosophique et critique par Grimm, Diderot, Raynal, Meister, etc: revue sur les textes originaux, comprenant outre ce qui a été publié à diverses époques les fragments supprimés en 1813 par la censure, les parties inédites conservées à la Bibliothèque ducale de Gotha et à l’Arsenal à Paris, 16 vols. Paris: Garnier, 1877–1882; Nendeln, Lichtenstein: Kraus, 1968. P. 25, 248 (25 января 1751 и 15 июня 1753). Аббату Гийому-Тома Рейналю принадлежит авторство первого бюллетеня; второй, по всей вероятности, написал Фридрих Мельхиор Гримм.

32

Ричардсон на комплимент Руссо взаимностью не ответил. По его словам, читать «Юлию» было невозможно (однако он умер в год выхода «Юлии» на французском языке). Цитата из Руссо и о реакции Ричардсона на «Юлию» см.: Eaves, Kimpel. Samuel Richardson. P. 605. Цит. по: Руссо Ж. Ж. Письмо к д’Аламберу о зрелищах // Избранные сочинения в трех томах. М.: Государственное издательство художественной литературы. Т. 1. С. 131. Perroud C. (Ed.) Lettres de Madame Roland, vol. 2 (1788–1793). Paris: Imprimerie Nationale, 1902. P. 43–49, особ. р. 48.

33

Darnton R. The Great Cat Massacre and Other Episodes in French Cultural History. New York: W. W. Norton, 1984. P. 243. Цит. по: Дарнтон Р. Великое кошачье побоище и другие эпизоды из истории французской культуры. М.: Новое литературное обозрение, 2002. С. 284. Labrosse C. Lire au XVIIIe siècle: la Nouvelle Héloïse et ses lecteurs. Lyon: Presses Universitaires de Lyon, 1985. P. 96.

34

Недавний обзор исследований об эпистолярном романе приведен в книге: Cook E. H. Epistolary Bodies: Gender and Genre in the Eighteenth-Century Republic of Letters. Stanford: Stanford University Press, 1996. О происхождении жанра см.: Jost. Le Roman épistolaire.

35

Lewis W. S. (Ed.) The Yale Edition of Horace Walpole’s Correspondence, vol. 22. New Haven, 1960. P. 271 (Письмо сэру Хорасу Манну, 20 декабря 1764). Remarks on Clarissa, Addressed to the Author. Occasioned by some critical Conversations on the Characters and Conduct of that Work. With Some Reflections on the Character and Behaviour of Prior’s Emma. London, 1749. P. 8, 51.

36

Gentleman’s Magazine. 1749. № 19 (June). P. 245–246, № 19 (August). P. 345–349, цитаты на р. 245 и 346.

37

Lenglet-Dufresnoy N. A. De l’usage des romans, où l’on fait voir leur utilité et leurs differents caractères, 2 vols., 1734. Geneva: Slatkine Reprints, 1979. P. 13, 92 [Vol. 1: 8 и 325 в оригинале]. Двадцать лет спустя Ленгле-Дюфренуа пригласили работать вместе с другими деятелями Просвещения над «Энциклопедией» Дидро.

38

Jacquin A.-P. Entretiens sur les romans, 1755. Geneva: Slatkine Reprints, 1970. P. 225, 237, 305, 169 и 101. О публикациях, осуждающих романы, говорится в: Mornet D. J.-J. Rousseau: La Nouvelle Héloïse, 4 vols. Paris: Hachette, 1925. Vol. 1.

39

Перевод А. В. Магуна.

40

Taylor R. C. James Harrison, «The Novelist’s Magazine» and the Early Canonizing of the English Novel // Studies in English Literature, 1500–1900. 1993. № 33. P. 629–643, цитата на р. 633. Taylor J. T. Early Opposition to the English Novel: The Popular Reaction from 1760 to 1830. New York: King’s Crown Press, 1943. P. 52.

41

Tissot S.-A. L’ Onanisme, 1774; Latin edn. 1758. Paris: Editions de la Différence, 1991. Особ. р. 22 и 166–167. Taylor. Early Opposition. P. 61.

42

Kelly G. Unbecoming a Heroine: Novel Reading, Romanticism, and Barret’s The Heroine // Nineteenth-Century Literature. 1990. № 45. P. 220–241, цитата на р. 222.

43

(London: Printed for C. Rivington, in St. Paul’s Church-Yard; and J. Osborn [etc.], 1741.)

44

Rousseau J.-J. Julie, or The New Heloise. Transl. Philip Stewart and Jean Vaché, vol. 6 of Roger D. Masters and Christopher Kelly, eds. The Collected Writings of Rousseau. Hanover, NH: University Press of New England, 1997. P. 3 и 15. Цит. по: Руссо Ж.-Ж. Юлия, или Новая Элоиза. М.: Художественная литература, 1968. С. 25, 730 и 26.

45

Eloge de Richardson // Journal éntranger. № 8. 1762. Geneva: Saltkine Reprints, 1968. P. 7–16, цитаты на р. 8–9. Цит. по: Дидро Д. Похвальное слово Ричардсону // Эстетика и литературная критика. М.: Художественная литература, 1980. С. 300. Более подробный анализ этого текста см.: Chartier R. Richardson, Diderot et la lectrice impatiente // Modern Language Notes. 1999. Vol. 114. № 4. P. 647–666. Неизвестно, когда Дидро впервые прочел Ричардсона; упоминания о нем в письмах Дидро начинают появляться в 1758 году. Гримм упоминает о Ричардсоне в своих письмах уже в 1753 году. См.: Siegel J. S. Diderot and Richardson: Manuscripts, Missives, and Mysteries // Diderot Studies. 1975. № 18. P. 145–167.

46

Eloge de Richardson // Journal éntranger. № 8. 1762. Geneva: Saltkine Reprints, 1968. P. 8, 9. Цит. по: Дидро Д. Похвальное слово Ричардсону // Эстетика и литературная критика. М.: Художественная литература, 1980. С. 301, 302.

47

Ibid. P. 9. Там же. С. 301.

48

Home H., Lord Kames. Elements of Criticism. 3rd ed., 2 vols. Edinburgh: A. Kincaid & J. Bell, 1765. Vol. I. P. 80, 82, 85, 92. Цит. по: Хоум Г. Основания критики. М.: Искусство, 1977. Т. 1. Ч. 1. С. 94, 96, 99. См. также: Phillips M. S. Society and Sentiment: Genres of historical Writing in Britain, 1740–1820. Princeton: Princeton University Press, 2000. P. 109–110.

49

Julian P. Boyd (Ed.) The Papers of Thomas Jefferson, 30 vols. Princeton: Princeton University Press, 1950–. Vol. 1. P. 76–81.

50

Жан Старобинский показывает, что этот спор о влиянии отождествления применим в том числе и к театру. Однако, по его утверждению, анализ Дидро творчества Ричардсона является важным переломным моментом в развитии нового подхода к отождествлению. См.: Starobinski J. «Se mettre a la place»: la mutation de la critique de l’âge classique à Diderot // Cashiers Vilfredo Pareto. 1976. № 14. P. 364–378.

51

Об этом прежде всего см.: McKeon M. The Origins of the English Novel, 1600–1740. Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1987. P. 128.

52

Burstein A. The Inner Jefferson: Portrait of a Grieving Optimist. Charlottesville, VA: University of Virginia Press, 1995. P. 54. Brissot de Warville J. P. Memoires (1754–1793): publiés avec etude critique et notes par Cl. Perroud. Paris: Picard, n. d. Vol. 1. P. 354–355.

53

Kant I. An Answer to the Question: What is Enlightenment? // Schmidt J. (Ed.) What Is Enlightenment? Eighteenth-Century Answers and Twentieth-Century Questions. Berkley: University of California Press, 1996. P. 58–64, цитата на p. 58. Цит. по: Кант И. Ответ на вопрос: «Что такое просвещение?» // Собрание сочинений в 6 т. Т. 6. М.: Мысль, 1966. С. 25. Хронологию автономии проследить нелегко. Большинство историков соглашаются с тем, что в западном мире люди стали чаще принимать самостоятельные, независимые решения главным образом в XVI–XX веках, хотя они и расходятся в том, каким образом и почему это стало возможно. Существует множество книг и статей об истории индивидуализма как философской и социальной доктрины, его отношениях с христианством, протестантским сознанием, капитализмом, модерностью и западными ценностями в целом. См.: Carrithers M., Collins S., Lukes S. (Eds) The Category of the Person: Anthropology, Philosophy, History. Cambridge: Cambridge University Press, 1985. Краткий обзор литературы на эту тему см. в: Mascuch M. Origins of the Individualist Self: Autobiography and Self-Identity in England, 1591–1791. Stanford: Stanford University Press, 1996. P. 13–24. Одним из немногих исследователей, связавшим развитие индивидуализма с правами человека, является Чарльз Тейлор. См.: Taylor Ch. Sources of the Self: The Making of Modern Identity. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1989.

54

Цитата взята из: Fliegelman J. Prodigals and Pilgrims: The American Revolution Against Patriarchal Authority, 1750–1800. Cambridge: Cambridge University Press, 1982. P. 15. Цит. по: Локк Дж. Мысли о воспитании // Сочинения в трех томах. М.: Мысль, 1988. Т. 3. С. 438.

55

Rousseau J.-J. Émile, ou l’Éducation, 4 vols. The Hague: Jean Néaume, 1762. Vol. I. P. 2–4. Цит. по: Руссо Ж.-Ж. Эмиль, или О воспитании // Педагогические сочинения: В 2 т. М.: Педагогика, 1981. Т. I. С. 25. Price R. Observations on The Nature of Civil Liberty, the Principles of Government, and the Justice and Policy of the War with America to which is added, An Appendix and Postscript, containing, A State of the National Debt, An Estimate of the Money drawn from the Public by the Taxes, and An Account of the National Income and Expenditure since the last War. 9th edn. London: Edward & Charles Dilly and Thomas Cadell, 1776. P. 5–6.

56

Приказ об изгнании или заточении без суда и следствия в виде письма с королевской печатью. – Примеч. пер.

57

Hunt L. The Family Romance of the French Revolution. Berkley: University of California Press, 1992. P. 40–41.

58

Fliegelman. Prodigals and Pilgrims. P. 39, 67.

59

Stone L. The Family, Sex and Marriage in England 1500–1800. London: Weidenfeld & Nicolson, 1977. О том, как пеленали, отлучали от груди и приучали к горшку, см.: Trumbach R. The Rise of the Egalitarian Family: Aristocratic Kinship and Domestic Relations in Eighteenth-Century England. New York: Academic Press, 1978. P. 197–229.

60

Wolfram S. Divorce in England 1700–1857 // Oxford Journal of Legal Studies. 1985. № 5 (Summer). P. 155–186; Phillips R. Putting Asunder: A History of Divorce in Western Society. Cambridge: Cambridge University Press, 1988. P. 257; Cott N. F. Divorce and the Changing Status of Women in Eighteenth-Century Massachusetts // William and Mary Quarterly. 3rd ser. 1976. Vol. 33. № 4 (October). P. 586–614.

61

Dewey F. L. Thomas Jefferson’s Notes on Divorce // William and Mary Quarterly. 3rd ser. Vol. 39. No. 1. The Family in Early American History and Culture (January 1982). P. 212–223, цитаты на p. 219, 217, 216.

