Можаев Борис Андреевич

Проданная деревня (сборник)

Борис Можаев

Проданная деревня

Борьба без устали и сроков

Борис Андреевич Можаев рассказывал, что в его местах – это Рязанщина – из соседних деревень уходили на заработки в Москву: на строи тельные работы либо в рестораны нанимались, а в их селе дети шли к морю: в Питер и там – на морские суда или по Волге до Каспия. Тяга к морю, к флоту прививалась с детства[1].

«Дед мой Иван Можаев был астраханским лоцманом… еще в прошлом (XIX) веке водил суда по знаменитому каналу из Волги в Каспий»[2]. Дед по матери, Песцов Василий, служил на Черном море. «Отец до революции тоже ходил на пароходах и шхунах, готовясь в лоцманы». Но к Тихому океану, на Дальний Восток, отец Бориса Андреевича попал не в качестве речника или моряка, а как арестант. НКВД посадил его в мае 1935 года – не желал идти в колхоз. Отец погиб в заключении. Можаев служил на Дальнем Востоке после окончания в 1948 году Высшего инженерно-технического училища ВМС (Ленинград). А много раньше, в 1940-м, он поступил после средней школы – едва минуло семнадцать – на кораблестроительный факультет Горьковского института инженеров водного транспорта. Однако учебу пришлось прервать – ввели плату за обучение.

Родился Б. А. Можаев 1 июня 1923 года.

От можаевских мест до Астрахани, по воспоминаниям теперь уже пра-прапрадедов, если пешком, – две пары лаптей. «Астрахань – маленький Вавилон Нижнего Поволжья» (Фридрих Горенштейн) была развилкой. Одни возвращались с заработком в родную деревню, другие шли дальше, в Баку, чаще всего на Нобелевские нефтепромыслы, а брат матери стал штурманом, закончив в 1912 году Нобелевское училище.

Баку мелькнет в финале можаевского романа «Мужики и бабы», в последних его строках. Роман посвящен крестьянскому бунту против коллективизации в 1930 году. Спустя полвека (1980), заканчивая вторую книгу романа, Можаев напишет о зачинщике бунта подрядчике Федоре Звонцове: «И только один Федор Звонцов ушел от возмездия. Когда конный отряд окружал бунтовавшее Веретье, он прыгнул на своего Маяка, стоявшего под седлом на крайнем дворе, птицей перемахнул через прясла и пошел низом, по льду Петравки.

За ним погнались с полдюжины вооруженных конников: но не тут-то было! Маяк оказался резвее казенных лошадей, и потом – Петравка сразу за Веретьем круто изгибалась, и не успели бойцы снять винтовки, как Звонцов умчался за кривун.

Тогда они решили скрадывать его и поскакали вперехват, чистым полем. Но перед селом, куда уходила Петравка и куда мчался по льду Звонцов, они попали в сугробы и увязли в них. Так он и ушел в мещерские непроходимые леса.

С тех пор никто не видел его в здешних местах; одни говорили, что он проживал в Баку под чужой фамилией, другие – что ушел за границу.

А жеребец вернулся… Пришел в Гордеево через неделю такой исхудалый, что мослы на костреце выщелкнулись. Отыскал свою усадьбу. Тут и взяли его; утром стоял на пепелище возле старой ветлы, понуро свесив голову».

По свидетельству жены Можаева, Милды Эмильевны Шноре, вторая книга – еще не конец романа. Можаев задумывал трилогию. Но третью книгу написать не успел. Однако на том, что написано после 1980 года, лежит печать продолжения, возможно даже до наших дней, а точнее, до 2 марта 1996 года – дня смерти Можаева. В его очерках, зарисовках, «уличных разговорах» 1990-х годов темной тенью проходят отчетливые сюжеты крестьянских драм уже нашего времени.

В воспоминаниях о Можаеве[3] Солженицын приводит один из эпизодов борьбы Можаева за русскую деревню – борьбы без устали и сроков.

«С Полянским[4] возник у Можаева долгий спор, опередивший по времени будущий проект “ликвидации бесперспективных деревень” – еще одну великую Катастрофу русского крестьянства: уничтожение сельской жизни на русских просторах, где после катка коллективизации все еще держались вымирающие обезлюженные деревни и все новые избы глуше-ли покинутые, забивались окна досками. Боря узнал о проекте – и вступил в тревожный спор за еще один деревенский рубеж, как бы уже не последний. Полянского аргументы цекистские были: мы не настолько богаты, чтобы поддерживать дороги, коммуникации, электропередачу в каждой избе (где вы, “лампочки Ильича”?), будем переселять поближе и селить крестьян в четырех-пятиэтажках, это намного дешевле. Тщетно колотился Боря доказать, что крестьянин на этаже, без надворных построек и своей живности, сгаснет, не утешат его эти “городские удобства”. Не брало. Доказывал: вместе с этими “остатками” деревень мы потеряем огромную площадь плодородных угодий, их никакой казахстанской целиной не вознаградишь. Саму Россию – бросаем! Не брало. Слепоглухие цекисты (возгласившие себя уже и “русскими патриотами”) катили на сельскую Русь – последний каток».

Длящаяся крестьянская катастрофа терзала Можаева до его последнего часа.

«Родители мои были крестьяне, – вспоминает Милда Эмильевна (ее воспоминания – это запись устного повествования[5]). – Крестьянская семья. Мы жили на самом берегу. <…> Хуторов пять вдоль моря и среди них – наш хутор Уки. Наша семья жила здесь с XVIII века, где-то с пятидесятых годов. Прадед мой умер молодым… У него было трое сыновей. Старший сын Янис, мой дед, – ему тогда было всего 17 лет – сумел стать капитаном дальнего плавания и поднять своих братьев. <…> Средний сын Петерис был одним из первых латышских “крестьянских” капитанов, пересекших Атлантический океан на паруснике, построенном на нашем побережье, рядом с нашим домом. Петерис был не только мореходом, у него были широкие научные интересы». Далее Милда Шноре приводит сведения из латышского энциклопедического словаря, где перечисляются заслуги Петериса Шноре в мореходстве: под его началом в 1887 r. в Ла-Плату отправилась 3-мачтовая шхуна «Рота» – один из первых латвийских кораблей, совершивших плавание в Америку. Он составил и издал на латышском и английском языках «Лексикон телеграмм для моряков (Telegraphic Сосе)». Разработанное Шноре спасательное снаряжение изготавливалось из щетины северного оленя и резиновых мячей. Он был капитаном российских кораблей на Тихом океане, служил на японском судне, занимался астрономией и математикой, был членом французского астрономического общества, которому его рекомендовал К. Фламмарион, знал более 10 европейских и восточных языков, в том числе китайский и японский…

В доме, рядом с которым Петерис Шноре построил парусник, пересекший Атлантический океан, Можаев за 21 день написал своего «Кузькина». Там же – и повести: «История села Брёхова, писанная Петром Афанасиевичем Булкиным» и «Полтора квадратных метра», а также некоторые из рассказов, составившие цикл «Старые истории».

Переплетение в судьбе Можаева двух стихий – моря и земли – не вымышлено, не книжно и тем более не декоративно. О море он не писал, но земля, особенно дальневосточная и рязанская, подчинила себе его талант. Он ездил в разные края: и на Алтай, и в Крым, и в Нижний Новгород, и на Амур, а когда открылись границы, то и Англия, и Нидерланды, и Финляндия, и Уругвай попали в зону его земледельческих интересов. Он вбирал в себя знания о земле и землеустройстве, куда бы ни заносила его судьба. И чем больше он ездил, тем более широким и укорененным в личности становился его кругозор. Герои Можаева формировали его личность неотвратимо, словно желая оставить свой слепок. Можаев был скор на защиту, но и он знал, кому отдавать честь и поклон. Невероятная его образованность, в области истории и практики российского земледелия особенно, в сочетании с энциклопедическими познаниями в области крестьянского дела и быта – знаниями не только благоприобретенными, а нажитыми и вколоченными в плоть и дух его по крови и по младенческому еще опыту, давали ему такую свободу, естественность и вольность ориентировки, что его защита земли и земледельца обретала фундамент и право на атаку.

«Разговоры с Борей были мне всегда интересны и полезны многими сведениями, – пишет Солженицын, – хоть новейшими сегодня, хоть давнеисконно крестьянскими, хоть различением каждой травки и каждой птички, – а главное, так легко он все это рассказывал, оставаясь и полностью приимчив к собеседнику».

Эта свобода знания, даваемая его основательностью, открывала Можаеву горизонты, но не приносила победы.

«Носился он то луга загубляемые смотреть, то в рязанские и московские редакции статьи печатать, да их запрещали как горькую контрреволюцию – ну тогда хоть выступать где-то, живых людей убеждать, не все же с ума сошли?! (а выглядело внешне: как будто – и все сразу), – пишет Солженицын. – Сколько он на это сил потратил, сколько отношений с начальством испортил! Он брал на себя тяжести, как бы не соразмерив их веса. И – нес, так и не соразмерив. <…>

<…> Сколько ж, за жизнь, перегорячился он, сколько бился обо всем правильном, нужном, общем, – кто его послушал? что он спас? Такие наши власти были, такие и остались!» – горестно заканчивает Солженицын свои воспоминания в 1997 году в первую годовщину смерти друга[6].

Три гибели (из «Лесной дороги» и «Живого»), как «Три смерти» у Льва Толстого, дают представление о силе можаевского искусства, которое оставалось победоносным – независимо от того, какая власть на дворе и принесло успех или нет очередное можаевское стояние.

Гибель рыбы, гибель дерева и гибель человека, по счастью, не свершившаяся:

Мы остановились на обрывистом берегу. Неширокая порожистая протока была завалена кругляком, коряжником и кетой. Оседавшие на галечных перекатах заломы из выворотней, бурелома да почерневших коряжин обросли за лето свежими бревнами и сплошь перегораживали течение. Перед заломами вода кишела кетой; сильная рыба тараном шла на бревна, билась хвостами о галечные отмели, выпрыгивала из воды, сверкая радужным полукружьем, старалась перемахнуть через высоченные заломы, плюхалась снова в воду и опять шла на приступ.

Выбившись из сил, в кровоподтеках и ссадинах, она отходила к берегу и здесь, раздвигая трупы своих собратьев, торопливо разбивала хвостом один из продолговатых бугорков, выбрасывала оттуда уже политую молоками икру своих предшественников, выметывала сама икру в эту ямку и, не успев как следует зарыть ее, тут же умирала. Вода красная от икры; отмель усеяна сдохшей рыбой.

Закатное солнце тяжело плавало над лесными вершинами, и в этом медно-красном свете рыбины казались окровавленными.

Мы долго молчали и смотрели на это мрачное рыбье побоище.

Затихли отдаленные глухие раскаты – видать, вальщики закончили работу.

Ветра не было – ничто не шелохнется. И только редко и жирно каркали вороны; они лениво перелетывали над протокой, садились на прибрежные кедры и сердито кричали на нас.

– Хоть бы вы растащили эти заломы, – сказал я Пассару.

– Нам некогда… Людей нет. И очень бесполезно.

(«Лесная дорога», 1964)

Перед ним метрах в ста качнулся и стал валиться высокий кедр; сначала он вроде бы застыл в наклонном положении, и казалось, что он еще выпрямится и его тупая, словно подстриженная небесным парикмахером, вершина снова появится в оголенном проеме. Но, помедлив какое-то мгновение, тяжелыми косматыми лапами погрозил он, опрокидываясь, небу и быстро пошел к земле, со свистом рассекая воздух, по-медвежьи с треском подминая долговязый орешник, и с пушечным грохотом ударился наконец оземь. Гулким стоном отозвалась земля, и долго, как смертный прах, парило в воздухе облако снежной пыли. И в наступившей тишине было жутко смотреть на этого поверженного недвижного, точно труп, лесного великана, на мотающиеся обломанные, как косталыжки, ветви орешника да трескуна, на пустой, как прорубь в пропасть, небесный проем, который еще мгновение назад закрывала кудлатая голова кедра.

(«Лесная дорога»)

Фомич, сцепив от боли зубы, выполз на берег и так, на четвереньках, с пучками прутьев за спиной, двинулся по ветру. Вскоре он потерял свои сшитые из старой шинели рукавицы и загребал снег побелевшими голыми пальцами. Холода он теперь не чувствовал вовсе, и боли в ноге тоже не было. Он плохо соображал, куда ползет, в каком направлении. Но зато хорошо знал, что на спину теперь переворачиваться нельзя, боялся, что силы не хватит, чтобы снова встать на четвереньки. И на бок боялся лечь, чтобы не уснуть. Теперь он и отдыхал все в том же положении – на четвереньках, уткнувшись носом в снег. Крутом была ночь, бушевал снег, выл ветер, а он все полз и полз, каким-то необъяснимым волчьим чутьем выбирая именно то единственно верное направление, где в снежной коловерти потонули Прудки.

Нашли его ночью возле фермы. Головой он уткнулся в ворота, ползти дальше некуда. Думали, замерз…

(«Живой», 1964–1965)

Можаевская патетика скорбна, но лишена надрыва. Его письмо, при всей многоцветности и стремительных перепадах от восторга к желчи, от сатиры к печали, от воздуха к безысходности и духоте, находится под постоянным напряжением его насмешки, гнева и пытливейшего ума. Его радостное приятие природного порядка вещей, его любовь к здоровью и здравости подернуты тревогой и ожиданием срыва. Мятежа он не жаждет, но он дитя мятежного времени.

Возможно, однако, что эта чуткость на срыв, рожденная тем мятежным временем, и породила в можаевских вещах изобильные описания цветущего порядка нормальной хозяйственной жизни. Он упивается любой возможностью рассказать, как хорошо, когда хорошо, когда все делается как надо и как заведено – в соответствии с тем, что диктуется землей и опытом. Второй абзац романа «Мужики и бабы»:

Раскалывались проса на девятый, а то и на десятый день после посева, да и то ежели в теплой воде семена мыты. Ходили смотреть, – как они набутили? Ежели белые корешки показались, уж тут не моргай – ломай без оглядки, паши да боронуй, чтобы дружнее взялись да ровнее, раньше травы взошли. Не то прозеваешь, – пустит «ухо» просо, то есть росток поверху, тогда пиши пропало. Замучаются бабы на прополке.

Из третьей главы «Живого»:

– Ну и лето было! Сено в стогах гниет, – сказал Фомич.

– Какие это стога! Это ометы, а не стога. Три хороших навильника – вот и весь стог. Их дождем прошибает. А сверху преют, и поддоннику много остается. Сажают их ноне там, завтра тут… тьфу! – Дед плюнул, бросил окурок и затоптал его сапогом. – Все луга испятнали. Раньше, бывало, стог поставим – на десяти подводах не увезешь. Вот это стога стояли… Выше дубьев! И всегда на одном месте.

– Это верно, – подтвердил Фомич. – Поначалу меня в колхозе, в нашей бригаде то есть, вершить стога ставили.

– Какой из тебя вершитель! Ты еще сморчком был. Лучше попа Василия у нас в Прудках никто не вершил. И одонья он клал сам. Все снопы клал гузом вниз. Скирду к скирде, бывало, выведет – стоят, как зализанные. Год простоят – и ничего с ними не сделается. Мастер был.

– Да-а… Мы его с Воронком брали. Он – председатель комбеда, я – секретарь сельсовета… «Власть, говорит, пришла, матушка. Собирайся!» – «Нет, говорим, только тебя, отец Василий, одного до сельсовета». – «А там уж ждут нас обоих», – говорит поп. И точно. Там уж уполномоченные ждали его, из района приехали. Все знал. Пронзительного ума был человек.

Умение, мастерство, сметка и хватка, сноровка и виртуозность – это область можаевской художнической свободы. Здесь он зорок и неисчерпаем. Здесь его мера вещей и мера доверия. Здесь своеобразие и своеволие, нрав и характер тех его героев, кто не пропустил шанс свободного безнадзорного труда и пошел на риск сделать, построить, утвердить, на риск созидания на поле или на клочке. Это могли быть герои реальные или вымышленные, герои очерков или рассказов, или романа, но бесстрашие, азарт, или лучше сказать, вдохновение и самозабвенная самоотдача – исходные свойства их натуры, притягивающие к себе вдохновение самого Можаева. Это обоюдная тяга. И праздник на его страницах, когда можно таких людей показать. Такие праздники игрались в начале 1960-х: «Земля ждет хозяина», «В Солдатове у Лозового» и др., когда забрезжила было свобода и разрешены были звенья и семейный подряд. Спустя тридцать лет, в наше время, когда отчаянно пробивались первые фермеры, он вспомнит о тех преданно и горько: «Да, опыт Никиты Оверченко (Хабаровский край), Николая Ивановича Лозового (Восточный Казахстан), Василия Андреевича Рындина (Ставрополь), Валентина Ивановича Папкова (Подмосковье), Антона Дугинцева (Амурская область) и десятков тысяч других по закреплению земли и техники за безнарядными звеньями дал прекрасные результаты. Но почти все эти реформаторы были замордованы, задавлены бюрократией за непослушание. Это у нас! А в Китае этот же опыт закрепления земли и техники за семьями, перенятый от нас в 1978 году, дал прекрасные результаты: за два-три года Китай вырвался из тисков фаланстеров и коммун, из голода и нужды и взял такой разгон, который нам и не снился» («Искушение», 1992)[7].

Приступая к повествованию о Лозовом, Можаев пишет:

«Ах, эта извечная, мятежно-сладостная тяга к самостоятельности да независимости. Независимость! Слово-то вроде бы и не важное, как говаривал Пушкин, да уж вещь больно хорошая. Это поразительное свойство характера русского мужика – идти хоть на край света и на свой страх и риск, брать дело по нутру да по силам, вживаться в незнакомую природу, в инородную стихию и, подлаживаясь к ней, подчинять ее не силой, а сноровкой да сметливостью – приобщило к нашему государству восьмую часть земного шара под названием Сибирь. Это обаяние деятельной русской натуры я испытал в полной мере в Солдатове, особенно в свой первый наезд».

Уход Кузькина из колхоза и попытка прожить вне его – это дерзость, равновеликая бунту. Масштаб не тот, и потому категории выглядят другими. На самом деле, природа одна. И тот же результат. Окоченевший Кузькин, уткнувшийся в ворота колхозной фермы, и жеребец Маяк, что был резвее казенных лошадей, а очутился на пепелище своей усадьбы, понуро свесив голову, – финалы одного порядка. Если бы это были финалы…

У Можаева финалов нет, а есть остановка. И это не в замысле, не в плане, а как бы складывается само собой. Как говорит недооцененный нашей критикой Петр Афанасиевич Булкин («История села Брёхово»): «Интересно, как же я мог написать про сегодняшний день, когда он еще не прошел? Во-первых, надо подождать, пока он пройдет, и посмотреть – что из этого получится. Во-вторых, надо еще написать…»

Чудом пережив собственный конец и даже прутья для кошевок не бросив, (длинные, гибкие, «хоть узлы вяжи из них, хоть кружева плети… Как шелковые»), Кузькин, как в сказке, «опятъ живой», и автор в последних строках повести признается: «Попытался было я продолжить рассказ, да не заладилось. А потом догадался: тут уж новые времена начинаются, новая история. А та – кончилась».

Так же и с романом, оставшимся ждать продолжения. О его плане (1969 год) свидетельствует Солженицын: «В эту поездку рассказал он мне о своем замысле «Мужиков и баб», – сперва цветущая деревня двадцатых годов, потом коллективизация и – отметный крестьянский мятеж, который в Пителенской округе произошел в девятьсот тридцатом».

Так же и с романом самого Солженицына «Красное колесо», «главным крестьянским героем» которого должен был стать Арсений Благодарев – писанный с Бориса Можаева командир партизанского полка в тамбовском мятеже, в Антоновщину. «И не дописан, как всё “Колесо”».

Связь времен ощущалась Можаевым крайне нелинейно и неоднонаправленно. То, что местом действия его основных вещей стал один район в разные времена, а собственное происхождение и житейские связи позволяли видеть родовые нити в их разных концах, переплетениях, ипостасях и деформациях, делало его видение очень объемным и изобилующим превращениями. Можно только удивляться, как все это удерживалось в одной голове. И еще удивляться – можаевской ответственности за достоверность: он очень держался правды своего конкретного знания, т. е. не он держался, а это знание держало его при себе и не отпускало. Жизнь словно бы избрала его своим рупором, доверив ему свою разноголосицу и свой хронометраж, а он не смел отступить и транслировал ее до последнего часа. Как говорит у него старший Оверченко («Земля ждет хозяина», 1965): «Земля – дело живое… Вот она, видишь, травка выросла, – указал он на высокий мятлик. – А на тот год здесь все по-другому вырастет, и метелки будут не те. А наше дело – чувствовать, как оно растет, и способствовать этому». Вот по этим метелкам он и различал движение времени. Они его индикатор.

Два можаевских бунтовщика – Кузькин и Анна Ивановна Прошкина – подались за большевиками чистосердечно и активно. Но они же и отпрянули от большевиков, точнее, власть сама – раньше или позже – отвратила их от себя. И тут уже – в своем самочинном отрицании – они шли до самого края, до кромки этого края. В нищете с пятью детьми – Кузькин, в нищете и глухом истребительном одиночестве – Прошкина… У Можаева тяга к этим таинственным судьбам. Он развертывает панораму их бедствий, дивясь «безграничности человеческого упорства, порожденного любовью к независимости» («Старица Прошкина», 1966).

Казалось бы, на Кузькине, замерзшем у ворот скотного двора, можно поставить точку – и другого финала повести не надо. Но Кузькин опять дышит и опять, как в самом начале, ступает с первого шага, упорствуя купить корову: «Первым делом надо посмотреть, как у нее шерсть ветвится. Ежели развилок начинается на холке…»

И со старицей Прошкиной Можаев расстается в минуту, когда она, старуха в тряпье и в калошах, притянутых проволокой к заскорузлым ногам, – с молодой командирской выправкой взбирается на высокие бетонные ступени сельского магазина, как в молодости на трибуну, суля расправу ворам и расхитителям от местной власти.

Измордованный властью в заштатном городке Рожнове («…площадь в городе была только одна и дворник один. Подметал он ее по теплу, а в холод дворника сажали в тюрьму и площадь заносило снегом») зубной техник Полубояринов из борьбы с соседями за полтора квадратных метра в коммунальном коридоре выходит, однако, победителем. «Правда, он постарел, сгорбился – ходит с палочкой» («Полтора квадратных метра», повесть, 1970). Но что неудивительно для можаевского героя, он как выступал с инициативами по совершенствованию жизни в городке, так и остался выступать, не потеряв ни самостоятельности, ни разума, ни бесстрашия.

Сцена из эпилога:

Первый секретарь вызвал меня. Молодой человек, обходительный… <…> Я ему: щебенку за полтораста верст возим, а возле дороги под Рожновом целая каменная гора. Весь Рожнов из нее построен. Ставь дробилку и молоти. Тут щебня на дорогу-то хватит аж до глухой Сибири.

– А он что?

– Согласен, говорит, Павел Семенович. Но учтите такую, говорит, позицию – дорога-то республиканского значения, карьер местный. На него плана нет.

А у нас самих ни денег, ни оборудования. Да ведь и не больно возьмут они нашу щебенку: у них по смете проходит касимовская.

«Эта извечная, мятежно-сладостная тяга к самостоятельности и независимости»… Оттенки и разновидности этой мятежной породы в можаевских персонажах бессчетны и несводимы ни к одной судьбе, ни к одному знаменателю.

«Живет она теперь как Серафим-пещерник», – говорит про Анну Ивановну тетка рассказчика, посылая его к своей старой подруге. «Не знаю, в какой пещере жил старец Серафим, – размышляет племянник, – но в этой кладовой он долго бы не протянул. Окно маленькое, за железной решеткой, пол земляной, стены холодные, мокрые». Земля, по которой ходит Анна Ивановна и на которой стоит ее изба, где потолок – из жердей, пол – из старых кадушечных досок, а стол и скамьи – из березовых палок, – это засечная полоса, граница Рязанского княжества, «древний лесной край». Разбойник Кудеяр, принявший постриг, разинская вольница под командованием Алены, ставшей потом старицей («Разина взяли, а ее не смогли – ни московский воевода Долгорукий, ни посланный ему на помощь князь Волконский»), – «добрые сказки с желанным концом»: «…монастырь построила. Сама камни клала и “кумпола сама выводила”».

Пролагать тут поспешные параллели – это легкий соблазн. Параллели слишком однозначны и тривиальны. Зигзаги судеб и причуды натуры обращают это сообщество бунтующих и смиренных искателей истины в кромешную смесь. Не предсказать, не предвидеть, каким ликом они обратятся к вам вскоре или потом.

В конечном счете Анна Ивановна Прошкина дает нам возможность понять ее легендарных предшественников в неменьшей мере, чем они помогают понять нам ее. Их переменчивость и обоюдный свет Можаев фиксирует все с той же осмотрительностью и тщательностью документалиста. Предание и реальность доверяют друг другу и не боятся несовпадений. В разночтениях отпочковывается новизна.

Можаевское повествование – роман это или зарисовка уличной стычки – развертывается как массив жизни. Смотря что подвернется – кусок, комок массива или целый его пласт. Тяготение Можаева к обстоятельной повествовательности, при точных реалиях места и времени, которыми он оперирует свободно, будто все они случились с ним самим, создает ощущение безначальности, беспредельности повествования и его отрешенности от рамок и норм текущей реальности. «Свое стояние за деревню Можаев не уклонял ни в какую идеологию», – замечает Солженицын. «Истинный писатель не имеет права на такую забаву, как участие в межпартийной перепалке, – подтверждает сам Можаев. – Для нас есть только один ориентир – правда жизни, то бишь то состояние, в котором пребывают народ и государство. Да и стыдно сидеть сложа руки…» («В поле бес нас водит, видно», 1995).

Это прямостояние повествователя, обозначая дистанцию между сторонами, не снижает напряжения между позициями. Кажется, что любой встречный может включить его в поток и шум времени, а дальше – куда понесет. Но повествователь независим от своих персонажей и подчиняется лишь воле потока. Это – внутренняя эпичность, при крайне скупых жанровых формах, как правило. Отсюда ощущение, что автор подключен к творимой истории и любая его запись это кратковременная отлучка с места событий – ведь «во-вторых, надо еще написать».

Мандельштам говорил о конце романа, о том, что «современный прозаик становится летописцем и роман возвращается к своим истокам – к “Слову о полку Игореве”, и летописи, к агиографии, к “Четьи Минеи”»[8]. Можаев – на стремнине этого процесса. Он не ждал, когда жанр устоится. Жанр зарождался и очищался в нем – чем быстрее уходил он от процесса литературного, от его клише и дисциплины. Ранние его вещи – дальневосточные – это отважный и озорной взлом принятых структур. Всю жизнь – до последний больницы впритык – он отправлялся в ближние и дальние командировки не «изучать жизнь», не за материалом «для моей прозы», а туда, куда звало его место, время и интуиция. У Можаева жанр не знает рубежей: между очерком и рассказом, между хроникой и романом. Рубежи эти размываются жизнью и раньше всего – стихией ее языка.

Ни яркая личность, даже если реальная, ни сюжет, даже если это лихая интрига, попавшая в руки, так мгновенно не соблазняют Можаева, как живая речь. Язык его бесчисленных персонажей проявляет их личность раньше, чем проявятся ее свойства, а свойства сформулируются в поступки. Но и тогда язык останется многовариантней наших впечатлений и оценок. Развилки сознания и психологии, фиксируемые живой речью и в живом собеседовании, у Можаева неисчислимы. Речь первоначальна. Он сравним тут с Гоголем и Андреем Платоновым. Та же внезапность зигзагов и прихотливость петель и поворотов. Та же нестихающая, неукротимая парадоксальность.

Кажется порой, что можаевские герои сами ведут свою летопись. «История села Брёхова, писанная Петром Афанасиевичем Булкиным» (1968) в такой же мере сатирична, как и документальна. Повествователь вполне строг и откровенен. Выкарабкавшийся из низов в начальники разновеликого уровня, Булкин честный свидетель и от лица власти, и против нее. В небольшой повести внятным пунктиром и на одном дыхании развертывается энциклопедия сельской жизни на протяжении нескольких советских десятилетий, изложенная языком этой жизни и от ее лица. Характер брёховского летописца не двуликий, а двуединый. Достоверный и убедительный в любой ипостаси. Оттого Булкин и хорош в летописцах.

Повесть «Живой» тоже начинается как хроника рода, т. е. как хроника времени. Первоначальное ее название, зачеркнутое автором, – «Жизнь Федора Фомича». Название «Живой», написанное поверх зачеркнутого, определяло характер и судьбу героя. И жанр обозначен тогда же – повесть. «Из жизни Федора Кузькина», название, данное повести при первой новомирской публикации, по цензурным соображениям вынужденно смягчало дразнящий азарт авторского «Живого», оставаясь, однако, в пределах первоначального замысла.

Многоголосие, полифония – в природе художественного дарования Можаева. Описание колхозного собрания по поводу пенсии (рассказ «Пенсионеры», 1965) становится одним из маленьких шедевров Можаева. На десяти страницах – воинственная перебранка стариков, одному из которых «второй годок после сотни», по поводу пенсии в 15 рублей. Перебранка друг с другом и с местной властью. Скорбное свидетельство режима и эпохи, изложенное еще и с озорством.

Язык у Можаева всегда неукротим, особенно когда шум и толчея, поскольку любую возможность дать своим землякам поговорить Можаев расценивает как шанс воли.

О второй книге романа «Мужики и бабы» (восстание крестьян против коллективизации) академик ВАСХНИЛ В. А. Тихонов писал: «Борис Можаев нашел свой прием раскрытия именно массового характера борьбы. Здесь действует народ. Политический авантюризм принял настолько широкие масштабы, что преодолеть его, сломать его, вернув деревню на путь закономерных, естественных социальных преобразований, может лишь массовое движение народа[9].

В этом Можаев наследник прежде всего толстовской традиции русской литературы. Эта традиция оживает как художественное явление, когда общественное сознание выталкивает массу на площадь. Художественное чувство – чувство сейсмическое – улавливает эарождаюшиеся толчки будущих потрясений задолго, когда еще неизвестно, заглохнут эти толчки, уйдут в земную толщу обратно или пойдут нарастать. Можаев обладал обостренным слухом на эту сейсмичность.

Еще задолго до того, как были задуманы «Мужики и бабы», – в 1954 году – маленькую дальневосточную повесть «Власть тайги», одну из самых ранних его вещей, Можаев завершает вопросом: «Он вас гнул, а вы терпели… Так неужто ж вам нравилось его самоуправство?» Со смерти Сталина прошел всего год, и для Можаева этот вопрос естественен. Он и героя своего, самоуправного бригадира сплавщиков, называет Рябым – ассоциации тут откровенны. Но вот ответ: «Не нравилось, – ответил Ипатов. – А если терпели, значит свернуть ему шею время не подошло… не накипело». «Не накипело», – повторяется этот ответ спустя полстраницы.

Направление мысли молодого Можаева и сфера его художественных исканий определяется тут достаточно внятно. Он займется тектоникой народного сознания. И то, что мы станем читать у него в предстоящие ему 40 лет, так или иначе будет связано с исследованием глубины этого сознания и динамики его возможностей.

Спустя три года после окончания романа «Мужики и бабы», защищая в 1983 году в Главном управлении культуры Мосгорисполкома «Бориса Годунова», спектакль Юрия Любимова в Театре на Таганке, Можаев скажет: «Мне кажется, у Пушкина народ представлен и поступает, может быть, и не так, как следовало бы, но в силу обстоятельств он не мог поступить иначе. Это есть внутреннее выражение протеста и понимания того, что происходит. А безмолвие народа говорит о том, что народ достаточно хорошо понимает ситуацию. Сейчас он не мог не безмолвствовать, а через полгода мог…

Народ – море, народ – океан. В нем всплески. Ваши нападки, связанные с осуждением, – неуместны».

Так он сам определил масштаб и образ своего видения мира.

Дальний Восток войдет в творчество Можаева соединением тайги и океана. Океан как масштаб. Тайга как хранилище природных богатств и сплетение человеческих судеб – бродяг и строителей. И тоже как масштаб богатств и возможностей края. Его собственная судьба – судьба военного, флотского инженера – началась и закончилась на Дальнем Востоке. Но инженерный подход, подход конструктора и строителя, остался в нем на всю жизнь и осветил все его творчество. Так же и судьба российского флота осталась ему кровно близкой до самых последних дней жизни. Его последняя командировка – в Севастополь, где он жил на корабле. Его последняя работа – «Крымские страдания»[10], законченная за два месяца до смерти. Она так и начинается: «Я, бывший офицер флота, отслуживший тринадцать лет и ушедший в запас в звании старшего инженер-лейтенанта, нет-нет да и погружаюсь в заботы и нужды того бедственного состояния, в котором оказался наш флот после вульгарной растащиловки великой державы». Следующей после Севастополя, уже так и не состоявшейся командировкой должен был стать снова Дальний Восток. Он мечтал об этой поездке, рвался туда.

Есть одна особенность, сближающая две повести, написанные на Дальнем Востоке: «Тонкомер» (1956) и «Наледь» (1959). И в той, и в другой герой уходит от порчи, когда к ней вынуждают. В «Тонкомере» он не хочет портить лес. В «Наледи» не хочет строить поселок для горняков – в месте, по природным условиям, для жилья не пригодном. На Дальнем Востоке окреп, а возможно, и выработался можаевский подход к жизни – будь то жизнь природы или жизнь человека. Он защищает и то, и другое. И друг от друга их защищает тоже.

Вот два пейзажа, на которых стоит «Наледь».

Весна в этом году на Тихом океане была ранняя; еще в апреле на речных разводьях и по болотистым распадкам зазеленели красноталы, потом тронулся, закурчавился подлесок – черемуха, жимолость, амурская сирень; но монгольский дуб еще долго держал прошлогоднюю жухлую листву, отчего прибрежные сопки до самого мая сохраняли красноватый ржавый оттенок, точно они были железными. Но майское солнце здесь горячее, и, несмотря на холодные ветреные зори, мало-помалу доверчиво раскрылся и монгольский дуб и сразу все заполнил своей широкой густой листвой, и скрылись в его округлых кущах все еще нагие голенастые ветки манчьжурского ореха и колючие сучья аралии, цепкие, точно пальцы. А к июню не выдержали и эти нежные недотроги и выбросили, как стрелы, редкие перистые листья.

Другой пейзаж в то же самое время года, но выше в горах, вверх по ущелью, в пойме рвущейся из-под земли «сумасшедшей реки» Снежинки. Здесь и планировалось строить жилье.

От самой кромки противоположного берега, сплошь покрывая неширокую речную пойму, поросшую низкорослым жиденьким леском, потянулась наледь. Из ее ноздрястой грязной поверхности торчала клочковатая бурая щетина застарелого бурьяна, отчего наледь смахивала на шелудивую шкуру издыхающего зверя. Она все еще была толстой и крепкой, от нее веяло холодной сыростью и горьковатым грустным запахом оттаивающей ольховой коры. Все эти прихваченные наледью деревца стояли трогательно обнаженными и по сравнению со своими рослыми зелеными собратьями на склонах сопок выглядели какими-то жалкими недокормышами. Все здесь было запоздалым и почти ненастоящим: ольха казалась голенастой, и крохотные зеленые листики удерживались на ней рядом с черными прошлогодними шишечками; тонкие, словно вымученные березки росли кустами и были похожи на картофельные побеги, вытянувшиеся из подполья; на них тоже еле распускались листочки; багульник стоял совершенно голый и цвел вовсю, хотя пора его цветения прошла уже давным-давно – месяца два назад. И только темные ели, равнодушные и к теплу, и к холоду, сохраняли свой обычный вид и достоинство, одиноко возвышаясь остроконечными макушками, да вокруг них теснились стайками маленькие лиственницы, опушенные налетом мягкой хвои.

Ни убедить, ни победить тех, кто заставлял строить поселок в этой наледи, Сергей Петрович Воронов так и не смог. Как позже Кузькин из колхоза, так Воронов уходит со стройки. Сюжет героя, деятельного, честного, с головой, но независимого, – этот сюжет остается с открытым финалом. Автор не задергивает перед Вороновым перспективы, но Воронов возвращается к нулю и с него должен опять начинать. Наледь как омертвление, как образ порочных хозяйственных отношений, непреодолимых в силу их разветвленности и повсеместности, написана Можаевым как система отношений костенеющая и бесплодная. «Наледь смахивала на шелудивую шкуру издыхающего зверя» – метафора яростная, хотя автор остается в рамках пейзажа, на который глядит инженер:

«Характер наледи оказался тоже очень неприятным.

Если бы она имела определенное направление, ее можно было бы преградить барьером. Но она вырастала повсюду и принимала самые неожиданные формы. Здесь, в ущелье, били сотни ключей – грунтовые воды выбивались повсюду. Они неслись в Снежинку и наращивали наледь. “Очень сложные условия. И не столько для строительства, сколько для жизни здесь”, – думал Воронов».

В местных идеологических кругах повесть вызвала скандал. Молодому автору, в ту пору вольному журналисту, грозила статья за тунеядство.

Не прошло, однако, и двух лет, как Можаев обнаружил на Алтае, в Солдатове, у «трудного» председателя Николая Ивановича Лозового целую плеяду своих любимых героев, но уже реальных. Там, на Алтае, «под сиянием огромной азиатской луны» он впервые скажет о бесценной для него «воле к независимости»: «Уходя на новые земли, русский крестьянин не просто искал святое Беловодье, край изобилия и красоты, он уносил с собой мечту хозяйствовать без помещиков и начальства. Он сам хотел распоряжаться урожаем, плодами своего труда. Он шел на вольные земли, чтобы жить по справедливости, по законам стариков, слушая только землю, приноравливаясь к ней. И великая тяга земли рождалась мудрым законом взаимного послушания хлебороба и поля».

Спустя пять лет, в июльской книжке «Нового мира» за 1966 год, Твардовский публикует повесть Бориса Можасва «Из жизни Федора Кузькина».

На Четвертом съезде писателей СССР (1967), в отчетном докладе съезду, повесть была причислена к произведениям с тенденциями, «далеко не во всем отвечающими правде современности и критериям искусства социалистического реализма. <…> Где силы, которые выражают самые коренные устремления многомиллионной колхозной массы? Силы, которые противостоят Кузькину, остались за пределами изображения, они как бы отторгнуты по авторскому произволу[11], – утверждал докладчик (Г. M. Марков), обращаясь к аудитории, расположившейся в Большом Кремлевском дворце. В правительственных ложах: Л. И. Брежнев, А. Н. Косыгин, М. А. Суслов, А. Н. Шелепин, Ю. В. Андропов…

С поста главного редактора «Нового мира» Твардовский был снят в начале 1970 года – февральский номер последний, им подписанный. Он умер 18 декабря 1971 года. Ни одна газета не обмолвилась о его редакторской деятельности. В сообщении о его смерти – от ЦК КПСС, Верховного Совета и Совета министров – о «Новом мире» ни слова. В официальном некрологе, подписанном Брежневым и множеством лиц, должность главного редактора вскользь упомянута среди других его обязанностей. Константин Симонов сказал о ней на гражданской панихиде. В печати только Чингиз Айтматов сумел не промолчать: «Твардовскому многие из нас обязаны своей литературной судьбой. Мы все в этот час несем его гроб на плечах» («Литературная газета»). И Мустай Карим – изумительно просто: «Он обладал еще одним редким талантом – быть старшим». И позже, в 1978-м: «В башкирском языке есть слово “эдэп”, что примерно означает высшее приличие, совесть. При нем, в его присутствии не так просто было обходить этот самый эдэп… Слово для него имело только вложенный в него смысл и ничего иного».

Некролог для «Известий» – «Слово прощания», – написанный Б. А. Можаевым по заказу газеты, помечен 21 декабря 1971 года. Впервые опубликован спустя тридцать лет в газете «Новые Известия» (2001. № 228.18 декабря).

Можаев писал: «Почти сорок лет его могучее дарование пробуждало в людях сознание своего достоинства, воспитывало непримиримость к фальши, мужество, бесстрашие в борьбе и сострадание к униженным и оскорбленным. Он был певцом высокого ратного подвига уверенного в своих силах народа и мятущегося духа человеческого в поисках справедливости на земле. Крестьянин Моргунок и солдат Василий Теркин – две стороны одной и той же медали, отлитой поэтом из чистого золота людских страданий и надежд. <…>

Твардовский был счастливо наделен судьбою редким даром собирателя народных талантов – за долгие годы, проведенные им на посту главного редактора журнала“ Новый мир”, он сплотил вокруг себя великолепное созвездие истинных дарований, украсивших нашу литературу превосходными творениями. <…>

Он был неистовым работником, как тот крестьянский конь Саврасушка, который натягивает гужи, пока не выпрягут. А вывели из оглоблей – он и упал».

Когда у Твардовского отбирали «Новый мир», Можаев возглавил группу писателей, тщетно требовавших от ЦК партии оставить Твардовского на посту его главного редактора.

На повесть Можаева в «Новом мире» внимание Ю. П. Любимова обратил, по его признанию, Николай Эрдман. Спектакль, поставленный по этой повести, Любимов считал одной из главных удач и главной трагедией Театра на Таганке. Спектакль был запрещен. Многочисленные «прогоны сделали его известным всей театральной Москве, но к широкой публике он не был допущен. Лишь спустя 21 год – в 1989-м – спектакль был восстановлен. В планах Любимова, когда он в 1988 году вернулся в Россию, «Живой» стоял на первом месте. Роль Кузькина исполнял Валерий Золотухин – и в 1968-м, и в 1989-м.

Несколько фрагментов из аудиозаписей разных лет – о Можаеве в Театре на Таганке, о том, как истребляли «Кузькина».

Валерий Золотухин (6 марта 1996 r. – день похорон Б. А. Можаева).

По случаю приезда Фурцевой[12] театр был объявлен «на режиме», а мы, молодые актеры, не знали даже, что обозначает слово «режим». Была охрана вокруг театра, не пускали мою беременную жену. Демидова смотрела из осветительской будки – какая-то была жуть. Но это мы тогда не понимали. И это было 6 марта 1969 года. Сегодня 6 марта 1996 года. Какое-то совпадение жуткое. Я пошел перед этим в церковь. Отпевали старуху.