62

Слово «эмпатия» вошло в английский язык лишь в начале XX века как термин из области эстетики и психологии. Будучи прямым переводом немецкого «Einfühlung», в английском термин получил значение «способность проецирования чьей-либо личности (а также ее полное постижение) на объект созерцания».

63

Hutcheson F. A Short Introduction to Moral Philosophy, in Three Books; Containing the Elements of Ethicks and the Law of Nature, 1747. 2nd ed. Glasgow: Robert & Andrew Foulis, 1753. P. 12–16.

64

Smith A. The Theory of Moral Sentiments. 3rd edn. London, 1767. P. 2. Цит. по: Смит А. Теория нравственных чувств. М.: Республика, 1997. С. 31.

65

Burstein. The Inner Jefferson. Р. 54; Автор «The Power of Sympathy» – Уильям Хилл Браун (William Hill Brown). Vila A. C. Beyond Sympathy: Vapors, Melancholia, and the Pathologies of Sensibility in Tissot and Rousseau // Yale French Studies. № 92. Exploring the Conversible World: Text and Sociability from the Classical Age to the Enlightenment. 1997. P. 88–101.

66

В том, что касается происхождения Эквиано, мнения расходятся (родился ли он в Африке, как утверждал сам, или в Соединенных Штатах), однако в нашем случае этот вопрос не имеет существенного значения. Последнее исследование, посвященное Эквиано, см.: Carretta V. Equiano, The African: Biography of a Self-Made Man. Athens, GA: University of Georgia Press, 2005.

67

Abbé Sieyès. Préliminaire de la constitution française. Paris: Baudoin, 1789.

68

Washington H. A. (Ed.) The Writings of Thomas Jefferson, 9 vols. New York: John C. Riker, 1853–1857. Vol. 7 (1857). P. 101–103. Об Уолстонкрафт см.: Phillips. Society and Sentiment. P. 114, и особенно: Todd J. (Ed.) The Collected Letters of Mary Wollstonecraft. London: Allen Lane, 2003. P. 34, 114, 121, 228, 253, 313, 342, 359, 364, 402, 404.

69

Lipscomb A. A., Bergh A. E. (Eds) The Writings of Thomas Jefferson. 20 vols. Washington, DC: Thomas Jefferson Memorial Association of the United States, 1903–1904. Vol. 10. P. 324.

70

Лучшим исследованием, посвященным делу Каласа, по-прежнему остается: Bien D. D. The Calas Affair: Persecution, Toleration, and Heresy in Eighteenth-Century Toulouse. Princeton: Princeton University Press, 1960. Пытки Каласа описаны в: Berriat-Saint-Prix Ch. Des Tribunaux et de la procédure du grand criminel au XVIIIe siècle jusqu’en 1789 avec des recherches sur la question ou torture. Paris: Auguste Aubry, 1859. P. 93–96. Мое описание колесования основано на свидетельстве очевидца подобной казни в Париже: St. John J., Esq. Letters from France to a Gentleman in the South of Ireland: Containing Various Subjects Interesting to both Nations. Written in 1787, 2 vols. Dublin: P. Byrne, 1788. Vol. II: Letter of July 23, 1787. P. 10–16.

71

В августе 1762 года Вольтер опубликовал 21-страничную брошюру «Histoire d’Elisabeth Canning et des Calas». На примере дела Элизабет Каннинг он показал, что английское правосудие функционирует превосходно, однако большая часть брошюры посвящена делу Каласа. То, что Вольтер трактует это дело через призму религиозной нетерпимости, ясно видно в его «Traité sur la tolérance à l’occasion de la mort de Jean Calas», 1763. van den Heuvel J. (Ed.) Mélanges/Voltaire. Paris: Gallimard, 1961. P. 583. Цит. по: Вольтер. Трактат о веротерпимости, написанный по поводу казни Жана Каласа в 1763 году. Собрание сочинений: В 3 т. Т. 2: Философские повести и статьи из «Философского словаря». М.: Книжный Клуб Книговек, 2015. С. 378.

72

Связь между пытками и делом Каласа можно проследить в: Kolving U. (Ed.) Voltaire électronique, CD-ROM. VA: Chadwyck-Healey; Oxford: Voltaire Foundation, 1998. Об осуждении пыток в 1766 году можно прочитать в: An Essay on Crimes and Punishments, Translated from the Italian, with a Commentary Attributed to Mons. De Voltaire, Translated from the French, 4th ed. London: F. Newberry, 1775. P. XLI–XLII. Статью «Пытка» в «Философском словаре» см. в: Besterman T., et al. (Eds) Les Oeuvres complètes de Voltaire, 135 vols. 1968–2003. Vol. 36. Ed. Ulla Kôlving. Oxford: Voltaire Foundation, 1994. P. 572–573. За отмену пыток Вольтер выступил только в 1778 в «Prix de la justice et de l ’humanité». См.: Venturi F. (Ed.) Cesare Beccaria, Dei Delitti e delle pene, con une raccolta di lettere e documenti relativi alia nascita dell’opera e alla sua fortuna nell’Europa del Settecento. Turin: Giulio Einaudi, 1970. P. 493–495.

73

Preuss J. D. E. Friedrich der Grosse: eine Lebensgeschichte, 9 vols. Osnabrück, West Germany: Biblio Verlag, 1981; reprint of 1832 Berlin edn. Vol. I. P. 140–141. Указ французского короля не исключал возможности возобновления question préalable при необходимости. Кроме того, этим указом среди прочих монархия стремилась уменьшить власть парламентов. Зарегистрировав его в ходе lit de justice, Людовик XVI прекратил исполнение всех этих указов в сентябре 1788 года. В результате пытки не были окончательно упразднены до 8 октября 1789 года, когда соответствующее решение было принято Национальным собранием. Berriat-Saint-Prix. Des Tribunaux. P. 55. См. также: Jacobson D. Y. The Politics of Criminal Law Reform in Pre-Revolutionary France. PhD diss., Brown University, 1976. P. 367–429. Текст указов об отмене пыток см. в: Léger A. J. et al. (Eds) Recueil général des anciennes lois françaises depuis l’an 420 jusqu’à la Révolution de 1789, 29 vols. Paris: Plon, 1824–1857. Vol. 26 (1824). P. 373–375, and vol. 28 (1824). P. 526–532; Rush B. An Enquiry into the Effects of Public Punishments upon Criminals, and Upon Society. Read in the Society for Promoting Political Enquiries, Convened at the House of His Excellency Benjamin Franklin, Esquire, in Philadelphia, March 9th, 1787 (Philadelphia: Joseph James, 1787) // Reform of Criminal Law in Pennsylvania: Selected Enquiries, 1787–1810. New York: Arno Press, 1972. Согласно нумерации страниц в оригинале, цитата на р. 7.

74

О введении и отмене пыток в Европе см.: Peters E. Torture. Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 1985. Несмотря на то что пытки не были отменены в некоторых швейцарских кантонах до середины XIX века, их применение по большей части прекратилось (по крайней мере, на законных основаниях) в Европе в ходе революции и наполеоновских войн. Например, в 1808 году Наполеон отменил пытки в Испании, и их применение больше никогда не возобновлялось. Что касается истории развития судов присяжных, см.: Sir Stephen J. F. A History of the Criminal Law of England, 3 vols. 1883; Chippenham, Wilts: Routledge, 1996. Vol. 1. P. 250–254. О делах о колдовстве и применении пыток см.: Macfarlane A. Witchcraft in Tudor and Stuart England: A Regional and Comparative Study. London: Routledge & Kegan Paul, 1970. P. 139–140; Lamer C. A. Enemies of God: The Witch-hunt in Scotland. London: Chatto & Windus, 1981. P. 109. Как отмечает Ламер, постоянные запреты шотландских и английских судей, требовавшие положить конец пыткам над ведьмами, свидетельствуют о существовании такой проблемы. Heath J. Torture and English Law: An Administrative and Legal History from the Plantagenets to the Stuarts. Westport, CT: Greenwood Press, 1982. P. 179. Здесь подробно описаны несколько упоминаний использования дыбы в XVI–XVII веках, однако оно не было разрешено в соответствии с нормами общего права. См. также: Preyer K. Penal Measures in the American Colonies: An Overview // American Journal of Legal History. 1982. № 26 (October). P. 326–353, особ. р. 333.

75

О методах наказания в целом см.: Sharpe J. A. Judicial Punishment in England. London: Faber & Faber, 1990. Приговоренному к позорному столбу с колодками для зажимания головы и рук могли в том числе отрезать уши или пригвоздить одно ухо к колодке (P. 21). Другой вид колодок представлял собой деревянное устройство с прорезями для ног преступника. У позорного столба с колодками осужденные стояли с зажатыми между двумя частями деревянной конструкции головой и руками. Radzinowicz L. A History of English Criminal Law and Its Administration from 1750, 4 vols. London: Stevens & Sons, 1948. Vol. I. P. 3–5 и 165–227. Обзор недавних исследований, посвященных этой весьма популярной сейчас теме, см.: Innés J., Styles J. The Crime Wave: Recent Writing on Crime and Criminal Justice in Eighteenth-Century England // Journal of British Studies. 1986. № 25 (October). P. 380–435.

76

Kealey L. Patterns of Punishment: Massachusetts in the Eighteenth Century // American Journal of Legal History. 1986. № 30 (April). P. 163–186, цитата на р. 172. Wiecek W. M. The Statutory Law of Slavery and Race in the Thirteen Mainland Colonies of British America // William and Mary Quarterly. 3rd ser. 1977. Vol. 34. № 2 (April). P. 258–280, особ. р. 274–275.

77

Andrews R. M. Law, Magistracy, and Crime in Old Regime Paris, 1735–1789. Vol. 1: The System of Criminal Justice. Cambridge: Cambridge University Press, 1994, особ. р. 385, 387–388.

78

Garnot B. Justice et société en France aux XVIe, XVIIe et XVIIIe siècles. Paris: Ophrys, 2000. P. 186.

79

Ромилли цит. в: McGowen R. The Body and Punishment in Eighteenth-Century England // Journal of Modern History. 1987. № 59. P. 651–679, p. 668. Знаменитая фраза Беккариа в: Beccaria C. An Essay on Crimes and Punishments, Translated from the Italian, with a Commentary Attributed to Mons. De Voltaire, Translated from the French, 4th ed. London: F. Newberry, 1775. P. 2. Цит. по: Беккариа Ч. О преступлениях и наказаниях. М.: Международные отношения, 2000. С. 34. Иеремия Бентам положил заповедь Беккариа в основу своего учения об утилитаризме. Для него Беккариа был ни много ни мало «господином, первым апостолом Разума». Radzinowicz L. Cesare Beccaria and the English System of Criminal Justice: A Reciprocal Relationship // Atti del convegno internazionale su Cesare Beccari promosso dall’Accademia delle Scienze di Torino nel secondo centenario dell’opera «Dei delitti e delle pene». Turin, October 4–6, 1964. Turin: Accademia delle Scienze, 1966. P. 57–66, цитата на р. 57. О том, как трактат приняли во Франции и других странах Европы, см. письма, перепечатанные в: Venturi F. (Ed.) Cesare Beccaria, Dei Delitti e delle pene, con une raccolta di lettere e documenti relativi alia nascita dell’opera e alla sua fortuna nell’Europa del Settecento. Turin: Giulio Einaudi, 1970, особ. р. 312–324. Вольтер сообщал о том, что читает Беккариа, в письме от 16 октября 1765 года; в том же письме он упоминает о деле Каласа и деле Сирвена (также касалось протестантов). Besterman T. et al. (Eds) Les Oeuvres complètes de Voltaire, 135 vols (1968–2003). Vol. 113; Besterman T. (Ed.) Correspondence and Related Documents, April – December 1765. [1973.] Vol. 29. P. 346.