Я спросил, как ее имя – Анна. Мне показалось, что прозвучало – Федор. Я прошел в театр. В театре был один человек – Любимов, который стоял среди березок и бросал мой реквизит, то есть эти былинки кидал, колокольня висела и он крестился. Я остановился с ужасом, потому что он член партии был. Крестился и что-то шептал в это время. Очевидно, он молил, чтобы Фурцева пропустила ему спектакль. И это было 6 марта.

Для нас Можаев тогда, для молодого поколения, – теперь мы все деды и бабушки – был эталоном чести, благородства. Он развертывал всегда человека так, даже его врага, что враг высвечивал свои добрые стороны, становился лучше хотя бы на тот момент, когда Можаев с ним разговаривал. Это было удивительное качество Можаева. Мы соревновались, кто лучше поет, кто лучше играет. Много было огромно светлого, просто великого – присутствие Можаева в нашей жизни, в нашей действительности.

Юрий Любимов. Он замечательно вел себя, Борис, но он наивный был в чем-то человек. Он меня покорил, когда Фурцева кричала, и никого в зале не было, и какой-то молодой чиновник вскочил и начал говорить всякие гадости. Вдруг встал Можаев – сидели все чиновники, замминистра и так далее – мало их было, человек пятнадцать, пустой зал, никого не пустили, даже композитора не пустили, Эдисона Денисова. Вознесенский пробрался, но она сказала: «А вы уж сядьте и помолчите». Он, бедный, заткнулся, как говорят на молодом сленге. И вот когда этот чиновник молодой стал подсюсюкивать мадам и стараться нас клеймить всякими словами: антисоветчики, глумятся над народом… Тут Можаев вскочил и сказал: «Ай-яй-яй! Сядьте, молодой человек!» И Кате (Е. А. Фурцева): «Неужели вам, министру, не стыдно, кого вы воспитываете – жалких карьеристов!» Тот: «Как вы смеете!» – «Сядьте, я вам говорю!» И был у них шок, и минуты две они в растерянности слушали. Потом спохватились, начали кричать на нас. Катя закричала: «Вы думаете, с этим «Новым миром» вы далеко уйдете?» – там на сцене висел на березках «Новый мир», в котором была опубликована эта повесть Можаева. А я не сообразил, сказал: «А вы думаете, что вы со своим “Октябрем” далеко ушагаете?» А она поняла, что я говорю это про Октябрьскую революцию, а не про журнал кочетовский. И тут она закричала: «Что же это такое! Я сейчас же иду докладывать Генеральному секретарю…» Побежала, манто упало… Она все-таки была дама. Потом она кричала там уже, внизу, – я не пошел ее провожать, и пальто не подал, которое упало, рассердился очень. И она кричала: «Нахал какой! Он даже не проводил до машины, негодяй!» Так что она все-таки по сравнению с химиком Петром Нилычем…[13]

Тот так милостиво сказал: «Пусть идет». Потом приехал в министерство – и запретил. Дали нам 90 поправок, потом 70, потом мы попали к Зимянину[14] – там был крик. Он катил бочку на Бориса: «Этот закоренелый антисоветчик, матерый подрывник наших основ марксистско-ленинских, народник жалкий…»

Валерий Золотухин. Каждую третью весну Любимов возвращался к «Живому». По весне рубили березки и привозили их в театр. Проходили какие-то пленумы с какими-то общими словами, но эти слова давали зацепку Любимову и Можаеву написать очередное письмо и затеять очередную кампанию с «Кузькиным», хотя ничего кардинально не менялось.

Юрий Любимов. Последняя попытка восстановить «Живого» была в 1975 году, уже с Демичевым.

Валерий Золотухин (из интервью журналу «Россия», 1997).

Единственно, что я помню, что это был один из тех прогонов, когда яблоку негде было упасть. Когда я вышел, что меня просто поразило – я никогда не видел столько золота, да еще волнение, свет, я был просто ошарашен… от этих медалей, орденов, я видел такое количество золота на один квадратный сантиметр, наверное, впервые. Начался спектакль, и он шел потрясающе. На просмотрах было обычно ну 150–200 человек, это одна реакция. А здесь было 600 человек – помню смех, шум в зале, очень горячий прием, аплодисменты. И я готовился, конечно, въехать на белом коне. Когда началось обсуждение, я сел на сцене, как победитель. Я был, как Кузькин, в гимнастерке, как он на суде, начистил медали…

Но тут все очень быстро пошло наоборот. Помню недоумение, растерянность на лицах Любимова и Можаева… Такого подготовленного, массового, мощного натиска, когда на белое говорится – черное, когда люди смеялись, плакали сначала, а потом говорили нечто совершенно заготовленное, вспоминая про свой партбилет… это была чудовищная акция, потому что если раньше спектакль закрывали сами чиновники, то теперь они подготовили мнение народа. Руками народа закрывался спектакль «Живой», руками специалистов по сельскому хозяйству.

Спустя три-четыре года меня пригласили на один племенной завод, в Подмосковье. Попросили выступить в профилактории, спеть старушкам «Ой мороз, мороз…». Было человек 50, стол накрыт, а одно место свободное. Через пятнадцать минут появляется директор. Депутатский значок, Герой Соцтруда. Он мне говорит: «А ведь мы с вами знакомы. Мы однажды встречались». – «Где?» – «Я смотрел у вас очень хороший спектакль». Тут до меня доходит, что он один из тех, кто выступал на обсуждении «Кузькина». Самое ужасное, их собрали за две недели, поместили в гостинице, лекции читали, объясняли, какие слова говорить, какие мотивы… а потом написать в Политбюро, чтобы не Демичев и компания, не Министерство культуры, не критика, а кто понимает в сельском хозяйстве, закрыли спектакль наглухо. Я говорю этому директору: «Как же вы сейчас так хвалите этот спектакль, а тогда?» – «Да, спектакль был хороший, и нам об этом сказали, но добавили, что именно поэтому его нельзя показывать. Всю правду – народ знать не должен».

Для меня это было потрясение – я вот говорю с человеком, который решал судьбу театра и мою личную. Когда сделали этот спектакль, в театре шутили, что я проснусь после премьеры знаменитым, как Москвин после «Царя Федора Иоанновича».

А сейчас проходит время…

У меня отец председатель колхоза. В 69-м после прогона, после Фурцевой приехали домой, дома отец ждет, он гостил тогда у меня. Я рассказал ему как мог, да разве может он против члена ЦК что-то иметь-говорить – ученый. Я взял балалайку и спел ему: «За высокой тюремной стеною…» Отец сказал: «Вот заодно это надо посадить, такую мрачность разводите». Он очень боялся за меня, что я в Москве со своим языком доиграюсь… «Посадят, посадят, посадят…» – без конца говорил. Всю жизнь прожил в страхе и поступал подчас так же круто, как иные Гузенковы, как Пашка выгонял людей бичом из-под бричек. Но и укрывал в сорокаградусный мороз свиноматок своей дохой – скотные дворы были раскрыты. Помню наезды энкавэдэшников. Дом был наполнен этой драмой. Это была трагедия не только Кузькина – трагедия, может быть, большая, заключается в Гузенковых, в исполнителях, один более рьяный, другой менее рьяный. Мне теперь больше жалко тех, кто закрывал спектакль. Не знаю, кто из них жив. Да и, наверное, трудно пожилым людям отречься от своих убеждений, тем более что наша жизнь дает к тому основания. Не знаю, как сказать, но Тихий Дон еще впереди.

Юрий Любимов. Почему тогда взорвались все против этого спектакля? Потому что удивительная судьба мужика простого совпала с совершенно разными слоями этого странного социалистического сообщества. Однажды Петр Леонидович Капица, великий ученый… Когда говорили спичи на его золотой свадьбе, я сказал: «Петр Леонидович, самое удивительное в этой стране то, что вам тоже надо быть Кузькиным, а иначе вы ничего не сделаете». И Анна Алексеевна, его жена, дочь Крылова, который корабли строил, академика, у него замечательные мемуары… Так вот, Анна Алексеевна говорит: «Как вам не стыдно, Юрий Петрович! Ну какой же Петр Леонидович Кузькин?» Он поморгал детскими глазками, сказал: «Кузькин, Крысик, Кузькин». Анна Алексеевна была по профессии археолог, кличка у них «крысики». Петр Леонидович прочел «Кузькина», пришел в восторг и сказал: «А вы не можете, чтоб он приехал к нам сюда?» Так же он меня просил насчет Ерофеева Венедикта, так же про Эрдмана когда-то – читал его пьесу «Самоубийца»…

Борис так замечательно написал этот характер, потому что у него черты были кузькинские. Он всегда, даже когда подковали его, все равно быстро на ноги мог встать. Это вообще национальный характер. Ему удалось создать на нашей русской почве такого Швейка своеобразного. У меня аналогия со Швейком – в смысле масштаба, а не в смысле образа. Русский вариант по-своему.

…Умирал Николай Робертович Эрдман. Он умирал очень тяжело, без сознания, бредил, и вот когда очнется от этого ужаса, он начинал говорить об искусстве, о литературе и о театре – вот что поразительно.

Милда Шноре. А Борис все время о стране, то о земле, то о границе, то о флоте, «дали кредиты – ну и что? в чьи руки они попадут?..».

Был у Можаева еще один план, связанный с несостоявшейся командировкой на Дальний Восток. Он тоже произрастал из его дальневосточной молодости. Уже в качестве газетчика бродя по тайге, по ее заповедным и глухим местам, он записал сказки удэгейцев, народа, ведущего свое происхождение от древнейших азиатских народов и населяющего Хабаровский и Приморский края. Эти записи Можаев делал в верховьях реки Бикин, в удэгейских селах Сяин и Олон – от сказителей Екатерины Суляндзига, Сусаны и Екатерины Геонка, Александра Канчуга, Михаила Канчуга, Нядыга Кимонко и других. Их именами наречены герои таежных повестей Можаева. В обработке Можаева сказки были изданы во Владивостоке (1955), в Магадане (1956), в Благовещенске (1959), в Москве (1960).

Когда спустя полвека Можаев стал редактором нового журнала «Россия», одним из его первых редакторских замыслов было представить на страницах журнала поэзию коренных народов России, населяющих ее восточные окраины. Собрать эту поэзию было одной из целей его командировки на Дальний Восток. Он говорил об этом не раз, и в этой сосредоточенности ощущалась насущность важной для него, но еще не разрешенной задачи.

Неизведанные народы манили его, словно неизведанная земля. И удэгейцы, и нанайцы проходят в его дальневосточной прозе персонажами остро характерными – их отличает то сокровенное, идущее от предков и накапливаемое поколениями знание природы, которое завораживало Можаева в чужой охотничьей и земледельческой культуре в той же мере, что и в родной. Для него это всегда чудо – как отличает удэгеец «своего» тигра от пришлого, маньчжурского, или почему в родной рязанской речке сом берет приманку не на шерстяной нитке, а на льняной.

Острый слух на человеческую разноголосицу, в которой он тонко различал разноплеменные говоры и диалекты, достигал у Можаева артистизма, и если он вспоминал жену, то сразу слышался латышский акцент, а если речь заходила о старообрядцах в его местах, то он тут же переходил на их говор. О Тихоне Спиридоновиче Колобухине, садоводе и правдолюбце (рассказ «Тихон Колобухин», 1970), Можаев пишет:

«Говорил он с корабишинским напевом, растягивая гласные в конце слов: “Нюрка-то, ставь самова-ар!” “Подвывают”, – смеются у нас в Тиханове над корабишинскими. Они, мол, люди пришлые и прозывались “талагаями”. Одни, говорят, из Латвии переселились, другие – с Кавказа, третьи – из Крыма. Трудно определить, какая легенда наиболее правдива – среди корабишинских жителей есть и медлительные голубоглазые гиганты Лактюнины, похожие на латышей, и бойкие приземистые черноголовые Кадушкины да Колобухины, смахивающие на крымских татар. Воистину русский бог велик.

– Вы родом из Корабишина, – говорю я.

– Как вы отгадали?

– По говору да по внешности.

Смеется:

– Меня на службе то за татарина, то за кавказца, а то и за еврея принимали».

Прежде чем на Тиханово и его окрестности надвинется каток коллективизации, Можаев в восьмой главе первой книги романа опишет тихановский базар, который устраивали на Троицу. И здесь его праздничное мастерство писать человеческое многолюдье в пестроте уже местных различий достигает полного раздолья. «И пошло с утра, повалило со всех концов в Тиханово великое множество пешего и конного люду: от кладбищенского конца мимо двух церквей вдоль железной в крестиках ограды потянулись “залесные глухарю”. <…>

Обочь залесным, с другой стороны церковной ограды, от Лепилиной кузницы, стоявшей на бугре у въезда в село, вливался в Тиханово другой поток торговых гостей; эти все больше ехали от Пугасовского черноземья, от городской станции далекой железной дороги, ехали по большаку в тарантасах, в бричках, на широких ломовых дрогах, ехали и на русаках, и на битюгах, и даже в пристяжку на паре… <…>

А навстречу этим юго-западным колоннам двигались в село с севера, с востока, с юга такие же бесконечные вереницы людей и повозок. <…>

Вся площадь центральная застроена татарскими дощатыми корпусами: здесь и краснорядцы с шелками да сукнами, с батистом, сатином, с коврами, с персидскими шалями; здесь и татары-скорняки да меховщики с каракулем черным и серым, с куньими да бобровыми воротниками, с красными женскими сапожками с мягкой юфтью и блестящим хромом, с твердыми, громыхающими, как полированная кость, спиртовыми подошвами».

И наконец, последние строки и слова последней можаевской статьи «Крымские страдания», окончательно завершенной в январе 1996 года:

«На нас словно затмение нашло: все, что было пережито вместе за много веков, забыто в одночасье, а порой искажено и даже оплевано.

Мы свою общую родину не только не щадим, а порой поносим площадной бранью. Очнемся же от этого темного наваждения! Уясним хотя бы такую малость – ничего доброго не сотворишь в площадной перебранке. Ибо основой благополучия народов всегда был и остается – “мир во языцех”».

Инна Борисова

Эту книгу Инна Петровна Борисова, литературный критик и многолетний друг Можаева составляла в 2005–2006 годах. Она вновь, в который уже раз, перечитывала писателя, подбирая произведения, которые бы позволили в одной книге целостно представить его творчество во всей его сложности. Отказавшись от хронологического принципа, она искала баланс между динамикой движения вперед, расширения сфер интересов и постоянством возвращений к самым значимым, главным темам. В результате получилась живая, яркая и неожиданно актуальная книга, которую, к сожалению, в то время не удалось издать в задуманном Инной Петровной виде.

Но такой сильный созидательный порыв просто не мог пропасть бесследно, и нынешнее издание хранит память прекрасного и светлого человека.

Анита Можаева

По дороге в Мещеру

Живой

1

Федору Фомичу Кузькину, прозванному на селе «Живым», пришлось уйти из колхоза на Фролов день. Уж так повелось у них в семье – все несчастья выпадали как раз на Фролов день. Или кто из предков сильно согрешил в этот праздничный день, или двор стоял на худом месте, кто его знает. Но не везло Живому больше всего именно в этот престольный праздник. «Вам село сменить надо, милок, – посоветовал как-то Живому дед Филат. – Вы люди пришлые… не того престолу, стало быть. Бог-то и забывает вас в этот день. А сатана тут как тут, крутит, значит, свою карусель-от…»

Но Живой и не думал менять село. В Прудках он родился и вырос. Пришлым-то был его дед. Он лапти хорошо плел, а под Прудками лутошки – пропасть. Дед лапти плел, бабка онучи ткала, продавали… Так и скопили деньжат, срубили себе избу-семиаршинку, в которой и поныне жил Фомич. И расставаться с этой избой Живому было никак невозможно по причине «отсутствия всякого подъема», как он сам говаривал. Зажитка не имел. Отец его и дядья, может, и поднялись бы на ноги, кабы не этот проклятый Фролов день.

Было их три брата: Фома, Николаха и Емеля. С весны отходили они в город, были холодными сапожниками. Хорошо зарабатывали. Однажды на Фролов день сели гулять: подвесили к потолку четверть водки и лили из нее в глиняные кружки. За выпивкой стали горячиться: Николаха запросил у Фомы бабушкин надел земли, доставшийся ей от какого-то бездетного дяди. У Николахи семья была большая, а у Фомы всего один ребенок. Но так как бабушка жила у Фомы, она ему и надел этот отказала. «Зачем тебе чужая земля – ты и свою не обрабатываешь… Отдай!» Ну, слово за слово – и сцепились. А Николаха был такой силы, что упаси господь. Бывало, они с Емелей ездили на реку за колодником. Навалят воз под дугу. Сани завязнут – Николаха распряжет и скажет: «Пусть лошадь померзнет, тады она лучше повезет». Свяжет оглобли чересседельником и сам впряжется. «Ты, Емеля, пошатай сани, а то я с места не возьму». Емеля шатает, а Николаха как упрется лаптями, аж оглобли трещат. Уж коли стронет с места, то и везет до самых Прудков, а лошадь сзади идет.

Так вот они и сцепились, значит, с Фомой. Николаха тиснул его разок и положил на скамью. Тот и притих. Потом с неделю полежал и помер. Так и остался Федор Фомич сиротой. Поначалу, правда, им с матерью Емеля помогал. Да недолго.

Николаха выдавал старшую дочь. Свадьба была как раз на Фролов день. И здесь братья опять погорячились: заспорили, кто больше выпьет? Николаха выпил шестнадцать тонких стаканов. Емеля – пятнадцать. На шестнадцатом стакане свалился под стол и помер.

Это все большие несчастья. Но случались на Фролов день беды и помельче. В двадцать четвертом году Живой, тогда еще подросток, убил свою лошадь. Прежде на Фролов день в Прудках кропили лошадей и объявлялись по такому случаю скачки. Призы ставились: то ведро водки, то баран, то стан колес – мужики миром покупали. Обгонялись на прогоне – широкой неезжалой дороге, по ней обычно скот гоняли на пастбища к лесу. А в тот год как раз на прогоне столбы телеграфные поставили. И были они еще не в привычку.

Фомич стал обгоняться на паре – соседскую лошадь кропить, пристегнул. «Одна отставать станет, другая подтянет», – подумал еще.

Разогнал он свою пару шибко, в азарт вошел – порода уже сказывалась в нем. А с хитрецой гнал: из порядка вывел своих лошадей, да на обочину. Здесь, мол, никто не помешает. И надрал. И как уж перед ним столб вырос, совсем объяснить не мог. Только помнит – летит он прямехонько в столб. И свернуть уж никак невозможно, потому что свой Буланец влево забирает, а соседский Пегач вправо тянет… Перетянул все-таки Пегач. Буланец ударился лбом в столб, а Фомич – кувырком через голову. Когда очнулся, Буланец лежал возле столба уже бездыханный…

Все это вспоминал теперь Фомич, сидя у окошка. В избе было непривычно безлюдно. Ребята ушли в школу, младшие вместе с соседскими табунились на улице – босоногие, а иные и без штанов. Хотя ветерок по-осеннему был свеж, им ничто… Хозяйка перед домом провевала на ватоле гречиху.

Гречиху привезли сегодня с колхозного тока – шестьдесят два килограмма. И это весь заработок на семь ртов? Чем же их кормить целый год?

Вчера вечером председатель сказал: «Пшеницу не ждите – еще и с государством не хватит рассчитаться…» А рожь давно уж свезли, да на семена оставили. Картошки тоже не жди – вымокла. Оно, конечно, кто в поле работал, тот и себя не забывал. Опять же на лугах мужики сеном подразжились, да и бабам кое-что перепало. А Живой работал вроде бы экспедитором колхозным – все в разъездах: то мешки добывал, то кадки, то сбрую, то телеги… Мало ли нужд в хозяйстве? Писали ему по два, а то и по три трудодня. По трудодням-то вроде бы и ничего – вместе с женой выколотил восемьсот сорок палочек. А заработал шестьдесят два килограмма гречихи… Как жить? «Чудно теперь платят, – думал Фомич. – Раньше хоть поровну всем давали на трудодень… А теперь – бригадиру оклад больше тысячи, учетчикам да заведующим всяким опять деньги дают, а которые в поле ходят или вот, как я, на посылках, – этим шиш. Кто чего сам достанет…»

Он и раньше догадывался, что трудодень пустым будет, хотел махнуть из экспедиторов куда-нибудь к хлебу поближе. Но прохлопал ушами, прособирался… А теперь уж поздно – все пусто. И аж до нового урожая ничем особенно не разживешься.

Да ведь оно, если с другой стороны посмотреть, не больно и взяли бы его на прибыльную работу: там сила нужна, ловкость. А у него на правой руке два пальца от войны осталось. Не ладонь, а клешня. Конечно, приспособиться-то можно бы… Хоть на подвозке зерна. А там в обед принесешь в рубахе да вечером в карманах. Все-таки поддержка. А теперь чем жить? Своей скотины – одна коза. Что делать? Выходит, один-разъединственный выход – уходить из колхоза.

Трудная для Живого пора пришла с новым председателем Гузёнковым. В прошлом году объединили их колхоз с соседним, правление перевели в Свистуново, а председателя прислали нового, из района. Был он человеком важным, внушительных размеров и знаменитым на весь район. Кажется, все районные конторы по очереди возглавлял. Гузёнков – и председателем райпотребсоюза был, и заведующим заготскота, и даже директором комбината бытового обслуживания. Величали его Михаилом Михайловичем… И все позабыли, что когда-то его звали в Тиханове попросту Мишкой Монтером. Откуда он взялся – никто не знал.

В тридцать втором году старую паровую мельницу, чадившую посреди Тиханова, переделали в электростанцию. Ничто не изменилось во внешнем облике грязного кирпичного здания, похожего на большую кладовую, только железная труба над крышей стала потолще и повыше. И вместо частого попукивания да тяжкого сопения мукомольного паровика теперь из этой кладовой раздавались отрывистые, резкие звуки: «Хх-тяп! хх-тяп!» Словно кто-то там дрова колол да с хрипотцой «хакал». И в такт этому редкому «хх-тяп!» вспыхивали и тускнели на селе электролампочки. А на улицах Тиханова появился в замасленной тяжелой кепке Мишка Монтер. Вскоре его выдвинули в райком комсомола как редкостного в Тиханове представителя рабочего класса. И постепенно Мишка Монтер испарился… Через два года на месте электростанции снова заработал старый мукомольный паровик. А Михаил Михайлович Гузёнков прочно утвердился на руководящей линии.

Случай свел их с Фомичом в первые же дни председательства Гузёнкова. Конечно, виноват во всем Живой, а точнее – язык его.

Гузёнков первым делом решил ввести в колхозе твердые оклады всем руководящим работникам, учетчикам, животноводам. И – чтоб сразу почуяли дисциплину – вызывал всех по одному в кабинет и «выдержку давал»: садиться не приглашал, но сам сидел и подолгу расспрашивал.

А прудковские как пришли в Свистуново гурьбой, так скопом и ввалились в кабинет к Гузёнкову, расселись кто на стульях, кто прямо на корточках вдоль стен. Привыкли при Фильке Самоченкове… Гузёнков долго разглядывал их с любопытством, потом как ахнет ладонью по столу:

– Вы что, в свинарник пришли или в кабинет к председателю? Марш отсюда! И заходить строго по одному… По вызову.

Выходили от него хмурые и бросали недовольно собравшимся возле крыльца правления:

– Сам сидит, а тебя столбом держит… Начальник!

– А все почему? Потому как под порогом академию кончал, – съязвил Живой. – По коридорам прошел, а в класс не пустили. Под порогом в мусоре копался да ума-разума набирался. Оттого и сердитый.

Кто-то донес Гузёнкову. Он и взъелся – не дал Живому оклада, на трудоднях оставил. Да еще приказал бухгалтерии: за каждую поездку отчет особый на экспедитора составлять и подавать ему, председателю.

«Смотри, чертов сын! Зенки вылупишь, а не поймаешь», – думал в сердцах Фомич. Он и раньше не крал – учен. Законы вон какие! Кому сидеть в тюрьме хочется? Деньги не рожь: концы как ни прячь, а видны. Корнеич у них дошлый счетовод – любую бумажку насквозь видит.

Хотел было Живой на ферму учетчиком уйти. Опять не пустил Гузёнков: там повольготнее и прибыльнее – оклад! Словом, обложил председатель Живого, как борзятник русака. Сколько ни беги, а конец один – выдохнешься и упадешь…

И опять – уйти из колхоза, а чего делать? Ехать на сторону, на заработки ежели – не подымешься. Да и не пустят. Здесь просить подходящую работу, за деньги чтоб? Но у кого просить? И кто даст? Коли уж уйдешь из колхоза, то и просить не у кого. А коли останешься, все равно до точки дойдешь. Вот и выходит: куда ни кинь – все клин. И опять выпало на Фролов день. «Значит, судьба меня пытает», – думал Живой.

И он окончательно решил уйти из колхоза. Неправда, где-нибудь, да устроится! А когда решился, стало ему и немного легче и как бы веселее. «Судьба мне опять поставила точку на Фролов день, а я ей – запятую, запятую…» Он даже встал и потянулся было к балалайке, хотел сыграть «Хаз-Булат удалой». Но вовремя вспомнил: сосед из района приехал. Как бы не ушел в луга. Пойти надо… Может, угостит по случаю праздника.

2

Угощение вышло в самый аккурат. Хозяин, Андрей Спиридонович Кириллов, по-уличному просто Андрюша, только заправился перед лугами и теперь прилаживал возле порога деревяшку к своей культе. А на столе стоял граненый графинчик мутновато-синей самогонки, да рядом в тарелке был нарезан пирог с калиной.

По тому, какую привязывал Андрюша деревяшку к своей культе, Живой сразу определил: косить собирается. У Андрюши было две деревяшки – одну он называл «ложей», вторую – «ступицей». Ложа – деревяшка отполированная с длинным плоским поручнем, похожим на гладильную доску, – под самое бедро подходила эта доска. Андрюша пристегивал ее двумя ремнями к бедру, а на конец важно опирался рукой. Эту ложу Андрюша надевал на работу в райфо или когда просто прогуляться хотел. Теперь ложа стояла возле порога, а пристегивал Андрюша ступицу – деревяшку коротенькую, с медным кольцом на конце. На этой ступице Андрюша мог и косить, и пахать, и даже приплясывать.

Андрюша жил и работал в районе, а к матери приезжал помочь по хозяйству. Ей выделили из колхоза гектар с четвертью лугов за сданного телка. Выдавали, правда, за телят, чего останется от покоса. Но и то благо. Иначе – своди коров со двора.

– Сено косить собираешься, Андрей Спиридонович? – спросил участливо Фомич, поздоровавшись.

– Угадал, – ответил тот. – А ты чего не на работе?

– А я уж отработал вчистую… То есть на общественную обязанность рукой махнул.

– Проходи к столу, сосед, – пригласила его тетка Матрена, сутулая, но еще крепкая старуха, – мать Андрюши. – Выпей с праздником-то.

– За ваше доброе здоровье, как говорится. – Живой прошел к столу, налил себе сам полный стакан, выпил, отломил кусок пирога, понюхал и стал закусывать.

Пирог был горьковат, поторопилась с калиной-то тетка Матрена. А от самогонки шибало жженой резиной. Но Фомич выпил с удовольствием и уплетал за обе щеки, продолжая рассказывать, как он решился махнуть рукой на общественную обязанность.

Андрюша наконец приладил свою деревяшку, притопнул ею, словно сапогом, да еще шуточку завернул:

– Хорошо тому живется, у кого одна нога: и портка его не рвется, и не просит сапога.

Андрюша был тяжел телом, и когда шел, то половицы жалобно поскрипывали. «А что, ему и в самом деле хорошо живется», – думал Живой, глядя на Андрюшину красную шею, на всю его мощную фигуру, перетянутую поперек живота широким командирским ремнем.

– А ты твердого задания не боишься? – спросил Андрюша, присаживаясь к столу.

– Чего у меня брать-то? Шоболов охапку?! – Фомич шмыгнул на табурете и хмыкнул. – Да и не слыхать теперь, чтоб твердое задание давали.

– А ну как и вышлют?

– А там есть советская власть?

– Там комендатура.

– Ну так я помощником коменданта буду…

– Чего ж ты хочешь?

– Мне бы работенку такую, как у тебя. Телом я сохну, подобреть хочется. Вроде тебя.

Андрюша засмеялся, и грудь его даже затряслась:

– Куда уж тебе! Ты погляди-ка на себя…

Живой перед Андрюшей был – что старый мерин перед битюгом. Андрюша был весь белый, с широкой блестящей лысиной, с розовым крупным лицом. А Фомич – аспидно-желтый до черноты, со впалыми щеками, костлявый, черноусый, черноволосый и оттого казавшийся еще более худым. Он и в самом деле смахивал на заморенную в работе лошадь. И мослы у него выпирали в плечах и на спине как-то буграми, по-лошадиному. Одни только карие глаза были бойкие, молодые и впрямь живые.

– Я инвалид гражданской войны, а ты Отечественной… Разница! – говорил, усмехаясь, Андрюша. – Я до войны устраивался. Тогда на инвалидов дефицит был. Наш брат в цене ходил.

Андрюша разлил остаток самогона по стаканам. Выпили.

– Что же ты будешь делать? – спросил он Фомича.

– Да вот сел я ноне и задумался. Куда ни кинь – все клин. Хлеба нет. Одежка-обувка у ребятни поизносилась. Купить – денег нет. Как жить? Вроде бы один выход: живым в могилу лечь, как поется в песне. Нет, стой! – думаю. Есть выход! Подойдет базар – пойду я, куплю себе корову, а денег под расписку возьму. Молоко ноне почем? По три рубля за литр. Ежели продавать в день по шесть литров, дак и то за пять месяцев я корову-то оправдаю. Возвращу, значит, деньги сполна. А коров я определять очень даже умею. Первым делом надо посмотреть, как у нее шерсть вьется. Ежели развилок начинается на холке, значит, меж молок ходит до четырех недель. А ежели развилок на спине, более семи недель до отела гуляет. Дрянь корова, лодырь! Потом колодец прощупать надо – ямка такая есть меж утробы и грудей, в конце жилы, значит. Ежели палец большой по сгиб погрузнет – пуд молока в день даст. Ну еще на хвост погляжу – на кончике самом размахни шерсть: ежели серка есть, масляная корова! Сутки постоит молоко – клади медный пятак, не потонет. Вот какую корову я себе выберу!

– Так за чем же дело стало? – улыбался Андрюша.

– Да дело-то за сущим пустяком. Теперь денег надо мне взаймы попросить, тыщи три. Решил я начать с соседей, с тебя то есть. Дай мне тыщу с возвратом на полгода? А я тебе – расписку… По правилу составлю.

Андрюша оглушительно захохотал:

– Да тебя и впрямь не тужа мать родила. Ну ж ты, Живой, дьявол! Ох, уморил совсем! А я было уши развесил…

– Нет у вас ко мне никакого понимания, – со вздохом и прискорбием сказал Живой.

– Слушай, пошли со мной сено косить! Я тебе положу по рублю за сотку… Вот тебе и заработок. Да еще дам пуд пшена. Как, согласна, мать? – обернулся Андрюша к старухе.

– А что ж, и больно хорошо! – отозвалась от печки тетка Матрена. – Я, чай, и то подумала, нанять бы кого. А сам-то поезжай в район. Своих дел у тебя по горло.

И Живому, и Андрюше сделка пришлась по душе. Они хлопнули по рукам и отправились в луга. Кроме кос и брусков, Андрюша прихватил пол-литра, а Фомич ружье.

– Вечерком с устатку выпьем на покосе, – сказал Андрюша.

Луга были далеко. Покос за телят выделяли за Лукой – длиннющим, затейливо изогнутым озером-старицей. Когда-то там были наилучшие луга, и не раз из-за них прудковские мужики дрались с заречными – брёховскими мужиками. А теперь эти луга заросли кустарником-лутошкой да калиной на буграх и ольхами в низинах. А там, где и оставалась трава, стояли вразброс одинокие дубки. Трактор туда не пустишь – ножи у косилок порвет. Косами выкашивать колхоз не успевал. Вот и отдавали их колхозникам за сданных телят.

Дорога туда вела вдоль реки Прокоши, петлявшей затейливо туда-сюда, будто из озорства. Пологие песчаные берега, заросшие на гривах красноталом, шиповником и черной смородиной, перемежались голыми, иссиня-сизыми глинистыми крутоярами, похожими издали на неровно срезанный толстенный конопляный жмых.

У Кузякова яра Андрюша и Живой сели отдохнуть. Припекало. Прохладный с утра ветерок окончательно стих, и густое, еще по-летнему вязкое марево колыхалось над приречными талами, над свежей сочной зеленью отавы, над буровато-желтыми приземистыми стогами. Отсюда, с высокого берега, дальние заречные стога выглядели неестественно маленькими, похожими на кочки. А широкие речные плесы, светлые, словно открытые напоказ, казалось, еще шире разлились. Просторная, в яркой, нарядной зелени равнина будто еще далее раздвинулась до самой синей каемки леса, чистый, зеленовато-холодного оттенка небосвод еще выше поднялся, во всем была какая-то щедрость и мощь. Но бурые, прибитые дождями стога вызывали грустное чувство. А может быть, невесело было еще и оттого, что во всем просторном небе висел один-единственный коршун и свистел протяжно, с переливами: «Фью-ютьи и-и-и рлю-рлю-рлю!» Казалось, что коршун дразнил кого-то и подсмеивался.

– Эх, природа-мать! – вздохнул Живой. – Ты вот что скажи: отчего земля добра, а человек так жаден?

– Ты про что это? – Андрюша сидел у самого обрыва, свесив свою ступицу, и бросал в воду глиняные комья.

– Да хоть про Кузяков яр. Ты знаешь, какие тут сомы живут? Страсть! А взять – не возьмешь! Был единственный человек, кто умел их брать, – Кузяк. Да и тот помер. И вот уж какой жадности был человек – помирал, а секрета своего не открыл. Так и унес в могилу, чтоб ему ни дна ни покрышки.

– А ты пробовал, выпытывал у него?

– Не однова! Не открылся… Да что мне? Сыну своему родному секрета не выдал! Я ему и шахи чинил, и самогонку ставил… Нет! А чего пожалел, спрашивается? Хоть бы из уважения к моему многодетству открылся. Знал бы я его секрет… Э-ге! Мне бы теперь ни один колхоз не страшен был. Поймал бы сома пуда на четыре – и живи не тужи.

– А я ловил с ним сомов один раз, – сказал Андрюша.

– Да ну! Это с какой же стати он пошел с тобой?

– Я ему по налоговой части услугу одну оказал, – уклончиво ответил Андрюша и, хитро прищурившись, спросил: – Ты знаешь, как насадку делать на квок?

– Еще бы! Я и в книжке читал… Все по частям уяснил.

– На чем ракушечье мясо жаришь?

– На постном масле.

– А какой ниткой перевязываешь приманку?

– Обыкновенной… – Фомич подумал и добавил: – Шерстяной.

– Запомни!.. Нитка должна быть чисто льняная.

– Эх, черт! Это он тебе сказал?

– Да.

– Ну, а дальше? – Живой так и впился глазами в Андрюшу. – Сомов-то вызывали?

– Вызывали… С самого дна поднялись. Кругами пошли возле лодки. Один прямо на весло лег.

– И здоров был?

– Голова с конное ведро…

– Эк, дьявол! Как же он его брал? Ты мне скажи, как он приманку подавал? Вот об чем ни в одной книжке не сказано.

– Руку опустил в воду по локоть. Подержал немного, а потом говорит: мол, сытый сом… Не сосет, а выплевывает.

– Ах ты, мать честная! – Живой хлопнул досадливо себя по коленкам. – Это он тебе глаза отвел. Нет! Разве Кузяк расскажет? Это ж не человек – колода!

Утки вышли из-за кривуна внезапно; держались они, хоронясь от коршуна, близко к воде, так что Живой бил по ним как бы сверху. Две утки кувырком полетели прямо в воду, а третья потянула от косяка в сторону к тому берегу. Вдруг она пронзительно закрякала, и тотчас же в нее ударил коршун, будто треснула сухая палка, – так сильно щелкнул ее, даже перья полетели… И понес низко, скрылся за тальниковыми зарослями, как за угол дома завернул.

– Вот подлец, – сказал Живой вслед коршуну. – Такие вот и живут. Видал, как взял? Будто все так и надо… Для него я только и старался, подстрелил утку. – Фомич долго смотрел туда, вытягивая шею. – Эх, маненько переплыть-то не на чем! А то бы я ему показал, как на чужое зариться.

Достав уток, Живой засуетился:

– Может быть, не станем откладывать до вечера? А ну-ка утки пропадут?! Давай-ка уж сварим их, и того… выпьем! Все-таки нынче Фролов день. А уж выкосить – я тебе выкошу один.

Андрюша поколебался только для приличия, самого-то уж размаривала давешняя самогонка.

– Ну что ж, накину тебе еще тридцатку, – согласился он.

– Уток-то у нас две, а бутылочка одна. Чуешь, что получится? Закуски много, а водки не хватит. Давай-ка эту тридцатку мне сейчас. И я как бы от себя поставлю, угощу тебя… Магарыч, х-хе!

– Как хочешь. – Андрюша вынул из кармана бумажник и протянул Живому тридцатирублевку.

– А ты разводи костер. Я в момент обернусь. Тут не более трех километров, до Прудков-то. Не более. А насчет лугов не беспокойся. Так выкошу, что гривенник за десять шагов увидишь. Вот оказия! Кажись, впервой подфартило мне на Фролов день.

И Живой радостно засеменил в Прудки.

3

Весть о появившемся в Прудках вольном косце мгновенно разнеслась по селу. Доярки, занятые по горло на ферме, бывало, нанимали пришлых косцов – то демобилизованных солдат, то шабашников. А тут свой объявился. И к Фомичу повалили с заказами, больше все доярки – горькие вдовы. У кого не было пшена, обещали дать картошку или рожь – Фомич все принимал. Сперва брал задаток и, чтоб другой работу его не перехватил, обкашивал деляну заказчика, выстригал рядок на окраине, как шерсть на овце, – метку ставил и шел дальше. «Теперь кто и наймется, со мной будет дело иметь. Так-то оно спокойнее», – рассуждал Фомич.

А соперники у него нашлись. Первым притопал дед Филат. Ранним утром, когда еще роса дымилась возле кустарников, не успев как следует осесть на траву, Фомич встретил его на делянке Маришки Бритой. Дед сидел на охапке сена возле выкошенной Фомичом метки. Из-за голенища его кирзового сапога торчала деревянная ручка смолянки. Над головой на дубовом суку висела коса.

– Ты чего, дядь Филат, ночевал тут, что ли? – спросил Фомич.

– А хоть бы и ночевал… Я, Федька, сна лишен начисто. Мне что ночь, что день – все едино.

– И лежал бы себе на печи. Зачем сюда пришел?

– Делянка-то моей племянницы, Маришки.

– Ну и что?

– Как что?! Косить пришел.

– Ты что, только очнулся? Она ж мне ее сдала. Где ж ты был раньше?

– Где я был – не твово ума дело. И не пытай меня, Федька. Молод ишо. А косить будем вместях. И деньги поделим. Не то у меня и портки латать нечем. Да куфайку справить надо к холодам-от.

– Ты, чай, дядь Филат, на четвереньках косить-то станешь, – усмехнулся Живой.

– Шшанок! – побагровел дед Филат. – Передом пойдешь – пятки подрежу.

Дед Филат был сух, погибнет, с жиденькой и сквозной бороденкой, с мелкими конопушками на простынно-белом морщинистом лице. Когда он сердился или смеялся, у него было одно и то же выражение странно растянутых в каком-то застывшем оскале губ. Кто видел этот оскал впервой, тому казалось, что дед Филат беззвучно плачет. Жил он один, два сына погибли в войну, старуху схоронил уже после… Пенсии не получал, потому как был колхозником, и сыновья были когда-то колхозниками. Перебивался дед Филат кое-как: зимой салазки мастерил, а летом корзины плел да сети, больше все однокрылые шахи, или «кулики», как называли их в Прудках. Сети он сам дубил соком плакун-травы.

– Против моих сетей ваш капрон – что камыш перед лозняком, – говаривал дед Филат. – Палка скорее изопреет, а сети мои будут стоять.

И хотя дед Филат еще и не видывал этот самый капрон, а только слыхал про него, сети его могли бы и в самом деле посостязаться с капроновыми – служили они долго, и брали их хорошо.

Но нынешним летом велась борьба с браконьерами и лодырями. Каждое село выявляло своих лодырей. Нагрянули и к деду Филату. Приехала подвода из района с двумя представителями. Привел их свой – Пашка Воронин, прудковский бригадир. Нагрузили целую телегу этих шахов. И нитки забрали подчистую…

– В колхозе надо работать, а не тунеядствовать, – назидательно говорил деду Филату незнакомый представитель в фуражке с дубовыми листьями.

Дед Филат услужливо крутился возле телеги, помогал увязывать сети.

– Мотри, Пашка, кабы на ухабе не тряхнуло; под колесо попадет кулик – кольца поломает, – наказывал он бригадиру.

– Чудак! – усмехнулся начальник в фуражке с дубовыми листьями. – Что мы, покупаем у тебя сети, что ли? Или на хранение везем? Мы ж конфискуем… Понимаешь?

– Отчего же не понимать? Везите, везите, – деревянно бормотал дед и долго смотрел вслед телеге из-под ладони, оскалившись – то ли плакал, то ли смеялся.

Фомич понимал, в каком положении оказался дед Филат, и теперь находился в трудном раздумье. Оно бы надо поделиться с дедом, коли по-людски поступать. Да ведь и себя жалко. Там своих ртов полна изба: каждое утро разевают – дай! А кто ему, Фомичу, даст? Он сел возле деда, закурил.

– У тебя, дядь Филат, смолянка-то, поди, с единоличной поры осталась? – Живой вытянул насмоленную дощечку из-под голенища деда Филата. – Их уж, никак, лет двадцать не продают?

Смолянка была черная, целенькая, как новая.

– Перед войной старшой привез мне две штуки со стороны, – сказал дед Филат. – Одну-то я исшоркал.

– Ну-к, я попробую! – Живой упер в носок такого же расшлепанного, как у деда Филата, кирзового сапога кончик косы и стал точить неровное жало.

«Вжить, вжить, вжить…» – звонко отдалось на другом берегу озера. Потом Фомич поставил косу на окосье и, задирая кадык, наточил конец.

– Хорошо! Бруском точить, что ни говори, не сручно. Коса у меня зараза: два раза махнешь – и садится. У тебя, поди, еще венская? – Фомич с завистью посмотрел на источенную, узенькую, как змейка, косу деда Филата.