80

Голландский ученый Питер Шпиренбург объясняет смягчение наказания ростом эмпатии: «Смерть и страдание других людей все чаще производили тяжелое впечатление, потому что чужих людей стали воспринимать как своих ближних». Spierenburg. The Spectacle of Suffering: Executions and the Evolution of Repression: From a Preindustrial Metropolis to the European Experience. Cambridge: Cambridge University Press, 1984. P. 185; Beccaria C. An Essay on Crimes and Punishments, Translated from the Italian, with a Commentary Attributed to Mons. De Voltaire, Translated from the French, 4th ed. London: F. Newberry, 1775. P. 43, 107 и 112. Цит. по: Беккариа Ч. О преступлениях и наказаниях. М.: Международные отношения, 2000. С. 128, 70. Блэкстон также выступал за наказания, соразмерные преступлениям, и выражал глубокое сожаление по поводу того, что в Англии за большое число преступлений полагалась смертная казнь. Blackstone W. Commentaries on the Laws of England, 4 vols. 8th ed. Oxford: Clarendon Press, 1778. Vol. IV. P. 3. Блэкстон цитирует Монтескье и Беккариа в примечании к этой странице. О влиянии Беккариа на Блэкстона см.: Phillipson C. True Criminal Law Reformers: Beccaria, Bentham, Romilly. Montclair, NJ: Patterson Smith, 1970, особ. р. 90.

81

В последние годы у ученых появились сомнения, сыграли ли Беккариа или эпоха Просвещения в целом какую-либо роль в уничтожении судебных пыток или смягчении наказаний, и, более того, была ли их отмена так уж полезна. См.: Langbein J. H. Torture and the Law of Proof: Europe and England in the Ancien Régime. Chicago: University of Chicago Press, 1976; Andrews. Law, Magistracy, and Crime; Cockburn J. S. Punishment and Brutalization in the English Enlightenment // Law and History Review. 1994. № 12. P. 155–79; и особенно: Foucault M. Discipline and Punish: The Birth of the Prison. Transl. Alan Sheridan. New York: Vintage, 1979 (см.: Фуко M. Надзирать и наказывать. Рождение тюрьмы. М.: Ad Marginem, 1999).

82

Elias N. The Civilizing Process: The Development of Manners. Transl. Edmund Jephcott. German ed., 1939. New York: Urizen Books, 1978. P. 69–70. Элиас H. О процессе цивилизации. Социогенетические и психогенетические исследования. М.; СПб.: Университетская книга, 2001. Критический анализ этой работы см. в: Rosenwein B. H. Worrying About Emotions in History // American Historical Review. 2002. № 107. P. 821–845.

83

Johnson J. H. Listening in Paris: A Cultural History. Berkeley: University of California Press, 1995. P. 61.

84

Джеффри С. Ревел выразительно описывает необузданное поведение партера в книге: The Contested Parterre: Public Theater and French Political Culture, 1680–1791. Ithaca, NY: Cornell University Press, 1999.

85

Pardailhé-Galabrun A. The Birth of Intimacy: Privacy and Domestic Life in Early Modern Paris. Transl. Jocelyn Phelps. Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 1991; Archer J. Landscape and Identity: Baby Talk at the Leasowes, 1760 // Cultural Critique. 2002. № 51. P. 143–185.

86

Miles E. G. (Ed.) The Portrait in Eighteenth Century America. Newark, DE: University of Delaware Press, 1993. P. 10; Shackelford G. T. M., Holmes M. T. A Magic Mirror: The Portrait in France, 1700–1900. Houston: Museum of the Fine Arts, 1986. P. 9. Г. Уолпол цитируется по: Shawe-Taylor D. The Georgians: Eighteenth-Century Portraiture and Society. London: Barrie & Jenkins, 1990. P. 27.

87

Lettres sur les peintures, sculptures et gravures de Mrs. de l’Académie Royale, exposées au Sallon du Louvre, depuis MDCCLXVII jusqu’en MCDDLXXIX. London: John Adamson, 1780. P. 51 (Salon of 1769). См. также: Saisselin R. G. Style, Truth and the Portrait. Cleveland: Cleveland Museum of Art. 1963, особ. р. 27. Недовольные отзывы о портретной живописи и «tableaux du petit genre» встречались и в 1770-х годах. Lettres sur les peintures. P. 76, 212, 229. Статью Жокура см. в: Encylopédie ou dictionnaire raisonné des sciences, des arts et des métiers, 17 vols. Paris, 1751–1780. Vol. 13 (1765). P. 153. Комментарий Мерсье, сделанный в 1780-х годах, взят из: Shawe-Taylor D. The Georgians. P. 21.

88

О важности тканей и влиянии консюмеризма на портретную живопись в британских североамериканских колониях см.: Breen T. H. The Meaning of «Likeness»: Portrait-Painting in an Eighteenth-Century Consumer Society // Miles (Ed.) The Portrait. P. 37–60.

89

Rosenthal A. She’s Got the Look! Eighteenth-Century Female Portrait Painters and the Psychology of a Potentially «Dangerous Employment» // Woodall J. (Ed.) Portraiture: Facing the Subject. Manchester: Manchester University Press, 1997. P. 147–166 (слова Босуэлла на р. 147). См. также: Nicholson K. The Ideology of Feminine «Virtue»: The Vestal Virgin in French Eighteenth-Century Allegorical Portraiture // Ibid. P. 52–72. Diderot D. Oeuvres complètes de Diderot, revue sur les éditions originales, comprenant ce qui a été publié à diverses époques et les manuscrits inédits, conservés à la Bibliothèque de l’Ermitage, notices, notes, table analytique. Etude sur Diderot et le mouvement philosophique au XVIIIe siècle, par J. Assézat, 20 vols. Paris: Garnier, 1875–1877; Nendeln, Lichtenstein: Kraus, 1966. Vol. 11: Beaux-Arts II, arts du dessin (Salons). P. 260–262. Цит. по: Дидро Д. Салоны. М.: Искусство, 1989. Т. 2. С. 147, 149.

90

Sterne. A Sentimental Journey. P. 158, 164. Цит. по: Стерн Л. Дневник для Элизы // Сентиментальное путешествие: Роман; Воспоминания; Письма; Дневник для Элизы. СПб.; М.: Российская государственная библиотека: Летний сад: Наталис, 2000. С. 263, 268.

91

Rice, Jr. H. C. A «New» Likeness of Thomas Jefferson // William and Mary Quarterly. 3rd ser. 1949. Vol. 6. № 1 (January). P. 84–89. О процессе в целом см.: Halliday T. Facing the Public: Portraiture in the Aftermath of the French Revolution. Manchester: Manchester University Press, 1999. P. 43–47.

92

Мюйар не подписал своим именем памфлеты в защиту христианства: Motifs de ma foi en Jésus-Christ, par un magistrat. Paris: Vve Hérissant, 1776, и Preuves de l ’authenticité de nos évangiles, contre les assertions de certains critiques modernes. Lettre à Madame de ***. Par l’auteur de motifs de ma foi en Jésus-Christ. Paris: Durand et Belin, 1785.

93

Muyart de Vouglans P.-F. Réfutation du Traité des délits et peines, etc., напечатано в конце его Les Loix criminelles de France, dans leur ordre naturel. Paris: Benoît Morin, 1780. P. 811, 815, 830.

94

Muyart de Vouglans P.-F. Réfutation du Traité des délits et peines. P. 830.

95

Spierenburg. The Spectacle of Suffering: Executions and the Evolution of Repression: From a Preindustrial Metropolis to the European Experience. Cambridge: Cambridge University Press, 1984. P. 53.

96

Anon. Considerations on the Dearness of Corn and Provisions. London: J. Almon, 1767. P. 31; Anon. The Accomplished Letter-Writer-; or, Universal Correspondent. Containing Familiar Letters on the Most Common Occasions in Life. London, 1779. P. 148–150; Andrew D. T., McGowen R. The Perreaus and Mrs. Rudd: Forgery and Betrayal in Eighteenth-Century London. Berkeley: University of California Press, 2001. P. 9.

97

St. John. Letters from France. Vol. H: Letter of July 23, 1787. P. 13.

98

Becarria C. An Essay on Crimes and Punishments, Translated from the Italian, with a Commentary Attributed to Mons. De Voltaire, Translated from the French, 4th edn. London: F. Newberry, 1775. P. 2, 179. Цит. по: Беккариа Ч. О преступлениях и наказаниях. М.: Международные отношения, 2000. С. 33–34, 188.

99

О работе XVIII века, посвященной боли, см.: Jacob M. C., Sauter M. J. Why Did Humphry Davy and Associates Not Pursue the Pain Alleviating Effects of Nitrous Oxide? // Journal of the History of Medicine. 2002. № 58 (April). P. 161–176. Дагге цитируется по: McGowen. The Body and Punishment in Eighteenth-Century England. P. 669. О колониальных штрафах см.: Preyer. Penal Measures. P. 350–351.

100

Иден цитируется в: McGowen. The Body and Punishment in Eighteenth-Century England. P. 670. Мой анализ во многом соответствует рассуждениям Макгауэна. См.: Rush B. An Enquiry into the Effects of Public Punishments upon Criminals, and Upon Society. Read in the Society for Promoting Political Enquiries, Convened at the House of His Excellency Benjamin Franklin, Esquire, in Philadelphia, March 9th, 1787 (Philadelphia: Joseph James, 1787) // Reform of Criminal Law in Pennsylvania: Selected Enquiries, 1787–1810. New York: Arno Press, 1972, особ. р. 4, 5, 10, и 15.

101

Важным источником не только о деле Каласа, но и о применении пыток в целом является эта книга: Silverman L. Tortured Subjects: Pain, Truth, and the Body in Early Modern France. Chicago: University of Chicago Press, 2001. См. также: Loyseau de Mauléon A.-J. Mémoire pour Donat, Pierre et Louis Calas. Paris: Le Breton, 1762. P. 38–39. По версии Эли де Бомона, из уст Каласа прозвучали именно эти слова. Их также приводит Вольтер. Elie de Beaumont J.‐B.-J. Mémoire pour Dame Anne-Rose Cabibel, veuve Calas, et pour ses enfans sur le renvoi aux Requêtes de l ’Hôtel au Souverain, ordonné par arrêt du Conseil du 4 juin 1764. Paris: L. Cellot, 1765. Эли де Бомон представлял семью Каласа перед Королевским советом. О публикации подобного рода юридических заключений см.: Maza S. Private Lives and Public Affairs: The Causes Célèbres of Prerevolutionary France. Berkeley: University of California Press, 1993. P. 19–38.