– На ней два кляйма! – важно сказал дед Филат.

С минуту молчали, глядели за озеро на почерневшие от дождя стога…

– Ну и лето было! Сено в стогах гниет, – сказал Фомич.

– Какие это стога! Это ометы, а не стога. Три хороших навильника – вот и весь стог. Их дождем прошибает. А сверху преют, и поддоннику много остается. Сажают их ноне там, завтра тут… тьфу! – Дед плюнул, бросил окурок и затоптал его сапогом. – Все луга испятнали. Раньше, бывало, стог поставим – на десяти подводах не увезешь. Вот это стога стояли… Выше дубьев! И всегда на одном месте.

– Это верно, – подтвердил Фомич. – Поначалу меня в колхозе, в нашей бригаде то есть, вершить стога ставили.

– Какой из тебя вершитель! Ты еще сморчком был. Лучше попа Василия у нас в Прудках никто не вершил. И одонья он клал сам. Все снопы клал гузом вниз. Скирду к скирде, бывало, выведет – стоят, как зализанные. Год простоят – и ничего с ними не сделается. Мастер был.

– Да-а… Мы его с Воронком брали. Он – председатель комбеда, я – секретарь сельсовета… «Власть, говорит, пришла, матушка. Собирайся!» – «Нет, говорим, только тебя, отец Василий, одного до сельсовета». – «А там уж ждут нас обоих», – говорит поп. И точно. Там уж уполномоченные ждали его, из района приехали. Все знал. Пронзительного ума был человек.

– Промзель, это точно, – согласился дед Филат. – Ну, посидели, Федька, и будет…

Дед Филат встал, скинул с себя драную фуфайку, снял с дерева косу.

– Значит, передом пойду, как договорились.

– Это где ж мы с тобой договаривались? – Живой разинул рот от удивления.

Но дед будто и не слыхал… Коротко ударил с угла раза два косой, закосил рядок и пошел вдоль деляны.

Косил он неожиданно легко, с подсадом, и аккуратно выкладывал траву.

«Вот те и напарник незваный пришел. Ну что ж с ним делать? За рубаху его не оттащишь, – думал Фомич. – Ему ведь тоже кормиться надо».

Живой было резко пошел за дедом, но по его захвату, как нарочно, рос густой рябинник и торчало много высоких порыжелых кочетков. Трава перестоялась, а рябинник так и вовсе у корней был что твоя проволока, аж коса звенела. Того и гляди, пятку порвешь. Разов десять махнешь, а там уж коса не берет, мусатит траву – и шабаш. Фомич поминутно останавливался, вынимал брусок и точил косу. А дед Филат без остановок все смолит и смолит, аж рубаха пузырится – вон куда ушел!

«И что за коса у него? – думал Фомич. – Прямо змея. И дед еще при силе… жилистый! Это он на вид такой: дунешь – упадет. А гляди ты, как уписывает. Оно, пожалуй, кстати, что помощник сыскался. Не то вон намедни выкосил Андрюшину деляну – время согревать да в стога метать, а с кем? Дуню не посадишь на стог – не свершит. Самому придется и навивать, и вершить, и утаптывать. Налагаешься со стога да на стог так, что язык высунешь. А деда посажу – и за милую душу. У него и вилы хорошие есть – четырехрогие, стоговые. Теперь таких не купишь».

Когда Фомич закончил свой рядок, дед Филат уже отдышался.

– Ну что, Федька, ешь тебя лапоть! Али я не говорил тебе, что пятки порежу?

Дед Филат сидел с открытым ртом, как гусенок в жаркий полдень, на груди и на спине его синяя облезлая рубаха потемнела от пота.

– Коса у тебя – золото! – сказал Фомич, вытирая рукавом пот. – На всем рядке ни одной заточки. Ей-богу, не поверил бы, кабы кто сказал.

– Я в прежние годы с этой косой, Федька, пол-России выкашивал. И на Дон ходил, и на Кубань, ажно до самых Капказских гор. Наши рязанские косцы высоко ценились. Бывало, приду к хохлам на базар, где они косцов нанимали, напишу на лапте: пятьдесят копеек – и спать ложусь. Кому нужно – бери. Меньше ни в какую. Не согласен – и точка!

Косили с передышкой долго, пока солнце под уклон не пошло. И только тогда, перед уходом домой, дед Филат признался:

– Я ведь наперехват к тебе пришел, Федька.

– А кто ж еще хотел? – насторожился Фомич.

– Спиряк Воронок…

– Чего ему не хватает? – нахмурился Фомич. – Все хапом норовит.

– Вчерась я ходил на скотный двор. Он вертится, как бес хромоногий. Подмигивает мне: «Пойдем, говорит, калым с Фомичом делить на покосе».

– Я ему поделю! Окосьем по зубам, – кипятился Фомич.

– А если, говорю, он несогласный? Тогда что? Тогда, говорит он, председателю донесу. Ни мне, мол, ни ему.

– Испугал председателем!

– Мотри, ноне вечером он к тебе нагрянет.

– И на порог не пущу блинохвата, – сказал Фомич.

4

Но вечером, уже при свете, Спиряк без стука прошмыгнул в избу к Живому. Было ему уже далеко за шестьдесят, а он все еще ходил в Спиряках. Ну, Воронком еще звали. А ведь в былые времена должности хорошие занимал! Да и теперь, хоть и работал скотником на ферме, но, поскольку приходился старшим братом прудковскому бригадиру, силу Спиряк имел большую. В его облике было что-то барсучье: вытянутое вперед тупоносое лицо с черными усами и белой бородкой, скошенный низкий лобик и плотно лежащая, словно зализанная, седая щетина коротких волос. И в повадке Спиряка было тоже нечто барсучье – в избу войдет, как в нору юрк нет. Не услышишь… Встанет у порога и крутит головой, словно принюхивается. И кланяется так, будто голову протягивает, того и гляди – укусит.

– Добрый вечер, хозяева! Хлеб-соль вам.

Фомич с Авдотьей ели пшенную кашу; дети нахлебались в первую смену, уже отвалили от стола и копошились тут же, на полу.

– Проходите в избу, раз уж вошли, – сказала хозяйка. – Чего стоять у порога? За постой деньги не платят.

Фомич промолчал.

Спиряк сел в передний угол и бесцеремонно заглядывал в чашку.

– Никак, пшенная каша? А я пашано на блины пускаю.

– У нас не то что на блины, на кашу нет его, пашана-то, – сказала Авдотья.

Фомич отложил ложку, глянул круто на Спиряка.

– Ты чего в ревизоры лезешь? Довольно и того, что твой брат обирает колхоз.

– Ну, брат мой по пуду пашана со двора не собирает. Это у нас раньше только поп Василий огребал по стольку, – едко ухмыльнулся в бороду Спиряк Воронок.

– Да вы с Пашкой и мертвых обираете!

– Это что еще за мертвых?

– Памятники с могил потаскали… Тот на фундамент, а ты на подвал.

– То церковные памятники… с крестами. Камень, и больше ничего. А то – пашано. Да еще по пуду.

– Вы возами везете! – крикнул Фомич.

– Эка хватил! Непойманный – не вор. Мы по закону живем, – продолжал усмехаться Спиряк. – А коли прав человек – он спокоен. Не шуми. Ну, чего волнуешься? Какой я тебе ревизор?.. Авдотья, – сказал Спиряк иным тоном. – Ну-ка, выйди на двор да детишек забери. Нам потолковать надо.

Авдотья, десять лет проработавшая на ферме в ту пору, когда Спиряк Воронок был еще заведующим, привыкла выполнять его приказы автоматически, как старая кавалерийская лошадь выполняет давно заученную команду. И Спиряк уже не начальник, а сам водовоз, и Авдотья не доярка, а давно уж домоседка с вечно опухшими, искривленными какой-то непонятной болезнью пальцами, но все ж приказ сработал: она встала из-за стола и торопливо повязала платок.

– Ты куда? – Фомич хмуро кивнул на скамью. – Садись! Какие у меня могут быть с ним секреты?

Но детей он все-таки выпроводил.

– Гуляйте! – подталкивал Фомич ребятишек в спины, тихо шлепал по затылкам – кроме пятерых своих, в избе играли еще двое соседских.

Когда ребятишки, гулко протопав сенями, выскочили на крыльцо, Фомич сказал:

– Нечего и начинать. Бесполезный разговор.

– Кто ж тебя упредил? Филат, должно быть?

– Кулик на болоте.

– Я ведь вот к чему разговор веду, Авдотья. – Спиряк нарочно обращался теперь к хозяйке. – В каждом деле разумный оборот должен быть. А он не понимает.

– Вижу, какой тебе оборот нужен… Где что плохо лежит – у тебя брюхо болит, – зло сказал Фомич. – Но здесь не отколется.

– Вчера братана встретил, – глядя на Авдотью, сказал Спиряк. – Он говорит: мол, Фомичу самовольный покос запретим. А за то, что на работу не ходит, оштрафуем.

– Господи, что ж это будет, Федя?

– Тебя не спрашивают… Молчи! – цыкнул на жену Фомич.

– А я Пашке говорю, – мягко продолжал Спиряк Воронок, – Фомич многодетный, ему тоже кормиться надо. А на покос выделим ему напарника и оформим это вроде как общественную нагрузку. И все будет по закону.

– Эх ты, обдирала, мать твою… – Фомич длинно и заковыристо выругался.

– Ну вот, я ему выход подсказываю, а он меня к эдакой матери шлет. – Спиряк Воронок смотрел на Авдотью, словно Фомича тут и не было.

– Ладно, передай Пашке – я деда Филата беру в напарники, – сказал Фомич.

Воронок дернулся, словно его током ударило, и пошел в открытую:

– Косить будешь со мной и делить все пополам… Понял? Или…

– Иди ты… Я с тобой еще раньше наработался.

– А что раньше? Мой комбед на хорошей заметке был.

– Ты скольких туда отправил? Ваську Салыгу, к примеру, за что?

– Он лошадьми торговал.

– Не торговал, а больше менял, как цыган. Доменялся до того, что с одной кобылой заморенной остался… Я зна-а-аю за что… – Фомич остервенело погрозил пальцем. – Ты боялся, кабы он тебя не выдал.

– В чем?

– Брёховских лошадей в двадцать седьмом году не вы с Лысым угнали? А Страшной их в Касимове сбыл.

– Это вы по своему примеру судите, – невозмутимо и вежливо сказал Спиряк Воронок. – Петру Лизунину кто отпускную дал? Ты! Уж, поди, не задаром?

– Зато ты, как Лизунин сбежал, все сундуки его подчистил. Небось еще до сих пор не износил лизунинские холстины? А я не жалею, что отпустил его. Он вон где! В Горьком пристанью заведует. И дети у него в инженерах да врачах. А у тебя один сын, да и тот в тюрьме сидит за воровство.

Спиряк Воронок покрылся багровыми пятнами, встал, зло нахлобучил по самые брови кепку:

– Ты и раньше был подкулачником… Обманом в секретари сельсовета проник. А теперь ты – тунеядец. Мы еще подведем тебя под закон. Подведем!..

Он вышел, не прощаясь, сильно хлопнув дверью.

– Что ж теперь будет, Федя? – жалобно спросила Авдотья.

– Ничего… Бог не выдаст – свинья не съест.

Фомич понимал, что его короткому благополучию скоро придет конец. «Но как бы там ни было – отступать не буду. Некуда отступать», – думал он.

На другой день к обеду, когда Фомич с дедом Филатом докашивали деляну Маришки Бритой, на высоком противоположном берегу озера появились дрожки председателя колхоза. Сам приехал – Михаил Михайлыч Гузёнков. Он привязал серого в яблоках рысака возле прибрежной липы и с минуту молча разглядывал косарей, словно впервые в жизни видел их. Фомич и дед Филат тоже стояли на берегу и разглядывали председателя; над камышовыми зарослями торчали их головы на тощих журавлиных шеях, как горшки на кольях. А председатель высился на липовой горе, широко расставив толстые, в желтых хромовых сапогах ноги, сложив руки крест-накрест на выпирающем животе, обтянутом расшитой белой рубахой, в белом парусиновом картузе. Ниже, в воде, такой же мощный председатель стоял ногами кверху на картузе, и казалось, он-то, этот нижний, отраженный в воде, и есть настоящий – стоит на голове и держит на себе липовую гору.

– Ну, чего уставились? Давайте сюда! – поманили пальцем оба председателя.

– Нам и тут хорошо, – сказал дед Филат.

– Чего там делать? – отозвался и Фомич.

– Идите, идите… Я вам растолкую, чего делать, – мирно уговаривал их Михаил Михайлович.

– Ты на лошади, ты и езжай сюда, – сказал Фомич.

– Буду я еще из-за вас, бездельников, жеребца гонять.

– Ну и валяй своей дорогой, раз мы бездельники… А нам некогда языки чесать. – Живой вскинул косу на плечо и пошел прочь.

За ним подался и дед Филат.

– Куда! – рявкнул Гузёнков так, что рысак вскинул голову и мелко засеменил передними ногами. – Стой, говорю!

– Ну, чего орешь? – Фомич остановился.

Дед Филат нырнул в кусты.

– Ты кто, колхозник или анархист? – распалялся Гузёнков.

– Я некто.

– Как это «некто»? – опешил председатель.

– Из колхоза пятый день как ушел. В разбойники еще не приняли… Кто ж я такой?

– Ты чего это кренделя выписываешь? Почему на работу не ходишь?

– Ты сколько получаешь? Две с половиной тыщи? Дай мне третью часть, тогда я пойду в колхоз работать.

– Брось придуриваться! Добром говорю.

– Ежели хочешь по-сурьезному говорить со мной, езжай сюда. Сядем под кустом и потолкуем. А кричать на меня с горы не надо. Я на горе-то всяких начальников видел. Еще поболе тебя.

– Ишь ты какой храбрый! Значит, от работы отказываешься?

– А чего я здесь делаю? Смолю, что ли, или дрыхну?

– Комедию ломаешь. Вот вызовем тебя на правление, посмотрим, каким ты голосом там запоешь.

– Ни на какое правление я не пойду! Я уже сказал тебе – из колхоза я ушел. Насовсем ушел!

– Не-ет, голубчик! Так просто из колхоза не уходят. Мы тебя вычистим, дадим твердое задание и выбросим из села вместе с потрохами. Чтоб другим неповадно было… Понял?

– Понял, чем мужик бабу донял, – усмехнулся Фомич. – А избу-то мою, чай, под контору пустишь? Все ж таки я буду вроде раскулаченного.

– Посмеешься у меня!.. – Председатель рывком отвязал рысака, сел на дрожки и, откидываясь на вожжах, покатил вдоль озера.

По тому, как, скаля зубы, закидывал голову терзаемый удилами рысак, по каменной неподвижности налитого кровью стриженого затылка председателя можно было заключить, что уехал он в великом гневе.

– Ну, Федька, таперь держись, – сказал дед Филат, из-под ладони провожая строгого председателя.

5

Изба Фомича стала подаваться как-то враз. Вроде бы еще в прошлом году стояла исправной, а нонешней весной, когда Фомич откидывал высокий, почти до окон завалинок, он вдруг заметил, что нижние венцы выпучило, словно изнутри их кто-то выпирал.

– Обрюхатела изба-то. Впору хоть ремнем ее подпоясывай, – невесело доложил он хозяйке.

А к осени сильно просела почерневшая от времени и копоти матица, и по ночам в ветреную погоду, когда тоскливо подвывало в трубе, матица сухо поскрипывала, словно кряхтела натужно.

– Федя, подопри ты матицу, – жаловалась в такую пору Авдотья. – Прихлобучит нас вместе с ребятами. Не выползешь.

Спала она с детьми на печи, а Фомич – на деревянной кровати, если ее можно было назвать кроватью. Длиной она была не более полутора метров, хотя и занимала весь простенок, до самой двери. Дальше нельзя – некуда! Изба-то семиаршинка… На такой кровати не вытянешься.

По ночам рядом с кроватью он ставил табуретку и протягивал на нее ноги.

– Жить захочешь – научишься изворачиваться, – любил приговаривать Фомич.

После встречи с председателем у озера Фомича вызывали в правление колхоза на центральную усадьбу в соседнее село Свистуново. Но Фомич не пошел. Там решили заглазно – исключить его из колхоза и утвердить это решение на общем собрании. Утвердили. А колхозникам запретили сдавать Кузькину свои телячьи деляны лугов для выкашивания. Так была нарушена неожиданная статья дохода Живого. Но Фомич посмеивался:

– Ничего, Дуня! Вот теперь я начну избу ухетовать. Спасибо им, хоть от работы меня освободили.

Жизнь не больно баловала Фомича. Детство трудное – сиротское. В юности не успел как следует погулять, как его и оженили.

Повезли венчать. Как ехали – в тулупах, – так и вошли в церковь. На Фомиче старый отцовский тулуп тащился полами по ступеням паперти, а воротник и вовсе упрятал его голову так, что одна шапка выглядывала. «Пудоросток, как есть пудоросток, – сокрушенно вздыхала мать, идя за ним вслед, – невестка и то, кажись, поболе его будет».

А священник, встретив эту робкую, прижавшуюся в углу свадебную процессию, спросил весело:

– А где жених-то, чады мои?

Кроме Фомича, из мужиков был еще только отец Дуняши – мужчина рослый, с окладистой седой бородой. Пришедшие поглазеть сдавленно прыскали и прикрывались ладонями, будто крестились. Мать толкнула тихонько Фомича в спину:

– Ен, батюшка, только на вид пудоросток, а так парень живой. Поп громко засмеялся:

– И наречен был Живым?

– Живым, батюшка, живым, – ляпнула с перепугу старуха под общий уже несдержанный хохот.

– Если живой, значит, подрастет, – бодро сказал поп. С тех пор и прозвали Фомича Живым…

А после свадьбы он и в самом деле подрос, на работе вытянулся. Год вместе с молодой женой батрачили они у свистуновского маслобойщика, а потом купили корову с лошадью и зажили своим хозяйством. Эти первые годы после женитьбы были затяжной и веселой погоней за достатком.

– Мы тройкой везли, – говаривал Фомич, вспоминая об этом времени. – Лыска коренником шла, а мы с Дуней – пристяжными.

Эх, Дуня, Дуня! Это теперь ты стала на вздохи скорой да на слезы слабой… А раньше, как зяблик, от зари и до зари колокольчиком заливалась, веселей тебя не сыскать…

Удивляли они прудковцев тем, что на втором и на третьем году замужества все еще ходили по весенним вечерам на припевки. Собиралась молодежь на красной горке возле церковной ограды. Фомич приходил с хромкой на плече. Дуня в желтых румынках, в цветном платочке да в безрукавной продувной кофточке. Живой, бывало, приглядится к гармонисту, своему ли, чужому ли, все равно. Снимет гармонь – ухо к мехам… Да как ахнет! И голос в голос угадывал – так вольется. И две гармони играют, как одна. А Дуня только того и ждет, ее не надо упрашивать. Как бы нехотя снимет платок, лениво поведет плечами и пойдет по кругу с притопом, только дробь от каблуков горохом сыплется:

Гармонист, гармонист, тоненькая шейка!

Я спляшу тебе страданье – играй хорошенько.

А с лавочки глуховатым мягким баритоном отзывался Живой:

Ты залетка-залетуха,

Полети ко мне, как муха…

– Вот живые, черти! – ворчали на завалинках бабы. – Детей уж пора нянчить, а они все еще ухажерятся.

– До женитьбы не успели, теперь отгуляем. Мы свое возьмем, – отвечал Фомич.

И на работе в колхозе, и в первые годы на воскресниках Дуня отличалась. Бывало, пойдет бороздой за сохой картошку сажать – от сохи не отстанет. Идет, как на привязи – мелким шажком, корзина на груди, а руки так и порхают от корзины да в борозду. Только корзины поспевай нагружать. Ребятишки на погляд сбегались, когда она сажала картошку. Ни одна ни девка, ни баба по всему колхозу не смогла бы угнаться за ней в борозде. Недаром и ее прозвали Живой. Была она смолоду, как и Фомич, смугла лицом, с быстрыми, серыми, глубоко посаженными глазами. За то ее мать Фомича, острая на язык старуха, прозвала «долбленые глаза». Потом пошли дети с такими же серыми «долблеными» глазами. И так уж получилось – вся тяжесть по домашнему хозяйству, «по поению-кормлению», как говорил Фомич, легла на Авдотью. Сам он скоро отошел от колхозных дел, поскольку получил продвижение «на руководящую линию», потому как был из батраков, бедняцкого происхождения.

Это батрацкое прошлое не только не принесло удачи Фомичу, но даже совсем наоборот, – можно сказать, сыграло с ним злую шутку.

В первые годы безбедной жизни в колхозе, когда выдавали еще по двенадцать пудов на едока, Фомича направили в сельсовет секретарствовать. Платили самую малость – сапог яловых не справишь. А кирзовых еще не продавали, делать пока не научились. Потом и вовсе худо стало: в Прудках сельсовет закрыли, и Фомич стал работать в Свистуновском сельсовете. Каждое утро и вечер пять верст по лугам туда-сюда бегал.

«Я теперь, как дергач, – говорил Фомич, – тот своим ходом на зимовку бегает, а я – на работу. Только вот еще крякать не научился». – «Зима подойдет – небось закрякаешь, – отзывалась старуха. – Одеть-то нечего. Пеньжак вот ветхий, хорошенько дунь в него – разлетится, как сорочье гнездо». – «Счастье, мать, не в пеньжаке». – «А в чем?» – «Кто его знает».

Фомич и в самом деле не знал, в чем счастье. Когда был маленьким, думал: счастье – это большой дом с хорошим садом, как у попа Василия, откуда пахнет летом сиренью да яблоками, а зимой блинами. Стал подрастать, думал: счастье – это жениться на Дуняшке. Но не успел еще как следует помечтать, а его уж и оженили. Потом он мечтал заработать много денег, накупить лошадей, коров, построить большой двор, совсем как у Лизунина… Но тут колхоз пришел. А в колхозе какое оно, счастье! Богатство не в чести. Революционная дисциплина и работа, чтоб всем было хорошо. Ладно! И такое счастье может быть. Но, работая секретарем сельсовета, Фомич знал, что год от году со всех колхозов берут поставок все больше и больше, а колхозы слабеют. Мало того, поначалу всем колхозникам хлеба давали столько, чтобы голоду не замечалось. На едоков, значит. А приработок шел тому больше, кто работал лучше. А теперь бригадирам, да трактористам, да учетчикам всяким платят много, а кому и совсем чепуху. Как же может быть в таком колхозе всем хорошо? И вспоминались ему слова Лизунина: «Колхоз это вот что такое: хитрый наживется, красивый налюбится, а дурак навалтузится». Пусть это неправда! Но ведь неправдой оказалось и то, во что верил Фомич, когда шел в колхоз: «Сделаем так, чтобы всем жилось хорошо». Выходит, и в колхозе счастья для него нет.

В тридцать пятом году Фомича послали как выдвиженца на двухгодичные курсы младших юристов. Однако не прошло и года, как всех недоучившихся курсантов стали направлять председателями в колхозы. Фомича направили в лесной колхоз мещерской полосы. Всю жизнь Фомич хозяйствовал на черноземе да на лугах. И что у него за хозяйство было? Земли – свинья на рыле больше унесет. А здесь колхоз, да еще лесной… К этому времени Фомич стал кое-что понимать – тот председатель хорош, который и начальство подкрепит сверхплановой поставкой, и колхозников сумеет накормить. А для этого великая изворотливость нужна. И главное – крепкая основа хозяйства: либо земля сильная, либо промысел какой доходный. Тогда еще можно продержаться. Но поехал Фомич в тот мещерский колхоз, поглядел: земля – подзол да болота. Зима подойдет – мужики обушок за пояс и пошли в отход. Своя земля и раньше не кормила. Чего же Фомич там сотворит? На чем развернется? А ведь осень подойдет – сдай хлеб государству и мужикам выдай. Это какая же изворотливость, какая голова нужна? Нет, здесь он не потянет. И Фомич наотрез отказался идти в председатели. Тогда его исключили из партии, отчислили с курсов, и приехал он в Прудки с подмоченной репутацией, как «скрытый элемент и саботажник».

А вскоре и беда пришла. В тридцать седьмом году по случаю первых выборов в Верховный Совет был большой митинг в районе. Приезжал сам депутат – финансовый нарком. Мужики, съехавшиеся со всех сел по случаю базарного дня, густо запрудили площадь, в центре которой на дощатой трибуне стоял депутат, и зорко подмечали, что росту нарком был с Ваню Бородина, самого высокого мужика из Свистунова, что шапка была на наркоме бобровая, а папиросы он курил «эдакие вот, по сковороднику».

После митинга обещали выкинуть на лотки белые булки. Но булок этих оказалось мало, и когда подошла очередь Фомича, продажа кончилась. Фомич прочел вслух вывеску над ларьком: «Потребсоюз» и сказал: «Нет, это потрепсоюз». Вокруг поднялся смех. Тогда к Фомичу подошел представитель рика и сказал: «Попрошу пройти со мной». На лбу у него не было написано, что он эдакий представитель, и Фомич послал его подальше. Представитель взял Фомича за воротник полушубка… Живой в драке был мужик отчаянный. Он захватил руку этого представителя, нырнул ему под мышку и кинул его так через себя, что у того аж калоши с хромовых сапог послетали. Раздались тревожные свистки, и Фомича забрали.

Судила его тройка «за антисоветскую пропаганду», да еще в «период подготовки к выборам». Припомнили все: и «скрытый элемент», и саботаж, то есть отказ от председательства, и исключение из партии. И отправили на пять лет в тюрьму по «линии врага народа».

Но Живой и в тюрьме не застрял. В тридцать девятом, в финскую войну, многие из заключенных подавали заявления в добровольцы.

Фомич тоже написал. Дело его пересматривали и освободили. Но пока заседали комиссии, пока ходили туда-сюда запросы: «Был или не был в лишенцах?», «Выступал ли против коллективизации?» и прочее – пока освобождали его, финская война окончилась.

Однако повоевать успел Фомич вдоволь в большую войну…

Принес он с войны орден Славы и две медали, да клешню вместо правой руки.

И откуда же знать Живому – есть ли на свете счастье? И какое оно? Перебирая дни и годы своей жизни, он сортировал их, как тальниковые прутья для корзины: те, что побольше, поважнее, – на стояки шли, помельче – в плетенку. Отброса вроде бы и не было – все деньки истрачены на дело. Теперь вот стали говорить, что счастье есть труд. Если это правда, тогда Фомич самый что ни на есть счастливейший человек на свете. В любую, самую трудную пору своей жизни он находил себе подходящее дело.

Вот и теперь по ночам Фомич на себе приволок из-за Луки несколько дубовых бревешек, подправил нижние подопревшие венцы и, главное, сделал подпорку под матицу – пусть хоть хозяйка спит спокойно.

Вместе с холодами постучала в избу Живого и тревога – пришла повестка: явиться в райисполком на «предмет исключения».

6

День выдался слякотный: с утра пошел мокрый снег вперемешку с дождем. Промерзшая накануне земля осклизла и налипала на подошвы. Фомич осмотрел свои ветхие кирзовые сапоги и решил-привязать резиновые подошвы сыромятными ремнями: дорога до Тиханова дальняя – десять километров. В такую пору немудрено и подошвы на дороге оставить. Фуфайку он подпоясал солдатским ремнем – все потеплее будет. А поверх, от дождя, накинул на себя широкий травяной мешок. Вот и плащ! Да еще с капюшоном, и шлык на макушке. Как буденовка.

– Ну, я пошел! – появился он на пороге.

Как увидела его Авдотья в таком походном облачении, так и заголосила:

– И на кого же ты нас спокидаешь, малых да старых? Кормилец ты наш ненаглядный! Ох же ты злая долюшка наша… По миру итить сиротинушкам!

– Ты что вопишь, дуреха? Я тебе кто – покойник?

– Ой, Федя, милый, заберут тебя и посадят… Головушка моя горькая! Что я буду делать с ними, малолетними? – Авдотья сидела за столом облокотясь и, торопливо причитая, пронзительно взвизгивала.

Меньшой, Шурка, зарылся в материнские колени и тоже заревел.

– Глупой ты стала, Дуня… – как можно мягче сказал Фомич. – Ныне не тридцатые годы, а пятьдесят третий. Разница! Теперь небольно-то побалуешься… Вон самого Берию посадили. А ты плачешь!.. Смеяться надо.

И, махнув рукой на квелость своей хозяйки, Живой ушел из дому. «Ну, что теперь преподнесет мне Семен Мотяков?» – думал он по дороге.

Председатель райисполкома Мотяков был годком Фомичу. В одно время они когда-то выдвигались – Мотяков работал председателем сельсовета в Самодуровке. Потом вместе на юридических курсах учились. В одно время их направили и работать председателями колхозов. Только Фомич тогда отказался от своего поста, а Мотяков пошел в гору…

Живой понимал, что с Мотяковым шутки плохи: тот еще раньше лихо закручивал, а после войны, окончив в области какие-то курсы, и вовсе грозой района стал. Его любимое выражение: «Рога ломать будем! Враз и навсегда…» – знал каждый колхозный бригадир.

«Ну и что? У меня и рогов-то нету. Все уже обломано… Поскольку я комолый, мне и бояться нечего», – бодрился Фомич.

На исполкоме он решил держаться с вызовом. «Для меня теперь чем хуже, тем лучше. Ну, вышлют. Эка невидаль! На казенный счет прокачусь. А там и кормить хоть баландой, да будут».

Вымокшим, продрогшим до костей пришел Живой в Тиханово. Рик размещался в двухэтажном кирпичном доме посреди райцентра.

Живой как был в мешке, так и вошел в приемную.

– Кто меня тут вызывал?

– Вы что, на скотный двор пришли? – набросилась на него молоденькая секретарша. – Снимите сейчас же мешок! Да не сюда. За дверь его вынесите! С него прямо ручьями течет… Вынесите!

Живой снял мешок, но с места не двинулся.

– А ну-ка его кто унесет оттуда? У меня это, может, последний мешок…

– Да кому он здесь нужен? Ступайте! Чего встали у порога?

Живой было двинулся к двери председателя.

– Ага! Вы еще туда с мешком пройдите… Вот они обрадуются. – Секретарша встала из-за стола и энергично выпроводила Живого за дверь. – Бестолковый народ! Целую лужу оставил. Я вам что, уборщица?

Через минуту Живой вошел без мешка, но текло с него не меньше.

– Вы что, в пруду купались, что ли?

– Ага, рыбу ловил бреднем. А потом думаю: дай-ка обогреюсь в рике. У вас вон и мебель мягкая.

На этот раз секретарша и встать не успела, как Живой бесцеремонно прошел к столу и плюхнулся на диван.

– Во! В самый раз…

– Вы… Вы к кому?

– К Мотякову на исполком.

– Вы из Прудков? Кузькин?

– Ен самый…

– Да где же вы шатаетесь?! – словно очнулась она и набросилась на Живого с новой силой: – Встань! Его ждут целый час руководители, а он где-то дурака валяет.

Не слушая объяснений Фомича, она быстро скрылась за дверями и тотчас вышла обратно:

– Живо ступай! Ишь расселся.

Живой вошел в кабинет. На председательском месте сидел сам Мотяков, возле стола стоял секретарь райкома Демин в темно-синем бостоновом костюме. Члены исполкома, среди которых Живой узнал Гузёнкова, да председателя соседнего колхоза Петю Долгого, да главврача районной больницы Умняшкина, сидели вдоль стен и курили. Видать, что исполком уже кончился, – за длинным столом лежали исписанные листки бумаги, валялись карандаши.

– Вот он, явился наконец, ненаглядный! Извольте радоваться. – Мотяков сверкал стальными зубами, поглядывая на Фомича исподлобья.

Демин кивнул Живому на стул, но не успел Фомич и присесть, как Мотяков остановил его окриком:

– Куда! Ничего, постоишь… Не на чай пригласили небось. – Мотяков встал из-за стола; на нем были защитный френч и синие командирские галифе. Засунув руки в карманы, он петухом обошел вокруг Фомича и съязвил: – Курица мокрая… Еще бунтовать вздумал.

– А у вас здесь что, насест? Если вы кур собираете, – сказал Живой.

– Поговори у меня! – крикнул опять Мотяков и, подойдя к Демину, что-то зашептал ему на ухо.

Демин был высок и тощ, поэтому Мотяков тянулся на цыпочках, и его короткий широкий нос смешно задирался кверху.

«Как обнюхивает», – подумал, глядя на Мотякова, Фомич и усмехнулся.

Демин кивнул Мотякову маленькой сухой головой, Мотяков подошел к столу и застучал костяшками пальцев:

– Начнем! Тимошкин, на место!

Кругленький проворный секретарь райисполкома Тимошкин с желтым, как репа, лицом присел к столу по правую руку от Мотякова и с готовностью уставился на него своими выпуклыми рачьими глазами. Демин отошел к стенке и присел рядом с другими членами исполкома.

– Гузёнков, давай, докладывай, – сказал Мотяков.

Михаил Михайлыч встал, расставил ноги в сапожищах, словно опробовал половицы, – выдержат ли? – вынул листок из блокнота и начал, поглядывая на Мотякова.

– Значит, после сентябрьского Пленума вся страна, можно сказать, напрягает усилие в деле подъема сельского хозяйства. Каждый колхозник должен самоотверженным трудом своим откликнуться на исторические решения Пленума. Но есть еще у нас иные-протчие элементы, которые в рабочее время ходят по лугам с ружьем и уток стреляют. Мало того, они подбивают на всякие противозаконные сделки неустойчивых женщин на ферме, которые по причине занятости не могут сами выкашивать телячьи делянки. И косят вместо них, а взамен берут пшеном и деньгами. Куда такое дело годится? Это ж возврат к единоличному строю… Мы не потерпим, чтобы нетрудовой элемент Кузькин разлагал наш колхоз. Либо пусть работает в колхозе, либо пусть уходит с нашей территории. Просим исполком утвердить решение нашего колхозного собрания об исключении Кузькина Федора Фомича.

Гузёнков сел, а Мотяков злорадно посмотрел на Фомича:

– Ну, что теперь скажешь? Небось оправдываться начнешь?

– А чего мне оправдываться? Я не краду и не на казенных харчах живу, – сказал Фомич.

– Поговори у меня! – крикнул Мотяков.

– Дак вы меня зачем вызывали? Чтоб я молчал? Тогда нечего меня и спрашивать. Решайте как знаете.

– Да уж не спросим у тебя совета. Обломаем рога-то враз и навсегда. – Мотяков засмеялся, обнажив свои стальные зубы.

– Товарищ Кузькин, почему вы отказываетесь работать в колхозе? – вежливо спросил Демин тихим хрипловатым голосом.

Длинные белые пальцы он сцепил на колене и смотрел на Живого, слегка откинувшись назад.

– Я, товарищ Демин, от работы не отказываюсь. Цельный год проработал и получил из колхоза по двадцать одному грамму гречихи в день на рыло. А в колхозном инкубаторе по сорок граммов дают чистого пшена цыпленку.

– Скажи ты, какой мудрый! Развел тут высшую математику… – сказал Мотяков. – А я тебе политику напомню: работать надо было лучше. Понял? Распустились! Небось год назад и не пикнул бы. Права захотел. А я тебе обязанности напомню.

Демин обернулся к Мотякову и сказал тихо, будто извиняясь:

– Товарищ Мотяков, с этими методами кончать надо. С ними вы далеко не уедете.

– Уедем! – крикнул Мотяков.

Демин как бы от удивления вскинул голову и сказал иным тоном:

– Товарищ Мотяков!

– Ну, ну… – Мотяков что-то невнятное пробормотал себе под нос и уткнулся в стол.

– Так, значит, вы отказываетесь работать? – опять ровным голосом спросил Демин Кузькина.

– Я, товарищ Демин, работать не отказываюсь. Я только бесплатно не хочу работать. У меня пять человек детей, и сам я инвалид Отечественной войны.

– Видали! Он себе зарплату требует… Вот комиссар из «Красного лаптя», – засмеялся опять Мотяков. – Ты сначала урожай хороший вырасти, а потом деньги проси. Дармоед!

– А ты что за урожай вырастил? – спросил, озлобясь, Живой. – Или ты не жнешь, не сеешь, а только карман подставляешь?!

– Поговори у меня! – стукнул кулаком по столу Мотяков.

– Семен Иванович! Да успокойтесь, в конце концов. – Демин опять пристально, с выдержкой посмотрел на Мотякова.

Тот надулся и затих.

– Но ведь, товарищ Кузькин, не вы же один состоите в колхозе, и тем не менее вы один отказывались работать! – сказал Демин.

– Странный вопрос! – ответил Фомич. – А если я, к примеру, помирать не хочу? Или вы тоже скажете: не ты первый, не ты последний?

– Разумно, – усмехнулся Демин. – Но, товарищ Кузькин, надо же сообща болеть за свой колхоз.

– Мы болеем, – ответил Кузькин. – Да болезнь-то у нас разная. У меня брюхо сводит, а вот у Гузёнкова голова с похмелья трещит.

– Давай без выпадов! Тоже критик нашелся, – не выдержал опять Мотяков.

– Но, товарищ Кузькин, почему у вас такой плохой колхоз? Кто же виноват?

– Война виновата, – сказал Мотяков.

Кузькин пристально, подражая Демину, поглядел на него:

– Война-то виновата… – и обернувшись к секретарю: – Вы, товарищ Демин, знаете, как у нас картошку потравили?

– Какую? – очнулся Гузёнков.

– Семенную!

– Ну, ну? – заинтересованно подался Демин.

– Перебирали ее, перебирали – пошли на обед. Вернулись, а ее три коровы пожирают – хранилище проломили, прямо с неба сошли… Бока во разнесло.

– Как же так? – Демин глянул на Гузёнкова. Тот весь напыжился и только головой мотнул.

– Его работа, – сказал Кузькин. – Нагородили чурку на палку… Он плотников привозил. Премиальные платил им, быка съели. А хранилище слепили – свинья носом разворотит.

– А что потом с картошкой? – спросил Демин.

– Гузёнков сказал: всю картошку перевезти в подвал к Воронину, к нашему бригадиру. Весна подошла – а Пашка Воронин и говорит: нету картошки, вся померзла.

– А вы писали куда-нибудь, в районные инстанции?

– Писал. А что толку? Писать в нашу районную инстанцию – это одно и то же, что на луну плевать.

– Кому это ты писал? – поднял голову Мотяков.

– Тебе, например.

– Мне? Не помню. – Он обернулся к Тимошкину: – Тимошкин, было?

– Не поступало, – выпалил тот.

– А это что? Не твоя подпись? – Кузькин вынул из кармана открытку и сунул ее Тимошкину. – У меня письмо с муд… уведомлением. Знаю, с кем дело имею.

Тимошкин покосился на открытку:

– Мою подпись надо еще документально доказать. А может быть, это подделка?

– А ну-ка? – Демин подошел к столу и взял открытку. – Товарищ Мотяков, в этом деле разобраться надо.

– Это само собой… Разберемся. Кто письмо потерял, кто факты извратил… Виноватых накажем.

Скрипнула дверь, вошла секретарша:

– Товарищ Демин, вас к телефону. Из обкома звонят.

– Хорошо!

Секретарша ушла.

Демин положил открытку перед Мотяковым.

– Так разберитесь, – и вышел.

– Чего с ним говорить! – махнул рукой Гузёнков. – Известный элемент… отпетый.

– В тридцатом году я колхоз создавал, а вы, товарищ Гузёнков, на готовенькое приехали. Еще неизвестно, чем вы-то занимались в тридцатом году.

– Мы тебя вызвали не отчитываться перед тобой! – оборвал Живого Мотяков. – А мозги тебе вправить враз и навсегда. Понял? Будешь в колхозе работать?!

– Бесплатно работать не стану.

– А что вы, собственно, хотите? – спросил Умняшкин.

– Выдайте мне паспорт. Я устроюсь на работу.

– Мы тебе не паспорт, а волчий билет выпишем, – сказал Мотяков. – Выйди в приемную! Когда надо – позовем.

Живой вышел.

– Ну, что с ним делать? – спросил Умняшкин, грузный немолодой человек с лицом сумрачным, усталым, с тем выражением насупленной серьезности, которое бывает у много проработавших сельских врачей.

– Дадим ему твердое задание… в виде двойного налога, – сказал Мотяков. – А там видно будет.

– Но ведь налоги отменены! – возразил Умняшкин.

– Это с колхозников. А поскольку его из колхоза исключили, значит, он вроде единоличника теперь.

– И мясо с него, и шерсть, и яйца… все поставки двойные! – подхватил Тимошкин.

– Ну, как? – обернулся Мотяков к членам исполкома.

– Не то, – сказал председатель Брёховского колхоза Звонарев, прозванный за свой огромный рост Петей Долгим. – На трудодни ему не заплатили. Надо искать выход. Положение трудное.

– Все ясно, как дважды два – четыре. – Мотяков даже ладонью прихлопнул. – Исключить из колхоза – и твердое задание ему враз и навсегда.

– А я бы отпустил его, – возразил Петя Долгий. – И надо помочь устроиться.

– Это называется либерализмом, – сказал Мотяков. – Если мы станем пособничать лодырям и летунам – все колхозы развалим. Сегодня один уйдет, завтра другой… А работать кто станет?

– У нас не уходят, – сказал Петя Долгий.

– Дак у тебя колхоз на ногах стоит, а у Гузёнкова на четвереньках… Разница! Ты диалектику не понимаешь, враз и навсегда.

– Правильно, Семен Иванович! – подхватил Тимошкин. – На Кузькине пример воспитания надо показать… неповадности то есть. Двойные поставки с него и мяса, и шерсти.

– Лихо, лихо, – сказал Умняшкин. – Тогда уж и две шкуры с него берите.

– А что? – отозвался Мотяков. – По обязательным поставкам положено было сдавать шкуру. Пусть сдает две. Тимошкин, пиши!

– Но ведь он же инвалид третьей группы, – сказал Умняшкин. – Вы хоть это учтите.

– Подумаешь, трех пальцев не хватает, – усмехнулся Мотяков. – Ты не смотри, что он такой – на заморенного кобеля смахивает. Он еще нас с тобой переживет. Ставим на голосование: кто за исключение, прошу поднять руки!

Мотяков, Гузёнков, Тимошкин проголосовали за исключение. Умняшкин и Петя Долгий против.

– Большинство за, – торжествующе отметил Мотяков.

– Х-хе, большинство… в один голос, – усмехнулся Петя Долгий.