102

Corbin A., Courtine J.-J., Vigarello G. (Eds) Histoire du corps, 3 vols. Paris: Editions du Seuil, 2005–2006. Vol. 1: De la Renaissance aux Lumières. 2005. P. 306–309. Цит. по: История тела: в 3 т. / Под ред. Алена Курбена, Жан-Жака Куртина и Жоржа Вигарелло. Т. 1: От Ренессанса до эпохи Просвещения. М.: Новое литературное обозрение, 2012. C. 231–234. Beccaria C. An Essay on Crimes and Punishments, Translated from the Italian, with a Commentary Attributed to Mons. De Voltaire, Translated from the French, 4th edn. London: F. Newberry, 1775. P. 58, 60. Цит. по: Беккариа Ч. О преступлениях и наказаниях. М.: Международные отношения, 2000. С. 83.

103

Парламент Бургундии перестал приговаривать к question préparatoire («подготовительный допрос» – пытки с целью получения признательных показаний до вынесения судебного решения) после 1766 года, а число смертных казней снизилось с 13–14,5 процента от всех приговоров по уголовным делам в первой половине XVIII века до менее, чем 5 процентов, с 1770 по 1789 год. Тем не менее применение question préalable («предварительный допрос» – пытки с целью получения имен сообщников непосредственно перед исполнением приговора суда), по всей видимости, не прекращалось. Jacobson D. Y. The Politics of Criminal Law Reform in Pre-Revolutionary France. PhD diss., Brown University, 1976. P. 36–47.

104

Beccaria C. An Essay on Crimes and Punishments, Translated from the Italian, with a Commentary Attributed to Mons. De Voltaire, Translated from the French, 4th ed. London: F. Newberry, 1775. P. 60–61 (курсив в оригинале). Цит. по: Беккариа Ч. О преступлениях и наказаниях. М.: Международные отношения, 2000. С. 84. Muyart de Vouglans P.-F. Réfutation du Traité des délits et peines, etc. // Les Loix criminelles de France, dans leur ordre naturel. Paris: Benoît Morin, 1780. P. 824–826.

105

См.: Venturi F. (Ed.) Cesare Beccaria, Dei Delitti e delle pene, con une raccolta di lettere e documenti relativi alia nascita dell’opera e alla sua fortuna nell’Europa del Settecento. Turin: Giulio Einaudi, 1970. P. 30–31. Это каноническое итальянское издание 1766 года (последнее, за выходом которого следил сам Беккариа). В первом английском переводе этот абзац находится на том же месте – в главе 11. Что касается более поздних изданий, отражающих изменения во французском переводе, см., например: Dei delitti e delle pene. Edizione rivista, coretta, e disposta secondo l’ordine della traduzione francese approvato dall’autore. London: Presso la Société dei Filosofi, 1774. P. 4. Как отмечает Луиджи Фирпо, эта книга была в действительности напечатана Колтеллини в Ливорно. Firpo L. Contributo alia bibliografia del Beccaria (Le edizioni italiane settecentesche del Dei delitti e delle pene) // Atti del convegno internazionale su Cesare Beccaria. P. 329–453, особ. р. 378–379.

106

Первая французская работа, открыто критикующая судебные пытки, появилась в 1682 году. Она принадлежит ведущему магистрату парламента Дижона Огюстену Николя, который выступал против предписаний судом пыток в делах о колдовстве. Silverman L. Tortured Subjects: Pain, Truth, and the Body in Early Modern France. Chicago: University of Chicago Press, 2001. P. 161. С фундаментальным исследованием различных итальянских изданий Беккариа можно познакомиться здесь: Firpo. Contributo alia bibliografia del Beccaria. P. 329–453. Об английских и других переводах см.: Maestro M. Cesare Beccaria and the Origins of Penal Reform. Philadelphia: Temple University Press, 1973. P. 43. Я дополнила его подсчеты англоязычных изданий данными из каталога English Short Title Catalogue. Crimes and Punishments. P. III.

107

Venturi F. (Ed.) Cesare Beccaria, Dei Delitti e delle pene, con une raccolta di lettere e documenti relativi alia nascita dell’opera e alla sua fortuna nell’Europa del Settecento. Turin: Giulio Einaudi, 1970. P. 496. Текст появился в издаваемом Ленге журнале: Annales politiques et littéraires. 1779. P. 5.

108

Encylopédie ou dictionnaire raisonné des sciences, des arts et des métiers, 17 vols. Paris, 1751–1780. Vol. 13 (1765). P. 702–704. Jacobson D. Y. The Politics of Criminal Law Reform in Pre-Revolutionary France. PhD diss., Brown University, 1976. P. 295–296.

109

Jacobson D. Y. The Politics of Criminal Law Reform in Pre-Revolutionary France. PhD diss., Brown University, 1976. P. 316. Venturi F. (Ed.) Cesare Beccaria, Dei Delitti e delle pene, con une raccolta di lettere e documenti relativi alia nascita dell’opera e alla sua fortuna nell’Europa del Settecento. Turin: Giulio Einaudi, 1970. P. 517; Servan J.-M.-A. Discours sur le progrès des connoissances humaines en général, de la morale, et de la législation en particulier (n. p., 1781). P. 99.

110

Я придерживаюсь лучшего мнения о сочинениях Бриссо, посвященных уголовному праву, чем Роберт Дарнтон. См., например: George Washington’s False Teeth: An Unconventional Guide to the Eighteenth Century. New York: W. W. Norton, 2003, особ. р. 165. Бриссо цит. по: Théorie des lois criminelles, 2 vols. Paris: J. P. Aillaud, 1836. Vol. I. P. 6–7.

111

Риторические стратегии подробно рассмотрены в: Maza S. Private Lives and Public Affairs. Когда Брисо опубликовал свою «Теорию уголовного права» (1781), изначально написанную для конкурса эссе в Берне, Дюпати отправил ему письмо, воздавая должное их общему делу: «чтобы истина восторжествовала, а вместе с ней и человечество». Письмо было перепечатано в издании «Теории уголовного права» 1836 года: Théorie des lois criminelles. Vol. I. P. VI. [Dupaty C.-M.] Mémoire justificatif pour trois hommes condamnés à la roue. Paris: Philippe-Denys Pierres, 1786. P. 221.

112

Dupaty. Mémoire justificatif. P. 226, 240. Слово l’Humanité (человечество) много раз появляется в тексте меморандума, а на его последних страницах практически в каждом абзаце.

113

Maza S. Private Lives and Public Affairs. P. 253; Jacobson D. Y. The Politics of Criminal Law Reform in Pre-Revolutionary France. PhD diss., Brown University, 1976. P. 360–361.

114

Jourdan (Ed.) Recueil général des anciennes lois françaises. Vol. 28. P. 528; Muyart de Vouglans P.-F. Réfutation du Traité des délits et peines, etc. // Les Loix criminelles de France, dans leur ordre naturel. Paris: Benoît Morin, 1780. P. 796. В результате ранжирования частоты упоминания в документах тех или иных тем и вопросов, где 1 – самая высокая, а 1125 – самая низкая, уголовный кодекс набрал 70,5 пункта у третьего сословия, 27,5 – у дворянства и 337 – у духовенства; судопроизводство получило 34 пункта у третьего сословия, 77,5 – у дворянства и 15 – у духовенства; уголовное преследование и наказания: 60,5 – у третьего сословия, 76 – у дворянства и 171 – у духовенства; и, наконец, уголовные наказания набрали 41,5 пункта у третьего сословия, 213,5 – у дворянства и 340 – у духовенства. Обе формы санкционированных судом пыток высоко не поднялись, поскольку «подготовительный допрос» был к тому времени окончательно упразднен, а «предварительный допрос» временно отменен. Ранжирование по темам приведено в этой работе: Shapiro G., Markoff J., Revolutionary Demands: A Content Analysis of the Cahiers de Doléances of 1789. Stanford: Stanford University Press, 1998. P. 438–474.

115

Rush B. An Enquiry into the Effects of Public Punishments upon Criminals, and Upon Society. Read in the Society for Promoting Political Enquiries, Convened at the House of His Excellency Benjamin Franklin, Esquire, in Philadelphia, March 9th, 1787 (Philadelphia: Joseph James, 1787) // Reform of Criminal Law in Pennsylvania: Selected Enquiries, 1787–1810. New York: Arno Press, 1972. P. 13, 6–7.

116

Muyart de Vouglans P.-F. Réfutation du Traité des délits et peines, etc. // Les Loix criminelles de France, dans leur ordre naturel. Paris: Benoît Morin, 1780, особ. р. 37–38.

117

Damasio A. The Feeling of What Happens: Body and Emotion in the Making of Consciousness. San Diego: Harcourt, 1999; Idem. Looking for Spinoza: Joy, Sorrow, and the Feeling Brain. San Diego: Harcourt, 2003; Thomson A. Materialistic Theories of Mind and Brain // Lefèvre W. (Ed.) Between Leibniz, Newton, and Kant: Philosophy and Science in the Eighteenth Century. Dordrecht: Kluwer Academic Publishers, 2001. P. 149–173.

118

Riskin J. Science in the Age of Sensibility: The Sentimental Empiricists of the French Enlightenment. Chicago: University of Chicago Press, 2002, слова Бонне см. на р. 51. Sterne. A Sentimental Journey. Р. 117. Цит. по: Стерн Л. Сентиментальное путешествие // Сентиментальное путешествие: Роман; Воспоминания; Письма; Дневник для Элизы. СПб.; М.: Российская государственная библиотека: Летний сад: Наталис, 2000. С. 102.

119

Rush B. An Enquiry into the Effects of Public Punishments upon Criminals, and Upon Society. Read in the Society for Promoting Political Enquiries, Convened at the House of His Excellency Benjamin Franklin, Esquire, in Philadelphia, March 9th, 1787 (Philadelphia: Joseph James, 1787) // Reform of Criminal Law in Pennsylvania: Selected Enquiries, 1787–1810. New York: Arno Press, 1972. P. 7.

120

Как менялось значение слово «декларация», можно посмотреть здесь: Dictionnaires d’autrefois function of ARTFL: www.lib.uchicago.edu/efts/ARTFL/projects/dicos/. Официальное название английского Билля о правах 1689 года – «Акт, декларирующий права и вольности подданного и устанавливающий наследование короны».

121

Полный текст Декларации см. в приложении.

122

Archives parlementaires de 1787 à 1860: Recueil complet des débats legislatifs et politiques des chambres françaises, series 1, 99 vols. Paris: Librarie administrative de P. Dupont, 1875–1913. Vol. 8. P. 320.

123

О важности Гроция и его трактата «О праве войны и мира» (1625) см.: Tuck R. Natural Rights Theories: Their Origin and Development. Cambridge: Cambridge University Press, 1979. См. также: Ingber L. La Tradition de Grotius. Les Droits de l’homme et le droit naturel à l’époque contemporaine // Cahiers de philosophie politique et juridique. № 11: «Des Théories du droit naturel». Caen, 1988. P. 43–73. О Пуфендорфе см.: Hochstrasser T. J. Natural Law Theories in the Early Enlightenment. Cambridge: Cambridge University Press, 2000.

124

Здесь я не стала подробно рассматривать разницу между естественным правом и естественными правами, отчасти потому, что во франкоязычных работах, например у Бурламаки, она зачастую размыта. Более того, не факт, что сами политические деятели XVIII века проводили между ними четкое различие. Трактат Бурламаки 1747 года был сразу же переведен на английский и получил название «The Principles of Natural Law» (1748), затем на голландский (1750), датский (1757), итальянский (1780) и, наконец, на испанский (1825) – Gagnebin B. Burlamaqui et le droit naturel. Geneva: Editions de la Fregate, 1944. P. 227. По утверждению Ганьебена, Бурламаки был менее влиятельной фигурой во Франции, но один из видных авторов «Энциклопедии» (Буше д’Аржи) использовал его работу в качестве источника для одной из статей о естественном праве. О взглядах Бурламаки на разум, человеческую природу и шотландскую философию см.: Burlamaqui J. J. Principes du droit naturel par J. J. Burlamaqui, Conseiller d’Etat, & ci-devant Professeur en droit naturel & civil à Genève. Geneva: Barrillot et fils, 1747. P. 1–2 и 165.