– Один голос, да мой, – Мотяков поднял палец кверху. – Сравнил тоже – мой голос и твой голос, – и крикнул в дверь: – Позвать Кузькина!

Живой на этот раз вошел с мешком в руках. Мотяков подозрительно поглядел на мешок:

– Поди, поросят тащил в мешке?

– Ага… Поторопился. Не то вы все равно отберете.

– Поговори еще! Я отобью у тебя охоту. Враз и навсегда. Дай сюда протокол! – Мотяков взял листок у Тимошкина и зачитал: – «В связи с исключением из колхоза Кузькина Федора Фомича, проживающего в селе Прудки Тихановского района, числить на положении единоличного сектора, а потому обложить двойным налогом, то есть считая налог с приусадебного хозяйства размером 0,25 га, отмененный последним постановлением правительства, умноженным на два. А именно, подлежит сдавать в месячный срок Кузькину Федору Фомичу тысячу семьсот рублей, восемьдесят восемь кг мяса, сто пятьдесят яиц, шесть кг шерсти или две шкуры».

– Семен Иванович, дайте-ка, я ему еще впишу сорок четыре кубометра дров. Пускай заготовляет, – потянулся к председателю Тимошкин.

– Ты сам их и заготовишь, – сказал Фомич. – У тебя хохоталка-то вон какая. С похмелья не упишешь.

Тимошкин криво передернул ртом:

– Может, обойдемся без оскорблений? Не то ведь и за личность придется отвечать.

– Ага… Я и в тридцатых за тебя отвечал. А твой отец в лавке колбасой торговал.

– Вопросы имеются? – спросил Фомича Мотяков.

– Интересуюсь, мне по частям сдавать или все враз? – Фомич невинно глядел на Мотякова.

Тот важно, официальным тоном сказал:

– Хоть сейчас вези…

– Все?

– Все, все!

– Деньги я внесу… Все до копеечки. Из застрехи выну. И мясо сдам – телушку на базаре куплю. Яйца тоже сдам… Но вот насчет шкуры сделайте снисхождение. Одну шкуру я нашел.

– Где нашел одну, там и другую найдешь, – сказал Мотяков.

– Ну, себя-то я обдеру, а жену не позволят. У нас равноправие. Кто-то из заседателей прыснул. Умняшкин закрылся ладонью – только глаза одни видны, и те от смеха слезились тоже. Петя Долгий заклевал носом и как-то утробно закурлыкал. А Мотяков рявкнул, побагровев, и грохнул кулаком об стол так, что Тимошкин подпрыгнул от испуга.

– Вон отсюда! Враз и навсегда…

На улице все так же моросил дождь с мокрым снегом пополам. Фомич накинул на голову мешок и побрел по грязной улице. На душе у него было тошно, весь запас бодрости и сарказма он израсходовал в кабинете Мотякова. И теперь впору хоть ложись посреди дороги в грязь и реви. Выпить бы, да в кармане ни гроша…

На краю Тиханова, напротив бывшей церкви, а теперь зерносклада, стоял на отшибе обшитый тесом, когда-то утопавший в саду попов дом. В жаркий день, выходя из Тиханова, здесь у колодца обычно приостанавливались прохожие, напивались впрок. Фомич вдруг почувствовал усталость и дрожь в коленках. «Черт, как будто мешки таскал… Вот так исполком». Он прислонился к творилам колодца, поглядел на попов дом. «Вот и исповедальня. Надо зайти», – решил Фомич.

В поповом доме теперь помещался райфо. В крайнем боковом кабинете сидел Андрюша, прямо из-под стола высунув свою деревянную ложу, считал на счетах.

– Здорово, сосед! – весело приветствовал он Фомича. – Ты что такой мокрый да бледный? Как будто черти на тебе ездили?

– Черти и есть. – Фомич присел на обитый черной клеенкой диван и перевел, словно после длительной пробежки, дух. – Вот исповедоваться к тебе пришел. Ты же в поповом дому сидишь.

И Фомич рассказал все, что было на исполкоме. Андрюша долго озабоченно молчал, перебирая костяшки на счетах.

– Вот что сделай – возьми бумагу от них с этим твердым заданием. Ружье спрячь, козу продай. А велосипед оставь. Он у тебя все равно старый. Пускай что-нибудь да конфискуют. Потом подашь жалобу. И обязательно достань справку в колхозе – сколько ты там выработал за год трудодней.

– Да кто мне ее даст?

– Схитрить надо. Изловчиться.

– А не вышлют меня?

– Могут и выслать, по статье тридцать пятой – без определенной работы, как бродягу.

– А инвалидов не высылают?

– Инвалидов нет. Но у тебя же третья группа. Должен еще работать.

– А я что, от работы отказываюсь? Пусть выдают паспорт – устроюсь.

Андрюша только руками развел:

– Сие от нас не зависит. Ты вот что запомни – придут к тебе имущество описывать, веди себя тише воды, ниже травы. Понял? Задираться начнут – не вздумай грубить. Сразу загремишь. Пусть берут, что хотят. Только помалкивай. Это заруби себе на носу!

7

Комиссия нагрянула после праздников, по снегу. Фомич успел и козу продать, и ружье припрятать. Ружье он обернул промасленными тряпками и засунул в застреху на дворе. Старый пензенский велосипед, еще довоенный, облупленный, как запаршивевшая лошадь, стоял в сенях, прямо перед дверью: «Вот он я! Хотите – берите, хотите – нет».

Комиссия была из пяти человек – во главе инспектор райфин-отдела по свистуновскому кусту Настя Протасова – большеносая, стареющая дева по прозвищу Рябуха, за нею бригадир Пашка Воронин да еще трое депутатов Совета – здоровенные трактористы из Свистунова. «Эти на случай, если я брыкаться начну», – подумал Фомич. Он юркнул в чулан и притворился спящим.

– Можно к вам? – послышался в дверях Настин голос.

– Проходите, – сказала Авдотья.

– Здравствуйте, – разноголосо донеслось от порога. – А где хозяин?

– Вон, в чулане на лавке.

Настя приоткрыла занавеску:

– Ты что, ай заболел?

– Мне болеть не положено. Ведь я Живой! – Фомич встал с лавки. За столом расселись трактористы и Пашка Воронин.

– Извиняйте, гости дорогие! Угощать-потчевать вас нечем, – сказал Фомич. – До вашего прихода были и блины, и канки, а теперь остались одни лихоманки… Что ж вы не предупредили, что придете?

Трактористы дружно засмеялись. А Настя набросилась на Фомича:

– Что ты комедию ломаешь? Ты лучше скажи, когда налог думаешь вносить?

– А мне, Настя, думать никак не возможно. За нас думает начальство. А нам – только вперед! Назад ходу нет. За меня вон Пашка Воронин думает.

Трактористы снова засмеялись, а Пашка нахмурил желтые косматые брови и угрожающе сказал:

– Мы пришли не побасенки твои слушать. Понял?

– И тебе, Федор Фомич, не стыдно? – пошла в наступление Настя. – Такой лоб, и не работаешь! Вон бабы и то целыми днями с фермы не уходят. А ты на лавке дрыхнешь.

– Это ж просто симулянт! – подстегнул ее Пашка.

– Да он хуже! Тунеядец и протчий элемент, которые раньше в паразитах ходили.

Настя и Пашка точно старались друг перед другом раззадорить Фомича. Он мигом смекнул, в чем дело; сел на табуретку, скрестил руки на груди и эдаким смиренным голосом произнес:

– Эх, Настя… И ты, Паша! Понапрасну вы свое красноречие расходуете. Я стал человеком религиозным. Это я раньше не верил ни в бога, ни в черта, ни в кочергу. Ты мне слово – я тебе десять в ответ; ты меня – царап, я тебя – по уху. А теперь я прочел в Евангелии: ударь меня в правую щеку – я подставлю левую. Так что кляните меня, как хотите, и берите, что хотите.

– Кто тебя предупредил? – простодушно спросила Настя.

– А черный ворон в лесу. Ходил я ноне с утра за дровами. Смотрю, сидит на дубу: «Ка-рр! Придут к тебе Настя с Пашкой в гости, смотри не обижай их».

– Чего болтовню его слушать! Давайте опись составлять, – сказал раздраженно Пашка.

Настя вынула из портфеля протокольную книжечку.

– Где твое ружье? – спросил Пашка.

– Продал.

– Не ври. Спрятал, наверное?

– Ищите.

Пашка Воронин разогнулся во весь свой длиннющий рост, посмотрел на печь, пошарил за трубой, потом вышел в сени.

– Возьми лестницу, на чердак слазь! – сказала ему Настя.

– Чего там лестницу! У него не чердак, а шесток. Рукой достанешь.

Воронин и в самом деле приподнялся на цыпочках, вытягивая шею, как журавель.

– Ты смотри, избу не развали, жираф! – сказал Фомич. – Не то придется тебе новый сруб ставить.

– Я б те срубил клетку, как для обезьяны. Да в зверинец бы тебя, лодыря, отправил.

Фомич вдруг вспомнил, как Пашкин брат Воронок так же вот шнырял по лизунинской избе после бегства хозяина. Накануне Воронок приказал Фомичу вписать Нестеру Лизунину в твердое задание один центнер семян моркови: «И чтоб в двадцать четыре часа рассчитался!» Воронок был председателем сельсовета. Его указ – закон для секретаря. Фомич и вписал. А к вечеру зашел Нестер: «Федор, ты знаешь, на сколько хватит этих семян моркови?» – «На сколько?» – «На весь район!.. Где ж я столько возьму?» Тогда-то Фомич и выдал отпускную Нестеру Лизунину, а ночью тот смылся со всей семьей.

Фомич смотрел теперь на Пашку, а в глазах у него стоял старший Воронок тех дней. «И что за порода нахальная такая! Хлебом их не корми. Дай только покомандовать. Или что отобрать. И ведь с лица совсем не схожие – один рыжий, долговязый, с длинной лошадиной мордой, второй коренаст, черен был в молодости, как жук навозный. А хватка у обоих мертвая. Видать, в отца пошли… Того все по этапам гоняли – первый вор был в округе…»

Пашка спрыгнул со стены, отряхнул рукава от пыли.

– Ну, что там? – спросила Настя.

– Глина да пыль. У него там и мякины-то нет. Сожрал, что ли?

– Домовому скормил. Он у меня цельный год на одной мякине сидит. Трактористы опять дружно, как по команде, засмеялись.

– Где добро-то храните? – спросила Настя Авдотью.

– Да рази ты не видишь? У меня его, добра-то, навалом. Что на печи, что на кровати, – ответил опять Фомич.

– Ты не валяй дурака. Где сундук?

– Под кроватью.

Пашка вытащил из-под кровати зеленый, окованный полосовым железом сундук – Авдотьино приданое.

– Смотри! – сказал он Насте, а сам деликатно отошел к столу и подсел к трактористам.

Настя откинула крышку, и вдруг Фомич заметил среди старого тряпья Дунин кошелек с шишечками. «Мать ты моя родная! Там же козья выручка – три сотни рублей! Все богатство». У Фомича дух захватило, когда он увидел, что Настя цопнула кошелек и открыла шишечки. Первая мысль была – выхватить у нее кошелек. А потом? Эти же волкодавы задушат его. Он вспомнил наставление Андрюши: «Не груби! Пусть что хотят, то и берут». Фомич аж зубами скрипнул от досады и отошел подальше от греха.

– Дуня! – позвала Настя. – Иди-ка сюда.

Подошла от печи хозяйка.

– Смотри-ка! – потянула ее к сундучку Настя. – Это облигации. В тряпье хранить их не след. – И она сунула в руку оторопевшей Авдотье кошелек с деньгами.

– Ах ты, батюшки мои! Как это ребяты не добрались до них, – запричитала Авдотья. – Федя, ты, что ль, их бросил сюда? – Между тем она торопливо упрятала кошелек за пазуху.

– Ты все валишь на меня, растереха! – нарочито строго проворчал Фомич, а на душе у него отлегло: «Ай да Настенка, ай да Рябуха! Совесть какая! Гляди-ка ты. А еще в старых девках числится…»

– Да тут и описывать нечего – одни шоболы, – сказала Настя от сундука. – Коза-то цела?

– Давно уж и поминки справили, – ответил Фомич.

– Чего ж тогда брать?

– Возьмем велосипед, – сказал Пашка.

Настя вписала в квиток велосипед и ткнула Фомичу:

– На, подпиши!

Фомич поставил подпись. Потом в сенях вручил Насте велосипед и продекламировал:

– Эх! Что ты ржешь, мой конь ретивый? Послужил ты мне правдой верною. Теперь отдохни и мне отдых дашь.

Настя передала Пашке облупленный Фомичов велосипед, и комиссия в полном составе отбыла.

– Федя, продадут теперь твой велосипед, – вздохнула Авдотья, взглядом провожая из окна эту процессию.

– Не бойся, мать. Хорошие люди не купят. А плохие и взяли бы, да денег пожалеют. Они задарма привыкли все брать. А велосипед мне приведут… Кто брал его, тот и приведет…

На другой день Фомич сходил в Свистуново в правление колхоза и сказал счетоводу:

– Корнеич, что-то на меня наваливается беда за бедой. Прямо дух не успеваю переводить.

– А что такое?

– Да глядя на вас, и райсобес озорует. Говорят, что, мол, у тебя минимума трудодней не выработано. А потому – половину пенсии с тебя удержим.

– Ну, это они против закона.

– Поди попробуй втолкуй им. Ты мне напиши справку – сколько я трудодней за год выработал.

– Это можно.

Корнеич выписал Фомичу справку «в том, что он со своей семьей выработал за год 840 трудодней». И печать приложил.

Фомич тщательно прочел ее, сложил вчетверо и удовлетворенно сказал:

– Ну, теперь вы, голубчики, попались у меня. Я эту справку не в собес отправлю, а в ЦК пошлю.

– Ну-ка дай сюда! – грозно поднялся Корнеич, но Фомич выкинул ему под самый нос кукиш:

– А этого не хотел! Так и передай Гузёнкову.

– Я скажу, что ты выманил ее обманом.

– Привет! – махнул Фомич малахаем. – Приятного разговора с Михал Михалычем.

Придя домой, Фомич вырвал из тетради двойной лист и на весь разворот начертил химическими чернилами круг. По этому ободу он вывел большими буквами: «Заколдованный круг Тихановского райисполкома». А в центре круга написал: «Я, Федор Фомич Кузькин, исключен из колхоза за то, что выработал 840 трудодней и получил на всю свою ораву из семи человек 62 килограмма гречихи вместе с воробьиным пометом. Спрашивается: как жить?» К этому чертежу Фомич приложил справку о выработке трудодней и жалобу, в которой изложил, как его исключали, как выдали «твердое задание» и потом отбирали велосипед. Жалобу начал он «издаля». «Подходят выборы. Советский народ радуется: будет выбирать родное правительство. А моя семья и голосовать не пойдет…» Все эти сочинения Фомич запечатал в конверт, написал адрес обкома, на имя самого первого секретаря Лаврухина, и пешком сходил на станцию Пугасово за сорок километров. Там опустил конверт в почтовый ящик на вокзале – «здесь не догадаются проверить». И, довольный собственной хитростью, выпил за успех – взял кружку пива, сто пятьдесят граммов водки, смешал все, и получился преотличный ерш.

8

О том, что жалоба сработала, Фомич догадался потому, как нежданно-негаданно зашел однажды под вечер Пашка Воронин и, не разгибаясь в дверях, через порог сказал:

– Забери свой велосипед. Он в сельсовете стоит, в Свистунове.

– Я не имею права, – скромно ответил Фомич. – Кто его брал, тот пусть и приведет.

– Как же, приведут. На моркошкино заговенье. – Пашка хлопнул дверью и ушел.

– Ну, мать, теперь жди гостей повыше, – изрек глубокомысленный Фомич.

Через день пополудни они нагрянули. Один совсем молоденький, востроносый, простовато одетый – полушубок черной дубки, на ногах черные чесанки с калошами. На втором было темно-синее пальто с серым каракулевым воротником и такая же высокая – гоголем – шапка. И телом второй был из себя посолиднее, с белым мягким лицом, и смотрел уважительно. Вошли, вежливо поздоровались, сняли шапки, обмели у порога ноги и только потом прошли к столу.

– Вы писали жалобу? – спросил Фомича тот, что посолиднее.

– Не знаю, – Фомич выжидающе поглядывал на них. Авдотья замерла возле печки с ухватом в руках – чугун с картошкой выдвигала, чтоб немного остыл к обеду.

– Мы представители обкома, – сказал младший.

– Не знаю, – Фомич и ухом не повел.

– А-а, понятно! – улыбнулся востроносый. – Федор Иванович, покажите ему бумаги.

Тот, что посолиднее, вынул из бокового кармана конверт с бумагами и протянул Фомичу. Живой взял конверт, проверил бумаги – все писано им, но ответил опять уклончиво:

– Не знаю… Кто такие будете?

– Да вы, товарищ Кузькин, воробей стреляный! – засмеялся опять востроносый. – Вот наши документы. – Он протянул Фомичу свое обкомовское удостоверение, за ним последовал и солидный.

Фомич, не торопясь, прочел удостоверения и только потом предложил сесть к столу.

Вошли ребята – сразу втроем – с сумками в руках и, не глядя, кто и что за столом, заголосили от порога:

– Мам, обедать!

– Да погодите вы, оглашенные. Не успели еще порог переступить. Как грачи. Не видите – люди за столом.

– Нет, нет, кормите! – быстро встал из-за стола молодой. – Мы посидим, подождем.

Фомич вынес из чулана лавку и усадил обкомовцев.

Авдотья налила чашку жидкого гречневого супа и поставила в алюминиевой тарелке очищенную, мелкую, как горох, картошку. Ребята бесцеремонно осматривали гостей и только потом проходили к столу. Ели они молча, дружно и быстро, как вперегонки играли. Вместо хлеба ели картошку, макали ее в соль и отправляли в рот. Опустошив алюминиевую тарелку, выхлебав чашку супа, они полезли на печь.

– А что ж вы им второе не подали? – спросил Авдотью солидный.

– Все тут было, – ответил Фомич. – В чашке, значит, первое, а в люменевой тарелке второе.

– Мам, а что было на второе? – спросил от порога меньшой Шурка.

– На второе кресты, – ответила Авдотья.

– Перекрестись, да на боковую. Так, что ли? – солидный с улыбкой смотрел на Фомича.

Фомич принял шутку:

– Да живот потуже подтяни.

– Кажется, вы уж и так на последнюю дырку затянулись, – сказал солидный.

– Есть еще запас, есть, – отшучивался Фомич, похлопывая себя по животу.

Солидный вопросительно поглядел на молодого, а тот, еле заметно подмигнув Фомичу, улыбаясь, сказал:

– А вы покажите-ка нам свои запасы. – И солидному: – Начнем с подпола, Федор Иванович.

– Да, конечно. Посмотреть надо. Солидный встал и начал расстегиваться.

Фомич принял его тяжелое пальто и положил на кровать.

– Вы бы лучше повесили, – сказал солидный, с опаской поглядывая на кровать, на ветхое лоскутное одеяло.

– Да у нас на вешалке шоболья-то больше, – сказал Фомич. – Как хотите! Я повешу.

Но солидный, увидев на вешалке драную Фомичову фуфайку да обтрепанные ребячьи пиджаки, поспешно остановил его:

– Нет-нет. Пусть там лежит. Я ведь ни о чем таком не подумал. Востроносый, растягивая во все лицо подвижные смешливые губы, похлопывал дружески хозяйку по плечу:

– Ничего, ничего. Уладится. – Свой полушубок он кинул рядом с пальто на койку. – Айда в подпол! – Он сам открыл половицы и первым же спрыгнул. – Посветить чего не найдется?

Фомич подал ему зажженную лампу.

– Ну как, Федор Иванович, спуститесь? – спрашивал он из подпола.

– Да, да. – На Федоре Ивановиче был хороший черный костюм и ботинки. Он осторожно оперся о половицы. – Да тут глубоко! Без парашюта не обойдешься. А ну-ка мне точку опоры!

– Сейчас табуретку поставлю. – Фомич подал им табуретку.

Федор Иванович спустился в подпол, и они с минуту оглядывали небольшую кучу мелкой картошки.

– Это что у вас, расходная картошка? – спросил Федор Иванович.

– Вся тут, – ответил Фомич.

Они молча вылезли.

– Кладовая у вас есть?

– Нет.

– Это что ж, весь запас продуктов? – Федор Иванович ткнул рукой вниз.

– Вон еще кадка с капустой в сенях стоит.

Они вышли в сени.

– Как же вы живете? – спросил Федор Иванович растерянно.

– Вот так и живем, – ответил Фомич.

– Я же говорил вам – типичный перегиб, – сказал востроносый. – Мотяковщина!

Федор Иванович как-то посерел, и лицо его вроде бы вытянулось. Не сказав ни слова, он возвратился в избу, быстро оделся и попрощался с хозяйкой, глядя себе под ноги:

– Извините за беспокойство. Постараемся помочь. А вы пройдемте с нами, – сказал он Фомичу.

Возле бригадировой избы стоял «газик».

– Садитесь! – Федор Иванович пропустил Фомича на заднее сиденье вместе с востроносым и приказал шоферу: – Посигналь!

На звук сигнала выбежал из дому Пашка Воронин. Федор Иванович кивнул ему:

– Садитесь…

Пашка влез тоже на заднее сиденье, притиснулся к Фомичу, и поехали.

Свернули в Свистуново. Остановились возле правления.

– Пошли! – Федор Иванович вошел первым.

В правлении Гузёнкова не оказалось. Лысый Корнеич высунулся из дверей бухгалтерии и сказал услужливо:

– Посидите! Я сбегаю за Гузёнковым. Мигом обернусь.

– Не надо! – остановил его Федор Иванович. – Вы кто здесь?

– Счетовод.

– И отлично! Вам Кузькин знаком?

– Так точно! – по-военному ответил Корнеич.

– Завтра Кузькину лошадь выделите. Он в райком поедет.

Корнеич передернул усами и с недоумением глядел то на приезжего начальника, то на стоявшего за ним Пашку Воронина. Наконец осторожно возразил:

– Я, конечно дело, передам Михаил Михайлычу. Только это, товарищ начальник, лодырь. – И поспешил добавить: – Правление, значит, определило его таким способом.

– А это что? – Федор Иванович показал справку. – Кто ее выдавал? Правление?

Корнеич только глянул и рявкнул:

– Так точно! Я то есть. Но, позвольте сказать, товарищ начальник, эту справку он взял обманом.

– Как обманом?

– Он у меня выпросил ее для райсобеса.

– Это не важно, для кого. Верно, что он выработал столько трудодней?

– Это уж точно! – Корнеич по-прежнему стоял навытяжку, и его тяжелые, в крупных синих жилах кулаки доставали почти до колен.

– Так вот, завтра же дать Кузькину лошадь. А вы приезжайте в райком к девяти часам, – обернулся он к Фомичу.

– Товарищ начальник, я лучше пешком пойду, – сказал Фомич.

– Почему?

– Боюсь, замерзну в дороге-то. Мороз вон какой. А моя одежка что твои кружева – спереди дунет, сзади вылетит.

– Хорошо. Дайте ему с подводой и тулуп, – сказал Федор Иванович.

– Сделаем! – рявкнул Корнеич.

– А вы, – обернулся Федор Иванович к Пашке Воронину, – сегодня же возвратите Кузькину велосипед. Он у вас где хранится?

– В сельсовете.

– Вот так. – Федор Иванович, не прощаясь, вышел из правления. Фомич выбежал за ним.

– Садитесь! – сказал Фомичу Федор Иванович. – Подвезем вас до дому. Да смотрите, завтра вовремя приезжайте. И непременно на лошади.

А поздно вечером Пашка Воронин привел велосипед; он оставил машину на крыльце и постучал в окно. Когда Фомич вышел, его и след простыл.

9

Фомич лошадь все-таки не взял – хлопотно больно: надо идти в Свистуново, глаза мозолить в правлении, потом отгонять ее туда же и топать обратно пешком почти пять верст. Что за корысть? Кабы она на дворе стояла, лошадь-то, или хотя бы в Прудках. А то сбегай в Свистуново туда и обратно – ровно столько же в один конец и до Тиханова будет. И без тулупа нельзя ехать – замерзнешь. А с тулупом еще больше хлопот: не занесешь его в райком, и в санях оставить боязно. А ну-ка кто украдет? Тогда и вовсе не расплатишься.

Утречком по морозцу он легкой рысцой трусил без передышки до Тиханова – мороз подгонял лучше любого кнута.

«Чудная у нас жизнь пошла, – думал Фомич по дороге. – На все Прудки оставили трех лошадей – одну Пашке Воронину, двух для фермы воду подвозить. А мужики и бабы добирайся как знаешь. Ни тебе автобусов, ни машин. В больницу захотел – иди сперва в Свистуново в правление, выпроси лошадь, если дадут – поезжай. А куда-нибудь на станцию, или на базар, или в район – и не проси. У Гузёнкова своя машина, у Пашки лошадь и мотоциклет, а у колхозника – шагалки. Бывало, свой автомобиль на дворе стоял – запрягай и езжай, куда захочешь. Хоть по делу, хоть в гости. А то и так просто по селу покататься, выпимши, к примеру, больно хорошо. И ребятам повозиться с лошадью – одно удовольствие. Там в ночное сгонять, в лес съездить. Красота! А теперь они, как бродяги, цельными днями без дела по лугам слоняются. А ведь раньше в зимнюю пору последний человек пеш ходил в Тиханово. Вон Зюзя-конокрад. Да и то, когда подфартит, и на чужом, бывало, проедет…»

В Тихановском райкоме Живого встретила заведующая райсобесом Варвара Цыплакова.

– Зайдем ко мне, Федор Фомич, – пригласила она любезно и поплыла впереди, загораживая собой почти весь коридор.

Время было раннее, в райкоме – пусто.

Фомич удивлен был и ее вежливым обхождением, и таким неожиданным приглашением. Обычно, когда пенсионеры собирались в райсобесе и чересчур шумно толклись возле окошечка кассы, она громовым голосом кричала из соседней комнаты на кассира:

– Егор, уйми своих иждивенцев! Не то всех вас выгоню на мороз.

А теперь она сама открывает перед Фомичом дверь – райсобес был рядом с райкомом – и пропускает его впереди себя.

– Проходите, проходите, Федор Фомич.

Было всего лишь половина девятого, Фомич не торопился. Он сел поудобнее на клеенчатый диван. «Уж коли ты вежливость несусветную проявляешь, – подумал он, – то и я тебя отпотчую». Он достал кисет, свернул «козью ножку» толщиной с большой палец и зачадил кольцами в сторону начальства крепчайшим табачным дымом.

– Я давно еще хотела с тобой, товарищ Кузькин, все поговорить. Кх-а, кх-а! Да ведь ты не заходишь. На дороге тебя не словишь. Кх-а, кх-а! Да что у тебя за табак? Аж слезу вышибает.

– А ты нюхни, Варвара Петровна, своего, – сказал Фомич, подмигивая. – И все пройдет. Клин клином вышибают. У тебя, чай, покрепче моего будет.

Варвара Петровна нюхала табак. Но эту свою слабость она скрывала от посетителей.

– Да я ведь просто так, балуюсь иногда. Да уж ладно! За компанию, пожалуй, нюхну. – Варвара Петровна, смущенно улыбаясь, достала из стола большую круглую пудреницу с черным лебедем на крышке, насыпала оттуда на большой палец щепоть нюхательного табаку и сунула сначала в одну ноздрю, потом в другую. Потом она как-то тихо и тоненько запищала, закрыла глаза ладонью, все больше выпячивая нижнюю губу, судорожно глотая воздух, и вдруг как рявкнет! Фомич даже вздрогнул, поперхнулся дымом и тоже закашлялся.

– А-а-апчхи! Чхи! Хи-и-и! Ой, батюшки мои! – говорила, улыбаясь и вытирая слезы, вся красная, словно утреннее солнышко, Варвара Петровна.

– Кха! Кх-а! Кх-и-и! Черт те подери! – выругался Фомич, сморкаясь и вытирая слезы за компанию с Варварой Петровной.

– Ах, грех мне с вами, Федор Фомич! – Варвара Петровна спрятала наконец пудреницу с лебедем и сразу приступила к делу: – Ведешь ты себя прямо гордецом, товарищ Кузькин. Ведь нуждаешься?

– Да как сказать, – уклончиво ответил Фомич, – с какой стороны то есть…

– В том-то и дело. Нет чтобы зайти ко мне, поговорить, заявление написать. А то приходится все за вас делать. Ведь я одна, а вас, пенсионеров, не перечтешь.

– Мы на тебя не в обиде, – на всякий случай ввернул Фомич.

– То-то и оно-то. Сказано – стучащему да откроется. А вас надо мордой тыкать в дверь, как кутят. Сами-то небось не подойдете. Да уж ладно. Чего там манежить! – Варвара Петровна открыла серую папку, взяла сверху деньги и протянула Живому. – Здесь пятьсот рублей. Бери! Единовременное пособие. И вот тут в ведомости распишись.

Фомич взял деньги и стал медленно пересчитывать их. Пока он считал деньги, мысли его лихорадочно работали: «Кабы мне тут не продешевить? Ежели она вписала эти пятьсот рублей в ведомость, то они никуда от меня не уйдут. Но брать ли их сейчас – вот вопрос. Я ее не просил об этом. Значит, начальство нажало… И что ж получится? Не успели еще мое дело разобрать, а я уже пятьсот рублей взял. Значит, все подумают, что я эту кашу заварил из-за денег. Э-э, нет! Так не пойдет…»

Фомич аккуратно сложил деньги, пристукнул пачкой по ладони:

– Да, верно. Тут пятьсот рублей. – И положил их обратно на стол.

– Это тебе. Пособие, говорю. Бери и расписывайся. – Варвара Петровна, улыбаясь, протягивала ведомость.

– Как же я их возьму? Я не писал, не хлопотал. И вот тебе раз! Бери деньги! Какие деньги? Откуда?

– Я ж тебе говорю – помощь, пособие!

– Пособие обсудить надо. Вот если на бюро райкома решат, тогда другое дело. – Фомич направился к двери и у порога сказал, обернувшись: – А за вашу заботу, Варвара Петровна, спасибо!

Оторопевшая Варвара Петровна только глазами хлопала.

В райкоме в комнате дежурного уже толпился народ. Вчерашнего Фомичова гостя – востроносого, в черном полушубке – окружили несколько председателей колхозов, среди которых был и Гузёнков.

– Товарищ Крылышкин, а в наш район будут направлять тридцатитысячников? – спрашивали востроносого.

– Бюро еще не собиралось. Но, по-моему, будут.

– В какие колхозы?

– Кого, товарищ Крылышкин?

– Этого я не могу сказать.

– А вы сами не думаете в колхоз?

– Не думать надо, а решаться, – ответил востроносый.

– Во-во! Думает знаешь кто? Гы, гы…

– Товарищ Крылышкин, давайте ко мне! Нам зоотехник нужен позарез.

– Голова! Он вместо тебя сядет… Столкнет!

– А я подвинусь. На одном стуле усидим.

– С тобой усидишь! У тебя сиделка-то шире кресла. Ха, ха!

– Федор Иванович идет! – крикнул от стола дежурный, и шумный кружок председателей мигом рассыпался и затих.

По лестнице тяжело поднимался Федор Иванович. Шапку он держал в руках, и только теперь Живой заметил – сквозь редкие зализанные волосы у Федора Ивановича просвечивала большая розовая лысина. Рядом с ним шел Демин, а сзади в своем военном френче и в сапогах твердо печатал шаги Мотяков. Выражение лица у него было такое, с каким начальник караула обходит посты: кто бы ни взглянул на него сейчас, сразу понял бы – все эти шумные председатели приумолкли при появлении его, Мотякова, а не какого-нибудь Федора Ивановича.

– Здравствуйте, Федор Иванович! – между тем раздалось со всех сторон.

И Федор Иванович любезно отвечал всем:

– Здравствуйте, товарищи, здравствуйте! – и улыбался при этом.

Глядя на него, все вокруг тоже улыбались, и Фомич, сам не зная почему, тоже улыбался.

– Здравствуйте, товарищ Кузькин! – Федор Иванович протянул руку Живому, и Фомич безо всякой робости пожал эту мягкую, теплую руку.

– На лошади приехали? – спросил Федор Иванович.

– Никак нет! – ответил Живой, как вчерашний Корнеич, вытягиваясь по стойке «смирно».

– Почему? Не дали? – Федор Иванович строго посмотрел на Гузёнкова.

– Холодно, Федор Иванович, – ответил Фомич, впервые называя по имени-отчеству вчерашнего гостя.

– А тулуп?

– Так ведь тулуп в райком не внесешь. А в санях оставишь – сопрут. Тогда Гузёнков с меня и третью шкуру спустит. Две-то Мотяков спустил.

Федор Иванович рассмеялся, его дружно поддержали остальные.

– Мотяков, вот так показали тебе кузькину мать, – сквозь смех говорил Федор Иванович. – Ты сапоги-то свои сшил случаем не из шкуры Кузькина?

– Его шкура на кирзовые сапоги и то не годится, – мрачно сострил Мотяков, а сам так поглядел на Живого, будто хотел сказать: «Ужо погоди, я тебе покажу такую кузькину мать, что слезами красными обольешься».

Федор Иванович вынул из кармана бумагу и показал ее Мотякову:

– Кто писал это твердое задание?

– Тимошкин, – по-солдатски ответил Мотяков.

– А кто подписывал?

Мотяков с минуту разглядывал свою подпись и выдавил наконец:

– Я.

– Так вот за это твердое задание мы с тебя штаны спустим, – и деловым тоном приказал Демину, кинув на Живого: – Сперва решим с ним.

– Проходите, товарищ Кузькин!

Демин пропустил Фомича в свой кабинет.

Народу ввалилось много, все расселись вдоль стен. «Как в шеренгу вытянулись», – подумал Живой. Ему приказали остаться у торца длинного стола, покрытого зеленым сукном. На противоположном конце на секретарское кресло сел Федор Иванович, рядом с ним – Демин. Мотяков теперь пристроился на отшибе, и Фомич глядел на него как бы с вызовом даже.

– Ну, докладывайте, Гузёнков, что у вас с Кузькиным? – сказал Федор Иванович.

Михаил Михайлович шумно откашлялся и, не сходя с места, стоя, сказал:

– Исключили мы его как протчего элемента… Потому что не работал.

– Как не работал? А восемьсот сорок трудодней за что ему начислили? – спросил Федор Иванович.

– Так это он на сшибачках был, – ответит Гузёнков.

– Вы что там, в колхозе, в городки играете? Какие еще такие сшибачки? – повысил голос Федор Иванович.

– Ну, вроде за экспедитора он был. Где мешкотару достать какую, лес отгрузить. Или там сбрую, запчасти купить, – сбивчиво отвечал Гузёнков. – Вот за это и писали. Много написали. Недоглядел.

– Он что же, плохо работал? Не умел достать? – спросил Федор Иванович.

– Насчет этого, чтоб достать чего, он оборотистый.

– Та-ак! А что вы требовали, Кузькин? – посмотрел на Живого Федор Иванович.

– Поскольку не обеспечили мою семью питанием в колхозе, просил я паспорт. Чтоб, значит, на стороне устроиться. За деньги работать то есть.

– Понятно! А вы что? – спросил Федор Иванович Гузёнкова.

– Отказали… поскольку нельзя. А за невыход на работу исключили из колхоза.

– Он вам нужен в колхозе или нет?

– Если не работает, зачем нам такой тунеядец?

– Эх вы, председатель! Такого человека выбрасывать. Сами говорите, все добывал он для колхоза. И честный, видать. Иной половину вашего оборота прикарманил бы. И жил бы – кум королю, сват министру. Ведь при деньгах был! А у этого изба, как у той бабы-яги, что на болоте живет, – свинья рылом разворотит. Дети разуты-раздеты. Самому есть нечего. А колхоз чем ему помог? Ты сам-то хоть бывал у него дома?

Гузёнков сделался кумачовым и выдавил наконец:

– Не был.

– Видали, какой фон-барон! Некогда, поди? Или авторитет свой председательский уронить боишься? Я вот из области нашел время – заходил к нему. А ты нет… Как это можно понять?

Гузёнков, пламенея всем своим объемистым лицом, тягостно молчал.

– Ты сколько получаешь пенсии по инвалидности? – спросил Фомича Федор Иванович.

– Сто двадцать рублей.

– Да, не разживешься.

– Райсобес давал ему в помощь пятьсот рублей… так отказался! – заявил, усмехаясь, Мотяков. – Видать, мало?

– Как отказался? Почему? – спросил Федор Иванович.

– Такая помощь нужна тем инвалидам, которые на карачках ползают. А у меня руки, ноги имеются. Я прошу работу, чтобы с зарплатой. И потом, чудно вы пособие выдаете, – Фомич обернулся к Мотякову. – За двадцать минут до бюро заманили меня в райсобес и суют деньги. На, мол, успокойся! Я что, нищий, что ли?

– Вон оно что! – протянул с усмешкой Федор Иванович. – А вы народ, Мотяков, оперативный. Вот что! – стукнул он карандашом по столу. – Хитрить нечего. Не смогли удержать Кузькина в колхозе. Отпустить! А вам, Гузёнков, и вам, Мотяков, впишем по выговору. Дабы впредь разбазаривать колхозные кадры неповадно было. Заботиться о людях надо. Жизнь улучшать. Пора отвыкать от старых методов – с кулаком да с палкой. Вы вон у кого учитесь с кадрами работать, – он кивнул в сторону Пети Долгого, – у Петра Ермолаевича.

– Звонарев тоже хорош, – сказал Мотяков. – Кукурузу отказался на лугах сеять.

– Почему? – спросил Федор Иванович.

– Места низкие – вымокает, – ответил Петя Долгий.

– У тебя вымокает, а у Гузёнкова нет? – спросил Мотяков.

– Наоборот – у Гузёнкова вымокает, а я не сеял.

– Вы что же, Мотяков, норму Звонарева Гузёнкову передали? По кукурузе? – спросил, улыбаясь, Федор Иванович.

– Вроде того… А он у Гузёнкова кадры переманывает.

– Ого!.. Смотри, Гузёнков, распустишь колхоз – сам пойдешь рядовым работать. Не то к Звонареву в бригадиры.

– В бригадирах не нуждаемся, – отозвался Звонарев. – Вот дояром могу взять.

Все так и грохнули, а Гузёнков напыжился и смиренно потупил взор.

– Ну, хватит! Давайте решать с Кузькиным. Куда его устраивать? – сказал Федор Иванович, вытирая проступившие от смеха слезы.

– Дадим ему паспорт, пусть едет в город, – сказал Демин.

– Ехать не могу, – ответил Фомич.

– Почему?

– По причине отсутствия всякого подъема.

– Это что еще за прудковская политэкономия? – спросил Федор Иванович.

– Это не политэкономия, а тоска зеленая. У меня пять человек детей, да один еще в армии. А богатства мои сами видели. Спрашивается, смогу я подняться с такой оравой?

– Настрогал этих детей косой десяток, – пробурчал Мотяков.

– Дак ведь бог создал человека, а рогов на строгалку не посадил. Вот я и строгаю, – живо возразил Фомич.

Федор Иванович опять громко захохотал, за ним все остальные.

– А ты, Кузькин, перец! Тебя бы в денщики к старому генералу… Анекдоты рассказывать.

– Так у нас в Прудках живет один полковник в отставке. Да он вроде бы занят. Там Гузёнков и днюет, и ночует, – сказал Живой.

И все снова захохотали.

– Ну ладно, хватит! – сказал Федор Иванович, вынимая платок и утираясь. – Решайте, решайте! Быстрее.

– Может быть, на пресспункте устроим его охранником? – спросил Мотяков Демина.

– Но там же есть Елкин, – сказал кто-то. – Брёховский.

– Его убирать надо, – мрачно сказал Мотяков. – Родственники за границей объявились.

– Какие еще родственники? – спросил Демин.

– Сын. В Америке оказался. А он уж и поминки по нему справил.

– С этим торопиться не следует, – сказал Демин.

– Я возьму его к себе, – поднялся худой и нескладный Звонарев, председатель соседнего с Прудками заречного колхоза. – Мне как раз нужен на зиму лесник, заготовленный лес охранять. Плата деньгами и хлебом.

– Пойдете? – спросил Живого Федор Иванович.

– Пойду. Только пусть Гузёнков даст мне отпускную, справку выпишет. А я паспорт получу.

– Подожди там. После совещания сделаем, – сказал Гузёнков. Совещание затянулось до самого вечера. И когда Фомич пришел наконец с долгожданной отпускной справкой, его встретила в сенях сияющая Авдотья:

– Иди-ка, Федя, иди в избу!

Посреди избы при ослепительно ярком, как показалось Фомичу, электрическом свете лежали вповалку два мешка муки и три мешка картошки, а поверху на этих мешках еще два узла. Фомич потрогал мешки и определил на ощупь, что мука была сухая, а картошка крупная. Потом он развязал узлы и по-хозяйски осмотрел вещи: всего было три детские фуфайки, три серые школьные гимнастерки, три пары ботинок на резиновой подошве и три новенькие серые школьные фуражки.

– А это уж ни к чему! – взял он фуражки. – По весне-то можно и без них обойтись. Лучше бы шапки положили.

10

До самого половодья Фомич жил без заботы; муки хватило почти на всю зиму, картошки он подкупил, так что и на семена осталось. Авдотья даже поросенка завела. Фомич справил детишкам и себе валенки, полушубок купил, малахай собачий. В лес ходил с ружьем, как часовой на пост.

Как-то в марте его окликнул с завалинки дед Филат – на солнышке грелся:

– Федька, никак, ты? Подь сюда!

Фомич подошел, поздоровались.

– А я гляжу, что за бурлак идет? Иль кто со стороны приехал? – Дед Филат прищуркой смотрел на Фомича. – Ишь ты как разоделся.

– Я теперь вольный казак… вроде лесничего, – похвастался Живой.

– Слыхал, слыхал. – Дед Филат поймал его за полу рыжего полушубка, помял пальцами овчину. – Мягкий. Казенный, поди?

– Сам справил. А ты как живешь, дядь Филат?

– Да ничего. Пензию вот хлопочу. Намедни в Свистуново ходил, в сельсовет. Председатель говорит: «Уходи из колхоза. Тады мы тебя как беспризорного оформим. По восемьдесят пять рублев в месяц». Хочу уйтить из колхоза. Как думаешь, пустят?