125

Lévesque de Burigny J. Vie de Grotius, avec l’histoire de ses ouvrages, et des négoçiations auxquelles il fut employé, 2 vols. Paris: Debure l’aîné, 1752; Rutherforth T., D. D. F. R. S. Institutes of Natural Law Being the substance of a Course of Lectures on Grotius de Jure Belli et Pad, read in St. Johns College Cambridge, 2 vols. Cambridge: J. Bentham, 1754–1756. Лекции Рутерфорта отлично иллюстрируют точку зрения Хаконссена о том, что акцент теории естественного права на обязанностях оказалось очень трудно увязать с новым акцентом на естественных правах личности (хотя Гроций писал об обоих). Другой швейцарский юрист Эмер де Ваттель также много писал о естественном праве, однако он в большей степени уделял внимание отношениям между государствами. Ваттель также настаивал на естественной свободе и независимости всех людей: «On prouve en Droit Naturel, que tous les hommes tiennent de la Nature une Liberté & une indépendance, qu’ils ne peuvent perdre que par leur consentement» («Доказывают в трудах по естественному праву, что все люди от природы обладают свободой и независимостью, которые они могут утратить только добровольно») – Vattel M. de. Le Droit des gens ou principes de la loi naturelle appliqués à la conduite & aux affaires des nations & des souverains, 2 vols. Leyden: Aux Dépens de la compagnie, 1758. Vol. I. P. 2. Цит. по: Ваттель Э де. Право народов, или Принципы естественного права, применяемые к поведению и делам наций и суверенов. М.: Госюриздат, 1960. С. 26.

126

Locke J. Two Treatises of Government. Cambridge: Cambridge University Press, 1963. P. 366–367. Цит. по: Локк Д. Два трактата о правлении. М.: «Канон+» РООИ «Реабилитация», 2009. С. 272–273. См. также: Farr J. «So Vile and Miserable an Estate»: The Problem of Slavery in Locke’s Political Thought // Political Theory. 1986. Vol. 14. № 2 (May). P. 263–289, цитата на р. 263.

127

Blackstone W. Commentaries on the Laws of England, 8th ed., 4 vols. Oxford: Clarendon Press, 1778. Vol. I. P. 129. В «Комментариях» Блэкстона четко прослеживается влияние дискуссий о естественных правах – он начинает Книгу I с рассмотрения «абсолютных прав индивидов», под которыми он понимал «те, которые даны людям от природы и которыми каждый может пользоваться в обществе и вне оного» (1: 123; та же формулировка в издании 1766 года, Дублин). Об относительности универсалистских и партикуляристских идей прав в британских североамериканских колониях написано очень много. О характере и содержании дискуссий см.: Lutz D. S. The Relative Influence of European Writers on Late Eighteenth-Century American Political Thought // American Political Science Review. 1984. № 78. P. 189–197.

128

Otis J. The Rights of the British Colonies Asserted and Proved. Boston: Edes & Gill, 1764. P. 28 и 35.

129

О влиянии Бурламаки на американские конфликты см.: Harvey R. F. Jean Jacques Burlamaqui: A Liberal Tradition in American Constitutionalism. Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1937. P. 116. О цитировании Пуфендорфа, Гроция и Локка см.: Lutz D. S. The Relative Influence of European Writers. Особ. р. 193–194. О сочинениях Бурламаки в американских библиотеках см.: Lundberg D., May H. F. The Enlightened Reader in America // American Quarterly. 1976. № 28. P. 262–293, особ. р. 275. Цитата из: Burlamaqui. Principes du droit naturel. P. 2.

130

О растущем желании объявить независимость см.: Maier P. American Scripture: Making the Declaration of Independence. New York: Alfred A. Knopf, 1997. P. 47–96. О Декларации прав Вирджинии см.: Rowland K. M. The Life of George Mason, 1725–1792, 2 vols. New York: G. P. Putnam’s Sons, 1892. Vol. I. P. 438–441.

131

Краткое, но очень основательное изложение вопроса см. в: Rakove J. N. Declaring Rights: A Brief History with Documents. Boston: Bedford Books, 1998, особ. р. 32–38.

132

Благодарю Дженнифер Попиел за первоначальное изучение названий английских книг по каталогу кратких названий English Short Title Catalogue. Я не проводила различий в использовании термина «права» и не исключала из подсчета большое число переизданий. Число использований слова «права» в заглавиях выросло в два раза в 1760–1770-х годах (с 51 в 1760-х до 109 в 1770-х), а в 1780-х почти не менялось (95). [William Graham of Newcastle.] An Attempt to Prove, That every Species of Patronage is Foreign to the Nature of the Church; and, That any MODIFICATIONS, which either have been, or ever can be proposed, are INSUFFICIENT to regain, and secure her in the Possession of the LIBERTY, where with CHRIST hath made her free… Edinburgh: J. Gray & G. Alston, 1768. P. 163, 167. Уже в 1753 году некий Джеймс Тод выпустил памфлет под названием: The Natural Rights of Mankind Asserted: Or a Just and Faithful Narrative of the Illegal Procedure of the Presbytery of Edinburgh against Mr. fames Tod Preacher of the Gospel… Edinburgh, 1753. См. также: Dodd W. Popery inconsistent with the Natural Rights of MEN in general and of ENGLISHMEN in particular: A Sermon preached at Charlotte-Street Chapel. London: W. Faden, 1768. Об Уилксе см., например: To the Electors of Aylesbury (1764) // English Liberty: Being a Collection of Interesting Tracts, From the Year 1762 to 1769 containing the Private Correspondence, Public Letters, Speeches, and Addresses, of John Wilkes, Esq. London: T. Baldwin, n. d. P. 125. О Юниусе см., например: Letter XII (May 30, 1769), XIII (June 12, 1769) // The Letters of Junius, 2 vols. Dublin: Thomas Ewing, 1772. P. 69, 81.

133

[Manasseh Dawes.] A Letter to Lord Chatham, concerning the present War of Great Britain against America-, Reviewing Candidly and Impartially Its unhappy Cause and Consequence; and wherein The Doctrine of Sir William Blackstone as explained in his celebrated Commentaries on the Laws of England, is opposed to Ministerial Tyranny, and held up in favor of America. With some Thoughts on Government by a Gentleman of the Inner Temple. London: G. Kearsley, n. d.; handwritten 1776. P. 17, 25; Price R. Observations on The Nature of Civil Liberty, the Principles of Government, and the Justice and Policy of the War with America to which is added, An Appendix and Postscript, containing, A State of the National Debt, An Estimate of the Money drawn from the Public by the Taxes, and An Account of the National Income and Expenditure since the last War, 9th ed. London: Edward & Charles Dilly and Thomas Cadell, 1776. P. 7. В письме Джону Уинтропу Прайс заявил, что его сочинение переиздавалось одиннадцать раз. Thomas D. O. The Honest Mind: The Thought and Work of Richard Price. Oxford: Clarendon Press, 1977. P. 149–150. Памфлет моментально стал популярным. В письме Уильяму Адамсу от 14 февраля 1776 года Прайс писал, что памфлет вышел три дня назад, и уже почти весь тираж в тысячу экземпляров раскуплен. Peach W. B., Thomas D. O. (Eds) The Correspondence of Richard Price, 3 vols. Durham, NC: Duke University Press, and Cardiff: University of Wales Press, 1983–1994. Vol. I: July 1748 – March 1778. 1983. P. 243. Полную библиографию см. в: Thomas D. O., Stephens J., Jones P. A. L. A Bibliography of the Works of Richard Price. Aldershot, Hants: Scolar Press, 1993, особ. р. 54–80; Capellen J. D. van der. letter of December 14, 1777 // Peach W. B., Thomas D. O.(Eds). The Correspondence of Richard Price. Vol. I. P. 262.

134

Civil Liberty Asserted, and the Rights of the Subject Defended, against The Anarchical Principles of the Reverend Dr. Price. In which his Sophistical Reasonings, Dangerous Tenets, and Principles of False Patriotism, contained in his Observations on Civil Liberty, etc. are Exposed and Refuted. In a Letter to a Gentleman in the Country. By a Friend to the Rights of the Constitution. London: J. Wilkie, 1776. P. 38–39. Противники Прайса не обязательно отрицали существование универсальных прав. Некоторые просто возражали против его специфических взглядов на парламент и отношения Великобритании к колониям. Например, в работе The Honor of Parliament and the Justice of the Nation Vindicated. In a Reply to Dr. Price’s Observations on the Nature of Civil Liberty (London: W. Davis, 1776) фраза «естественные права человечества» используется во всем тексте в положительном смысле. Схожим образом, автор Experience preferable to Theory. An Answer to Dr. Price’s Observations on the Nature of Civil Liberty, and the Justice and Policy of the War with America (London: T. Payne, 1776) спокойно ссылается на «права человеческой природы» (P. 3) или «права человечества» (P. 5).

135

Критике взглядов Гроция Филмер посвятил многостраничную статью: Observations concerning the Original of Government // The Free-holders Grand Inquest, Touching Our Sovereign Lord the King and his Parliament. London, 1679. Вот как он резюмирует свою точку зрения: «Я вкратце представил здесь значительные недостатки, которые сопутствуют учению о естественной свободе и общности всех вещей; эти и многие другие проявления абсурда легко устранить, если, напротив, мы сохраним естественное и личное господство Адама как истока всякого правительства и правомерности». P. 58. Patriarcha: Or the Natural Power of Kings. London: R. Chiswel et al., 1685, особ. p. 1–24.

136

Everett Ch. W. (Ed.) A Comment on the Commentaries: A Criticism of William Blackstone’s Commentaries on the Laws of England by Jeremy Bentham. Oxford: Clarendon Press, 1928. P. 37–38. Nonsense upon Stilts, or Pandora’s Box Opened, or The French Declaration of Rights prefixed to the Constitution of 1791 Laid Open and Exposed перепечатано в: Schofield Ph., Pease-Watkin C., Blamires C. (Eds) The Collected Works of Jeremy Bentham. Rights, Representation, and Reform: Nonsense upon Stilts and Other Writings on the French Revolution. Oxford: Clarendon Press, 2002. P. 319–75, цитата на р. 330. Памфлет, написанный в 1795 году, был опубликован только в 1816 (на французском) и в 1824 году (на английском).

137

Также Дюпон настаивал на том, что у людей есть ответные обязанности. – du Pont de Nemours P. De l ’Origine et des progrès d’une science nouvelle (1768) // Daire E. (Ed.) Physiocrates. Quesnay, Dupont de Nemours, Mercier de la Rivière, l ’Abbé Baudeau, Le Trosne. Paris: Librarie de Guillaumin, 1846. P. 335–366, цитата на р. 342.

138

О «почти забытой» Декларации независимости см.: Maier P. American Scripture: Making the Declaration of Independence. New York: Alfred A. Knopf, 1997. P. 160–170.

139

Письмо, в котором Руссо критикует чрезмерное употребление слова «человечность», можно найти в: Leigh R. A. (Ed.) Correspondance complète de Jean Jacques Rousseau. Vol. 27. Janvier 1769 – Avril 1770. Oxford: Voltaire Foundation, 1980. P. 15 (письмо Руссо Лорану Эймону де Франкьеру от 15 января 1769 года). Я благодарна Мелиссе Верле за исследование этого вопроса. О том, что Руссо знал о Франклине и защищал американцев, см. воспоминание Томаса Бентли от 6 августа 1776 года в: Leigh (Ed.). Correspondance complète. Vol. 40. Janvier 1775 – Juillet 1778. P. 258–263 («…американцы, у которых, по его словам, было не меньше прав защищать свои свободы, несмотря на то что они были неясны и неизвестны». P. 259. Помимо воспоминания этого посетителя Руссо, события в Америке никак не упоминаются в его собственных письмах в период с 1775 года и до самой смерти).

140

Marienstras E., Wulf N. French Translations and Reception of the Declaration of Independence // Journal of American History. 1999. № 85. P. 1299–1324; Appleby J. America as a Model for the Radical French Reformers of 1789 // William and Mary Quarterly. 3rd ser. 1971. Vol. 28. № 2 (April). P. 267–286.

141

Что касается использования этих фраз, см.: Archives parlementaires, 1: 711; 2: 57, 139, 348, 383; 3: 256, 348, 662, 666, 740; 4: 668; 5: 391, 545. В первые шесть томов «Парламентских архивов» вошли лишь избранные из тысяч сохранившихся наказов. Редакторы включили большое число «общих» списков (от дворянства, духовенства и третьего сословия целого региона) и немного тех, которые были сформулированы на подготовительных стадиях. Я благодарна Сьюзан Мохбери за изучение этих терминов. По большей части контент-анализ наказов был проведен до того, как стали доступны сканирование и электронный поиск, и, следовательно, на его результаты накладывают отпечаток интересы авторов и довольно топорные методы анализа. См.: Shapiro G., Markoff J. Revolutionary Demands: A Content Analysis of the Cahiers de Doléances of 1789. Stanford: Stanford University Press, 1998.

142

Archives parlementaires, 2: 348; 5: 238; Hyslop B. F. French Nationalism in 1789 According to the General Cahiers. New York: Columbia University Press, 1934. P. 90–97; Rials S. La Déclaration des droits de l ’homme et du citoyen. Paris: Hachette, 1989. Скорее разочаровывает: Courvoisier C. Les droits de l’homme dans les cahiers de doléances // Chinéa G. (Ed.) Les Droits de l ’homme et la conquête des libertés: Des Lumières aux révolutions de 1848. Grenoble: Presses Universitaires de Grenoble, 1988. P. 44–49.

143

Archives parlementaires, 8: 135, 217.

144

Boyd J. P. (Ed.) The Papers of Thomas Jefferson, 31 vols. Princeton: Princeton University Press, 1950–. Vol. 15: March 27, 1789, to November 30, 1789 (1958). P. 266–69. Что касается названий проектов деклараций см.: Baecque A. de (Ed.) L’ An 1 des droits de l ’homme. Paris: Presses du CNRS, 1988. Де Бэк дает важные общие сведения о дебатах.

145

Рабо цит. по: Baecque de. L’ An I. P. 138. О сложности объяснения перемены мнений в том, что касается необходимости декларации, см.: Tackett T. Becoming a Revolutionary: The Deputies of the French National Assembly and the Emergence of a Revolutionary Culture (1789–1790). Princeton: Princeton University Press, 1996. P. 183.

146

Полный текст Декларации прав человека и гражданина см. в приложении.

147

Заседание Национального собрания 1 августа 1789 года. Archives parlementaires, 8: 320.

148

Необходимость в четырех декларациях упоминается в «резюме», данном Конституционным комитетом 9 июля 1789 года. Archives parlementaires, 8: 217.

149

Цит. по: Thomas D. O. (Ed.) Richard Price: Political Writings. Cambridge: Cambridge University Press, 1991. P. 119 и 195.

150

Отрывок из «Прав человека» цит. по: «Hypertext on American History from the colonial period until Modern Times», Department of Humanities Computing, University of Groningen, the Netherlands, http://odur.let.rug.nl/~usa/D/1776–1800/paine/ROM/rofm04.htm. Цит. по: Пейн Т. Избранные сочинения. М.: Издательство Академии наук СССР, 1959. С. 201. Отрывок из Бёрка доступен здесь: www.bartleby.com/24/3/6.html. Цит. по: Бёрк Э. Размышления о революции во Франции. Overseas Publications Interchange Ltd. London, 1992. P. 152.

151

Об английских заглавиях см. прим. 2 на с. 139–140. В 1770-х годах в 109 английских заголовках использовалось слово «права», это гораздо больше, чем в 1760-х, но тем не менее составляет только одну четвертую от их количества в 1790-х годах. Данные о голландских названиях доступны в нидерландском Каталоге кратких названий. О немецких переводах Пейна см.: Arnold H. Die Aufnahme von Thomas Paines Schriften in Deutschland // PMLA. 1959. № 72. P. 365–386. Об идеях последователей Джефферсона см.: Schoenbachler M. Republicanism in the Age of Democratic Revolution: The Democratic-Republican Societies of the 1790s // Journal of the Early Republic. 1998. № 18. P. 237–261. О влиянии Уоллстонкрафт в США см.: Zagarri R. The Rights of Man and Woman in Post-Revolutionary America // William and Mary Quarterly. 3rd ser. 1998. Vol. 55. № 2 (April). P. 203–230.

152

Обсуждения 10 сентября 1789 года см. в: Archives parlementaires, 8: 608. О заключительных дебатах и одобрении см.: Ibid., 9: 386–387, 392–396. Лучшее описание политики вокруг нового уголовного законодательства содержится в: Martucci R. La Costituente ed il problema penale in Francia, 1789–1791. Milan: Giuffre, 1984. Мартуччи показывает, что Комитет семи стал Комитетом по уголовному праву.

153

Archives parlementaires, 9: 394–396 (последняя версия декрета) и 9: 213–217 (отчет комитета, представленный Бон-Альбером Бриуа де Боме). Статья 24 в окончательной версии декрета – это слегка исправленная Статья 23, представленная комитетом 29 сентября. См. также: Seligman E. La Justice en France pendant la Révolution, 2 vols. Paris: Librairie Plon, 1913. Vol. 1. P. 197–204. Язык, использованный комитетом, подкрепляет мнение Барри М. Шапиро о том, что «человеколюбие» эпохи Просвещения вдохнуло жизнь в обсуждения депутатов. См.: Shapiro. Revolutionary Justice in Paris, 1789–1790. Cambridge: Cambridge University Press, 1993.

154

Archives parlementaires, 26: 319–332.

155

Archives parlementaires, 26: 323. Прессу интересовала исключительно смертная казнь, однако некоторые с одобрением писали об отмене клеймения. Самым активным противником смертной казни был Луи Прюдом: Révolutions de Paris. № 98 (May 21–28, 1791). P. 321–327, и 99 (May 28 – June 4, 1791). P. 365–470. В свою поддержку Прюдом цитировал Беккариа.

156

Текст уголовного кодекса приведен в: Archives parlementaires, 31: 326–339 (заседание 25 сентября 1791).

157

Archives parlementaires, 26: 325.

158

Робеспьер процитирован в соответствии с опубликованной Лакретеллем критикой его эссе: Sur le discours qui avait obtenu un second prix à l’Académie de Metz, par Maximilien Robespierrre // Lacretelle P.‐L. Oeuvres, 6 vols. Paris: Bossange, 1823–1824. Vol. III. P. 315–34, цитата на р. 321. Собственное эссе Лакретелля см. здесь: Ibid. Vol. III. P. 205–314. См. также: Shulim J. I. The Youthful Robespierre and His Ambivalence Toward the Ancien Régime // Eighteenth-Century Studies. 1972. № 5 (Spring). P. 398–420. Мое внимание к теме важности чести в системе уголовного правосудия привлекла следующая работа: Ogle G. Policing Saint Domingue: Race, Violence, and Honor in an Old Regime Colony // PhD diss., University of Pennsylvania, 2003.

159

Определение чести в словаре Французской академии см. здесь: ARTFL: http://colet.uchicago.edu/cgi-bin/dicolloo.pl?-strippedhw=honneur.

160

Chamfort S.-R.-N. Maximes et pensées, anecdotes et caractères, ed. Louis Ducros (1794). Paris: Larousse, 1928. P. 27. Цит. по: Шамфор С. Р. Н. де. Максимы и мысли. Характеры и анекдоты. М.; Л.: Наука [Ленингр. отд-ние], 1966. С. 23. См. также: Katz E. Chamfort // Yale French Studies. 1968. № 40. P. 32–46.

161

Archives parlementaires, 10: 693–694, 754–757. Об актерах см.: Friedland P. Political Actors: Representative Bodies and Theatricality in the Age of the French Revolution. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2002, особ. р. 215–227.

162

Цит. в: Gundersen J. R. Independence, Citizenship, and the American Revolution // Signs: Journal of Women in Culture and Society. 1987. № 13. P. 63–64.

163

20–21 июля 1789 года Э.-Ж. Сийес выступил перед Конституционным комитетом с речью «Reconnaissance et exposition raisonnée des droits de l’homme et du citoyen». Это выступление было опубликовано под заголовком «Préliminaire de la constitution française». Paris: Baudoin, 1789.

164

Об избирательных цензах в Делавэре и тринадцати других колониях см.: Conley P. T., Kaminski J. P. (Eds) The Bill of Rights and the States: The Colonial and Revolutionary Origins of American Liberties. Madison, WI: Madison House, 1992, особ. р. 291. Адамс цит. в: Cogan J. K. The Look Within: Property, Capacity, and Suffrage in Nineteenth-Century America // Yale Law Journal. 1997. № 107. P. 477.

165

Baecque A. de (Ed.) L’ An I des droits de l’homme. Paris: Presses du CNRS, 1988. P. 165 (August 22). P. 174–179 (August 23); Tackett T. Becoming a Revolutionary: The Deputies of the French National Assembly and the Emergence of a Revolutionary Culture (1789–1790). Princeton: Princeton University Press, 1996. P. 184.

166

Archives parlementaires, 10 (Paris, 1878): 693–695.

167

Archives parlementaires, 10 (Paris, 1878): 780 и 782. Ключевая фраза в декрете – следующая: «Не может быть никаких других причин против обладания правом любым гражданином, кроме тех, которые вытекают из конституционных указов». О реакции на решение, касающееся протестантов, см.: Journal d’Adrien Duquesnoy, Député du tiers état de Bar-le-Duc sur l’Assemblée Constituante, 2 vols. Paris, 1894. Vol. II. P. 208. См. также: Birn R. Religious Toleration and Freedom of Expression // Van Kley D. (Ed.) The French Idea of Freedom: The Old Regime and the Declaration of Rights of 1789. Stanford: Stanford University Press, 1996. P. 265–299.

168

Tackett T. Becoming a Revolutionary: The Deputies of the French National Assembly and the Emergence of a Revolutionary Culture (1789–1790). Princeton: Princeton University Press, 1996. P. 262–263. Archives parlementaires, 10 (Paris, 1878): 757.

169

Schechter R. Obstinate Hebrews: Representations of Jews in France, 1715–1815. Berkeley: University of California Press, 2003. P. 18–34.