– Отпустят. Хлопочи! Меня вот отпустили. – Он вскинул ружье и пошел.

Но недолго Фомич щеголял с ружьем за плечами. С наступлением полой воды кончилась и его лесная карьера. Остатки заготовленного леса увезли по апрельскому хрусткому снегу.

– Что ж мне теперь делать? – спросил он Петю Долгого. – Не итить же назад к Гузёнкову!

– Переходи ко мне в колхоз. Все-таки у нас за единички не работают. Голодным сидеть не будешь.

– А жить где? Ты же мне не поставишь избу?

– Это уж на общих основаниях.

– Ну конечно, – согласился Фомич. – Был бы я какой-нибудь ценный специалист, тогда другое дело. А то что? Из ружья палить либо хвосты коровам крутить каждый умеет. Колхозники не позволят строить дом такому специалисту.

– Пока будешь в Прудки ходить ночевать.

– До Прудков восемь верст! Да через реку… Ночью еще утонешь. Нет уж, спасибо и за приглашение. – Живой совсем нос повесил. – Гузёнков теперь слопает меня.

– Погоди! – задержал его Петя Долгий. – Раскидухинская ГЭС по полой воде лес к нам забросит. Колхозам на столбы. На весь район. Пойдешь охранять этот лес?

– Пойду!

– Подожди минутку! – Петя Долгий стал накручивать телефон. – Брёхово? Раскидуху дай! А? Раскидуха? Начальника попрошу! Товарищ Кошкин? Здорово! Звонарев. Да, да. Слушай, ты нашел охранника на лес? Нет? Так я тебе подыскал. Вольнонаемного, говоришь? А он и есть такой. Нет, нет, не колхозник. Ну и тоже. Что? Из Прудков. Как раз там и базу намечаем делать. Дороги к Прудкам? Нормальные. Как везде. А? Ну и тоже.

Петя Долгий положил трубку.

– С тебя пол-литра, – пошутил он. – Ступай на Раскидуху, оформляйся в охранники. Лес пригонят по реке под самые Прудки. Работа к тебе на дом прет. Давай! – Петя Долгий сунул на прощание свою лапу и пожелал Фомичу удачи. – Да смотри не проворонь. Поторапливайся!

На лугах снег почти весь растаял, огромные лужи талой воды медленно стекали в бочаги и озера, вспучивая старый, ноздреватый, изъеденный солнцем лед. «На озерах еще не опускался лед, – думал Фомич, – значит, и река, наверно, держит. Пройду!»

В Прудки возвращался он с легким сердцем – опять ему подфартило. «До самого жнитва теперь очень даже проживем. А там новый хлеб поспеет. Воробей и тот кричит в тую пору – семь жен прокормлю! Главное – весну перебиться».

Весной пришла ему на помощь река. Милая сердцу Прокоша! Уж сколько раз она выручала его из беды в самую голодную пору. В сорок шестом году зимовать пошли без корки хлеба. Картошка и та не уродилась. Скот порезали… Казалось бы, тут и конец придет Живому. Ан нет! Наплели они с дедом Филатом сетей, прорубили лунки во льду и всю Прокошу перегородили; и колотушками деревянными били по льду и ботали – пугали рыбу. Шла плохо. Но тут впервой спустили в Оку какую-то химическую отраву. Рыба вся подалась в Прокошу. В каждой ячее по штуке торчало. Хоть и припахивала рыба керосином, но ели всем селом за милую душу.

А в тридцать третьем с первесны и рыбы не было… Такой голод был, будто уж и рыба вся вымерла или в землю зарылась. Но и тут Прокоша спасла прудковцев; в затонах ее густо растет мудорезник.

Камыш не камыш, трава не трава, не то листья, не то стебли торчат из воды, как пики треугольные. Сунешься с бреднем в воду – промежности царапает, оттого и название имеет. Сплошное неудобство от этой травы вроде бы. И вдруг – на тебе! Старики открыли, что этот мудорезник корни питательные имеет. И вот все малые и старые усеяли берега затонов и заводей, дергали эти черные волосатые коренья, намывали целые корзины, потом сушили на крышах, толкли в ступах и пекли пышки. Ничего, есть можно… вроде бы хлебом пахнет.

И вот опять Прокоша ему работенку подкинула. «Рублей четыреста положат – и проживем», – думал Фомич. Оно еще то хорошо, что с весны в прудковский магазин стали привозить из района печеный хлеб. Привозили его, правда, один раз в неделю и давали по две буханки на двор. Но и то подспорье. К этим буханкам да еще картофельных пышек напекут – и довольна ребятня. «Теперь жить можно, – твердил про себя Фомич. – Гневаться на судьбу тоже нельзя».

К Прокоше он подошел у Богоявленского перевоза. Лед поднялся на реке и стал теперь вровень с берегами. На берегу лежал черный, неуклюжий, как огромный утюг, дощатый паром. Под его широченное брюхо приплескивала вода.

Рядом, в затишке под паромом, сидел у костра паромщик, сухой носатый старик в брезентовом плаще поверх фуфайки. В округе он известен был под именем Иван Веселый. На костре в котелке булькала вода, варилась картошка.

– Унесет водой твой ковчег-то! – сказал, присаживаясь к огню, Фомич.

– Унесет, – согласился Иван Веселый. – Они, целуй их в донышко, на тракторе хотели утащить паром с осени. Пригнали волокушу, вытащили его на берег… А погрузить не смогли. Так и бросили его тут на берегу.

– А ты что, здесь живешь, что ли? – Фомич привстал, заглянул в паром – там весь трюм, до верхней палубы, был забит сеном.

– Паром стерегу. Не то по большой воде унесет его ажно в Оку. Им-то что! Сварганят новую колоду – привезут, бросят в реку… и валяй, Иван! А мне на нем работать. Может, новый-то не сручный будет? Пупок надорвешь. А им что?

– А уж этот у тебя сручный… – усмехнулся Живой. – Прямо амбар.

– Ну не скажи! Он легкий на ходу. Я его один до Брёхова догоняю.

– Еще бы! Паром в село пригонишь, а сено к себе на двор свезешь… У тебя губа не дура.

– Это я сам нагреб сено-то. Места от стогов остались. Подстилка…

– Подстилка! – Фомич вытащил из трюма клок мелкого ароматного сена. – Эту подстилку хоть в чай заваривай. Тут воза два будет.

– А ты не суй свой нос, куда не надоть! – окрысился Иван Веселый. – Ты лес охраняешь? Ну и охраняй. А луга идут по другой статье.

– Это я к примеру, – сказал Фомич и невесело добавил: – Я уж и в лесу боле не охранник.

– Ах кончился контрахт?

– Кончился, Иван, кончился.

Живой подошел к реке.

– Как думаешь, Иван, на этой неделе тронется лед?

– Тронется! Ноне ночью суршало у берегов. Отодрало лед-то. Теперь не ноне завтра пойдет, целуй его в донышко.

– Дай-ка мне вон ту жердину! – Фомич взял с парома легкую еловую жердь, кинул наземь.

– Зачем тебе? – Иван Веселый, задрав кадык, с недоумением смотрел на Живого.

– На ту сторону перейтить.

– Да ты что, в уме? Целуй тебя в донышко! Такие забереги разлились, что озера. Потонешь.

– Вынырну. Я, брат, давно уж одеревенелый. Такие не тонут. Дай вон еще ту доску! – Он взял с палубы еще широкую доску, пошел к реке.

– Стой, живая пятница! – крикнул Иван Веселый.

– Ну?

– Ступай по берегу! Возле Прудков полынья большая. Покличь, може, оттуда лодку принесут. Переедешь тогда.

– А если не принесут? Кто меня там услышит? Теперь на реке и собаки не встретишь.

– Ну, подожди денек-другой. Лед тронется – я тебя перевезу на ту сторону на пароме.

– Мне ждать некогда.

Фомич кинул через разлившийся заберег доску: одним концом она оперлась о берег, вторым чуть накрыла край ноздреватого льда.

– Ну, господи, бласлави! – Он потихоньку пошел по доске, опираясь на шест.

Доска захлюпала по воде и стала медленно погружаться. Фомич мелким частым поскоком, разбрызгивая воду, бросился на лед. Но вдруг край льдины, на который опиралась доска, обломился. Фомич одной ногой провалился по колено в воду и с маху, оттолкнувшись шестом, бросился животом на льдину.

– Ах ты, живая пятница, целуй тебя в донышко! – ругался с берега Иван Веселый.

Фомич снял сапог, вылил воду, перемотал портянку и пошел дальше с шестом и с доской в руках. Лед на середине реки был крепкий. Фомич обходил только лужи – боялся провалиться в прорубь. А на другом берегу лед подходил к самому приплеску. Фомич даже доской не пользовался: разбежался, повис на шесте – и там.

На другой день утром рано он был уже на Раскидухинской ГЭС, стоявшей на слиянии Прокоши с Петлявкой. Почти сорок верст отмахал за сутки Живой.

Пришел как нельзя кстати – утром на Раскидухе тронулся лед, а пополудни начали вязать плоты – готовить лес к перегону в Прудки.

А еще через три дня, лишь Фомич оформился охранником Раскидухинской ГЭС, пузатый, черный, как жук, катеришко поволок три большущих звена бревенчатого плота по Прокоше. Впрочем, Прокоши уже не было, – вокруг, куда ни хватал глаз, стояло море разливанное. Ни тебе излучин, ни берегов. Хочешь – плыви по реке, а захочешь – валяй напрямки по лугам, по кустарникам. Речные берега заметны были только по торчащим из воды верхушкам прибрежных тальников да по редким створным знакам, белым и красным, как оброненные платочки в этом океане. И ни пароходов навстречу, ни лодок… Только ветер да волны. И посреди этого раздолья сидит Фомич и варит кулеш. Хорошо! И Фомич даже жалеет, что так пустынна сейчас речная дорога, что скрылись берега под водой, – нет на них ни одиноких подвод, ни рыбацких палаток, ни шалашей косцов; а то бы на него глазели из-под ладоней да покрикивали: «Эй, Фомич! Скинь бревешко!» Кричите… Как же, скину! Фомич и в ус не дует – сидит у всех на виду и ест кулеш.

Катеришко утробно храпит, фыркает, как лошадь, и тянет на длинном тросе плоты. Фомич, поужинав, зарывается в сено и спит в палатке, как бог. Палатку ему дали в конторе, а сено уж он сам раздобыл.

Спит Фомич и видит счастливый сон: будто плывет он по Волге на большом белом пароходе и стоит на самом верху, в стеклянной будке, где штурвальное колесо. И смотрит не как-нибудь, а в бинокль. «Кто там на берегу? Что за народ собрамшись?» – спрашивает он вахтенного. А тот кричит ему в матюгальник: «Прудки подошли, товарищ капитан». – «Что еще за Прудки такие?» – строго спрашивает Фомич, будто и не слыхал в жизни такого слова. «На пароход просятся! – кричит вахтенный с нижней палубы. – Причаливать ай нет?» – «Скажи им, которые норму трудодней не выполнили, не посадим! – кричит Фомич вахтенному. – Я сам проверять буду. Причаливай!» «Чуф-чуф-чуф!» – зафыркал пароход и дал гудок. Только вместо гудка заревела сирена: мм-мо-о-о! «Вроде бы корова мычит, – подумал Фомич. – Гудок, наверное, заржавел. Надо приказать, чтобы почистили». И вот Фомич сходит по трапу в белом кителе, в белой фуражке, и бинокль висит на шее. А гудок все ревет и ревет – мм-мо-о-о! «Да заткните вы ему глотку!» – приказывает Фомич вахтенному. Ему очень хочется услышать, что скажут прудковские мужики, увидев его в капитанской форме. А вахтенный вдруг как закричит в матюгальник: «Фоми-и-и-ич!» И такое ругательское загнул, что Живой очнулся. Слышит – ревет сирена на катере, а на корме стоит старшина и вопит в матюгальник:

– Фоми-и-ич! Ты что, подох там, что ли?

Фомич вылез из палатки.

– В чем дело?

– У тебя что, зенки повылазили? Видишь, к Прудкам подходим! Только тут Фомич очухался ото сна, – прямо перед катером на берегу виднелись родные Прудки; тополиная гора, где раньше стояла церковь, а теперь крытая жестью старая изба Лизунина, перевезенная туда под клуб; дальше – ветлы над соломенными крышами поредевших прудковских изб, а чуть на отшибе – белокаменные корпуса колхозного коровника под красивой шиферной кровлей, набранной в разноцветную шашку. Перед серыми прудковскими избами, соломенными дворами да плетневыми заборами белостенные коровники высились дворцами.

Катер уже вошел в старицу, на берегу которой стояли Прудки. Еще на базе Фомичу приказали причалить плоты в старице возле клуба. «Потом пришлем трактор и выкатаем бревна на берег, – сказал начальник. – Только причаливай крепче. Смотри, чтоб не унесло в реку!»

На тополиную горку народу вышло куда меньше, чем видел Фомич во сне, – больше все старухи да ребятишки. Правда, появился было Пашка Воронин, но, разглядев, кто плывет, ушел в клуб. Там у него была будка с телефоном. «Ну, теперь, поди, названивает самому Гузёнкову, – думал не без удовольствия Фомич. – Мол, так и так – Кузькин плоты гонит. Что прикажете с ним делать? “Он теперь неподвластный”, – скажет Гузёнков и матом заругается. Ругайся себе на здоровье. А мне наплевать», – думал Фомич и смотрел на горку.

Там среди ребятни он увидел и своих; все они бегали вокруг тополей и кричали:

– Пароход! Пароход!

Когда плоты подтянули к берегу, Фомич привязал крайнюю секцию веревкой к тополю и важно, как петух, поднялся на гору. Но всю эту торжественную минуту испортила Марфа Назаркина.

– Ты, Федька, ровно корову привязал на лугу, – прошамкала она. – Мотри, кабы ребятешки не угнали твои плоты.

– Кто сунется – башку оторву! – сердито и громко сказал Фомич, но командиру катера как бы между прочим заметил: – Оно, если по правилам, конечно, мертвяки надо бы зарыть да цинковым тросом плоты причалить.

– А вода спадет – они у тебя, что ж, на горе повиснут? – Катерник был сердит за утреннюю побудку и презрительно фыркал в свои рыжие прокуренные усы.

– Может, палатку оставишь мне? Для служебной надобности? – сказал Фомич.

– Дрыхнуть, что ли? И в избе отоспишься…

Катерник запустил свою сирену – она опять протяжно и долго мычала, потом захрапел дизель, забулькала вода под кормой, и катер, описав большую дугу, уплыл, растворился в мутных волнах Прокоши.

А Живой шел домой через все село, как с победой – ружье за спиной, котелок в руках: перед ним вприпрыжку неслись табунком его чада и, завидев свою избу, еще издали кричали:

– Ма-ам, папка кулеш привез!

11

В ночь накануне Первого мая разыгрался сильный ветер. Фомич был на плотах. Волны стали захлестывать бортовые бревна, вода пошла поверху, бревна осклизли. Потом возле берега начало будто покручивать, и секции полезли друг на дружку. Живой пытался было привязать их к тополям, но веревки то провисали качелями, то натягивались и лопались со свистом, как струны. Фомич понял, что здесь, под горой, плоты ему не удержать в эту бурную ночь. Надо было срочно перегонять их в тихое место. Но перегонять в такую пору было страшновато, да и не управиться одному. Проще всего – вытянуть бы плоты немного на берег, а вода успокоится – снова спустить. Но для этого трактор нужен. Фомич вспомнил, что целый день урчал трактор на ферме, навоз выволакивал. Надо попросить.

Он прибежал к Пашке Воронину, торопливо постучал в окно. Тот вышел на крыльцо, позевывая, увидев Фомича, в избу не пригласил.

– Тебе чего?

– Слушай, дай ты мне трактор на часок – плоты посадить на мель. Не то угонит их в реку. Вишь, какой ветер разгулялся!

– Это как же так? Дать трактор за здорово живешь! Кому? На что?

– То есть как на что? Плоты спасти! Столбы-то не мне на избу, колхозам на освещение…

– Ну так что? Трактор-то не мой, голова, а метээсовский! У него тракторист есть. А там еще и председатель. Как Михаил Михайлович решит. Иди к нему.

– Да куда я пойду в такую пору от плотов! – взмолился Фомич. – Позвони ему!

– Тебе надо, ты и звони, – лениво отозвался Пашка, поворачивая к Фомичу свою длинную спину.

– Да по чем я звонить буду? На столб телефонный лезть мне, что ли?

– А мое какое дело?

– Ну, паразит! – озверел Фомич. – Свидетели соберу сейчас. Пусть все узнают, что ты отказался государственное имущество спасать. Судить будут тебя, стервеца.

– Ты не стерви, а то я те ахну по кумполу, сразу по-другому зазвонишь, – ответил Пашка спокойным тоном. – Я тебе сказал, что тракторами не распоряжаюсь. Хочешь – бери мою лошадь.

– Да на что она мне! Звони Гузёнкову! Слышишь, не тяни. Пашка ничего не ответил и скрылся в черном дверном проеме.

Через минуту он вышел одетым.

В клубной телефонной будке Пашка долго накручивал ручку, пока ему не ответили.

– Вы что там, сдохли все, что ли? – выругался он. – Квартиру Гузёнкова мне. Михаил Михайлович? Я – Воронин. Тут плоты ветром угоняет. Да. Кузькин просит трактор, чтоб на мель их вытянуть. Как быть? У нас тут на ферме остался один на ночь. Что? Да. А? Да. Понятно.

Пашка Воронин положил трубку и, весело усмехаясь, с минуту глядел на Фомича.

– Ну, что? – не выдержал Фомич.

– Он спросил меня: кто за плоты отвечает, Кузькин? Да, говорю. Так вот, пусть эти плоты хоть сейчас сгорят все до единого, он и пальцем не шевельнет. Понял?

– Понял, – медленно выговорил Фомич и вдруг почувствовал, как у него руки от злости задрожали, и ему захотелось ударить в нахальное, смеющееся Пашкино лицо… Или нет! Взять бы сейчас промеж пальцев длинный Пашкин нос, сжать бы его, как клещами, и набок повернуть.

– Я вам это припомню, – сказал Фомич и выбежал из клуба.

На улице темь – глаз коли. Мелкий острый дождь больно сек лицо, хлестко, как дробью, бил в гулкий задубеневший полушубок.

«Надо позвать мужиков, – думал Фомич, – попытаться вывести плоты в затон, к Святому озеру. Там затишок. Но кто пойдет в такую пору?»

Он остановился возле дома Васьки Котенка, сельского пастуха, еще не женатого парня. «Ежели того уговорить, он хоть в огонь пойдет», – думал Фомич и знал, что слово на Ваську действует так же, как и на колхозного быка.

Васька хоть и получил прозвище Котенок, но ленив был, как настоящий старый кот. По лени своей он в деревне остался. Пришел из армии, мать говорит ему: «Васька, поезжай в Горький. Там половина Прудков на пароходах ходит». – «Кого я там не видал». Предлагали ему идти на курсы механизаторов. «Да кого я там не видал», – отвечал свое Васька. Устроился он стадо гонять, три года прошло, а Васька все никак кнута не может сплести. «Да когда его плести! Летом пасти коров надо… А зимой чего стараться? Может, и не придется больше коров гонять?» Так и ходил он впереди стада с палкой.

Была у Васьки еще одна слабость – любил выпить. Фомич на этой слабости и решил сыграть.

На грохот в дверь долго никто не отвечал. Потом в окне появилась круглая Васькина физиономия:

– Кого надо?

– Васька, это я. Выйди на минуту!

– Никак, ты, дядь Федя?! Чего тебе?

– Собирайся скорей! Работенка есть. – Фомич боялся, как бы Васька окна не закрыл. Тогда его не дозовешься.

– Какая еще работа в такую пору? – Васька и окна не закрывал, и не проявлял особого интереса.

– Начальник ГЭС звонил мне. Приказал плоты перегнать к Святому озеру. Полсотни на рыло обещает, – соврал Фомич.

– Ну, так завтра и перегоним. Где начальник-то?

– Да начальник там. На станции. А мне наказал расчет произвесть.

– У тебя что за деньги? В твоем кармане – вошь на аркане.

Васька взялся за оконную створку, намереваясь прихлопнуть ее перед носом Фомича.

– Да ты обожди, обожди! – поймал его за руку Фомич. – Он мне наказал после работы литру водки поставить.

Васька чуть подался вперед:

– А не врешь?

– Ну ты что? Начальник велел. Приказ начальника – закон для подчиненного. Сам знаешь – служил в армии.

– Обожди маленько, – коротко сказал Васька и захлопнул окно.

– Ну, слава те господи! Одного уговорил, – облегченно вздохнул Фомич. – Еще кого? Хотя бы по человеку на секцию…

Через минуту Васька вышел, застегиваясь на ходу.

– Дядь Федь, а еще кого не надо?

– Одного бы человечка не мешало.

– Обожди маленько. – Васька перебежал через дорогу и постучался к Губановым: – Гринь, выйди-ка!

Вышел тот самый тракторист, которого пытался заполучить Фомич у председателя. Перекинувшись двумя словами, Васька с Гринькой подошли к Фомичу.

– Дядь Федь, а трактором нельзя оттащить плоты по берегу? – спросил Васька.

– Можно попробовать, – безразличным тоном сказал Фомич. – Мне все равно.

– Мы сейчас сбегаем заведем трактор и в момент пригоним, – сказал Гринька.

– Только через село не гоните, – остановил их Фомич. – Нечего народ булгачить. Давайте по берегу.

– А нам все равно. Пошли! – И Гринька с Васькой исчезли в темноте.

«Видать, бог-то есть, – думал, ухмыляясь, Фомич. – Вон он как все рассудил. Не хотели мне тракториста дать, чтоб подтянуть плоты… Так теперь я их за версту отведу, к Святому озеру. И не то что на мель – на сухо вытяну».

К утру все три плота лежали на пологой отмели Святого озера возле самых коровников. Фомич ликовал: только теперь он понял, что там, в конторе, дали промашку – распорядились причалить возле клубного крутояра. Спала бы вода, их еще пришлось бы вытаскивать трактором из озера. Месяц работы. Да трактор надо гнать за тридцать километров. А здесь они – вода спадет – на сухом месте. И подъезды к ним хорошие. Подгоняй любую машину, нагружай и вези, куда хочешь. «Выходит, я не одну тыщу сэкономил. Может, еще и премию отхвачу. И все за литру водки! Вот тебе и полая вода…»

Половодье в Прудках – пора веселого отдыха и кратковременной дармовой добычи. Ребятишки день-деньской кричат, как грачи, на тополиной горке – кто в городки играет, кто в лапту, и на шармака, и в ездушки: проиграешь – вези соперника на своей спине от кона и до кона. Старухи спозаранок выползают на завалинки и долго греются на солнце, из-под ладони смотрят, как переливается в солнечном блеске желтовато-мутная неоглядная вода. «И куда она вся деется?» – «Вода-то?» – «Ну!» – «Сказывают, в море». – «А у моря что ж, ай дна нет?» – «В пропасть уходит…» – «Ах, ба-атюшки мои!»

Старики в такую пору не судачат; вместе с мужиками, которые на технике не заняты, шныряют они в лодках по лугам – подбирают плывущие бревна, спиливают сухостой, грузят в лодки, а тяжеленные коряжины буксируют на веревках. В хозяйстве все пригодится… Мало какое добро выносит полая вода; иной в лодке везет бревна, а в руках ружье держит: того и гляди, утка вылетит из-за леса или заяц подвернется на каком-либо незатопленном островке. Приберут. Прудковские жалости не имут.

В такую пору по мутной вольной воде начинает биться лещ, сазан, щука. Возле кустарников, у берегов скрывшихся под водой бочажин ставят великое множество двукрылых шахов и однокрылых куликов, горловины затонов и стариц перекрывают сетями.

А у кого нет лодок, те бродят вдоль берегов с закидухой – квадратной сетью на конце длинной оструганной жерди. Всякому своя работа. И редкий прудковский мужик откажет заезжему любителю свежей рыбки из какого-нибудь суходольного Тиханова. «Бери, сколько хочешь. По десятке за кило». – «А дешевле нельзя?» – «Пашано нонче почем? То-то и оно. Дешевле нам нельзя. За счет природы только и выезжаем».

Полая вода была в этом году высокая, под самую ферму подошла, и неподалеку от коровников стоящие хранилища с семенным картофелем потекли. Пришлось срочно перебирать весь картофель. Гузёнков приказал согнать на хранилища все Прудки и сам прикатил на «газике». По домам ходил Пашка Воронин, созывая людей.

Фомич после утренней рыбалки сидел на крыльце и читал газету, когда остановился перед ним Воронин.

– Председатель приказал всем идти на овощехранилище. И тебе тоже идти с семьей… картошку перебирать. Понял? Фомич, не отрываясь от газеты, спросил:

– А кто отвечает за эту семенную картошку? Гузёнков?

– Да, сам председатель. И приказ его.

– Тогда передай ему – пусть вся эта картошка потонет. Я и пальцем не шевельну.

– Я передам. Но смотри, не пришлось бы пожалеть. Мы тебя еще снимем.

– Руки коротки!

– Посмотрим.

Когда Пашка передал Гузёнкову эти слова, председатель так гаркнул возле хранилища, что Фомич на крыльце услыхал:

– Выгоню!

Авдотья перепугалась и огородом, потихоньку от Фомича, ушла на овощехранилище. Но Фомич был не из пугливых, к тому же он ждал от своего начальника какой ни на есть похвалы. И она пришла.

Только спала полая вода, как с Раскидухи позвонили в Прудки. За Фомичом сбегал избач Минька Сладенький, малорослый паренек с тяжелой головой, болтающейся на тонкой шее, как колдая на цепе. «Давай к телефону, срочно!» – только и выдохнул он на Фомичовом складе. Фомич взял у Сладенького ключ от избы-читальни, как эстафетную палочку, и побежал через выгон.

– Как там у вас, сухо? – спросил в трубку начальник ГЭС.

– Очень даже, – выпалил, переводя дух, Фомич. – Ребятишки в лапту играют.

– Плоты целы?

– Все цело, до единого бревнышка.

– Завтра пошлем вам трактор, бревна таскать.

– Не надо трактора. Бревна на берегу.

– Как так на берегу? Кто их вытащил?

– Я.

– По щучьему велению, что ли?

– Приезжайте, посмотрите. А только бревна лежат на сухом берегу, – скромно ответил Фомич.

– А подъезд к ним есть?

– Очень даже. У самой фермы лежат.

– А ты нас не разыгрываешь? Смотри! После обеда приедем.

Белый катер начальника летел по реке, как рыбничек, – крылья водяные вразлет, нос поверху. Того и гляди, оторвется от воды и взлетит над берегом. Фомич поджидал его на высоком Кузяковом яру. Он снял кепку и размахивал ею над головой, как пчел отпугивал. Его заметили с реки, катер свернул к берегу и с ходу вылез брюхом на песчаную отмель. Фомич сбежал вниз.

В катере было трое: начальник – щеголевато одетый молодой человек в темных очках, моторист в кожаной куртке и в настоящей морской фуражке с крабом и толстый, с портфелем, завскладом, который сдавал Фомичу лес по накладной.

– Ну, где твои плоты? – спросил начальник, здороваясь.

Фомич провел их до Святого озера, где на зеленой травке лежали все три плота. Дорога и в самом деле проходила мимо бревен всего в каких-нибудь двадцати шагах.

– Смотри-ка, да лучше этого места и желать нельзя! – воскликнул начальник. – Что ж это мы не смекнули? А?

– Это озеро соединяется с рекой только при очень высокой воде, – сказал завскладом. – Откуда знать, что вода будет такой большой?

– А ты как сообразил? – спросил начальник Фомича. – Почему перегнал плоты сюда?

– Буря была. Их там и затормошило.

– Ишь ты! Не было бы счастья, да несчастье помогло. Но все равно ты молодец. Ты нам больше трех тысяч сэкономил. Мы тебя тоже наградим месячным окладом. Пупынин! Ну-ка, дай портфель!

Толстяк подал начальнику портфель, тот раскрыл его, вынул деньги и отсчитал Фомичу четыреста восемьдесят пять рублей.

– Держи!

Потом любезно взял Фомича под руку.

– А много ты посулил заплатить за перегон плотов?

– Сотню рублей. И от себя литру водки поставил.

– Ах ты, купец Иголкин! – засмеялся начальник. – Спаиваешь рабочий люд? Ладно уж, оплатим тебе и эту литровку. Только впредь у меня смотри, эти купеческие замашки брось. Прокопыч! – обернулся он опять к толстяку с портфелем. – Давай сюда разнарядку!

Тот вынул из портфеля ведомость с гербовой печатью. Начальник вручил ее Фомичу:

– Вот по этой разнарядке будешь выдавать колхозам лес. Кубатуру считать умеешь?

– А чего ж мудреного!

– Ах ты, мудрено-ядрено! Да ты в самом деле молодец. Кто говорил, что он не справится?!

Фомич с вызовом поглядел на толстяка с портфелем.

– Я только в том смысле, что нам кладовщика девать некуда, – пробурчал толстяк.

– А он чем не кладовщик? Значит, будешь у нас теперь за кладовщика, временно. А там посмотрим. По этой накладной и выдавай лес. Под роспись, разумеется. Тут сказано, кому сколько столбов. Кому каких распорок, пасынков. Действуй! – Начальник пожал Фомичу руку и шутливо ткнул в бок: – Успеха тебе, купец Иголкин.

12

Фомич долго изучал ведомость – кому сколько отпустить бревен; на каждый колхоз отвел по тетрадочной странице, а потом раз десять замерял каждое бревно – выводил кубатуру. Еще на юридических курсах Фомич познакомился с хитрой наукой гонометрией, как он ее назвал. Всю гонометрию осилить он не успел, но высчитывать кубатуру бревен, определять сено в стогах или солому в скирдах – это он научился. Число бревен в плотах было такое же, как и в ведомости указано, а вот кубатура чуток завышена. Объегорил его толстобрюхий зав ровно на пять кубометров. Но так как колхозам отпускать положено не просто кубометры, а столбы, то есть поштучно, то Фомич не тужил: в таком деле растекутся эти пять кубометров и не заметишь как.

Вот-вот должны подъехать машины из колхозов, и Фомич тогда будет нарасхват, в самый почет войдет. «Федор Фомич, отпусти, пожалуйста!»; «Федор Фомич, попрямее каких нельзя?» – «А кривые куда? – строго скажет Фомич. – Андрюше на костыли, что ли?» Нет, одним почтением Фомича не разжалобишь; в деле он человек серьезный и спуску от него не жди.

В разгар самых деловых мечтаний Фомича нежданно-негаданно прикатил на «газике» Тимошкин – в белой расшитой рубашке, в белых парусиновых туфлях, в соломенной шляпе – как гусь, важно выхаживал он возле бревен, потом потребовал от Фомича разнарядку. Фомич знал, что Тимошкина повысили, – теперь он стал заместителем Мотякова. Начальство! Фомич вынул из кармана гимнастерки разнарядку и подал. Тимошкин пробежал по ней своими круглыми желтыми глазами и сказал:

– Чудненько! Значит, весь этот лес передай по акту согласно данного документа. Сегодня же.

– Сдать за день! – удивился Фомич. – Здесь более трехсот кубов. За месяц не увезешь.

– Это вас не касается. Вы сдавайте по акту все сразу. Другому человеку. Мы сами найдем охранника за трудодни. Понял? Лес наш.

– Дай сюда! – Фомич выхватил из рук Тимошкина разнарядку, спрятал в карман и зашпилил его булавкой. – Вот когда получите лес от меня под расписку, тогда он будет ваш. А пока лес мой!

– Твой лес? Ишь ты, частный элемент нашелся. Посмотрите на него! – Тимошкин указывал на Фомича коротким толстым пальцем и спрашивал своего шофера: – Видал, чирей какой? Кто будет деньги за этот лес платить? Мы! – Тимошкин подошел ближе к Фомичу. – А тебе платить не желаем. Понял! Уходи! Сдавай лес общим актом.

– Не сдам!

– То есть как не сдашь? А мы отберем? Колхозы будут приезжать и брать лес по нашему указанию.

– Попробуйте только! У меня вон два ствола… – Фомич кивнул на прислоненное к бревнам ружье. – Кто сунется – уложу на месте.

– А за разбой знаешь что бывает?

– Я охраняю государственное имущество. Кто меня поставил, тот и снимет.

– Так мы же договорились с начальником ГЭС, голова два уха.

– Этого не может быть! – опешил Фомич.

– Пошли к телефону!

Тимошкин покатился вперед, за ним – ружье наперевес – понуро шел Фомич.

– Ты чего мне в спину целишь? – обернулся Тимошкин. – Я тебе кто? Арестованный? Иди рядом! И пушку закинь за спину.

В клубе возле телефонной будки сидели верхом на скамье Пашка Воронин и свистуновский киномеханик и резались в шашки.

– Сидите, сидите! – царственным жестом успокоил их Тимошкин. Впрочем, они и не думали вставать, только посмотрели на него исподлобья.

– Мне позвонить надо, – сказал Тимошкин.

– Звоните, – кивнул на телефон Пашка и снова склонился над доской.

– Почта? Дайте мне Тиханово! Это Тиханово? А? Тимошкин говорит. Соедини-ка меня с гидростанцией. Начальника, да! Прямым проводом, да. Товарищ Кошкин? А! Тимошкин говорит. Мы тут забираем лес. В Прудках, в Прудках. А Кузькин в колхоз пойдет! Ну, как договаривались. Хорошо, передам ему. До свидания! – Тимошкин положил трубку. – Ну вот, начальник не возражает, – сказал он Фомичу и чуть не замурлыкал от удовольствия. – Сдавай по акту лес и топай в колхоз на работу.

При этих словах Пашка и киномеханик вскинули, как по команде, головы и уставились на Тимошкина.

Фомичу показался этот телефонный разговор подозрительным: и то, как больно скоро соединили Тимошкина с Раскидухой, и этот прямой провод… И главное – так просто и нахально выгоняли его, Фомича. А тот приезд начальника что ж тогда значил? Смеются они, что ли, над ним? Да неужели его начальник такой двуличный человек?

– Ну-ка, отойди в сторону! – Фомич оттер Тимошкина и снял трубку: – Свистуново? Нюра, это Кузькин говорит. Мне бы вызвать Раскидуху. Начальника.

– Долго ждать придется, дядя Федя, – ответила телефонистка.

– Вот те раз! Только же давали Раскидуху!

– Это не через меня. Может, через Тиханово.

– Давай, как знаешь. Все равно буду ждать.

Фомич припал к трубке и долго слушал монотонный, вялый голос телефонистки: «Алле-у-у! Самодуровка, Самодуровка!

Алле-у-у! Брёхово!.. Алле-у-у!.. Алле-у-у!» И Фомичу чудилось, будто это лепечет на лесной опушке птичка-сплюшка: «Сплю-у-у, сплю-у-у. Брёхово!.. Сплю-у-у, сплю-у-у».

Наконец Брёхово ответило, и телефонистка оживилась:

– Брёхово! Дайте Раскидуху! А? Начальника соедините?..

И вот в трубке послышался знакомый голос начальника ГЭС:

– Слушаю!

– Это Кузькин говорит, из Прудков!

– В чем дело? Колхозы приезжают за лесом?

– Еще нет. Мне передали из райисполкома, будто вы вместе с ними решили меня с работы того… – У Фомича пересохло в горле, он глотнул слюну и наконец произнес: – Снять.

– Со мной говорил вчера Мотяков, – ответил, помолчав, начальник. – Видите ли, товарищ Кузькин, вы, оказывается, колхозник. А нам не разрешается принимать колхозников на работу, да еще без согласия колхоза. Вот Мотяков и жаловался, что я колхозников у него переманиваю.

– Да я же отпущен из колхоза. У меня есть и справка, и паспорт! – крикнул Фомич.

Пашка с киномехаником давно уже отложили свою игру и теперь с напряжением слушали этот разговор.

– Меня же отпустили, понимаете, отпустили! – Фомич изо всех сил дул в трубку.

– Да вы не волнуйтесь, товарищ Кузькин, – ответил наконец далекий начальник. – Я ведь не сказал, что мы вас снимаем. При всех условиях работайте до конца. А там видно будет.

– А сейчас вы тут ни с кем не говорили? – поглядывая на Тимошкина, осторожно как бы спросил Фомич.

– Где это тут? У тебя или у меня?

– По телефону из Тихановского района сейчас никто с вами не говорил?

– Нет. А что?

– Да тут передо мной стоит один тип. – Фомич теперь жег глазами Тимошкина. – Прохвост в соломенной шляпе. А еще руксостав!..

Пашка и киномеханик, начиная понимать, в чем суть дела, выжидательно улыбались и нахально смотрели на Тимошкина. Тот снял шляпу и отер взмокший лоб.

– А что такое? – спрашивал начальник Фомича.

– Говорит, будто вы приказали меня выгнать. А лес по общему акту сдать ему.

– Что за чепуха! Не слушайте вы никого. Работайте, товарищ Кузькин.

– Вы бы с ним поговорили. Он тут вот передо мной стоит. Я ему сейчас трубку передам. – Фомич сунул Тимошкину трубку, но тот шарахнулся от нее, как от горящей головешки, и в дверь.

А вслед ему оглушительно хохотали Пашка с киномехаником.

На другой день с утра понаехали из колхозов и на лошадях, и на машинах, выстроились у фермы табором. Каждый к себе тянет – поскорее бы нагрузиться. Все – Фомич да Фомич! А что Фомич! На четырех ногах, что ли? И так совсем закрутился…

Сначала решил отпустить подводы из дальних колхозов. Уже нагрузились было хохловские, осталось подсчитать кубатуру да подписи поставить, как прибежала плачущая Авдотья. У Фомича сердце так и екнуло:

– Что случилось? Ай с ребятами что?

– Федя, хлеб нам не дают в магазине.

– Как так не дают?

Был вторник – хлебный день, и Фомич не понимал, почему не дают.

– Продавец говорит, район запретил. Сам Мотяков звонил: не давать Кузькину хлеба… – Авдотья утирала слезы концом пестрого платка, повязанного углом. – Чем же мы теперь кормить свою ораву станем? Ой, господи!

– Да не реви ты! Разберемся – уладим.

Фомич сказал хохловским колхозникам, уже нагрузившим подводы:

– Подождите уезжать! Я сейчас обернусь! – И побежал через выгон к магазину.

Возле древней кирпичной кладовой с отъехавшей задней стенкой, из расщелин которой тянулись тонкие кривые березки, толпилось человек пятнадцать – все больше баб да старух, – хлебная очередь. А в полуразваленной кладовой – наследство попа Василия – размещался прудковский магазин.

– Что это еще за новости на старом месте? – спросил Фомич, входя в темное помещение.

– Я не виноватая, – сказала продавщица Шурка Кадыкова. – Гузёнков приезжал… Говорит, райисполком запретил продавать тебе хлеб… Мотяков! Уж не знаю почему.

– А чего ж тут не знать? – Бабка Марфа зло сверкнула глазками из-под рябенького, в горошинку, платка. – Он наш, хлеб-от, колхозный.

– И то правда… Много до него охотников развелось…

– Они ноне не жнут, не сеют… – загалдели в толпе.

– Ваш хлеб в поле остался, – обернулся Фомич к очереди. – А этот вам господь бог посылает, вроде манну небесную.

– Так мы ж отрабатываем за этот хлеб-от…

– А я что, груши околачиваю? – Фомич махнул рукой. «Да что это я с бабами сцепился?» – подумал.

Он побежал в клуб, попросил соединить его с Мотяковым.

– Чего надо? – недовольно спросил тот, услыхав голос Кузькин.

– Почему мне хлеб запретили продавать?

– Этот хлеб для колхозников привозят. А вы не только в колхозе не работаете, но даже помогать отказались.

– Так я же работаю в Раскидухинской ГЭС?!

– Ну и поезжайте на Раскидуху за хлебом. – Мотяков положил трубку.

– Ах ты, сукин сын! Ну погоди. Еще посмотрим, кто в убытке останется.

Фомич дозвонился до начальника ГЭС и доложил ему о хлебном запрете.

– Я не могу лес отпускать, товарищ начальник. Поеду за хлебом в Пугасово.

– Правильно! Не давай им лесу, если они такие мерзавцы. Заворачивай все подводы и машины. И вот что. В Пугасове есть корреспондент областной газеты. Заезжай к нему. Он сидит в редакции «Колхозной жизни». А я позвоню ему, предупрежу. А если что не выйдет, давай ко мне.

На свой лесной склад Фомич возвратился злым и решительным.

– Разгружай подводы! – крикнул он еще издали хохловским колхозникам.

– Да ты что, в себе? Мы еще по-темному выехали из дому, а к ночи еле доберемся назад. И с пустыми руками?!

– А если бы вы встали с пустым брюхом, день проторчали тут и пошли бы спать с пустым брюхом? Это каково?

– А мы тут при чем? – окружили Фомича шоферы и возчики. – Чего ты нам-то войну объявляешь?

– А со мной без объявления начали войну, – сказал Фомич. – Не я начинал, не я и отвечать буду. Езжайте к Мотякову. Раз они так – и мы эдак.

– Ты уж нас-то пожалей. Нагрузились ведь… – упрашивали Фомича хохловские колхозники.

– А меня кто жалеет? У вас дети есть? Вот ужин подойдет, они придут к матери: «Дай хлеба!» А она скажет им: «Ложитесь не емши. Отец хлеба не принес, ему некогда. Он целый день хохловских мужиков жалел». Так, что ли?

Хохловские мужики, ругая и Фомича, и Мотякова, а пуще всего некое мифическое начальство, пошли к своим подводам.

– Ладно уж! – остановил их Фомич. – Давайте накладную, подпишу.

Высокий, сутулый, обросший седой щетиной, как сухостой лишайником, хохловский бригадир протянул Фомичу накладную. Фомич подложил под нее тетрадь и подписал на коленке.

– Спасибо! – Хохловский бригадир спрятал накладную и сказал: – У нас тут есть хлеб, с собой брали. Возьми ребятишкам.

– Да вы что! Вам самим топать до ночи. – Фомич замотал руками и головой. – Я, чай, найду хлеба-то. А вы, ребята, не сердитесь, – сказал он шоферам. – Я, может, обернусь к вечеру. Хотите, ждите.

– Ничего, мы ведь тоже не свое горючее жгем.

Фомич отдал Авдотье ружье.

– Останешься за меня тут.

– А ты куда, Федя? – спросила Авдотья, принимая ружье.

– За кудыкины горы! Правду пойду искать. – Фомич, видя, как вытянулось Авдотьино лицо, все-таки пояснил: – В Пугасово пойду за хлебом.

– Да туда не дойдешь и дотемна! – ахнула Авдотья.

– Авось люди добрые подвезут, – сказал Фомич, поглядывая на столпившихся шоферов.

Наконец один скуластый плотный паренек в военной гимнастерке подошел к Фомичу и взял его за плечо:

– Ладно, отец… Поехали с нами. Под самое Пугасово подбросим. Не сидеть же ребятишкам голодными.

Авдотья вдруг сгребла платок с головы, уткнулась в него и глухо зарыдала; ее острые, худые плечи под выцветшей и застиранной – не то голубой, не то серой – кофтой то поднимались кверху, то опускались.

– Хватит, мать, хватит… При людях-то постыдись! – говорил Фомич, оглаживая ее плечи.

– Я си-ичас, си-ичас, – торопливо, виновато произносила она и снова всхлипывала. – Мне и того еще досаднее, что свои же бабы из очереди выгнали…

Через час Фомич был уже в Пугасове… Первым делом он зашел в хлебный магазин, наложил полмешка хлеба и только после этого разыскал корреспондента.

Его встретил очень моложавый, но уже седой, с высокими залысинами, приветливый, начинающий полнеть мужчина.

– Я уже в курсе, в курсе, – остановил он Фомича, когда тот начал рассказывать. – Я сейчас позвоню Мотякову. Но у меня к вам просьба – помогайте колхозу.

– Я же на работе нахожусь.

– А вы после работы, по вечерам.

– По вечерам я отдыхаю, потому что ночью опять работа – лес охраняю.

– Понятно, понятно… Но все-таки обещайте, что вы будете помогать колхозу. – Корреспондент говорил, улыбаясь, и получалось так, что он и сам будто не верил в эту помощь, а говорил просто для порядка.

«Это у них вроде игры, – подумал Фомич. – Как у солдат: назовешь пароль – проходи, куда хочешь, а не назовешь – не пустят».

– А почему мне никто не приходит помогать? – спросил Фомич. У корреспондента поползли брови кверху, и он как-то обиженно надул губы:

– Странный вопрос! Ведь вы же не колхоз?

– А почему все должны помогать колхозу? Раньше ведь никто мужикам не помогал. А они сеяли, пахали, убирали – все вовремя.

– Вы говорите не на тему, товарищ, как вас, простите? Федькин?

– Нет, Кузькин.

– Ну, так вот, товарищ Кузькин, вы обещаете помогать колхозу или нет? – Корреспондент глядел теперь строго, и на лице его не было и тени давешней улыбки.

«Да от него, как от попа, не отвяжешься, – подумал Фомич. – Кабы чего хуже не было».

– Пока я на работе, никак не могу… Вот опосля – тогда другое дело… Посмотрим то есть. Отчего ж не помочь? – дипломатично ответил Фомич.

– Вот и хорошо! – обрадовался корреспондент. – А теперь выйдите на минуту, я по телефону поговорю.

Фомич вышел из кабинета, а дверь чуток не прикрыл, прислонился к косяку и стал прислушиваться.

– Товарищ Мотяков, запрет снимите… Советую! Да, да. Не то он до самого Лаврухина дойдет. У него дети… Да, да! Сигнал поступил с места. Рабочий класс! Ну, тем не менее… – доносилось из кабинета.

А потом вышел сам корреспондент, пожал Фомичу руку и пожелал счастливого возвращения.

– Поезжайте. Хлеб вам будут давать.

Фомич еще до вечера успел приехать в Тиханово и сразу прошел в кабинет к Мотякову. На этот раз даже сердитая секретарша не задержала его. А Мотяков как стоял у окна, так и не обернулся, будто не Фомич вошел в кабинет, а муха влетела.

– Что ж вы теперь прикажете? Продавать мне хлеб или как? – спросил Фомич от порога.

– Будут вам продавать.

– Выпишите мне бумагу. На слово ноне нельзя верить.

– Тимошкин пришлет. Можете ехать домой.

– А с чем я поеду? Там дети голодные ждут меня.

– Ступайте вниз, в нашем ларьке возьмете буханку.

– Да мне чего с этой буханкой делать? По ломтику разделить? В ленинградскую блокаду и то больше хлеба давали на нос.

– Ну, возьмите, сколько хотите, – процедил Мотяков, но все-таки не обернулся, только руки его назади в кулаки сжались.

– Это коленкор другой. – Фомич даже улыбнулся на прощание. – Спокойной вам ночи…

В райкомовском ларьке стояли три женщины; одна из них – в красной, котелком, шляпе, в зеленой, вязанной из шерсти заграничной кофте – была жена Мотякова. Фомич сразу узнал ее, но не подал вида и, так же как Мотяков на него, так и он, не глядя на жену, сказал Настенке Рощиной, продавщице:

– Ну и начальник у вас, Настенка! Просто гад.

– Какой начальник, дядя Федя? – Она была свистуновской и знала Фомича.

– Да Мотяков! Дай бог ему сто лет жить, а двести на карачках ползать.

– Что такое? – испуганно спросила Настенка, а посетительницы притихли, и только жена Мотякова – Фомич видел краем глаза – сделалась пунцовой, красней своей шляпы.

– Какой гад такие приказы давал, чтобы детей не кормить? А этот паразит приказал моим детям хлеба не давать.

Жена Мотякова вышла, хлопнув дверью, а Настенка замахала на Фомича руками:

– Да ведь это жена Мотякова была, дядя Федя!

– Вот пускай она и доложит своему, какого об нем мнения народ.

– Ты уж молчи, молчи, – сказала Настенка, – не то свяжут с тобой вместе…

– А ты не бойся! Сказано, нам терять нечего.

13

Накануне цветения яблонь, в самую пору посадки картошки, на склад к Фомичу зашел Пашка Воронин – на нем были новые хромовые сапожки и белая рубашка с откладным воротником. Пашка грыз семечки; по растрепанному рыжему чубу, по красному носу и осоловевшим глазам Фомич сразу догадался, что Пашка выпимши. Дело было вечернее, на бревнышках сидели, грелись дед Филат, Васька Котенок, только что пригнавший стадо, да четверо михеевских колхозников, с ночевой приехавших за столбами с дальней заречной стороны. Сидели, трепались, больше все Фомич старался.

Пашка сел на конец бревна и усмехнулся:

– Пришел Фомичу помогать, а то у него от работы, поди, задница заболела.

– И-ех! Вот это дал! – заржал Васька, закидывая голову, как жеребенок.

– А ты, Паша, горло-то вовремя прополоскал, – ответил Фомич. – Мне в помощь собака очень даже нужна. Лес охранять…

Теперь смеялись и михеевские мужики, и даже дед Филат заливался мелким клекочущим смешком.

«Уж коли ты на испыток пошел, – подумал Фомич, – так давай потягаемся! Посмотрим, кто кого».

– Собака тебе будет мешать, – сказал, кисло улыбаясь, Пашка. – Одному-то дрыхнуть сподручнее.

– Э-э, нет! Я не один… Я здесь в трех лицах: бог отец, бог сын и бог дух святой.

– Это что-то мудрено, – сказал Пашка.

– Почему это? Бог отец – это я сам, бог сын – мой старшой помощник… Весь в меня! А бог дух святой – это моя смекалка, которая всегда верх берет над нечистой силой.

– Над какой это еще нечистой силой? – спросил Пашка.

– А над тобой да над Гузёнковым.

– И-и-е-х! Вот это дает! – запрокидывал свое красное, обветренное лицо Васька.

– Ай да Фоми-ич, крой тебя лаптем! – хватались за животы михеевские колхозники.

– И за что только такому брехуну деньги платят, – зло сказал Пашка.

– И в самом деле! – подхватил Фомич. – Зачем мне деньги? Воды у меня сколько хочешь, рыбы – тоже вон целое озеро! И воздух бесплатный… Да еще бригадир бесплатно развлекать приходит. Отчего и не поразвлечься с начальством? Мне вот вспомнилось, как у нас в колхозе повышали зарплату… – Фомич достал кисет, стал скручивать «козью ножку», вкось поглядывая на Пашку.

Котенок, ожидая новую смешную историю, подался вперед, дед Филат сидел, сгорбившись, обхватив колено, и не то беззвучно смеялся, не то так просто разинул рот, а михеевские колхозники с любопытством поглядывали на Пашку. «Ну и как? Терпишь еще?» – словно написано было на их лицах.

– Так вот, значит, собрался на правление весь актив. Встает агроном и говорит: «Товарищи, мы должны повысить зарплату нашему председателю. Все ж таки мы план по хлебосдаче перевыполнили. Кто больше всех старался? Он! Мы без председателя, как слепые, и заблудиться могли бы. Он – вожак!» – «Правильно! – сказал бухгалтер. – Я за то, чтобы надбавить председателю еще одну тыщу рублей. Объявляю голосование: кто против?» Все за. Ладно. Тогда встает председатель и говорит: «Но, товарищи, я же не один старался. В первую очередь и агронома надо отметить. Он за полями присматривал. Кабы не агроном, поля травой позарастали бы. Предлагаю повысить ему оклад на пятьсот рублей. Согласны? Голосуем. Кто против? Никто… Хорошо!» – «Но, товарищи, – поднялся бухгалтер. – Мы ведь выполнили план и по сдаче молока. Надо повысить оклад и зоотехнику. Кабы не он, коровы недоеными ходили бы». Хорошо! Повысили и зоотехнику. «А бухгалтеру? – встает зоотехник. – Он весь расчет у нас ведет… Дебет-скребет. А кто нам зарплату выдает? Опять же он. Кабы не он, мы и денег не имели бы. Надо и бухгалтеру повысить». Ладно, и бухгалтеру повысили. «А бригадиру? – сказал агроном. – Кто на работу колхозников организует? Бригадир. Если не он, и работать никто не станет. Повысить надо и бригадиру…» Хорошо, повысили. «Товарищи, нельзя обижать и моего шофера, – сказал председатель. – Если он будет плохо меня возить, мы плана не выполним. Надо повысить и ему». Повысили. «А мне? – сказал животновод. – Я на случном пункте стою. Если б не моя работа, и телят не было бы. А откуда молоко тогда взялось бы?» – «И правильно, – сказали все. – Как же мы животновода позабыли? И ему надо повысить оклад». – «А мне?» – спросила Матрена. «А тебе за что?» – «Как за что? Я работаю, навоз вывожу». – «Ну и работай. Вывози не три воза, а двадцать возов на день. Вот и получишь пуд хлеба да десять рублей. Больше всех… Какой же тебе еще оклад нужен?» Ладно, пошла Матрена навоз возить. Отвезла воз, другой… На третьем возу лошадь стала. «Но!» Стоит. «Но!» Ни с места. Она взяла шелугу да хлясть ей по боку! Лошадь на другой бок упала. Вот и навозилась. Пошла на конный двор: «Запрягите мне вон ту, крепкую лошадь». – «Эту нельзя, – отвечает ей конюх. – На ней Пашка-бригадир ездит». Подходит весна, а навоз не вывезен. «Опять всю зиму дурака валяли! – ругается председатель. – Ну ж, я вас проучу!» Вызывает он бульдозер из метээс… Тот выволок весь навоз с фермы и деньги Матренины все забрал. «Вон куда ваша зарплата ушла, – сказал председатель Матрене. – Работать надо было лучше». Напилась Матрена с горя самогонки… Утром на работу итить – она с печки не слезет… Но тут приходит за ней бригадир…

– Довольно! – крикнул Пашка и встал. – Не твои поганые речи антиколхозные слушать, я пришел сказать… передать приказ председателя – завтра на твоем огороде колхоз посеет просо!

– Как это так? – встал и Фомич. – Я на своем огороде пока еще хозяин.

– Был! А в прошлом году тебя исключили на собрании и усадьбы лишили. Вот об этом я тебя и предупреждаю. Это решение правления колхоза, понял? Огород больше не твой… Вот так! – Пашка под конец рассмеялся в лицо Фомичу: – Ну, что ж ты не веселишься? Развлекай теперь своих приятелей…

И пошел прочь.

– Вот так сказка с присказкой! – сказал Фомич, почесывая затылок. – Что ж мне теперь делать? Как думаешь, дядь Филат, отберут они огород?

– Они все могут. Вот у Митьки Губанова отобрали…

Губанов работал бакенщиком, огород у него отрезали под самое крыльцо, так он потихоньку на Луневском острове вспахал. Но Луневский остров принадлежал пароходству… Кто туда пустит Фомича?

– Ведь я ж теперь рабочий класс. Мне пятнадцать сотых положено. А уж закон я найду. До суда дойду…

– Э-э, Федька! Пока суд да дело, а они возьмут на твоем огороде и просо посеют, – сказал дед Филат. – Вот кабы ты раньше их картошку посадил, тады другой оборот.

– А на ком пахать? На бабе, что ли? К ним теперь за лошадью и не подступись.

Молчавшие до сих пор михеевские переглянулись, и ветхий, почти как дед Филат, старичок в черном мелескиновом пиджачке, из-под которого на ладонь выползал подол серой застиранной рубахи, сказал Фомичу:

– На ком пахать! О голубь! Вон четыре лошади. За ночь вспашем и посадим… только соху тащи.

– А что, Федька! – подхватил дед Филат. – Бери у меня соху и валяй. Подфасонишь им в самый раз.

– У нее, поди, и сошники отопрели, – сказал Фомич.

– Шшанок! А я на чем сажаю? – вскинул бороденку дед Филат.

Соха и в самом деле оказалась крепкой. «И что за дед такой припасливый? – удивился «Фомич, оглядывая Филатове хозяйство. – Еле ноги, кажись, волочит, а двор покрыт, изба проконопачена… И даже курушка в сенях квохчет».

Вместе с михеевским стариком Фомич притащил к себе в огород соху, впрягли в нее лошадь… И пошла работа. Пахали впересменку – одна лошадь устанет, вторую перепрягали. А потом выползла вся Фомичева ребятня с хозяйкой во главе, и к одиннадцати часам ночи – уже по-темному – посадили всю картошку.

– Вот это по-стахановски, – сказал Фомич, вытирая подолом рубахи пот с лица. – Что значит работа на обчественных началах. Пошли отдыхать.

Авдотья сходила к соседке, матери Андрюши, принесла две бутылки самогонки; поставили чугун картошки на стол, михеевские свиного сала нарезали. И сразу повеселело на душе. Фомич сначала плеснул чуток самогонки на блюдце и поджег – высокое синеватое пламя заметалось над блюдцем.

– Горит, как карасин! – торжественно произнес Фомич. – Тут на совесть сработано.

Михеевский старик понюхал из горлышка.

– Да она вродь бы и пахнет карасином.

– Ты что! Самогонка сахарная. Андрюша из района привозит сахар.

Свесив с печки голову, поглядывая на мигающее синеватое пламя на блюдце, самый младший – Санька – вдруг запел частушку:

Нынче сахару не стало – самогоночку варим;

Из кила кило выходит, вся до капельки горит

Михеевские засмеялись. Старичок отрезал ломтик пресной пышки, положил на нее кусочек сала и подал на печь:

– Ешь, внучек, ешь.

– Ма-ам, дай и нам! – С печи сразу свесилось еще три головы.

– Вот я вас сейчас мутовкой по лбу! – крикнула Авдотья от стола.

Но ласковый старичок разрезал всю пышку и подал ребятам:

– Ешьтя, ешьтя… Мы едим, а они что? Ай нелюди? В Писании сказано: дети – цветы нашей жизни.

– Нет уж, по такой жизни и дети не в радость, – вздохнула Авдотья, протирая стаканы. – Хоть бы и не было их вовсе.

– Ну не скажите, – возразил старичок. – Какая бы ни была жизня, а пройдет – и плохая, и хорошая. Главное – что человек по себе оставит… Ибо сказано в Писании: негоже человеку быть едину. Не то помрешь – и помянуть некому будет.

– Ноне и поминать-то негде. Церкву развалили, и бог, знать, улетел от нас, – сказала Авдотья.

– Ну не говорите! Бог в нас самих, – поднял палец старичок. – Ибо сказано: бог – наше терпенье.

– Оно ведь, терпенье-то, больно разное, – сказал Фомич, наливая самогонку в стаканы. – И кошка на печи терпит, и собака под забором тоже терпит. Ежели бог – терпение, так почему он такой неодинаковый?

– Это уж кому что предназначено, – важно заметил старичок. – У каждой божьей твари свои радости есть. Так и человек; писано – не завидуй! Ищи в себе остов радости и блаженства.

– А мы уж и так дожили – что на нас, то и при нас… Ищи не ищи… Кто нам в чем поможет? – сказала свое Авдотья.

– Ты, мать, не туда поехала. Это он про меня сказал: ежели человек веру в себя потерял, ему и бог не поможет. Так я вас понимаю? – спросил Фомич старичка.

– Истинная правда! Потому как в Писании сказано: самый большой грех – уныние.

– Будет уж проповедовать… отец Сергей, – сказал с легкой заминкой один из михеевцев – Иван Павлович, как звали его.

Он был примерно годком Фомичу, такой же чернявый, сухой, с морщинистой шеей.

– Есть хочется! Да и выпить не грех. – Иван Павлович кивнул на самогонку. – Небось выдохнется.

Остальные михеевцы были совсем еще молоденькими пареньками, – видать, и в армии еще не служили.

– Ну, поехали! – Фомич поднял стакан.

Чокнулись. Пили медленно, тянули сквозь губы, будто не самогонку пили, а закваску, кривились так, что глаза в морщинах скрывались: наконец, выпив, шумно выдыхали воздух и нюхали хлеб.

– Кряпка!

– Да, кряпка-а…

– Господь помилуй!

– Ты что ж, попом работаешь, что ли? – спросил Фомич старика.

– Священником, – кивнул сухонькой головой отец Сергей.

– А что ж у тебя волоса-то не длинные? Волосы у отца Сергея были не то седые, не то белесые – реденькие и короткие.

– Так он еще у нас молодой поп-то, – сказал Иван Павлович. – Недавний.

– Поп – и за бревнами приехал… Этого я чегой-то не понимаю, – сказал Фомич.

– Он вроде бы еще неутвержденный, – сказал Иван Павлович. – Настоящий поп озоровать стал. Будто в алтаре напился допьяна. Старухи взбунтовались и прогнали его. А наш отец Сергей плотником работал. Да псаломщиком был. Вот его и попросили, призвали, значит, миром. Служит… А председатель его от работы в колхозе не освобождает. Ты, мол, еще не настоящий поп…

– Это ему нагрузка, – сказал осмелевший после выпивки один из парней и прыснул. – Вроде художественной самодеятельности.

– Васька! – цыкнул на него Иван Павлович.

А отец Сергей смиренно заметил:

– Трудимся поелико возможно…

После второго стакана Фомич снял балалайку. Гармошки-то давно уж не было. Авдотья продала ее, когда Фомич еще в тюрьме сидел, – две посылки ему справила на гармонь-то.

Фомич ударил по струнам и подмигнул Авдотье:

– Ну-ка, Дуня, где наши семнадцать лет?

Раскрасневшаяся, помолодевшая Авдотья подбоченилась, повела плечами и голосисто запела:

Сыграй, Федя, сыграй, милый,

Страданьице с переливом!

И Фомич тотчас же ответил ей припевкой:

Вспомни, Милка, вспомни, стерва,

Как гуляли с тобой сперва!

Михеевские дружно засмеялись, и Иван Павлович выкрикнул:

– Ну-ка, давай камаринскую!

Фомич быстро переладил струны на новый строй, заскользил пальцами по грифу, и одна струна стала тоненько и жалобно выводить прерывистую, словно спотыкающуюся мелодию.

– Хорошо начал! Издаля… – сказал Иван Павлович.

Он вышел на середину избы, поднял кверху палец, стал отщелкивать пальцем такт и притопывать ногой.

– А теперь чуть живее! – И запел жидким, но приятным баритончиком: – А-а-ах ты су-у-укин сын камааринский мужик… Живее! – опять крикнул Иван Павлович, быстро согнулся, прихлопывая себя по коленкам и стуча ногами.

– И-эх-ма! – Фомич ударил по струнам еще звонче, смешно задергался, затряс головой, торопливо приговаривая:

У-он по улице по нашенской бежит,

Ды-он бежит-бежит-навертывает,

Его судорогой подергивает…

Фомич еще более зачастил и перешел на «барыню».

– Упы-уп, упы-уп! – покрикивал Иван Павлович, подпрыгивая и шлепая ладонями по голяшкам сапог, потом присел и легко, поскоком, пошел по избе, пронзительно посвистывая.

– Ах, тюх тях-тю, да самовар в дягтю, – припевая, ерзал на скамье Фомич, сам готовый сорваться в пляс.

– У-у-ф ты! – выпрямившись, сказал Иван Павлович, судорожно глотая воздух, и тяжело плюхнулся на скамью.

– От так! Знай наших!..

– Ай да Павлыч, ай да верток! – говорила Авдотья. – Вы с моим-то два сапога пара.

А потом хором тихонько с подголоском пели:

За высокой тюремной стеною

Молодой арестант помирал…

Он, склонившись на грудь головою,

Потихоньку молитву читал…

Отец Сергей выводил тоненьким дрожащим тенорком, запрокидывая голову, и в его светлых, как бусинки, глазках стояли слезы…

14

На другой день Пашка Воронин доложил председателю:

– Кузькин самовольно посадил картошку на огороде.

– А кто пахал ему?

– Чужих нанимал. Говорят, обманом подпоил.

– Ну, теперь он у меня будет землю кушать. Я научу его, как советские законы уважать, – сказал Гузёнков.

Он тут же позвонил Мотякову, расписал, как Федор Кузькин захватил самовольно землю под огород и посадил картошку. «И гулянку по такому случаю устроил». Мотяков приказал составить акт, вызвать агента из управления сельского хозяйства и заготовок, подписать и направить акт в прокуратуру.

– Судить будем! Показательным судом. Отобьем охоту бегать из колхоза. Враз и навсегда!

А еще через день из прокуратуры пришла повестка – рассыльный из сельсовета принес и выдал Живому под расписку. В ней тот приглашался в вежливой форме прибыть в тихановскую прокуратуру, а в случае неявки, сообщалось, «вышепоименованный гражданин будет доставлен органами милиции».

«Вышепоименованный гражданин», разумеется, явился сам. Сначала он зашел в рик, к председателю. Но Мотяков отказался принять его, послал к Тимошкину.

– А-а, товарищ Кузькин! Привет, привет. Чем могу помочь? – Тимошкин сидел за столом добродушный, приветливый, и его круглые желтые глаза сияли, как надраенные медные пуговицы.

– Не за помощью к вам пришел, – хмуро сказал Фомич. – Очень интересно знать: законы соблюдаются в нашей стране ай нет?

– В нашей стране, товарищ Кузькин, законы написаны для трудового народа, а не для тунеядцев. А тех, кто нарушает законы, призывает к порядку советская прокуратура.

– Это мне очень даже понятно. Только поясните мне – по какому такому закону у рабочего отбирают огород?

– У какого это рабочего?

– У меня, к примеру.

– Вот это ловко повернул! Видали, какой элемент нашелся? – Тимошкин как бы обращался к кому-то третьему за поддержкой, хотя в кабинете, кроме их двоих, никого не было. – Вам огород, как рабочему, никто, товарищ Кузькин, не давал. Поэтому отбирать его у вас никак не возможно. Все обстоит по-другому: это вы самовольно захватили колхозную землю под огород. За что и привлекаетесь к уголовной ответственности.

– Да мне ж положено, как рабочему, иметь пятнадцать соток. А в моем огороде всего четырнадцать. Чего ж вам еще?

– А то, товарищ Кузькин, что в Прудках у нас государственной земли нет. Там вся земля колхозная. И дать вам земли под огород в Прудках мы никак не можем.

– Это как вас можно понимать? – Фомич обалдело смотрел на Тимошкина.

– У нас такая земля есть, только под Гордеевом. Там можем дать вам огород. Хотите – берите.

– Вы что, издеваетесь? – Фомич даже встал от негодования. – Гордеево от Прудков за двадцать пять километров! Я что ж, летать на огород должен?

– Не хотите – не берите. – Тимошкин был невозмутим. – А в Прудках огород сдайте.

– Огород мой! И никому я его не отдам. – Фомич пошел к дверям.

– Отберем судом. А тебя посадим, – сказал вслед ему, не повышая голоса, Тимошкин.

В прокуратуре встретил Фомича младший юрист Фатеев – в белом кителе, в погонах со звездочкой, черные волосы приглажены, расчесаны на пробор да еще блестят – одеколоном обрызнуты. Он пробежал глазами повестку и сказал весело:

– Вас-то я и жду! Проходите в кабинет!

Младший юрист провел Фомича в кабинет с надписью на белой двери «Следователь», усадил на диван, сам сел напротив за стол и все глядел на него, улыбаясь, будто желаннее гостя, чем Фомич, для этого следователя теперь и не было никого на всем белом свете.

«Прямо как на блины пригласил, – думал Фомич, глядя на свежее, смеющееся лицо следователя. – Чем он только угостит меня? Вот вопрос…»

Младший юрист считал себя человеком воспитанным; он долго служил в политотделе МТС, а теперь учился в областном пединституте на заочном отделении. Несмотря на свои сорок лет, он все еще был худощав, подтянут, играл на аккордеоне и пел частушки собственного сочинения на смотрах художественной самодеятельности. Один раз даже в области сыграл. Он полагал, что главное для юриста – это соблюдать вежливость.

– Смелый вы человек, товарищ Кузькин, – говорил, все ярче улыбаясь, младший юрист. – Я просто восхищаюсь вами.

– А чего мной восхищаться? Одет я вроде бы нормально, а не какой-нибудь ряженый. – Фомич посмотрел на свой рябенький, сильно мятый пиджачок, на черную косоворотку. – Чего тут смешного?

– Да нет, вы меня не так поняли! – воскликнул Фатеев. – Я не смеюсь над вами… Просто я хотел сказать, как же это вы набрались смелости захватить колхозную землю? Против коллектива пошли… Один против всего села! Вот что.

– Да что я, на кулачки против села пошел, что ли? И ничего я не захватывал. Огород мой.

– Огород колхозный… но вы его захватили и теперь считаете своим, – радостно подсказал младший юрист.

– Как так захватил? Еще дед мой пахал его. Мать с отцом сад рассадили. Я уж порубил яблони. Распахал его сразу после войны… под картошку.

– Интересное у вас мнение! Значит, вы считаете, что земля у нас по наследству передается? А революция была в нашей стране?

– Была.

– Вот именно, товарищ Кузькин. Революция уничтожила в нашей стране право собственности на землю. И вы это отлично понимаете, только уклоняетесь от ответственности некоей игрой. Не выйдет, товарищ Кузькин! Я сам люблю играть, только в свободное от работы время.

– Так в чем же вы меня обвиняете?

– Вы обвиняетесь в самовольном захвате колхозной земли. Колхозное собрание лишило вас права пользоваться огородом… Когда исключали из колхоза. Это вам известно?

– Нет. Я не был на колхозном собрании.

– А чем вы можете подтвердить это показание?

– Дак что ж, на собрании колхозном зарубки, что ли, каждый оставляет на стене? Кабы зарубки оставляли, я сказал бы – моей там нет.

– Но есть свидетельские показания, что вы там были. Вам известны такие граждане? – Фатеев вынул из папки бумажку и прочел: – Назаркин Матвей Корнеевич, счетовод колхоза, заместитель председателя Степушкин, бригадир Воронин – все они показывают, что вы присутствовали на собрании.

– Ну, ежели они показывают, пускай они и отвечают.

– Интересно рассуждаете, товарищ Кузькин! Значит, не вы виноваты в самовольном захвате колхозной земли, а колхозное руководство?

– А если они врут, тогда как?

– А бригадир Воронин предупреждал вас? – быстро спросил Фатеев.

– У бригадира нет такого права, чтоб огород у меня отбирать, – ответил, помедлив, Фомич.

– То-то и оно. Кто врет – выяснит народный суд. У нас все по науке. Вы еще вот на какой вопрос ответьте: откуда вы взяли лошадь для посадки картошки?

– Приехали за столбами люди добрые да помогли мне – вспахали огород.

– А вы предупреждали, что огород самовольно вами захвачен? Из какого они колхоза?

Фомичу вдруг стало тоскливо до тошноты, он молчал и устало смотрел мимо следователя в окно; полотняные шторки слегка шевелил врывающийся в открытую форточку ветерок, за шторкой на подоконнике стояли в горшочках, обернутые белой бумагой, ярко-красные цветы-сережки.

«Интересно, кто их поливает? Поди, сам этот чистоплюй?» – некстати подумал Фомич.

– Вы понимаете, что сделали этих людей соучастниками вашего преступления? – доносился откуда-то сбоку голос следователя. – Или вы попросту обманули их? Из какого они колхоза?

«Интересно, кто меня судить будет? Старый судья или молодой?» – думал свое Фомич.

– Товарищ Кузькин, вы меня слышите?

– Я сам не знаю, из какого они колхоза. Не спрашивал, – встряхнулся наконец Фомич.

– В таком случае вина ваша усугубляется. Посидите! Следователь вынул из зеленого пластмассового футляра очки и долго писал, мучительно сводя на переносице черные брови. Потом неожиданно спросил:

– Как ваша фамилия?

– Дак вы же знаете.

– Пожалуйста, отвечайте на вопросы!

И Фомич отвечал: как его фамилия, имя, отчество, и какого года рождения, и в каком селе проживает… Наконец следователь бросил свое: «Посидите!» – закрыл ящик стола и вышел с двумя исписанными листками.

Затем через дощатую перегородку отчетливо донесся его голос: «Обвинительное заключение». Фомич вздрогнул и стал прислушиваться. Следователь читал монотонно, повторяя особо важные обороты. За ним, захлебываясь от поспешности, стучала машинка: «…по делу обвинения Кузькина Федора Фомича по ст. 90 УК РСФСР…»

Далее следователь диктовал, кто такой он, Кузькин, и где живет, и кем был. Фомич эту часть плохо слушал и все думал: «Кто меня будет судить, молодой судья или старый?»

«…Игнорируя установленный порядок получения в пользование земли, считая приусадебный участок своей вотчиной, – читал следователь, – Кузькин вышеозначенную площадь земли захватил самовольно. Кроме того, без разрешения руководства колхоза Кузькин обманом достал лошадь из колхоза для вспашки огорода, не выдавая имен своих сообщников…»

«Ежели старый судья Карпушкин возьмет меня в оборот, тогда беда, – думал Фомич. – Ему что конь, что кобыла: команда была – значит, садись. А ежели молодой судить станет, может, и оклемаюсь. Этот совсем недавно из школы. У него, поди, закон еще из головы не выветрился…»

«…Привлеченный следствием в качестве обвиняемого по настоящему делу Кузькин виновным в предъявленном ему обвинении себя не признал и ничего существенного в свое оправдание не показал. Его утверждение о том, что ему не было известно о решении общего собрания колхозников, не нашло своего подтверждения по материалам дела…»

Фатеев вернулся все таким же приветливым, улыбающимся, как будто бы они сейчас, после подписания этих бумажек, пойдут вместе с Фомичом в чайную выпить.

Фомич внимательно читал и протокол допроса, и обвинительное заключение.

«…На основании ст. 21 Закона о судоустройстве СССР данное дело подлежит рассмотрению в нарсуде Тихановского района».

Затем шла подпись: «И.о. прокурора младший юрист А. Фатеев».

– Судить вас будут прямо в Прудках. Выездной сессией, – любезно сообщил Фатеев.

– Вот хорошо! – усмехнулся Фомич. – Все лишний раз ходить не надо. Спасибо хоть в этом уважили.

– Да я еще не знаю, как мне с вами быть. Отпускать ли до суда или взять под стражу? – Младший юрист озабоченно смотрел на Фомича.

– Куда ни сажайте, а все равно с вашим делом выйдет пятнадцатикопеечная панихида.

– Это что еще за панихида?

– Присказка есть такая. Перепил поп. Наутро головы не поднять, а тут старуха пришла: «Батюшка, отслужи панихиду!» – «Панихида бывает разная, – отвечает ей с печки поп. – И за пять рублей, и за рупь, и за пятнадцать копеек. Да хрен ли в ней толку!»

– Туманно…

– На суде прояснится… Ну, так мне итить или вы меня проводите?

– Ладно уж, изберем простую меру пресечения. Вот, подпишите подписку о невыезде. – Фатеев подал бумажку.

Фомич прочитал, что девятого июня состоится суд над ним и до этого момента он никуда не выедет с места жительства. Потом расписался.

– А кто судить меня станет? Карпушкин?

– Не знаю. – Фатеев взял подписку. – Можете быть свободны в означенных пределах.

Суд над Живым состоялся вечером, чтобы колхозников с работы не отрывать. На маленькой клубной сцене поставили столы, накрытые красным полотном, а чуть сбоку, возле сцены, – скамью для подсудимого. Фомич посадил на нее свою ребятню, а по краям сел сам с Авдотьей. Бойкие, смышленые ребятишки с серыми, глубоко посаженными глазами весело болтали ногами и с интересом разглядывали судей за красным столом.

– А вы зачем детей привели? – спросил Живого судья, молоденький белобрысый паренек в клетчатом пиджаке и узеньком галстуке. – Мы не детей твоих судить собрались, а тебя.

– Дети больше моего по колхозной земле бегают, – сказал Фомич, – значит, они больше и виноватые. Пусть смолоду привыкают к законам.

Фомич надел старую, замызганную гимнастерку и нацепил на нее орден Славы и две медали. Медали он натер золой, и они теперь горели, как золотые.

Авдотья сидела прямо, как аршин проглотила, тяжело опустив на колени свои толстые, узловатые, искривленные пальцы.

– А что у вас с руками… – Судья запнулся, не смог произнести привычное слово «подсудимая» и после паузы сказал: – Хозяйка?

– Коров доила… Знать, застудила или так что, – ответила, краснея, Авдотья.

– Она что, дояркой у вас работала? – спросил судья, обращаясь к председателю, сидевшему в первом ряду.

– Не знаю, – ответил Гузёнков.

– Три года назад, – пояснил Фомич.

– Ясно!

Судья встал и огласил состав суда. Со сцены откуда-то вынырнул милиционер и встал за скамьей Фомича.

– Отвода к составу суда не имеется у вас, подсудимый? – спросил судья.

– Нет, – ответил Живой.

Из народных заседателей были старый учитель-химик из свистуновской семилетки по прозвищу Ашдваэс да заведующая районной чайной Степанида Силкина, пожилая, но все еще мощная чернокосая красавица, постоянный член президиума всех районных заседаний.

Обвинительное заключение читал и. о. прокурора младший юрист Фатеев. На нем был белоснежный китель, погоны и темно-синие с зеленым кантом брюки. Читал он, как и полагалось, с трибуны, установленной напротив скамьи подсудимого. Трибуну по такому случаю привезли из свистуновского клуба и обшили ее тоже красной материей.

Читал Фатеев с выражением или, как говорят в Прудках, с нажимом, и когда упоминал статьи Уголовного кодекса, то приостанавливался и смотрел в многолюдный зал. В это время становилось особенно тихо. По его словам получалось так, что Кузькин хоть и числился раньше колхозником, но склонность к тунеядству не давала ему «возможности полноценно трудиться на благо нашей Родины». И что теперь он попросту стал антиобщественным элементом, поскольку объявил себя рабочим, а постоянно нигде не работает. И в связи с этим дошел до самовольного захвата колхозной земли и обмана руководства.

– Я требую, – сказал Фатеев в заключение, – изолировать Кузькина от общества как разлагающийся элемент и за совершенное преступление, выразившееся в самовольном захвате колхозной земли, вынести Кузькину строгое наказание – год исправительно-трудовых работ с отбыванием в местах заключения.

В первом ряду захлопали, но особенной поддержки в зале не было, и эти жидкие хлопки вскоре затихли, потонули в дружном кашле, шарканье, шушуканье. Гром грянул, и теперь зал оживленно загудел.

Судья сказал:

– В связи с тем, что подсудимый от защитника отказался и решил вести защиту сам, предоставляется ему слово.

Фомич встал, посмотрел было на трибуну, но ему никто не предложил пройти и встать за нее; он потоптался нерешительно на месте, не зная, на кого же ему смотреть – в зал или на судью, к кому обращаться с речью-то. Так и не решив этого сложного вопроса, он встал вполоборота, так что справа от него был судья, а слева – зал.

– Товарищи граждане! В нашей Советской Конституции записано: владеть землей имеем право, но паразиты никогда. И в песне, в «Интернационале», об этом поется. Спрашивается: кто я такой? Здесь выступал прокурор и назвал меня тунеядцем, вроде паразита, значит. Я землю пахал, советскую власть строил, воевал на фронте. – Фомич как бы нечаянно провел культей по медалям, и они глухо звякнули. – Инвалидом остался… Всю жизнь на своих галчат спину гну, кормлю их. Как бы там ни шло, а побираться они не ходят по дворам. Так? – спрашивал он, повернувшись к залу.

– Так. А то что же?

– Ноне не больно подадут.

– Это не прежние времена… – неожиданно загалдели в зале.

– Выходит, я не паразит-тунеядец? – спросил опять Фомич.

– Нищих ноне нет! – выкрикнул женский голос. – Чего зря молоть? В зале засмеялись, зашикали. Судья позвонил колокольчиком.

– Гражданин Кузькин! Подсудимому не разрешается обращаться с вопросами в зал.

– А мне больше и спрашивать нечего. Люди сказали, кто я такой. Теперь – судите. – Фомич сел.

– Подсудимый Кузькин, вам известно было решение общего колхозного собрания, на котором вас лишили права пользоваться огородом? – спросил судья.

– Нет, товарищ судья.

– Отвечайте: гражданин судья.

– Пусть гражданин… Какая разница, – согласился Фомич.

– Вы были на том общем собрании?

– Не был.

– Садитесь!.. Свидетель Назаркин Матвей Корнеевич!

– Я, гражданин судья! – вскочил из первого ряда Корнеич и вытянул по швам свои огромные кулачищи.

– Надо говорить: товарищ судья.

– Слушаюсь!

– Вы показали, что Кузькин присутствовал на том собрании?

– Так точно! – живо подтвердил Корнеич.

– Слушай, Корнеич! Ты чего это на себя наговариваешь? – набросился на него Фомич. – Ты знаешь, что бывает за ложное показание? Гражданин судья, предупредите его, что за ложное показание два года тюрьмы дают по статье. Я тебя посажу на эту самую скамью! – Фомич указал на свое место.

– Да, за ложное показание дается два года заключения, – строго сказал судья. – Свидетель Назаркин, я предупреждаю вас.

Корнеич часто заморгал глазами и переступил с ноги на ногу, как притомившаяся лошадь.

– Повторяю вопрос… Свидетель Назаркин, был обвиняемый Кузькин на общем колхозном собрании двадцатого сентября прошлого года?

– Да вроде был… – Корнеич виновато поглядел в сторону председателя, но тут же вскинул голову к судье.

– А точнее?

Корнеич покрутил головой, точно хотел вылезти из широкого ворота темной толстовки…

– Да я уж не помню, – наконец произнес он, глядя себе под ноги.

Гузёнков выдавил какой-то рычащий звук и сердито посмотрел на Корнеича.

– Садитесь! – сказал судья. – Свидетель Степушкин!

Поднялся с первой скамьи заместитель Гузёнкова, седовласый, с бурой, изрытой глубокими морщинами шеей, свистуновский колхозник, вечный заместитель председателя.

– Вы подтверждаете, что Кузькин был на общем колхозном собрании двадцатого сентября?

Степушкин глядел куда-то в потолок, на лбу его появились такие же бурые, как на шее, борозды.

– Кажется, был, – произнес наконец Степушкин.

– Был или нет?

– Да вроде бы…

– Вы что, в прятки с судом играть решили? – Судья повысил голос.

– Не помню. – Степушкин сел.

– Кто извещал Кузькина о решении собрания? – спросил судья, глядя на председателя.

Гузёнков ответил, не вставая:

– Бригадир передавал мой приказ.

Встал Пашка Воронин.

– Да, я предупредил Кузькина. Он сидел на лесном складе, как раз под вечер. Я подошел к нему, посидел еще рядом. Потом сказал, чтобы он не сажал картошку на огороде, потому что огород не его, а колхозный.

– Подсудимый Кузькин, было такое предупреждение?

– В точности было! – сказал Фомич.

– Чего ж еще надо? – крикнул Гузёнков.

– Но, гражданин судья, дозвольте слово сказать? – обратился к судье Фомич.

– Пожалуйста.

– Воронин почти каждый день меня стращал: то говорил, что меня вышлют. Потом грозился посадить в тюрьму. А потом огород отобрать. Мало ли чего он говорил. Я уж и верить перестал. А ведь решение общего собрания – это же закон. Так я понимаю, гражданин судья?

– Правильно!

– Значит, законное постановление и передавать надо под расписку, документом. Выписать это решение на бумаге, прислать мне. Я бы прочел, расписался. Закон!

– Правильно! Под расписку не вручалось решение собрания Кузькину? – спросил судья Гузёнкова.

– Нет, – ответил, краснея, Гузёнков.

Теперь все смотрели на него. А Фомич еще и добавил:

– А стращать словами-то у нас мастера…

Когда суд удалился на совещание, Гузёнков встал и, тяжело грохая сапогами, ушел из клуба. За ним подался и Пашка Воронин. А Корнеич и Степушкин понуро сидели на опустевшей скамье, боясь оглянуться в зал. Там шумно гомонили, отпуская крепкие шутки в адрес незадачливых свидетелей. Всем было ясно, что Фомич выиграл дело. И когда судья зачитал оправдательный приговор, кто-то крикнул на весь зал:

– Он из воды сухим выйдет! Живой – он и есть живой…

15

В конце июня, только лишь успели колхозы развезти лес от Фомича, как позвонил начальник электростанции:

– Кузькин, не спишь там?

– Гуси не дают. Развели их ноне, как саранчу. Мясопоставки отменили. Вот они и орут от радости на все Прудки.

– Ну, я тебе тихую работу нашел, подальше от гусей. Пойдешь на пристань?

– Это на какую такую пристань?

– На Прокоше поставят, недалеко от Прудков.

– А что мне там делать?

– Всё! И командовать, и подметать. И шкипер, и подчищала. В одном лице будешь. Совместишь?

– Можно попробовать.

– Тогда завтра же давай на речной участок. Он тут, возле нас.