170

Feuerwerker D. Anatomie de 307 cahiers de doléances de 1789 // Annales: E. S. C., 20. 1965. P. 45–61.

171

Archives parlementaires, 11. Paris, 1880: 364.

172

Ibid.: 364–365; 31 (Paris, 1888): 372.

173

Речь Клермон-Тоннера 23 декабря 1789. Ibid., 10 (Paris, 1878): 754–757. Цит. по: Краткая еврейская энциклопедия. Иерусалим: Общество по исследованию еврейский общин и Еврейский университет в Иерусалиме, 1999. Т. 9. С. 348. Как утверждают некоторые критики, речь Клермон-Тоннера свидетельствует об отказе допустить этнические различия в рамках национального сообщества. Впрочем, здесь напрашивается более нейтральная интерпретация его слов. Депутаты были убеждены в том, что законы и общественные институты должны быть едины для всех граждан, следовательно, дела одной из групп граждан не могли рассматриваться в отдельных судах. Я определенно придерживаюсь более оптимистичной точки зрения, чем Шехтер, который отказывается воспринимать всерьез «пресловутую эмансипацию евреев». По его мнению, декрет 27 сентября 1791 года «был просто-напросто отменой ограничений», изменившей «положение горстки евреев, выполнивших жесткие условия» ради активного гражданства. Тому факту, что благодаря этому декрету евреи обрели равные права, наряду с другими французскими гражданами, он, по всей видимости, не придает большого значения. Хотя в штате Мэриленд евреи не были уравнены в правах с остальными гражданами вплоть до 1826 года, а в Великобритании – до 1858 года. Schechter R. Obstinate Hebrews: Representations of Jews in France, 1715–1815. Berkeley: University of California Press, 2003. P. 151.

174

Подробнее о еврейских петициях см.: Schechter R. Obstinate Hebrews: Representations of Jews in France, 1715–1815. Berkeley: University of California Press, 2003. P. 165–178, цитата на р. 166. Pétition des juifs établis en France, addressee á l’Assemblée Nationale, le 28 janvier 1790, sur l’ajournement du 24 décembre 1789. Paris: Praul, 1790. P. 5–6, 96–97.

175

Chyet S. F. The Political Rights of Jews in the United States: 1776–1840 // American Jewish Archives. 1958. № 10. P. 14–75. Благодарю Бет Уенгер за помощь в этом вопросе.

176

Полезный обзор этого дела приведен в: Cogan J. K. The Look Within: Property, Capacity, and Suffrage in Nineteenth-Century America // Yale Law Journal. 1997. № 107. См. также: Bogen D. S. The Maryland Context of Dred Scott: The Decline in the Legal Status of Maryland Free Blacks, 1776–1810 // American Journal of Legal History. 1990. № 34. P. 381–441. Четырнадцатая поправка цит. по: Статьи, дополняющие и исправляющие Конституцию Соединенных Штатов Америки, предложенные конгрессом и утвержденные законодательными собраниями отдельных штатов согласно Пятой статье первоначальной конституции // Конституции и законодательные акты буржуазных государств XVII–XIX вв. М.: Государственное издательство юридической литературы, 1957. С. 194.

177

Mémoire en faveur des gens de couleur ou sang-mêlés de St.-Domingue, et des autres Iles françoises de l’Amérique, adressé à l’Assemblée Nationale, par M. Grégoire, cure d’Emberménil, Député de Lorraine. Paris, 1789.

178

Archives parlementaires, 12 (Paris, 1881): 71. Geggus D. Racial Equality, Slavery, and Colonial Secession during the Constituent Assembly // American Historical Review. 1989. Vol. 94. № 5 (December). P. 1290–1308.

179

Motion faite par M. Ogé, jeune à l’assemblée des colons, habitants de S.‐Domingue, à l’hôtel Massiac, Place des Victoires. Вероятно, Paris, 1789.

180

Dubois L. Avengers of the New World: The Story of the Haitian Revolution. Cambridge, MA: Belknap Press of Harvard University Press, 2004. P. 102.

181

Archives parlementaires, 40 (Paris, 1893): 586 and 590 (Armand-Guy Kersaint, «Moyens proposés à l’Assemblée Nationale pour rétablir la paix et l’ordre dans les colonies»).

182

Dubois L. Avengers of the New World: The Story of the Haitian Revolution. Cambridge, MA: Belknap Press of Harvard University Press, 2004, особ. р. 163. Décret de la Convention Nationale, du 16 jour de pluviôse, an second de la République françasie, une et indivisible. Paris: Imprimerie Nationale Exécutive du Louvre, Year II [1794]. Цит. по: Альперович М. С., Слёзкин Л. Ю. История Латинской Америки (с древнейших времен до начала XX в.): Учебник для вузов. М.: Высшая школа, 1991. С. 38.

183

Curtin P. D. The Declaration of the Rights of Man in Saint-Domingue, 1788–1791 // Hispanic American Historical Review. 1950. № 30. P. 157–75, цитата на р. 162. О Туссене см.: Dubois L. Avengers of the New World: The Story of the Haitian Revolution. Cambridge, MA: Belknap Press of Harvard University Press, 2004. P. 176. Дюбуа подробно рассказывает о борьбе рабов за права человека.

184

О неудачных попытках Наполеона подавить восстание см.: Dubois L. Avengers of the New World: The Story of the Haitian Revolution. Cambridge, MA: Belknap Press of Harvard University Press, 2004. Стихотворение Вордсворта «To Toussaint L’ Ouverture» (1803) можно прочитать здесь: Selincourt E. de (Ed.) The Poetical Works of William Wordsworth, 5 vols. Oxford: Clarendon Press, 1940–1949. Vol. 3. P. 112–113. Цит. по: Вордсворт У. Туссену Лувертюру / пер. А. Ибрагимова // Избранная лирика: Сборник. М.: Радуга, 2001. С. 325. Dubois L. A Colony of Citizens: Revolution and Slave Emancipation in the French Caribbean, 1787–1804. Chapel Hill: University of North Carolina Press, 2004. P. 421.

185

Причины неравноправия женщин широко обсуждались в последнее время. См., например, очень интересное исследование: Verjus A. Le Cens de la famille: Les femmes et le vote. 1789–1848. Paris: Belin, 2002.

186

Réflexions sur l’esclavage des nègres. Neufchâtel: Société typographique, 1781. P. 97–99.

187

Упоминания о женщинах и евреях см. в: Archives parlementaires, 33 (Paris, 1889): 363, 431–432. Мнения о вдовах см. в: Tackett T. Becoming a Revolutionary: The Deputies of the French National Assembly and the Emergence of a Revolutionary Culture (1789–1790). Princeton: Princeton University Press, 1996. P. 105.

188

Sur l’Admission des femmes au droit de cité // Journal de la Société de 1789. 1790. № 5 (July 3). P. 1–12.

189

Тексты Кондорсе и Олимпии де Гуж можно найти в: Hunt L. (Ed.) The French Revolution and Human Rights: A Brief Documentary History. Boston: Bedford/St. Martin’s Press, 1996. P. 119–121, 124–128. О реакции на Уолстонкрафт и лучшее изложение ее идей см.: Taylor B. Mary Wollstonecraft and the Feminist Imagination. Cambridge: Cambridge University Press, 2003.

190

Выступление Пьера Гиомара приведено в: Archives parlementaires, 63 (Paris, 1903): 591–599. 29 апреля 1793 года представитель Конституционного комитета поднял вопрос о правах женщин и процитировал двух сторонников этой идеи (в том числе Гиомара), впоследствии опровергнув ее. P. 561–564.

191

Hunt L. The Family Romance of the French Revolution. Berkley: University of California Press, 1992, особ. р. 119.

192

Zagarri R. The Rights of Man and Woman in Post-Revolutionary America // William and Mary Quarterly, 3rd ser. 1998. Vol. 55. № 2 (April). P. 203–230.

193

Zagarri R. The Rights of Man and Woman in Post-Revolutionary America // William and Mary Quarterly, 3rd ser. 1998. Vol. 55. № 2 (April); Hesse C. The Other Enlightenment: How French Women Became Modern. Princeton: Princeton University Press, 2001; Desan S. The Family on Trial in Revolutionary France. Berkeley: University of California Press, 2004. См. также: Knott S., Taylor B. (Eds) Women, Gender and Enlightenment. New York: Palgrave/Macmillan, 2005.

194

Rapport sur un ouvrage du cit. Théremin, intitulé: De la condition des femmes dans une république. Par Constance D. T. Pipelet // Le Mois. Vol. 5. № 14. Year VIII (очевидно, прериаль): 228–243.

195

Мадзини цит. по: Ishay M. R. The History of Human Rights: From Ancient Times to the Globalization Era. Berkeley; London: University of California Press, 2004. P. 137.

196

Morrell J. B. Professors Robinson and Playfair, and the «Theophobia Gallica»: Natural Philosophy, Religion and Politics in Edinburgh, 1789–1815 // Notes and Records of the Royal Society of London. 1971. Vol. 26. № 1 (June). P. 43–63, цитата на р. 47–48.

197

Bonald L. de. Législation primitive. Paris: Le Clere, Year XI – 1802. P. 184. См. также: Jennings J. The Declaration des droits de l’homme et du citoyen and Its Critics in France: Reaction and Ideologie // Historical Journal. 1992. Vol. 35. № 4 (December). P. 839–859.

198

О разбойнике Шиндерханнесе и его нападениях на французов и евреев по обеим сторонам Рейна в конце 1790 годов см.: Blanning T. C. W. The French Revolution in Germany: Occupation and Resistance in the Rhineland, 1792–1802. Oxford: Clarendon Press, 1983. P. 292–299.

199

Herold J. C. (Ed.) The Mind of Napoleon. New York: Columbia University Press, 1955. P. 73. Цит. по: Пименова Э. К. Наполеон I. http://www.museum.ru/museum/1812/Library/Pimenov/part5.html.

200

Dubois L., Garrigus J. D. (Eds) Slave Revolution in the Caribbean, 1789–1804: A Brief History with Documents. Boston: Bedford/St. Martin’s Press, 2006. P. 176.

201

Staël G. de. Considérations sur la Révolution Française, 1817. Paris: Charpentier, 1862. P. 152.

202

Collier S. Nationality, Nationalism, and Supranationalism in the Writings of Simón Bolívar // Hispanic American Historical Review. 1983. Vol. 63. № 1 (February). P. 37–64, цитата на р. 41.

203

По решению Венского конгресса 1815 года, в состав Объединенного Королевства Нидерландов вошли Голландия, Бельгия и Люксембург (примеч. пер.). Kohn H. Father Jahn’s Nationalism // Review of Politics. 1949. Vol. 11. № 4 (October). P. 419–432, цитата на р. 428.

204

Laqueur T. W. Making Sex: Body and Gender from the Greeks to Freud. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1990.

205

О взглядах на эту проблему, распространенных во времена Великой французской революции, см.: Hunt L. The Family Romance of the French Revolution. Berkeley: University of California Press, 1992, особ. р. 119 и 157.