Пугасовский участок пароходства малых рек стоял возле Раскидухи, сразу за шлюзом, где перегороженная Прокоша разливалась на полкилометра, что Ока. Весь участок состоял из двух бревенчатых амбаров, отведенных под склады, пятистенной избы, в которой размещались магазин и буфет, и двух дебаркадеров. К одному дебаркадеру приставали речные катера-трамвайчики, а во втором располагалась контора участка.

Начальник участка, черноволосый приземистый чуваш с необычным для здешних мест именем – Садок Парфентьевич, встретил Фомича по-деловому:

– Работа хорошая, но денег мало, учты! Всего четыреста восемьдесят пять рублей.

– А мне больше и не надо, – сказал Фомич.

– Платим только до декабря. Зимой денег не даем. Учты!

– А я корзины буду плесть.

– Делай, что хочешь. Зимой ты меня не касайся.

– Перезимую! – весело сказал Фомич.

– Устройство дебаркадера знаешь?

– А как же! Значит, внизу трюм, а поверху палуба. На ней устроены…

– Хватит! – остановил его Садок Парфентьевич. – Если тонуть станет дебаркадер, что будешь делать?

– Первым делом в трюм посмотреть. Ежели там вода, значит, откачать надо.

– На мель надо сажать. Учты!

– Это уж само собой, – быстро согласился Фомич. – Мы раньше в Прудках сами баржи делали. Значит, ребра ставили, по ним обшивка. Вот тебе и трюм…

– Хорошо! Завтра поезжай в Тютюнино, получай дебаркадер. Но учты! Он течет.

– Приведем! – бодро сказал Фомич.

До Тютюнина было километров сорок. Ехал туда Живой на речном трамвайчике, и бесплатно – впервые в жизни. И оттого ему все очень нравилось на этом пароходике – сидишь под открытым небом на белой скамеечке, как в саду где-нибудь в городе Горьком… В Пугасове нет таких удобных скамеечек, это уж точно… Надоест тебе на солнышке греться – пожалуйста вниз. Тут скамейки длиннее. Положить мешок под голову, растянешься – и валяй храпака до самого Тютюнина. «Теперь и вовсе жить можно, – думал Фомич. – Не привезут, к примеру, хлеб в Прудки, а я на трамвайчик – и в Раскидуху. Туда-сюда обернулся, глядишь – и день прошел. И вроде бы на службе».

Дебаркадер для Прудков оказался самой обыкновенной баржей, какие строили раньше прудковские мужики, только на палубе вместо будки стояла шкиперская конторка в два окна да навес для пассажиров с четырьмя скамейками и столиком. Скамейки были такие же аккуратные и белые, как на речном трамвайчике, а в шкиперской стояла круглая чугунная буржуйка, шкафчик белый, как в аптеке, столик и топчан. «Да тут прямо курорт!» – подумал Фомич. Только вот беда: в трюме воды по самые копани, отчего дебаркадер притулился к бережку и брюхом лежал на песчаном дне.

– Как же я его доведу? – спросил Фомич, растерянно глядя на капитана трамвайчика.

– Жди меня обратным рейсом. Я камерон привезу.

– Это что еще за камерон?

– Эх ты, шкипер! А не знаешь, что такое камерон. Насос!

Камерон привезли только вечером. Фомич всю ночь не сомкнул глаз – воду откачивал, и когда в пять часов утра подошел к нему с буксирным тросом трамвайчик, дебаркадер легко покачивался на волнах. «Весь наружу вылез из воды… Того и гляди, улетит», – радостно думал Фомич.

На участок возвратились к восьми часам, как раз и начальство пришло на работу.

– Ну, пойдем теперь в контору… Оформляться! – сказал Живому капитан трамвайчика, бойкий симпатичный паренек, одетый по всей строгости: китель синий, пуговицы надраены, блестят, как золотые.

Он привел Фомича в диспетчерскую и весело сказал строгой женщине в мужской фуражке с крабом:

– Мария, вот тебе новый шкипер тютюнинского кунгаса.

Женщина резко вскинула голову, и ее рыжие длинные кудри, выбивавшиеся из-под фуражки, заколыхались, как причальные концы канатов.

– Не потопишь пристань? – спросила она Живого.

– Ну, как можно! Ведь государственное имущество…

– Ишь ты какой идейный! – усмехнулась женщина в фуражке. – Ну тогда посиди – я выпишу тебе путевку.

«А почему же не посидеть? – думал радостно Фомич. – Когда по делу, и посидеть не грех. Тут тепло и мухи не кусают». И диспетчерша ему понравилась. «Хоть и держится строго, а так на вид ничего из себя дамочка, представительная».

Потом Фомича «оформлял» председатель месткома, он же и начальник отдела кадров. И здесь Живому все понравилось. Кабинетик был хоть и маленький, но чистенький – все белилами выкрашено, везде шторки да скатерочки без помарки, видать, только из стирки. Прямо не кабинет, а лазаретик игрушечный.

Начальник отдела кадров был сутулый старичок, но все еще подвижный, в белом, хорошо отутюженном кителе и с такой же белой, словно свежевыстиранной бородкой.

«Вот бы и мне такой кителек получить, – думал Фомич, – да фуражку с крабом. Хотел бы я тогда с Мотяковым повстречаться».

Старичок завел на Фомича «дело» из картонной папки, анкету заполнил. А потом выдал Живому настоящую трудовую книжку и руку пожал.

– Желаю успешно трудиться.

Фомич совсем осмелел и спросил:

– А как насчет кителя с фуражкой? Они за казенный счет идут? Или по первому году не положено?

– У нас матросам и шкиперам обмундирование не дают.

– Ну да. И так хорошо, – согласился Фомич.

Потом чуть не вприпрыжку на склад бегал – получал цепи, причальные канаты, постель с двумя простынями, кастрюлю, чайник, котелок, миски. Целое хозяйство.

И когда наконец промычала долгожданная сирена, катер отвалил от берега и потащил на буксире дебаркадер, Живой даже перекрестился – кажется, впервые в жизни.

Пристань поставили недалеко от Кузякова яра, среди лугового раздолья. И потекла она, неторопливая, как Прокоша, спокойная шкиперская жизнь. «До зимы-то хоть душой отойду. А там видно будет», – думал Фомич.

Он не запомнил еще такого доброго, мягкого лета. Дожди шли как по заказу, затяжные и обильные с весны, но редкие грозовые в горячую сенокосную пору и в страду. Словно там на небесах появился наконец строгий разумный хозяин, который поглядывал на землю и грозно ворчал: «Кто там волынит с уборкой? А ну-ка я его подстегну!» Залежалось сено в валках, глядишь – и туча сюда заворачивает, погромыхивает так, что земля вздрагивает. Едет турус на колесах! Но сечет дождем недолго, а только так, для острастки, чтоб лишку не спали.

Брёховские на том берегу Прокоши хорошо работали, дружно. Про них так говорили: «Эти четвертинку на пятерых выпьют и на другой день еще оставят». Народ там жил мастеровой, потомки знаменитых плотников. Артельный народ. И на трудодни хорошо получали, и зимой еще в отходе подрабатывали.

В луга выезжали они всем селом, шалаши ставили на речном берегу возле самых коровьих станов, к молоку поближе. И жили две-три недели широко, весело; на прибрежных дубках да липах висели румяные свиные окорока, в огромных черных котлах варилось сразу по полбарана, а на речном дне вдоль берега стояли, омываемые холодными родниковыми струями, цистерны с молоком. Потяни за веревку – и пей, сколько хочешь, пока спина не захолодает.

А прудковские ходили в луга пехом; пока соберутся, дойдут – солнце уже на жару гонит. Сядут полдневать – из реки кружками воду черпают да прихлебывают с хлебцем. А с другого берега брёховские кричат им, дразнят: «Э, родима, хлябай, хлябай, – вон ишо виднеется!» Рассказывали, что две прудковские бабы взяли в луга на двоих одно яйцо сырое. Сели полдневать – яйцо разбили да вылили с краю в озеро (посуды не было). Ветерок подул – яичные блестки по озеру и поплыли. Вот одна другую и подстегивает: «Родима, хлябай, хлябай, – вон ишо виднеется».

– Скаредники! – кричат через реку и отбиваются прудковские. – Расскажите, как четвертинку на пятерых распили?

Но разве брёховских переругаешь?

Под вечер запахи свежего бараньего супа и преющей на углях пшенной каши, плывущие с того берега, особенно тревожили Живого. И пристань его, как на грех, стояла напротив брёховского лугового стана. Случалось, правда, что и Фомича приглашали.

Как-то раз вылез напротив пристани из «газика» Петя Долгий и с минуту смотрел на пристань, прикрываясь ладонью от солнца.

– Это ты, что ли, капитанишь, Кузькин?

– Ен самый! – крикнул Фомич.

– Плыви сюда! – махнул рукой Петя Долгий. – Отметим твое продвижение.

У Живого в садке плескались три подлещика, да язь, да стерлядка. Так что и он приехал не с пустыми руками.

И не раз еще победный дух от стерляжьей ухи, исходивший от пристани, забирал в плен привередливые к запахам носы брёховских кашеваров.

– Эй, рыбак! Хочешь баранины за рыбу? А? Кило на кило… – кричали они.

– Шиш на шиш менять – только время терять! – отвечал Живой.

– А чего ж тебе еще?

– Котел каши вези в придачу.

В такие вечера Фомичу казалось, что жизнь изменяется вроде бы к лучшему. И народ оживел, отмяк в это лето. Шутка ли сказать, поставки всякие, налоги отменили. Первое лето не носили молоко по вечерам на сливные пункты, не разбавляли его водой, не химичили. Завел корову – молока пей, не хочу! И мясо не надо сдавать, и шерсть…

Живой опять козу купил. А поросенок вырос с большую прожорливую свинью. Авдотья всю крапиву на задах сжала и все парила для этой ненасытной скотины, а Фомич в полдни, когда пристань его закрывалась, ездил на ту сторону реки, на брёховский берег, собирал в кустах дикие яблоки.

Рано утром и к вечеру на пристани собирался народ из ближних и дальних сел – встречали гостей из города. Приезжали отпускники с Волги, из Горького, а больше все дзержинские. Еще в тридцатые годы, в пору коллективизации, половина Прудков переселилась туда, в бывший Растяпин, – заводы строили. Уходили в лаптях с мешками за спиной… А теперь приезжали с фибровыми чемоданами, с рюкзаками, полными булок, с длинными связками белых сушек, в два-три ряда, как ожерелья, свисавшими с плеч.

– Севодни хорошо у нас с хлебом стало, – говорили приезжие. – Хочешь булок, хочешь кренделей бери. И очередей нет. Жить можно.

– А у нас травы ноне хорошие, – говорили прудковские. – Раз косой махнешь – копна. Людей не хватает. Бают, будто из города обратно переселять начнут в деревню.

– Но-но! Дураков теперь нет, – отвечали приезжие.

– А ежели по указу. Небось приедешь.

– Это где ж такие законы писаны, чтоб рабочего человека ущемлять? – встревал в разговор и Фомич.

В спорах он занимал теперь сторону городских. И когда спрашивал его кто-нибудь из приезжих: «Как живешь?» – Фомич отвечал обстоятельно:

– Я теперь начисто пролетариат стал… Так что жизнь рабочего класса известная.

А плохо ли, хорошо ли он теперь жил, Фомич, по совести сказать, и сам не знал. Главное – спокойно.

Но по ночам ему часто снился один и тот же неприятный сон: будто возле пристани на берегу собиралось много мешочников – сидели молча, свесив с берега ноги в лаптях, тощие мешки за спинами. «Вы чего ж там сидите? – спрашивал их Фомич. – Идите сюда, на пристань!» – «Оттуда, пожалуй, взашей прогонят, – отвечали. – А ты чего там? Давай лучше к нам!» – «Никто вас не тронет. Я здесь и есть главный начальник». – «Кто тебя знает, – отвечали мешочники. – Вроде бы ты не похож на начальника… Заманишь, поди. Нет, мы уж лучше здесь посидим. А там боязно…»

– Это тебя, Федька, нужда к себе зовет, – растолковал дед Филат Фомичов сон. – Вот зима подойдет, намытаришься ишо.

16

Как ни далекой казалась зима, как ни хотелось забыть о ней, а пришла. Сначала порыжели и стали облетать липовые рощи, потом как-то внезапно свернулись и опали почерневшие листья тальников; и зеленый мягкий противоположный берег сразу покраснел, ощетинился голыми прутьями краснотала.

На песчаных косах Прокоши больше не цвикали, не бегали вперегонки тонконогие вертлявые трясогузки, не плескались на перекатах жереха, не будили на заре Живого своими пронзительными криками «перевези! перевези!» кулики-перевозчики. И пассажиры приходили все реже и реже. Скучно стало на Прокоше.

А накануне Октябрьских праздников, когда вдоль поберегам уже позванивала на Прокоше хрупкая игольчатая шуга, пришел буксирный катер и увел дебаркадер. Фомич возвращался с участка уже по первой пороше. Вот она и зима.

Весь ноябрь Живой плел корзины, но брали их плохо и за полцены. Сезон прошел – картошка убрана в подполы да в хранилища, за грибами не пойдешь по снегу… Кому зимой нужны корзины?

Как-то на базаре в Тиханове Живого с корзинами встретил Петя Долгий:

– Чего ты эти кругляши вяжешь? Хочешь заработать, плети кошевки для розвальней. Хоть полсотни давай – все возьму.

Для санных кошевок прут нужен длинный, первосортный. Особенно на стояки. Поблизости хороший прут весь вырезали. У Живого была примечена одна тальниковая заросль на берегу укромного бочага, возле Богоявленского перевоза. Но он ждал, когда проложат через Прокошу санный путь; идти без дороги туда по мягкому снегу да еще без лыж трудно и небезопасно – провалиться в какое-нибудь болото можно.

Но тут пришло письмо от старшего сына: «Отслужил. Еду домой!» Вот и расходы новые… Надо встретить сына по-людски, погулять! Отдохнуть дать парню хоть с месяц. Не гнать же на работу на другой день. «Пока он приедет, я кошевки три-четыре сплету да загоню их Пете Долгому. Вот и деньги», – решил Фомич.

На другой день с утра он стал собираться: затянул потуже свой полушубок, обушок за ремень заткнул да резак, веревку в карман положил, прутья в пучки связывать.

– Ну, мать, я пошел.

– Не ходил бы ноне, Федя. Видишь, поземка гуляет и небо со стороны Прокоши вроде бы замывает. Кабы метель не разыгралась.

Живой поглядел в окно – и правда, вроде бы краешек неба за Прокошей синел.

– Это не беда – ветер туда дует, разгонит. Эх, мать, где наша не пропадала! – Фомич похлопал себя по тощему животу. – Я ноне непродуваемый.

До Кузякова яра Фомич дошел быстро; тут, на открытом месте, хоть и гулял ветер да густо несло поземку, но снег не задерживался: по луговым увалам, рыжим от незанесенной отавы, он летел и летел к Прокоше, забивая в низинах частую щетину тальника и вытягиваясь на крутоярах в острые козырьки сугробов.

За Лукой, меж зарослей кустарников, было потише, но идти зато труднее – снег по колена. Фомич петлял больше все по увалам, боясь в низине провалиться в какое-нибудь плохо замерзшее болото. К Богоявленскому перевозу пришел он только к обеду. На берегах Прокоши было пусто – на этот раз черный неуклюжий паром Ивана Веселого увели по осенней воде.

Прокоша у берегов замерзла, и только посредине дымилась широкая черная полоса полыньи. Фомич вынул из-за пояса топор, подошел к берегу и грохнул обухом по льду.

– Гоу-ук! – округло и протяжно отдалось на другом берегу.

По льду лучами разошлись длинные трещины; а там, где ударил топор, белое пятно медленно темнело от проступившей снизу воды.

– Слабый лед, – сказал Фомич. – Придется итить берегом.

Он вышел на открытый косогор и удивился неожиданно сильному ветру. Пока Живой петлял вдоль кустарников по затишкам, направление ветра изменилось – теперь он дул с того берега Прокоши. А там, над темной стеной Брёховского леса, козырьком, наплывая, нахлобучивала сизое стылое небо иссиня-черная туча.

– Откуда ее вынесло? – опять вслух сказал Фомич.

Ему стало зябко; легкий холодок передернул его и застыл, за таился где-то промеж лопаток. «А не повернуть ли?» – невольно подумал Живой.

Но идти до прутьев было уже недалеко; тот небольшой бочаг с тальниковой зарослью примыкал почти к берегу реки. Собственно, это был в недалеком прошлом затончик, отделенный теперь от реки песчаной отмелью.

Бочаг хорошо замерз. И Живой резал тальниковые прутья прямо со льда. Прутья были все одинаковой толщины, длинные, как на подбор, гибкие, но прочные…

– Хоть узлы вяжи из них, хоть кружева плети, – радовался Фомич. – Как шелковые… Тут, ей-богу, на четыре кошевки хватит.

Он рубил без роздыха до тех пор, пока не запарился. Потом сбросил с себя полушубок и, несмотря на пронзительный ветер, работал в одной рубахе, не чувствуя холода. Когда он уже связывал прутья в пучки, повалил хлопьями снег, замело, закрутило, и не поймешь, откуда больше летит, сверху или снизу. В двух шагах ничего не видно.

Живой взвалил наперевес на плечо два огромных пучка ивовых прутьев и чуть не присел от неожиданной тяжести. Потом обтерпелся – вроде ничего. Идти можно.

Свернул к реке. «Теперь вдоль реки придется топать до самого Кузякова яра, а может, до Прудковского затона, – подумал Фомич. – Иначе заплутаешься». Идти вдоль Прокоши – значит сделать большой крюк, особенно за Богоявленским перевозом, где Прокоша выписывает петлю за петлей. Но что делать? Иного выхода нет.

Он спустился с высокого берега реки. Здесь было вроде потише, хоть ветер не свистел с такой заполошной силой. Однако спуск к воде был крутой, ноги скользили. И топать по косогору, да еще с пучками из прутьев, никак не возможно. Фомич опять достал топор и три раза стукнул по прибрежному льду. Но каждый раз появлялись трещины и просачивалась вода. Ступить на такой лед, идти по нему Фомич опять не решился. Пришлось вылезать на берег.

На высоких крутоярах ветер завывал в прутьях, хлопая полами полушубка, и так внезапно и сильно толкал в бок, что Фомич оступался и, как пьяный, шарахался в сторону. Он держался на значительном расстоянии от берега, боясь свалиться.

В низинах, под прикрытием кустарников, было потише, но сильно крутило; снег набивался в нос, в глаза и даже забивался за воротник, таял, и редкие холодные струйки ползли по спине. Сугробы Фомич переходил вброд, погружаясь в снег, как в воду, по пояс. Вскоре штаны его выше валенок намокли, потом задубенели от ветра и мороза и густо покрылись налипшим и промерзшим снегом. «Что твои бинты», – подумал Фомич невесело. Бедра были мокрые, поначалу мерзли и саднили, потом притерпелось. «Эх, теперь бы стеганые штаны, да потолще!.. – мечтал Фомич. – Я бы и на снегу переночевал. А в этих топай и паром грейся».

Он шел, пригнувшись, избочась, отворачивая от ветра лицо, тяжело и низко, почти до снега опустив руки. Пучки прутьев он привязал теперь за спину, перехватив спереди плечи и грудь веревками. Они глубоко врезались в полушубок, сдавливали грудь, резали плечи, отчего руки его немели и по пальцам бегали мурашки. Иногда он останавливался возле большого сугроба, опрокидывался в снег на спину и лежал, закрыв глаза, раскинув руки, до тех пор, пока снова не мог пошевелить затекшими и застывшими пальцами. Он вставал и шел до нового изнеможения, опять валился на спину, чтобы отдышаться и снова идти дальше.

Уже в сумерках подошел он к Кузякову яру. Здесь он решил распроститься с Прокошей, повернуть на Прудки и держаться прямо по ветру. Над яром дымились острые козырьки сугробов… Фомич слишком поздно смекнул, что берег под этими сугробами может быть обманчив. Он брел теперь, как утомленная лошадь, опустив голову и не глядя по сторонам. Поэтому поначалу удивился даже, когда качнулась перед глазами обнажившаяся черная кромка берега и огромный сугроб с гулом полетел в пропасть, увлекая за собой Фомича. Он стукнулся о что-то твердое ногой, перевернулся несколько раз и упал на спину. Минут пять он пролежал без движения, и ему даже приятно было оттого, как отходили ноющие натертые плечи и затекшие пальцы, только правая нога почему-то горела сильно, будто бы кто приложил к ней раскаленный кирпич. Наконец Фомич медленно опрокинулся на бок, потом попытался встать. Яркая, как молния, вспышка словно ослепила Фомича, и острая, пронзительная боль повалила его снова на спину. Он слегка застонал и потянулся рукой к правой ноге. Что с ней? Сломал или вывихнул? Но сквозь валенок трудно было что-либо прощупать, а пошевелить ступней он не мог, нога ниже колена не слушалась.

Фомич решил добираться ползком. Сначала он хотел было отвязать и бросить пучки прутьев, но как только подумал о том, что из них выйдет четыре превосходных санных кошевки, которые он загонит Пете Долгому по восемьдесят рублей каждую, то это намерение – бросить прутья – показалось ему невероятным.

«Прутья первосортные брошу… Триста двадцать рублей из кармана выкинуть? Это ж рехнуться надо, – думал Фомич. – Вон дядя Николаха колодник отсюда на себе возил возами. А я прутьев не донесу! Да что я, иль не Кузькиной породы? Ну ж нет, батеньки мои, не дождетесь от меня такой подачки…»

Фомич, сцепив от боли зубы, выполз на берег и так, на четвереньках, с пучками прутьев за спиной, двинулся по ветру. Вскоре он потерял свои сшитые из старой шинели рукавицы и загребал снег побелевшими голыми пальцами. Холода он теперь не чувствовал вовсе, и боли в ноге тоже не было. Он плохо соображал, куда ползет, в каком направлении. Но зато хорошо знал, что на спину теперь переворачиваться нельзя, боялся, что силы не хватит, чтобы снова встать на четвереньки. И на бок боялся лечь, чтобы не уснуть. Теперь он и отдыхал все в том же положении – на четвереньках, уткнувшись носом в снег. Кругом была ночь, бушевал снег, выл ветер, а он все полз и полз, каким-то необъяснимым волчьим чутьем выбирая именно то единственно верное направление, где в снежной коловерти потонули Прудки.

Нашли его ночью возле фермы. Головой он уткнулся в ворота, ползти дальше некуда. Думали, замерз…

Очнулся Фомич в больнице. Рядом с койкой сидела Авдотья с красными от слез глазами. Он посмотрел на забинтованные руки, ноги и сразу все вспомнил.

– Прутья-то целы? – спросил он.

– Целы, целы, – печально ответила Авдотья.

– Володька не приехал еще?

– Нынче телеграмма от него пришла. Завтра сам будет.

– Хорошо… – Фомич немного подумал и сказал: – Передай ему, пусть сам сплетет кошевки. Да смотрите не продешевите!.. Меньше восьмидесяти рублей за кошевку не брать… Кошевки будут первый сорт.

17

Больше месяца провалялся Живой в больнице – пока лодыжка под лубком не срослась. Появился в Прудках веселым, все шутил:

– Говорят, что бядро полгода срастается. Эх, не повезло мне! Кабы не лодыжку, а бядро поломал – вот лафа… До весны пролежал бы на дармовых харчах.

– Ты, Федька, и впрямь телом вроде б подобрел, – встретил его дед Филат. – Только с лица красен, как рак ошпаренный.

– Это я шкуру к весне меняю. Надоело в старой ходить. Ты бы, дядь Филат, поползал по снегу. Глядишь, и помолодел бы вроде меня.

– Говорят, у тебя и ногтев на пальцах нету. Сошли на нет?

– А мне что их, лаком красить да на поглядку выставлять, ногти-то? Доктор говорит, от них зараза одна. Главное – пальцы целы.

Он показывал всем свою чудом уцелевшую клешню и шевелил пальцами.

– Владеют. Есть ишо чем ухватиться. Жить можно.

С первесны подался на сторону старший сын Владимир. Уехал в Сормово на стройку. Пришлось снаряжать его в дорогу. С пустыми руками не отпустишь. И одежонку какую ни то надо – не в одном же обмундировании ходить ему. Покряхтел Фомич, но делать нечего. Зарезал свинью – отвез на базар. Отвез и мечту свою о корове.

– Поезжай, сын, устраивай себе жизнь. А об нас не беспокойся. На остаток денег Живой накупил картошки.

– Вот и нам радость, мать. Теперь до лета хватит. Значит, не помрем.

До лета Фомич не дотянул. В мае, в голодную пору межвременья, он вспомнил про Варвару Цыплакову и решил сходить в райсобес, пособия попросить.

И вдруг пришла в Прудки невероятная весть – Тихановский район закрыли. Не так чтобы закрыли – и все тут. Разъяснили, что район перестал быть рентабельным, то есть народ поразъехался, колхозы объединились да укрупнились – и район, значит, укрупнять надо. Назрело! Оно, может, и разумно, со стороны глядя, сказать: «Эко вы, милые, размахнулись – сорок две конторы на десять колхозов держите. Сократитесь!» Но тихановцы-то не хотели сокращаться; тихановцы продолжали думать, что район у них, как район, и все есть для района: конторы больше размещались в двухэтажных домах – и новых, и бывших кулацких, улицы булыжником мощены, а от чайной до клуба дощатый тротуар проложен… Чем хуже иных прочих? Но поди ты… Проснулись утром тихановцы – нет района. Ни одной вывески на домах: ни райтопа, ни раймага, ни райисполкома… Как жить?

Фомич, услыхав об этом, даже взгрустнул:

– В Пугасово не больно сбегаешь… И Варвары Цыплаковой там уж нет.

А более всего тихановцев возмутило то, что в их белокаменный двухэтажный райком привезли инвалидов и престарелых. «Дожили! Районом были – стали богадельней». Рынок на тихановском выгоне опустел, дома в цене пали… Даже забитые окна появились.

И началось в Тиханове великое брожение: начальство, которое со специальностью было, разъезжалось по своим ведомствам – банковские да почтовые в Пугасово переехали, а милиция, юристы – те даже в область подались. Демина отозвали в обком, Тимошкин в сельпо продавцом устроился, а для Мотякова места не находилось. Пугасовский председатель рика наотрез отказался брать его в заместители; сказал, что мне, мол, и своих выдвиженцев девать некуда. Специальности у Мотякова никакой не было, хлеб давно уж и позабыл, как пашут. Да ведь и не пошлешь его из председателей прямо в борозду. А хозяйственной должности или по кадровой части пока ничего не находилось. И Мотяков без дела ходил по лугам – рыбу ловил. Однажды Фомич встретился с ним.

Как-то под вечер раскинул Фомич свои донки под Кузяковым яром – стерлядей половить. Наживу добывал тут же: сняв штаны, зашел в воду и острым жестяным черпаком выковыривал из-под воды илистый синевато-серый грунт, в котором прятались куколки мотыля.

На самом яру остановилась черная заграничная машина. Фомич сразу узнал ее. «Зять полковника Агашина! Знать, из Москвы приехали», – подумал он.

Но из машины вылез сам Агашин, грузный бритоголовый старик с красным мясистым носом и маленькими под нахохленными рыжими бровями серыми глазками.

– Здорово, Федор! – сказал полковник с крутояра. – Живой?

– Живой! А чего нам не жить? Воды сколько хочешь, в ней рыба – выбирай на вкус. Птица поверху летает всякая, – весело отвечал Фомич. – А вы когда приехали?

Полковник был старше Фомича лет на десять, среди односельчан это заметная возрастная разница, поэтому Фомич обращался к Агашину почтительно, с детства привык еще. Тот приезжал, бывало, в деревню козырем. Красный командир! И даже старики величали его по имени-отчеству – Михал Николав.

– Вчера приехал, – гудел сверху полковник. – Я тут не один… Давай и ты к нам!

Фомич привстал из воды, прикрыв срам обеими руками, и сказал так просто, для приличия:

– Вас самих, поди, много?

– Давай-давай! У нас тут сетишки есть. Бредешок закинем в Луке. Ты знаешь здесь хорошие местечки.

– С бредешком, конечно, можно было бы пройтись. И сети хорошо бы закинуть. Да уж и не знаю… запрещено! – в нерешительности стоял Фомич.

– Давай-давай! С нами тут власть, правда бывшая! – засмеялся полковник.

– Да вам что смотреть на власть? Вы сели да поехали, а мне тут жить… – Но Фомич уже без лишних проволочек, не то еще передумают насчет приглашения, вылез из воды, надел штаны и в момент взобрался на берег.

– Ого, ты как козел еще прыгаешь, – сказал полковник и подвел Фомича к машине. – Полезай!

Фомич влез в машину и очутился на одном сиденье рядом с Мотяковым.

– Здравствуйте! – сказал Фомич, обращаясь как бы ко всем сразу.

– Привет! – сказал зять полковника.

А Мотяков промолчал.

Зять полковника сидел за рулем; это был еще молодой человек, но уже полный, круглолицый и очень приветливый. Фомич знаком был с ним и знал, что работает Роберт Иванович во Внешторге, побывал не раз в самой Америке и привез оттуда эту самую машину под названием «форд». Изнутри в машине сиденья были обшиты настоящей кожей, хорошо выделанной и простеженной на манер фуфайки; а поверху, над головой, и не поймешь, чем было обтянуто, – не то шелк твердый (Фомич потрогал пальцами, он впервые сидел в такой машине), не то клеенка какая-то красная, вся в мелких пупырышках. А возле заднего окошечка валялись журналы в ярких картинках: все девки в темных очках, а на теле голо: два маленьких лоскута, так, с Фомичову ладонь, чтоб срам прикрыть. «А темные очки надели от стыда, должно быть», – подумал Фомич.

– Нравится? – спросил Роберт Иванович.

– Да как сказать… Красиво, но как-то неуютно. Замарать боишься, – ответил Фомич.

– Хо-хо-хо! – оглушительно засмеялся полковник.

Подъехали к озеру. Из багажника вынули две сети капроновые. Фомич слыхал про такие сети, но не видел еще и теперь с интересом разглядывал – нитки были желтоватые, крученые и очень тонкие.

– Больно тонкие нитки!.. Не порвется?

– А ты возьми, порви! – сказал полковник. – Бери! Ну? – Полковник всунул в руки Фомичу сеть. – Тяни! Тяни, тяни!..

Фомич сильно натянул ячею, так что нитки в пальцы врезались.

– Кряпка! – восхищенно произнес он.

Бредень был тоже хорош, хоть и не капроновый, но новенький, ячея мелкая и мотня большая – сом попадет, не вырвется. Бредень вытащили из машины, на спинках лежал.

– Неужто и бредень из Москвы везли? – спросил Фомич.

– Бредень его, – кивнул полковник на Мотякова.

Впервые за послевоенные годы Фомич видел Мотякова в обыкновенной белой рубахе с закатанными рукавами и не в галифе, а в простых серых брюках. И оказалось, что он не дюжее его, Фомича, так же худ и мосласт. И даже его широкий и ноздрястый нос, обычно грозно поднятый кверху, теперь казался смешной нашлепкой.

– Это что ж, ваш бредень или бывший риковский? – спросил Фомич Мотякова.

– Мой. А что?

– Дак ведь ты сам запрещал ловить бреднем? Зачем же его держал?

– Ты болтай поменьше! Вон делай, что заставляют.

Фомич с полковником разматывали сети.

– Что, Семен, не нравится критика снизу? – спросил полковник Мотякова. – Привыкай, брат… Теперь дело к демократии идет.

– Чтобы критиковать – тоже надо образование иметь, не то что наши дураки да лодыри. – Мотяков зло сплюнул и стал раскатывать бредень.

– Насчет образования это ты верно сказал, Семен! – осмелел Фомич. – Помнишь, у нас на курсах был учитель по гонометрии?

Он, бывало, говорил нам: запомните – образование положит конец неразумному усердию.

– А вы вместе учились? – спросил, улыбаясь, полковник.

– Вместе академию кончали. Разве не заметно по усердию Мотякова? – сказал Фомич.

– Прохвост! – Мотяков взвалил бредень и потащил его к воде. Полковник спросил:

– Федор, у тебя, наверное, здесь где-нибудь лодочка припрятана или ботничок? А то у нас надувная лодка, возиться не хочется.

– Есть! Как же без ботника? Я сейчас…

Фомич встал и пошел вдоль берега. Ботничок он хранил в камышовых зарослях. В том же тайнике у него лежали весла, банки с запасом червей, двукрылые шахи, связанные дедом Филатом, удочки. Фомич взял ботало – железную воронку, надетую на конец тонкого шеста, длинное двухлопастное весло и прыгнул в ботник…

Сети ставил Фомич с ботника – всю Луку перегородил. Потом долго ботал – пугал рыбу то с одной стороны сетей, то с другой. Полковник с высокого берега давал указания:

– Бултыхни-ка вон у того куста! Во-во… А теперь от камышей зайди! Там что-то бухало… Щука, наверно.

Фомич вскидывал шест кверху жестяным раструбом и с маху бил, погружая его в воду.

«У-у-угг! У-у-угг!» – утробно разносилось по озеру.

– Хорошо! Вот как их! – отзывался с берега полковник. – А теперь вон из той заводи… Лупи их по мокрому месту!

Мотяков с Робертом Ивановичем растянули бредень, но после одного заброда махнули рукой. Берега были приглубые, и в трех метрах с головкой было, а там, где мелко, травы много: сусак да водяная зараза… Ноги не протащишь, не то что бредня. Бросив свой бредень, они, голые по пояс, сидели теперь на берегу и смотрели, как Фомич поднимал в ботничок сети.

Попались две небольшие, по локоть, щуки, судачок на кило и крупный, как хлебная лопата, лещ.

– А этот лежебока как сюда втюрился? – говорил Фомич, выпутывая из сетей леща. – Спросонья, должно быть, метнулся. Испугался! Так-то по трусости и в котел угодил, дурья башка.

Уха получилась отменная – духовитая, мутновато-белая, как раз «рыбацкого колеру», как сказал Фомич. Он кинул в нее три крупных луковицы да дикого укропцу покрошил.

Рыбу вынул, положил на дощечку и посолил щедро крупной, как стеклянные бусы, солью. Полковник протянул было ему пачку мелкой белой соли. Но Фомич отставил ее:

– Этой солью только кисель солить или кашу манную.

Свою крупную соль достал он из загашника – в мешочке хранилась, а потом еще в круглой старинной баночке из-под ландрина.

– Соль для рыбы – что перец для мяса, – сказал Фомич наставительно. – А без них что мясо, что рыба – трава травой.

– И откуда вам такую соль привозят? Как стекло давленое, – сказал Роберт Иванович.

– А мы сами ее давим. Из коровьего лизунца.

– Из чего?

– Лизунец коровий… Соль такая, камнями. Ее возле фермы бросают коровам для лизания. И в магазине такую же, камнями, продают.

– И вы едите такую соль? – Роберт Иванович покачал головой. Полковник задел деревянной ложкой дымящуюся уху и, причмокивая, медленно спил.

– Ну, Федор, «Националь» перед тобой – что осел перед донским скакуном…

– Само собой, – охотно подтвердил Фомич, хотя и не понял, что такое «Националь».

– Этой ухой и маршала не грех потчевать, – восторгался полковник. – Роберт, ну-ка вынь-ка две баночки!

«А зачем тут баночки? – подумал Фомич. – Что в них может быть хорошего? Теперь бы водочки с литровку – коленкор другой».

Роберт Иванович полез в рюкзак (Фомич искоса поглядывал за ним).

Фомичу хотелось еще чем-нибудь порадовать полковника, он сказал:

– Чайку захочется после рыбки. Я вам сейчас такой колер заварю, что писать можно.

Он срезал в кустах несколько стеблей у самого корня шиповника, нарвал цвета ежевики да наломал веток черной смородины с зелеными ягодами и все это положил в ведро, зачерпнул воды из озера и повесил чай варить.

– А не отравишь своим зельем-то? – спросил полковник.

– Помрешь – ни один профессор не определит отчего. Вот заварю – за ухо не оттащишь… Пока мы с рыбой покончим, и чай подойдет.

Расстелили плащ-палатку под развесистым, как шатер, дубом; в центре поставили дымящийся котел ухи, рыбу на доске и коньяк… Фомич как чай отхлебывал – и приговаривал:

– Лекарственная штука… Теперь бы по вечерам его принимать от простуды. И тогда лет до ста прожить можно.

Роберт Иванович сидел, прислонясь спиной к дубу, все смотрел с крутояра на тот берег и восклицал:

– Ну что за прелесть! Что за виды! Весь мир, кажется, объездил, а такой вот милой, скромной красоты не видывал.

Смотреть отсюда, с высокого берега, и впрямь было приятно: далеко, у горизонта, куда хватал глаз, синели в этот вечерний час мягкие округлые липовые рощицы, а сразу за озером одинокие темные дубки забрели по колено в пестрое от цветов разнотравье и застыли в раздумье, будто дорогу потеряли и теперь не знают, как выйти к лесу. Застыли, смирились со своим одиночеством. Целый день куда-то рвавшиеся за ветром, буйствовавшие травы тоже затихли. И камыши, уставшие склоняться день-деньской, над водой шуметь, тоже выпрямились, стали выше, отраженные в спокойной прозрачной воде. Все в этот час в природе было согласным, покорным и, знать, оттого трогательно-грустным. Ни ветерка, ни дуновения. И даже птицы, казалось, понимали, что громко кричать неприлично; где-то на том берегу торопливо лопотал свое «спать пора!» перепел, да из ближних кустов тоненько позванивала овсяночка: «Вези сено да не тряси-и-и! Вези сено да не тряси-и-и…»

Фомичу от этой тихой красоты стало хорошо и грустно, и он сказал со вздохом:

– И зачем живет человек на свете, спрашивается? Красотой полюбоваться… Добро в себе найти и другим добро сделать… На радость чтобы. А мы рычим друг на друга, как звери. Тьфу! – Он достал свой кисет, но поглядывал на коробку «Казбека», лежавшую возле полковника.

– Не красотой любоваться, а работать надо. Враз и навсегда! – сказал Мотяков.

– А ты чего же не работаешь? – Фомич свернул было цигарку, но потом сунул ее в кисет и потянулся за папиросами.

– Пожалуйста, пожалуйста! – подал коробку полковник.

– Это не твоего ума дело, – ответил Мотяков.

– То-то оно и есть… Вам, Михал Николав, не приходилось видеть, как курушка над утятами командывает? – обернулся Фомич к полковнику.

– Вроде бы у нас в Прудках раньше сами утки сидели на яйцах, – ответил полковник.

– То раньше! А теперь и утки пошли привередливыми. Яйца нанесет, а садиться не хочет. Вот вместо нее курушку и сажают. Та поглупее! – Живой затянулся, пустил дым кольцами, что твой пароход. – Так вот, выведет эта курушка цыплят на выгон и квохчет перед ними, хорохорится, хвост распускает. Все приказывает на своем курином языке – делай то, а не это. Но вот дойдут вместе до озера, утята – в воду и поплыли. А курушка на берегу квохчет. Оказывается, плавать-то она и не умеет. А все командовала – делай то, а не это. Так вот и у нас начальники иные. Сидит на посту, распоряжается – делай так-то и эдак. Командует! А снимут – куда посылать? Он, оказывается, работать-то не умеет.

– Ты на кого это намекаешь? – спросил, багровея, Мотяков.

– Да будет тебе, Семен! Шутки надо понимать, – сказал полковник.

Фомич и ухом не повел.

– Кому надо, тот поймет. А для того, кто не понял, я еще один анекдот расскажу. Это по вашей части, Роберт Иванович.

Тот курил, заслонясь ладонью, и беззвучно смеялся.

– Ты мне ответишь за свои антисоветские анекдоты враз и навсегда! – перебил его Мотяков.

– Это не антисоветские, а против разжалованных вроде тебя, – сказал Фомич.

– Ты что, в озере купаться захотел? – привстал Мотяков.

– Я те не утенок… Смотри, сам не окажись там вроде той курушки, которой охолонуть надо! – Фомич тоже привстал на колено.

– Ну ладно, ладно! – Полковник взял их за плечи. – Здесь пьют, шутят… А кто хочет счеты сводить, мы наградим того штафной.

– А не боишься? – спросил Фомича полковник. – Вдруг Мотяков опять вашим начальником станет?

– Его песенка спета, – сказал Фомич и, помолчав, добавил: – А мне терять нечего, окромя своих мозолистых рук.

– Как нечего? А пристань? Должность!

– Я от этой должности нонешней зимой на одной картошке выехал. Кабы не картошка, ноги протянул бы. При этой должности, Михал Николае, хороший корень в земле надо иметь. А у меня все, что на мне, то и при мне. Яко наг, яко благ, яко нет ничего.

– Тогда иди в колхоз… Пускай корни в землю.

– Рад бы в рай, да грехи не пускают.

– Это что еще за грехи?

– Смолоду нагрешил. Одного на сторону свалил, а пятеро при мне.

– Ну, это ты брось… Главное, нос не вешать. – Полковник поднял розовый колпачок коньяка: – За непотопляемый прудковский броненосец и его славного шкипера Федора Фомича Кузькина!..

18

Однажды хмурым июньским днем к прудковской пристани причалил катер. Забрав пассажиров, капитан сказал Фомичу:

– Вот тебе буксирный трос. Зачаливай свою пристань и руби концы… Приказано доставить твой сундук на участок.

– Это как понимать? – растерянно спросил Фомич.

– Как хочешь, так и понимай. – Капитан был стар и неразговорчив.

– По причине ремонта или как? – допытывался Фомич. – Может, ликвидация?

– В конторе скажут.

Весь путь до Раскидухи Живой метался по своей пристани, как заяц по островку, отрезанный половодьем. В голову лезли всякие тревожные мысли насчет ликвидации, но он гнал их, цеплялся за ремонт… «Да что я, в самом деле, ремонта испугался? Ну, постою недельки две на участке, проконопачусь… Только и делов. А может, и новый дебаркадер дадут? Теперь техника вон как в гору пошла. У меня ж не дебаркадер – и впрямь сундук старый. Одной воды из него выливаешь ведер сто за день. Я что, насос-камерон?»

Вспомнил Живой, как еще прошлой осенью писал в контору заявление, чтобы починили дебаркадер либо матроса еще назначили, «потому как одному отбоя от воды нет, а семью свою держать на откачке задаром не имеем полного права…». Садок Парфентьевич ответил коротко: «Просмолим». Но не прошло и месяца с весны, как дебаркадер снова потек.