206

Текст Дж. Ст. Милля доступен на сайте: http://www.constitution.org/jsm/women.htm. Цит. по: Милль Дж. Ст. О подчинении женщины. М.: Группа компаний «РИПОЛ классик», 2019. C. 86, 31. О Брандейсе см.: Okin S. M. Women in Western Political Thought. Princeton: Princeton University Press, 1979, особ. р. 25. Речь идет о деле «Мюллер против штата Орегон» (1908), связанном с продолжительностью рабочего дня женщин. Луи Д. Брандейс (1856–1941), защищавший интересы штата, представил вошедший в историю как новый вид юридической аргументации «Меморандум Брандейса» (The Brandeis Brief). Только две страницы 113-страничного документа были посвящены собственно юридической стороне дела; остальную часть занимали статистические данные и свидетельства врачей, социологов, экономистов, социальных работников, членов профсоюза и т. д. в поддержку того, что длинный рабочий день негативно сказывается на здоровье, безопасности, нравственном облике и общем благополучии женщин. Подготовкой меморандума Брандейс во многом обязан своей свояченице Джозефине Кларе Голдмарк из Национальной лиги потребителей. Верховный суд вынес решение в пользу штата. В 1916 году сам Луи Брандейс был назначен судьей Верховного суда Соединенных Штатов. Луи Д. Брандейс – один из самых известных американских юристов. Его имя носит Брандейский университет (Brandeis University) (примеч. пер.).

207

О Кувье и этом вопросе в целом см.: Stocking G. W., Jr. French Anthropology in 1800 // Isis. 1964. Vol. 55. № 2 (June). P. 134–150.

208

Gobineau A. de. Essai sur l’inégalité des races humaines, 2nd edn. Paris: Firmin-Didot, 1884, 2 vols. Vol. I. P. 216. Цит. по: Гобино Ж. А. де. Опыт о неравенстве человеческих рас. М.: Одиссей, ОЛМА-ПРЕСС, 2000. С. 195, 17; Biddiss M. D. Father of Racist Ideology: The Social and Political Thought of Count Gobineau. London: Weidenfeld & Nicolson, 1970. P. 113; см. также р. 122–123 о цивилизациях арийского происхождения.

209

Biddiss M. D. Prophecy and Pragmatism: Gobineau’s Confrontation with Tocqueville // The Historical Journal. 1970. Vol. 13. № 4 (December). P. 611–633, цитата на р. 626. Цит. по: Гобино Ж. А. де. Опыт о неравенстве человеческих рас. М.: Одиссей, ОЛМА-ПРЕСС, 2000. С. 16.

210

Odom H. H. Generalizations on Race in Nineteenth-Century Physical Anthropology // Isis. 1967. Vol. 58. № 1 (Spring). P. 4–18, цитата на р. 8. Об американских переводах Гобино см.: Wright M. M. Nigger Peasants from France: Missing Translations of American Anxieties on Race and the Nation // Gallaloo. 1999. Vol. 22. № 4 (Autumn). P. 831–852. Роберт Нокс цит. по: Саркисянц М. Английские корни немецкого фашизма: От британской к австро-баварской «расе господ». СПб.: Академический проект, 2003. С. 68–69.

211

Biddiss M. D. Prophecy and Pragmatism: Gobineau’s Confrontation with Tocqueville // The Historical Journal. 1970. Vol. 13. № 4 (December). P. 611–633, цитата на р. 625.

212

Дж. Ст. Милль цит. по: Милль Дж. Ст. Размышления о представительном правлении. Chalidze Publications, 1988. Перепечатка с издания Яковлева, СПб., 1863. С. 33; Pitts J. A Turn to Empire: The Rise of Imperial Liberalism in Britain and France. Princeton: Princeton University Press, 2005. P. 139; Brantlinger P. Victorians and Africans: The Genealogy of the Myth of the Dark Continent // Critical Inquiry. 1985. Vol. 12. № 1 (Autumn). P. 166–203, цитата из Бертона на р. 179. См. также: Stepan N. The Idea of Race in Science: Great Britain, 1800–1960. Hamden, CT: Archon Books, 1982; Schneider W. H. An Empire for the Masses: The French Popular Image of Africa, 1870–1900. Westport, CT: Greenwood Press, 1982.

213

Fortier P. A. Gobineau and German Racism // Comparative Literature. 1967. Vol. 19. № 4 (Autumn). P. 341–350. Цит. по: Чемберлен Х. С. Основания девятнадцатого столетия. Т. 1. СПб.: Русский Миръ, 2012. С. 432.

214

Bowles R. C. The Reaction of Charles Fourier to the French Revolution // French Historical Studies. 1960. Vol. 1. № 3 (Spring). P. 348–356, цитата на р. 352.

215

Noland A. Individualism in Jean Jaurès’ Socialist Thought // Journal of the History of Ideas. 1961. Vol. 22. № 1 (January – March). P. 63–80, цитата на р. 75. О частых ссылках Жореса на права человека и его позитивном отношении к декларации см.: Jaurès J. Etudes socialistes. Paris: Ollendorff, 1902: www.lib.uchicago.edu/efts/ARTFL/databases/TLF/. Главный оппонент Жореса Жюль Гед цит. в: Walker I. Democratic Socialism in comparative Perspective // Comparative Politics. 1991. Vol. 23. № 4 (July). P. 439–458, цитата на р. 441.

216

Tucker R. C. The Marx-Engels Reader, 2nd edn. New York: W. W. Norton, 1978. P. 43–46. Цит. по: Маркс К. К еврейскому вопросу. М.: Русская правда, 2006. С. 24.

217

См.: Lenin V. The State and Revolution (1918) на: www.marxists.org/archive/lenin/works/1917/staterev/ch05.htm#s4. Цит. по: Декларация прав трудящегося и эксплуатируемого народа // Декреты Советской власти. М.: Государственное издательство политической литературы, 1957. Т. 1. С. 321.

218

Burgers J. H. The Road to San Francisco: The Revival of the Human Rights Idea in the Twentieth Century // Human Rights Quarterly. 1992. Vol. 14. № 4 (November). P. 447–477.

219

Положение Устава цит. в: Ishay M. R. The History of Human Rights: From Ancient Times to the Globalization Era. Berkeley; London: University of California Press, 2004. P. 216. Важным источником по истории Всеобщей декларации является: Glendon M. A. A World Made New: Eleanor Roosevelt and the Universal Declaration of Human Rights. New York: Random House, 2001. Цит. по: Устав ООН: https://www.un.org/ru/about-us/un-charter/full-text.

220

Maynard D. H. The World’s Anti-Slavery Convention of 1840 // Mississippi Valley Historical Review. 1960. Vol. 47. № 3 (December). P. 452–471.

221

Pomerance M. The United States and Self-Determination: Perspectives on the Wilsonian Conception // American Journal of International Law. 1976. Vol. 70. № 1 (January). P. 1–27, цитата на р. 2; Sherwood M. «There Is No New Deal for the Blackman in San Francisco»: African Attempts to Influence the Founding Conference of the United Nations, April – July 1945 // International Journal of African Historical Studies. 1996. Vol. 29. № 1. P. 71–94; Simpson A. W. B. Human Rights and the End of Empire: Britain and the Genesis of the European Convention. London: Oxford University Press, 2001, особ. р. 175–183.

222

Spieker M. How the Eurocommunists Interpret Democracy // Review of Politics. 1980. Vol. 42. № 4 (October). Р. 427–464; Quigley J. Human Rights Study in Soviet Academia // Human Rights Quarterly. 1989. Vol. 11. № 3 (August). P. 452–458. М. Горбачев цит. по: Резолюции XIX Всесоюзной конференции Коммунистической партии Советского Союза. М.: Издательство политической литературы, 1988. С. 20. Речь идет о Всесоюзном юридическом заочном институте (ВЮЗИ) (1937–1990), сейчас Московский государственный юридический университет имени О. Е. Кутафина (МГЮА) (примеч. пер.).

223

Cmiel K. The Recent History of Human Rights // American Historical Review. 2004. February. www.historycooperative.org/journals/ahr/109.1/cmiel.html (2006. April 3).

224

Peters E. Torture. Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 1985. P. 125.

225

Browning C. R. Ordinary Men: Reserve Police Battalion 101 and the Final Solution in Poland. New York: HarperCollins, 1992.

226

Этот гипотетический случай описывается в части III, главе 3, книги «Теория нравственных чувств» («The Theory of Moral Sentiments») и доступен по ссылке: www.adamsmith.org/smith/tms/tms-p3-c3a.htm. Здесь и далее цит. по: Смит А. Теория нравственных чувств. М.: Республика, 1997. С. 142.

227

Shestack J. J. The Philosophic Foundations of Human Rights // Human Rights Quarterly. 1998. Vol. 20. № 2 (May). P. 201–234, цитата на р. 206.

228

Halttunen K. Humanitarianism and the Pornography of Pain in Anglo-American Culture // American Historical Review. 1995. Vol. 100. № 2 (April). P. 303–334. О маркизе де Саде см.: Hunt L. The Family Romance of the French Revolution. Berkeley: University of California Press, 1992, особ. р. 124–150.

229

Dean C. J. The Fragility of Empathy After the Holocaust. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2004.

230

Источник: Ford P. L. (Ed.) The Writings of Thomas Jefferson, 10 vols. New York: G. P. Putnam’s Sons, 1892–1899. Vol. 2. P. 42–58; www.archives.gov/national-archives-experience/charters/declaration_transcript.html. Цит. по: Декларация независимости Соединенных Штатов Америки // Конституции и законодательные акты буржуазных государств XVII–XIX вв. М.: Государственное издательство юридической литературы, 1957.

231

Подразумевается британский парламент.

232

То есть парламента.

233

Подразумеваются попытки произвести восстание рабов.

234

Источник: La Constitution française, Présentée au Roi par l’Assemblée Nationale, le 3 septembre 1791 (Paris, 1791), перевод автора. Цит. по: Декларация прав человека и гражданина 1789 г. // Французская Республика. Конституция и законодательные акты. М.: Прогресс, 1989.

235

Источник: Glendon M. A. A World Made New: Eleanor Roosevelt and the Universal Declaration of Human Rights. New York: Random House, 2001. P. 310–314; www.un.org/Overview/rights.html. Цит. по: https://www.un.org/ru/documents/decl_conv/declarations/declhr.shtml.

Content

Линн Хант
Изобретение прав человека: история

Благодарности

Введение. «Мы исходим из самоочевидной истины»

Парадокс самоочевидности

Human rights и «the rights of man»

Как права стали самоочевидными

Глава 1. «Потоки чувств». Чтение романов и воображение равенства

Романы и эмпатия

Упадок или подъем?

Странная судьба женщин

Глава 2. «Кость от костей их». Отмена пыток

Пытки и жестокость

Самодостаточная личность

Публичное зрелище боли

Агония пытки

Страсти и человек

Глава 3. «Они показали выдающийся пример». Декларация прав

Провозглашение прав в Америке

Провозглашение прав во Франции

Отмена пыток и жестоких наказаний

Глава 4. «Этому не будет ни конца ни края». Результаты принятия декларации

Логика прав: религиозные меньшинства

Свободные черные, рабство и раса

Признание прав женщин

Глава 5. «Слабое чувство человеколюбия» о том, как права человека потерпели поражение, чтобы в конечном итоге восторжествовать

Изъяны прав человека

Наступление национализма

Биологические объяснения неравноправия

Социализм и коммунизм

Мировые войны и поиск новых решений

Границы эмпатии

Приложение

Декларация независимости, 1776

Декларация прав человека и гражданина, 1789

Всеобщая декларация прав человека, 1948

Примечания