«Поди, совесть сказалась у них. Комиссия осмотрит, а там, глядишь, Дуню проведу к себе матросом. И заживем…»

Напоследок Фомич написал карандашом на тетрадном листе новое заявление насчет ремонта. Может, пригодится?

В контору вошел он вроде бы успокоенный.

– Меня что, в ремонт определили? – спросил он рыжую диспетчершу.

– Заместитель по кадрам все вам объяснит, – ответила она уклончиво.

– Это кто ж такой? Владимир Валерианович?

– Нового прислали. Он в кабинете Садока Парфентьевича.

Из диспетчерской дверь вела в кабинет начальника.

– Ну-ка я спрошу! – Фомич взялся за дверную ручку.

– Погодите! – строго сказала диспетчерша. – Что, не слышите? Он же занят.

Из кабинета доносились голоса. Дверь была тонкая, фанерная. Живой подался ухом к филенке, прислушался.

– Я вам говорю – план выполнять надо, план! Интересы государства! А вы мне про детей да про варево… – раздраженно произносил вроде бы знакомый голос.

Другой звучал глухо, просительно:

– А семьи наши в чем виноватые?

– Да кто вас просил с собой их брать? Здесь что, производство или детский сад? А! Колхоз?

Знакомый голос, знакомый голос! Живой даже на дверь слегка надавил, но она предательски скрипнула.

– Товарищ Кузькин, ступайте на берег. – Диспетчерша встала и выпроводила Фомича за дверь. – Когда надо – позовем.

Делать нечего. Живой вышел на берег.

Неподалеку от конторского дебаркадера стояли две большие деревянные баржи. Возле барж сидели две бабы в фуфайках да мужик, небритый, седой, в резиновых сапогах и брезентовой куртке. «Видать, матросы с баржи», – сообразил Фомич.

– Вы чего, как цыгане, расположились? – спросил он, подсаживаясь к мужику и вынимая кисет.

– Да уволили… Без предупреждениев, – ответил матрос, закуривая Фомичовой махорки.

– Как так?

– Да вот так… – Матрос длинно выругался. – Начальник новый появился.

– А Садок Парфентьевич?

– В отпуск ушел. Остался за него заместитель по кадрам. Нового прислали… Такая щетина, что не говорит, не смотрит.

– Вот оно что! – Фомич теперь понял, почему его в кабинет не пустили. – До порядку, видать, охочий. Меня тоже вот с места сорвал. Пристань моя чем-то не понравилась. Во-он она стоит! – Фомич кивнул на свой дебаркадер, причаленный к берегу. – Из Прудков сняли.

– Ликвидируют?

– Ну, этот номер у них не пройдет. Мы тоже законы знаем. – Фомич сплюнул в воду. – А вы откуда?

– Из-под Елатьмы.

– Дальние!

– Не говори. Мы дрова на барках возили. А тут на Петлявке камень где-то не успели вывезти. План, что ли, не выполняют. Он и задержал наши баржи. «Выгружайся!» – «Как так?» – «А вот так. За камнем пойдут ваши баржи». – «А мы?» – «Неделю посидите на берегу. Ничего с вами не случится». Вот и сидим. И домой ехать – за сто верст киселя хлебать. И тут несладко. Ребятишки…

– Да, этот храбрец, видать, из выдвиженцев, – сказал Фомич. – Я к нему было сунулся – и на порог не пустил. Через дверь поговорили… В нашем районе был один такой. Сапог сапогом, а войдешь к нему в кабинет – и не глядит. Сам, паразит, сидит, а тебя стоять заставляет. А все почему? Потому как академию под порогом кончал. Вот и этот заместитель по кадрам, видать, такой же академик…

Матрос толкнул Фомича локтем в бок. Фомич обернулся и застыл. Перед ним стоял в синем кителе, в фуражке с крабом Мотяков. По тому, что был он в сопровождении Владимира Валериановича и дюжего парня в резиновых сапогах и в фуфайке, – видать, второго матроса с баржи, – Живой сразу догадался, что новый заместитель по кадрам и есть не кто иной, как сам Мотяков.

Он не крикнул на Фомича, не обругал его – только повел ноздрями, как бы принюхиваясь, и ушел, так ничего не сказав.

– Ну, теперь он сядет на тебя верхом, – сказал матрос в брезентовой куртке.

Фомич только плюнул и кинул окурок в Прокошу… С тяжелым сердцем шел он теперь в контору. Мотяков на этот раз не заставил его ждать за дверями. Он кивнул Фомичу на стул у стены, сам прошелся несколько раз по кабинету, знакомо заложив руки в карманы. Наконец сел за стол и еще долго смотрел на Живого, будто впервые видел его.

– Я хочу, чтобы вы нас правильно поняли, товарищ Кузькин, – сказал он, миролюбиво и очень даже любезно глядя на Фомича. – В Прудки ваш дебаркадер не пойдет.

– А куда же он пойдет? – У Живого в момент взмокла вся спина.

– На Петлявку, в Высокое. Будет стоять там под общежитие грузчиков. Отправляйтесь завтра же.

– А в Прудки кто пойдет?

– В Прудках пристань сокращаем в целях экономии.

– А пассажиры как же?

– Там пассажиров-то два человека в день. Один убыток.

– Вон вы как рассуждаете! А ежели на Север двух человек посылают? Им и самолеты дают, и шиколату с мармеладом на цельный год. А наши чем хуже их?

– Ты мне политграмоту не читай, враз и навсегда… У нас план – сократить две пристани. Экономия. Понял?

– На двух шкиперах много не сэкономишь.

– По нашему участку – да. А по всей стране? Сколько таких участков? Может, сто тысяч? Вот и подсчитай.

– Насчет остальных я не знаю. Только мне в Высокое никак нельзя итить. Я весь оклад там проем. А чего семье пошлю?

– Не хотите – увольняйтесь.

Живой вдруг вспомнил про заявление насчет ремонта, вынул из бокового кармана, в бумажнике хранилось.

– Поскольку дебаркадер мой худой, вода натекает за ночь по самые копани, в Высокое мне итить одному никак нельзя. Там семьи у меня нет, которая помогала бы отливать воду. Либо матроса мне назначайте, либо жену мою матросом проводите. Прошу не отказать в просьбе. – Живой положил заявление на стол перед Мотяковым.

Тот прочел и пронзительно уставился на Живого:

– Ты с кем это думал, один?

– Один.

– Вот и поезжай один в Высокое. И не дури.

– Не могу… Дебаркадер течет. По самые копани вода. Идите посмотрите.

– Ты ее нарочно напустил.

– Я вас не понимаю. Как так нарочно? Поясните! Вы человек при должности.

– Я знаю. Я все знаю, враз и навсегда! – Мотяков погрозил пальцем. – Выводишь на берег и заливаешь воду.

– Это как же? Через борт ведрами? – Живой иронически глядел на Мотякова.

Тот понял, что хватил через край, но продолжал напирать:

– А по-всякому… Ты мастер отлынивать от работы. Я тебя знаю.

– Ага! – Живой мотнул головой. – Есть такая притча о гулящей свекрови и честной снохе. Свекровь подгуливала в молодости и не верила снохе, что та мужу верность соблюдает. И сына учила: ты побей ее, может, откроется. Так и вы.

– Поговори у меня! – Мотяков не так сильно, как бывало в рике, но все же ладонью прихлопнул по столу. – Захочешь работать, сам качать будешь.

– Я вам что, камерон? У меня на руке вон только два пальца. Я инвалид войны. Давайте мне матроса!

– Да пойми, голова два уха! Сокращение у нас. Либо иди в Высокое, либо увольняйся, враз и навсегда.

Вышел Фомич от Мотякова как во хмелю, аж в сторону шибало. Зашел в ларек.

– Валя, дай-ка мне поллитру перцовочки.

– Ты чего нос повесил, дядя Федя?

– Небось повесишь… – Фомич только рукой махнул. – Вся жизнь моя к закату пошла…

Возле ларька встретил его небритый матрос в брезентовой куртке.

– Ну, что он тебе сказал?

– В Высокое посылает. А мне жить на два дома никак нельзя. Всего четыреста восемьдесят пять рублей. Чего их делить? Ну и беда свалилась… – Фомич сокрушенно качал головой.

– Да брось ты, чудак-человек! Руки-ноги имеешь, и голова на плечах! Проживешь! Ноне не прежние времена. Пошли к нам! У нас ужин варится. Как раз и выпьем.

На берегу Прокоши на месте бывших куч тряпья стоял брезентовый балаган. Перед ним вовсю горел костер. Дым, сбиваемый ветром, сваливал под крутой берег и медленно расползался над рекой. На треноге кипел, бушевал котел с варевом. Бабы расстилали перед балаганом мешки, клали на них хлеб, чашки, ложки. Босоногие ребятишки с визгом носились вокруг костра.

– Тише вы, оглашенные! Смотрите, в огонь не свалитесь… Тогда и жрать не получите! – шумели на них бабы.

Второй матрос, тот, что был у Мотякова, теперь в одной рубахе с закатанными рукавами, босой, красный от огня, помешивал в котле, поминутно черпал деревянной ложкой, сильно дул в нее и громко схлебывал горячее варево.

– Бог на помочь! – сказал Живой, подходя.

– Ужинать с нами, – отозвались бабы.

– Кулеш с пылу с жару… Выставляй бутылок пару! – сказал матрос от костра, косясь на отдутый карман Живого.

– Сдваивай! – Живой поставил на мешковину перцовку.

– Дельно! Маня, принеси бутылочку! – сказал матрос от костра. Давеча, издали, он показался Фомичу совсем молодым. Теперь кепки на нем не было – во всю его голову раздалась широкая лысина, по которой жиденько кудрявился рыжеватый пушок. Он снял котел с дымящимся кулешом и крикнул:

– Навались, пока видно, чтоб другим было завидно!

Разлили кулеш – мужикам в одну чашку, бабам и ребятишкам – в другую. Появилась еще бутылка, заткнутая тряпичным кляпом. Самогонку цедили сквозь губы, морщились, крякали. Она была хороша.

– Неужто сами производите? – спросил Фомич.

– А чего ж мудреного, – сказал небритый.

– Аппарат нужен.

– Мой аппарат – вон блюдце да тарелка. Только сахару подкладывай, – хитро подмигнул небритый.

– С таким аппаратом вам ветер в спину. И дождь не страшен, – улыбнулся Живой. – Мой табачок по такому же рецепту сработан. Ну-кася!

Он вынул кисет и пустил его по кругу. Закурили.

– Дождь теперь в самый раз под траву, – сказал, помолчав, старик.

– Да, сена ноне будут добрые, – подтвердил лысый.

– Все равно половина лугов пропадет. Выкашивать не успевают, – сказал Фомич.

– Нет, у нас в прошлом годе все выскоблили. Косили и старики, и бабы – третью часть накошенного сена колхозникам давали.

– У нас до этого не дошло. Все жмутся… Эх, хозяева! – вздохнул Фомич.

– Нужда заставит – дойдут, – сказал лысый.

– Дак по нужде-то давно уж пора дойтить.

– Те, которые с головой, ноне от нужды уходят, – сказал старик. – Наши вон исхитрились лук на гародах ростить. Государству сдаст – и то по два рубля семьдесят копеек за кило. Вот и деньги!

– Теперь еще и ссуды под корову дают. А в ином колхозе и телку бери, – подхватил лысый.

– Да, это я слыхал… В Брёхове у нас дают. Там председатель сильный. Петя Долгий, мой друг-приятель, – соврал Живой. – Он все зовет меня. А вы, случаем, не думаете в колхоз вернуться?

– У нас не горит, – ответил старик. – Обождем малость, посмотрим, что выйдет. Осенью, правда, приезжаем домой на помощь. Картошку копаем в колхозе исполу. На зиму запасаем и себе, и свиньям.

– Это хорошо! А сенца раздобыть – и корову завести можно. Ежели ссуду дают под корову, почему б и не взять? – спрашивал, оживляясь, Фомич. – Я ведь мастак по коровам был. Очень даже умею выбрать корову. Первым делом надо посмотреть, как у нее шерсть ветвится. Ежели развилок начинается на холке, меж молок ходит до четырех недель… Добрая корова! Потом колодец пощупать… меж утробы и грудей. Большой палец по сгиб погрузнет – пуд молока в день даст… А что? Вот возьму и подамся к Пете Долгому. Чем в Высокое за полста верст, лучше в Брёхово. Побегаю сначала с работы в Прудки. Это ничего. Мне не впервой. Я на ходу легкий. Зато корову получу…

Фомич жадно затягивается табаком, улыбается. Он думает о том, как ловко проведет Мотякова; как придет в контору и выкинет ему кукиш: «Ты меня в Высокое хотел загнать… На-кась, выкуси!..» Голова его кружится от хмеля. Ему и в самом деле хорошо и весело.

– По нонешним временам везде жить можно, – сказал старик.

– Это верно, – соглашается Фомич. – Теперь жить можно.

* * *

Записал я эту историю в деревне Прудки со слов самого Федора Фомича Кузькина в 1956 году. Записал да отложил в сторону.

Как-то, перебирая свои старые бумаги, наткнулся я на эту тетрадь. История мне показалась занятной. Я съездил в Прудки, дал прочесть ее Федору Фомичу, и поныне здравствующему, чтоб он исправил, если что не так.

– В точности получилось, – сказал Федор Фомич. – Только конец неинтересный. Хочешь расскажу, что дальше? Дальше полегше пошло…

Попытался было я продолжить рассказ, да не заладилось. А потом догадался: тут уж новые времена начинаются, новая история. А та – кончилась.

– Точно так, – подтвердил Федор Фомич. – Да ты не горюй. Напишешь еще. Моей жизни на целый роман хватит…

1964–1965

История села Брёхова, писанная Петром Афанасиевичем Булкиным

На лествице, по которой разум человеческий нисходить долженствует во тьму заблуждений, если покажем что-либо смешное и улыбкою соделаем добро, блаженны наречемся.

А. Радищев

Вместо предисловия

Однажды Петр Афанасиевич Булкин, с которым я был хорошо знаком, попросил меня отвезти его рукопись в какой-нибудь толстый журнал. Выбор пал на Ивана Боборыкина, редактора популярного журнала «Красное семя».

– Кем он доводится тому Боборыкину, который написал про Китай-город? – спросил Петр Афанасиевич.

– Кажется, внуком, – ответил я.

– Тогда ему отдайте. Эти не подведут – наши люди. Хорошей фамилии.

Однако знаменитый критик наш огорчил Петра Афанасиевича. Он написал ему:

«Дорогой тов. Булкин! Вам еще рано браться за перо: Вы человек необразованный. Рекомендую поступить в народный университет, активно посещать лекции по литературе и искусству. Во-первых, Вы пишете только о том, что прошло, а нам нужно про сегодняшний день. Во-вторых, у Вас нет ни сюжета, ни характеров, ни языка. И по мысли путано, народ не примет такую книгу и не поймет. Вот Вы, например, пишете – «гепат». А ведь такого слова нет в природе. Есть слово «гомеопат».

И т. д. и т. п.

На что Петр Афанасиевич ответил ему длинным письмом, в котором не трудно заметить и ум, и находчивость, и литературную осведомленность. Вот отрывок из этого письма:

«Многоуважаемый тов. Боборыкин!

Не стану спорить насчет образования, а также насчет того, нужно Ваше образование писателю или нет. Я, например, видел писателей (в Брёхово к нам приезжали), которые говорят «етта» и «булхактер», а нужно говорить «это» и «булгахтер». Ну и что? А пишут они, между прочим, не хуже Вашего. И Вы их сами печатаете. Или Вы упрекаете меня насчет отсутствия сюжета? А знаете ли Вы такого знаменитого современного писателя Владилена Золотушкина? Между прочим, он занимательно доказал, что его фамилия происходит не от золотухи – детской болезни, а от золотых приисков, которые хотели открыть в их деревне на речке Пискаревке, потому что нашли золотой самородок в помете гуся. Правда, когда капнули в городе на этот самородок кислотой, он зашипел и оказался стертой медной бляшкой. А ведь про это книга написана, да еще какая. Вы ее читали? У нее есть сюжет? Нет. И не нужен. Золотушкин доказал, что сюжет – пережиток прошлого.

А таперика возьмем слово «гепат». Вы пишете, якобы правильно будет «гомеопат». Может, у Вас так и говорят. Не спорю. Но давайте посмотрим, от чего произошло это слово? Ясно же, от аптеки, из которой гепат выписывает свои лекарства. А из какой аптеки он выписывает? Только из гепатической. То есть из той, которая стоит у Вас, в Москве, на Колхозной площади.

Неужели Вы не слыхали? Мы в Брёхове и то знаем про эту аптеку. Даже мой брат Леванид туда ездил за лекарством. Вот таперика и объясните мне – что такое грамотность и как ее следует понимать.

Очень странный вопрос Вы мне задали и насчет того, про какой день писать: про вчерашний или про сегодняшний? Интересно, как же я мог написать про сегодняшний день, когда он еще не прошел? Во-первых, надо подождать, пока он пройдет, и посмотреть – что из этого получится. Во-вторых, надо еще написать… А на это потратишь не один только день и, может, не один год…

Даже Владилен Золотушкин не успевает написать про сегодняшний день. Недаром читают его и говорят: «А-а! Это уже было…»

Увы, дорогой читатель! Этот интересный спор так и не окончился: Петра Афанасиевича не стало. Прошлой зимой поехали они вместе с братом за сеном в луга. Дорога дальняя… Наняли шофера-левака из соседней ЛМС, взяли водки и поехали на ночь глядя. На беду разыгрался ветер, перемело дорогу… Они и застряли, до лугов не добравшись. Куда идти в такую пору?! Выпили водки и уснули. Петр Афанасиевич прямо в кузове, а шофер с Леонидом в кабине. Утром нашли их… те, что в кабине, обморозили руки да ноги, а Петр Афанасиевич замерз до смерти. Вот и пришлось мне брать на себя все хлопоты по изданию его рукописи. Я ее почти не тронул, только добавил кое-где знаков препинания. При всем моем уважении к Ивану Боборыкину, я не могу согласиться с его приговором: «Эту книгу народ не примет и не поймет». Примет ли, нет ли – не знаю. Но что поймет – уж в этом я уверен.

С чего началось

Вчера мы ходили с председателем колхоза Звонаревым Петром Ермолаевичем, прозванным в селе Петей Долгим, в новую школу. Такая она большая, столько в ней всяких перегородок – заблудиться можно. Входим в одну комнату – на каждом столе лампочка под цветным колпаком, как гриб торчит. Полы серым матерьялом покрыты, под названием линолим. Идешь по нему – а каблуки шлеп-шлеп, как по воде, только брызг нету. А вдоль стен все книжные шкафы стоят.

– Что ж это за комната такая? – спрашиваю.

– Это читальный зал, – отвечает Петя Долгий.

«Эх, брат родной! Таперика, – думаю, – и помирать здесь буду». Люблю я книжки читать. В одной книжке про одно написано, в другой – про другое. И все-то они разные. Хорошая книжка всегда писана с секретом, как ларец потайной. Чтобы открыть секрет, голову на плечах иметь надо, а не вареную тыкву. Оглядываю это я книжные шкафы и говорю Петру Ермолаевичу:

– Веришь или нет, но моя жена Маруська ни одной книжки не прочла.

– А какое у нее образование? – спрашивает он.

– Да никакого. Ни бум-бум.

– Как же она станет читать, если неграмотная? Она не может, – сказал Петя Долгий.

А я отвечаю:

– Не то беда, что не может, а то, что не вникает. Я многое чего не мог, да вник. И никто меня не учил. А таперика вот и книги читаю, и сочинять умею.

У меня даже стихотворение в районной газете напечатали про Седьмое ноября:

С деревьев листья падают,

И дождь, как из ведра.

Но нас погода радует —

Мы вышли изутра́.

Я человек заслуженный – персональный пенсионер. Мне платят шестьдесят рублей областной пенсии. И по случаю праздника Петя Долгий пригласил меня выступить перед школьниками – как мы раньше жили и как сейчас живем.

– Товарищи пионеры! – сказал я. – Строй раньше был угнетенный… В школу не ходили, уровень свой не повышали. Я сам только две зимы учился. Да как учился? Снег поглубже выпадет – дома сижу. Валенок не было – одни опорки. А в опорках куда итить по глубокому снегу? Но сейчас, товарищи пионеры, чего не жить? Мы живем лучше, чем при коммунизме. Лечат бесплатно и учат вас бесплатно. И все равно общество не должно стоять на месте. Оно движется вперед, как земля вертится. Но я вам, товарищи пионеры, не то хотел сказать. Надо слушаться мать с отцом. Не то вы совсем разучитесь, как моя Валька. Только бы она пудрилась да наводилась…

Речь моя всем очень понравилась, а Петя Долгий сказал:

– Может быть, ты, Петр Афанасиевич, станешь в школе работать?

– Кем работать?

– Да вроде завхозом… Ночью охранять здание, а днем за порядком следить – звонки вовремя давать. Мы тебе от колхоза положим зарплату – пятьдесят рублей в месяц.

– И за лошадью мне смотреть?

– Для этого у нас конюх имеется. А ваша солидность нужна здесь для порядка.

А что ж, думаю, для порядка надо постараться. И деньги хорошие. К моей пенсии да еще пятьдесят рублей – жить можно. Отчего ж не пойти? Все равно я по ночам не сплю, как сыч корабишинский. (Корабишино – это у нас лесное село, я про него потом напишу.)

И согласился. Достал из сундука белый китель из чесучи, который носил, когда еще председателем колхоза был, брюки диагоналевые, темно-синие галифе, сапожки опойковые… Шляпу свою соломенную достал. Встал, как на вахту. И не то что ученики, учителя замирали передо мной. А завроно, старушка Семкина, сослепу за военрука меня приняла.

– А вы, – говорит, – товарищ подполковник, почему не на уроке?

– А я на часах, – отвечаю.

Поднес к ее уху звонок да как ахну. Она и присела…

Я этот разговор к чему веду? А к тому, что с той работы все и началось. Днем между звонками подремлю малость, а ночь подойдет – не могу заснуть, и шабаш! Хоть глаза выколи. Дома от нечего делать с Маруськой поругаешься. А здесь тишина… Ну, прямо вши от скуки дохнут. И книжки-то из рук вываливаются, потому что мысли одолевают. «А что, – думаю, – дай-ка я про наше село Брёхово книжку напишу. Ведь другие пишут. А я чем хуже?» Был со мной на охоте один писатель. Разговорились – а он не знает, что такое дерево, которым сено в возах утягивают. Я ему:

– Как же это вы пишете книжки про деревню, а сами не знаете, что такое дерево?

– Ну, – говорит, – деревья бывают разные: и дуб, и ясень, и осина… Всех не упомнишь.

– То дерево на корню, – отвечаю, – а это в деле. Разница! Без этого дерева сена не привезешь. Оно у каждого народа по-своему называется. У нас одно дерево, а вон татары называют его бастрык. Татарин и то знает, а вы не знаете. А еще книжки про мужиков пишете.

Может быть, я чего и не учту по художественному уровню, пусть уж критики на меня не обижаются. Но зато я не перепутаю дерева на корню с деревом в деле. А историй про село Брёхово я знаю много. Начну-ка я их записывать. Как ночь, так история. Ну, точен-в-точен как в книжке про тысячу и одну сказку. Только я сам себе и царевна и персидский шах.

Почему наше село называется Брёхово?

История для села – это одно и то же, что автобиография для человека. Как человеку нужна автобиография для службы, так и селу для колхозного строительства, для районных справок, донесений, так и далее нужна история. Но сказать по правде, настоящая история села Брёхова началась только при советской власти. А до революции какая была история? Одни пьянки по религиозным праздникам, да по будничным дням работа. И потом другое надо учесть – ни сельсовета, ни колхоза не было. Какая же могла быть общая история у села? Никакой общей истории быть не могло, потому что село было разбито на единоличные хозяйства. А если писать про отдельные хозяйства, то получится несколько отдельных историй, ну вроде рассказок. И больше ничего – никакой политики. А настоящая история всегда с политикой связана. Это надо уяснить каждому со школьной скамьи.

Таперика надо написать – почему наше село называется Брёхово? Если вы бывали в наших местах, то заметили, наверное, хоть из Прудков, хоть из Корабишина, хоть из Самодуровки Брёховский бугор. Старики рассказывают, что раньше, может, лет двести, а может, и триста тому назад, съезжались сюда баре на охоту. На самом угоре стояла псарня помещика Брюхатова и псари его жили. Вот от этих псарей и пошло наше село. А Филипп Самоченков рассказывал мне, якобы в жены им привозили дворовых девок из Самодуровки; которую, значит, обрюхатит барин или кто из его помощников, присылают в Брёхово. Но наперед заставят ее липу посадить, а потом уж за псаря замуж выдают. Так и выросла под Брёховом целая липовая роща. И название она имеет – Приблудная.

Село наше большое, торговое. Раньше к нам на базар приезжали из райцентра Тиханова и даже из города Пугасова. И все улицы нашего села по-базарному назывались: Сенная, Конная, Горшечная, так и далее. А в годы нэпа было два трактира, три чайных, две булочных, одна колбасная да двенадцать лавок. Все это исходило от нашего бескультурья. Таперика от этого наследия прошлого не осталось и следа. Есть у нас клуб, магазин, школа-десятилетка. А все улицы называются по-современному: Пролетарская, Максима Горького, имени Луначарского, – последняя сокращенно называется «Имначас». Но это для неофициальных разговоров.

Есть у нас еще пережиток от старого прошлого – село с селом ругается. Например, корабишинских мы зовем талагаями, а они нас – каменными сдобами. Ругательское слово «талагай» ничего не означает по-русски. Узнал я от заезжего писателя (который не мог отличить дерево на корню от дерева в деле), якобы талагай – слово латышское, вроде бы по-нашему означает странник, далеко зашедший. Пожалуй, в этом есть правда. Почему? А потому что в Корабишине, по старому говоря, жила литва некрещеная. Будто их какой-то князь в карты проиграл и перевезли их к нам в лес. Доказательством нерусского происхождения служит еще и то, что у корабишинских избы строились без сеней – прямо к избе шел впритык лапас, то есть крыша двора. Они даже квашню с квасом держали на дворе. Еще мы их дразнили за это:

– Акулька, что там булькает?

– Сивый мерин в квашню с… (многоточие означает непечатное слово).

А прудковских, например, прозывали козозвонами. У энтих коза в набат ударила…

Паслась она в церковной ограде. А веревка с пожарного колокола свисала очень низко и привязывалась к березе. Кто увидит пожар – подходи и дергай за веревку, звони – собирай народ. Ну, коза рогом и зацепилась за веревку… Дернула головой – «Дон»! Она в сторону – опять: «Дон!» Она с перепугу метаться, – то туда, то сюда… а на колокольне: «Дон! Дон! Дон!» Набат! Все село и сбежалось на потеху… С тех пор их и прозвали козозвонами. Оно прозвище-то вроде бы и случайное, а причинность все ж таки имеет. Народ прудковский непутевый, пустозвонный…

А почему нас прозвали «каменными сдобами»? Раньше у нас на базаре тихановские торговали черепенниками, а наши, брёховские, пышками да самодельными пряниками. Вот они-то и назывались сдобами.

– Черепенники с пылу, с жару! Ай, черепенники! – кричали тихановские.

А наши, брёховские, им вперебой:

– Сдобы, сдобы! Купи сдобы!..

Какой-то озорник купил одну сдобу, будто зубами ее не раскусил. Зашел он сзади да как шарахнет по спине торговку этой сдобой. Она еле дух перевела:

– Ой! Явол! Кой-то мне по спине каменюгой заехал. Чуть ребро не перешиб.

– Это не каменюгой, а твоей сдобой…

С тех пор и прозвали нас «каменными сдобами».

Но это все приметы старого прошлого. А таперика мы имеем самодеятельный хор и частушки собственного производства. На районном смотре так и объявляют:

– Выступает Брёховский хор со своими частушками. Музыка Глуховой, слова Хамова (это наши сочинители).

Колхоз у нас хороший. Петр Ермолаевич Звонарев, последний председатель, авторитетом пользуется, – народный депутат, Герой Социалистического Труда. А первый председатель нашего колхоза Филипп Самоченков работает таперика у меня, то есть конюхом при школе. Я тоже был в свое время председателем, но об этом расскажу потом.

А народ у нас трудовой, артельный. Работает дружно. Но уж коли кто сопрет бочку или, допустим, фару отломает на комбайне из озорства – убей не допытаешься. Корабишинские, те наоборот – один цыпленка украдет на курятнике, а пятеро донесут на него. И, между прочим, воруют у них поболе нашего. А у нас с доносчиками строго поступают, – на сенокосе надевают котел на голову и бьют в него палками, пока тот не оглохнет. Мы, говорят, народ музыкальный. Пусть запомнит нашу музыку. Озорники! Недаром у нас каждый на селе прозвище имеет. А Иван Косой даже стих про это написал. Еще в двадцать девятом году на сходе в бывшем трактире огласил:

– А таперика я вам, – говорит, – проповедь прочту.

И пошел… подряд по всему селу:

– Клеща Дранкин, Пихтиряй Назаркин, Кабан Луговой, Карась Большой, Михаил Тырчек, Тимофей Сверчек, Алексей Кривой и Андрей Простой… так и далее.

«Простой» – это не фамилия, а прозвище. Так зовут у нас всех дурачков. Кстати, Андрюша Простой, по фамилии Гвоздиков, недавно погиб при следующих обстоятельствах: шел он из Мыса Доброй Надежды (это название одного из наших сел), крепко набрамшись. Там был козырный праздник Ильин день, по-старому Престол. Андрюша знал наперечет, в каком селе какой престольный праздник. И уж обязательно посетит.

Значит, посетил он… напился. Надавали ему кусков: одна сума у него спереди висит, это для кусков пирога, другая – сзади, та для хлеба. Идет он, бывало, с праздника враскачку, – какая сума перетянет, туда и упадет. Или на спину опрокинется, или носом запашет. Тут же и заснет, прямо на дороге. Шел он, значит, на Ильин день и заснул на дороге.

А в этот самый час, под вечер, ехал Васька Бондарь в Свистуново на тракторе за водкой. У них, в Корабишине, магазин не работал. А был он тоже выпимши. И черт его понес на обочину…

На суде он говорил: по траве вроде бы помягче ехать.

– Едем мы, – говорит, – с Иваном выпимши. Вдруг – стук! Тряхнуло вроде нас… Что такое? Иль на бревно наехали? Посмотрели – а это, оказывается, Андрюша… Ну и переехали его.

Извиняюсь, я отошел в сторону. Значит, я сказал, что каждый у нас на селе прозвище имеет. И все с умыслом. Дранкиным дали, к примеру, прозвище – «клещи». За жадность и скупердяйство. Мишка Тырчек и Тимошка Сверчек – эти еще по комсомолии отличились. Моими секретарями были. Бывало, вызовет нас Филипп Самоченков и скажет: «А ну, комса, давай на боевое задание…» Мы и даем.

Да, пишу я эти строки, а сам думаю: приказал бы таперика Самоченков Тырчку да Сверчку. Тырчек целой областью заворачивает, а Сверчек по торговле большой начальник. За границей бывает и по месяцу там живет и более. Вот тебе и комса! Комса – по-старому значит – комсомольцы. И вот что поразительно – способности к загранице у Тимофея выявились еще в те годы. Все он книжки иностранные читал и песни пел заграничные: «Плыви, моя гондола, озарена луной. Раздайся бар каролы над сонною волной…»

Гондола – это лодка по-итальянски, а «бар каролы» – это по-русски значит – «звон гитары раздавайся». Я думаю: таперика вы и сами догадались – карола это есть гитара.

Между прочим, мое прозвище на селе было Дюдюн.

Про самого себя

Сел я про самого себя сочинять и задумался… До чего же моя жизнь удивительная! Вот я все над своей Маруськой смеюсь – темнота! А сам-то я каким был? Таперика я – персональный пенсионер, иногда парторга замещаю. Людей уму-разуму учу, сочиняю. А раньше? Верите или нет – до двадцати лет ни разу в городе не был. Железной дороги не видал. Да что город? Часов настоящих и то не видел. Ну смотрел на ходики в сельсовете. Дак там все просто: время подойдет – выглянет кукушка и прокукует, сколько часов. Только считай. А вот настоящих часов, с римскими цифрами не видел. И читать по ним не умел.

Иным хоть на раскулачивании повезло – и на часы насмотрелись, и кольцы золотые видели. А нам кулаки захудалые попались: псаломщик, да Васютка Мокрая, родственница барина Корнеева, да мельник Галактионов. У псаломщика в избе хоть шаром покати – один самовар отобрали. Пока несли, – у него дудка отвалилась. У Васютки Мокрой отобрали три корзины рюмок разноцветных да тарелок. А часы, говорит, в починку свезла, в Пугасово. У мельника не токмо что часов, порток крепких не было. Скотины полон двор да одиннадцать человек детворы. Они стаканы и те пококали – одни кружки жестяные…

Так и не увидел я часов до самой армии. Из-за этого со мной очень забавная история приключилась. Я вам расскажу ее, а вы сами судите – кем я был и кем стал. Но для соблюдения формы сперва напишу свою автобиографию, то есть кто такие мать и отец.

Зовут меня Петром Афанасиевичем Булкиным. В моей служебной автобиографии записано, что я сын пострадавшего, убитого контрреволюционерами в 1919 году.

Сказать по правде, Булкин Афанасий не отец мне, а отчим. И никакой он не пострадавший. Нанялись они с приятелем гнать скот из Касимова в Пугасово. В дороге бутылью череп сшибли купцу. Взяли деньги, наган. Но их разоблачили и отправили в ссылку на бессрочную каторгу. Мать вышла замуж за другого и против закона прижила с ним меня и брата моего Леванида. Таперика, моего отца взяли на германскую войну, и там он пропал без вести. А после революции возвратился Булкин Афанасий, забрал жену с обоими детьми. Озоровать начал – пил да насильничал. Его и кокнули… Время было неспокойное, поди разберись – кто?

Остались мы одни с матерью, – хата в три окна да лошаденка. Я в работники пошел, пас коней, а брат мой Леванид – баранов.

Писать про эту жизнь неинтересно: материал бедный. Потом вступил в комсомол, стал активность проявлять: неграмотность ликвидировал свою и чужую… И вот, за эту активность, взяли меня в Красную Армию. А председатель Брёховского колхоза Филипп Самоченков выдал мне по такому случаю премию: десять холстин, пять полотенцев с петухами да три разноцветных поневы.

Ну вот, гонят нас в Пугасово, на станцию. А я все думаю: «Что же есть такое железная дорога? Это, должно быть, жестью все устла но. Едешь по ней, а грязи нет». Пригнали нас на станцию – нет никакой жести. Смотрю я – что-то ползет к нам. Ящики не ящики, и на телегу не похожи. Но на колесах… Останавливается перед нами – двери настежь.

– Погружайся! – кричат.

А это, оказывается, товарняк. Залезли мы – и опять вроде бы поезда нет никакого. А что-то на избу похоже: полати, скамейки. Мы залезли на полати, расположились… и уснули.

Просыпаемся ночью. Что такое? Перекидывает нас с боку на бок, как на ухабах. Все скрипит, грохочет… Кто-то как заорет:

– Едем! Едем!!!

Мы к окну. Поглядели – дорога узкая, а рядом глубокий ров. И всем боязно стало: а ну-ка да опрокинет?

Но ничего… Доехали благополучно. Куда-то за Киев увезли нас. На киевском вокзале мне еще показали на часы:

– Смотри, Петро, какие часы! Стрелка за штаны заденет – повиснешь.

Я смотрел, смотрел и ничего не понял. Какие-то палки по кругу раскиданы, да две больших стрелки посредине.

Ну, ладно. Приняли меня в кавалерийскую школу. Получил коня… И вот надо же такому случиться – экземой заболел, и место самое неподходящее, в промежности, извиняюсь.

Пришел я в лазарет, а лепком смотрит эдак подозрительно и спрашивает:

– Ты что, за кобылой, что ли, ухаживаешь?

– Нет, – отвечаю, – у меня конь.

– Ко-онь! – передразнил он меня. – Ах ты поросенок паршивый.

Сел за стол, записал чего-то в книгу и говорит мне:

– Тебе, голубчик, в госпиталь надо ехать, в Днепропетровск. Приедешь на вокзал, там спросишь трамвай номер четыре. Он тебя довезет прямо до госпиталя. Вот тебе пятачок на трамвай.

Сижу я на политзанятиях и думаю: «Ну, как я поеду? А вдруг меня там посадят, как заразного?..»

Название болезни я не мог никак запомнить. «Ежели меня так далеко отсылают, – думаю, – значит, зараза опасная. У нас в Брёхове однажды застрелили лошадь с сибирской язвой и закопали за селом. А что, ежели у меня такая страшная болезнь?..»

Вдруг приходит в класс посыльный и кричит:

– Булкин!

– Ен самый…

– Надо отвечать – «Я»! В штаб вызывают.

И повел меня впереди, как под конвоем. Что делать? Надо идти. Иду и думаю: «За что?»

Входим в какой-то кирпичный дом. Он открывает дверь и в кабинет меня швырь. Осмотрелся я – нет ни решеток, ни охраны с винтовками. Сидит за столом молоденький красноармеец и спрашивает, эдак улыбаясь:

– Вам чего, товарищ красноармеец?

– Не знаю. Меня привели сюда.

– Как ваша фамилия?

– Булкин.

– А-а! Вот ваши документы. Получайте и езжайте в Днепропетровск.

– А кто охранять меня будет?

– Один поедете.

Ну, значит, не страшно. Зараза невелика.

Дал он мне целую пачку всяких бумажек и говорит:

– Запомните, поезд отходит сегодня, в двенадцать часов ночи. Вот билет.

Я поужинал. Хлеб и сахар завязал в узелок, да в карман. И пошел на вокзал. «Ну, когда, – думаю, – будут они, эти двенадцать часов?» Пришел на вокзал – стемнелось. Спрашиваю дежурного:

– Сколько времени?

– А вон часы.

Он показал на стенные часы. Смотрю – такие же, как и на киевском вокзале, – круглые, только палочки и стрелки поменьше. Потоптался я возле них, поморгал глазами – и пошел на перрон. Там стоял какой-то поезд. Думаю, спросить надо – куда идет. Забыл название города, в который мне ехать. Выну командировку, подойду к фонарю, прочту – Днепропетровск. От фонаря отойду – опять позабуду. Ладно, вошел в вагон. Он и поехал… Смотрю я – темно, и ни одного человека. Куда едем?.. Прошел в другой вагон – никого. В третий – пусто. Что такое? Неужели меня одного везут?

Идет вожатая с фонарем, я к ней:

– Гражданочка, скажите, куда я еду?

– А вам куда надо?

– Не знаю.

– Как не знаешь?! – Она посветила мне в лицо и эдак строго: – Билет есть?

– Тут он, в кармане… Да в темноте не видно.

Ну, прочла она и говорит:

– Правильно, в Днепропетровск. Только в Хмельницке пересадка будет. Смотри мимо не прокати.

Доехали до Хмельницка. Слез, спрашиваю:

– Когда поезд на Днепропетровск?

– В девять часов.

Подошел к часам, смотрю и думаю: «Ну, когда они будут, эти девять часов?» Тут, спасибо, муж с женой оказались. Такие вежливые, и все промеж себя: «Ту-ту-ту…» Я их спрашиваю:

– Когда поезд на Днепропетровск?

– В девять часов.

– Это я знаю, но когда?

Они переглянулись и с опаской чуть отступили от меня.

– А вы кто такой? Чей будете?

– Я брёховский.

Они опять переглянулись.

– Куда же вы едете?

– В Днепропетровск.

– Как же вы без продуктов едете?

– Да у меня есть… Вот! – Я вынул из кармана узелок с хлебом-сахаром и показал им.

Они засмеялись.

– А сколько времени тебе ехать, ты знаешь?

– Нет.

– Двое суток.

– Ох, беда! – я только головой покачал.

– А деньги есть у тебя? Документы?

– Денег только пятачок. А документы есть.

Я протянул им все свои бумажки. Они прочли и говорят:

– Голова, у тебя же здесь и аттестат продовольственный. На два дня продукты выписаны. Надо было получить.

– Где?

– На складе.

– Ох, беда!

Ну что делать! Дали они мне хлебца да селедочки. Сахарок вынул. Поел я, попил чайку, залез на верхнюю полку в вагоне и двое суток проспал.

Просыпаюсь – смотрю в окно: станция Днепре. Ого, это ж моя остановка! Вскочил я, натянул сапоги и выбежал из вагона. На станции вынул из кармана свое командировочное, читаю: «Днепропетровск». Вроде бы не соответствует. Спрашиваю дежурного в красной фуражке:

– Днепре значит по-русски Днепропетровск, что ли?

– Нет. Днепропетровск на том берегу реки.

Я глядь – а поезд уже тронулся. Я бежать… Еле догнал последний вагон. Прыгнул, да нога сорвалась. Чуть под поезд не угодил.

Ну, ладно. Таперика, приехал я в Днепропетровск вечером. Вокзал высокий да красивый – век такого не видывал. А на часах под цифрами всякие зверюшки бронзовые блестят. Стою, смотрю. Кто-то сзади спросил:

– Чего засмотрелся? Сыграть хочешь?

Оборачиваюсь – парень. Кепчонка на затылке, папироска в зубах. Веселый да приветливый. Ну, прямо как из той песни: «покоритель сердец чернобровый красавец Андрюшка…», в которого влюбилась Катя-пастушка.

– Часы, – говорю, – интересные.

– А ты что, под часами свидание назначил?

– Я приезжий. Мне в госпиталь надо. В восемь часов утра.

– Ну и что?

– Да вот хочу отгадать – под какими зверюшками будут стрелки, когда мне идти надо.

– Ваня, милый! Ты по часам не понимаешь? – засмеялся парень. Хоть и стыдно мне было, но я все же признался.

– Только я не Ваня, а Петя.

– Это ничего! – он меня хлопнул по плечу. – А когда тебе надо идти?

– В восемь часов утра.

– Ну, я тебе подскажу завтра. Откуда ты?

Я рассказал. Он все восторгался:

– Какая у тебя форма красивая!.. Особенно фуражка… И шинель по фасону. Эх, мне бы поступить в Красную Армию, да не знаю, как это делается.

– Очень просто, – говорю, – подавай заявление, и тебя примут. Ты сын трудового народа?

– Само собой, потомственный пролетарий.

И так мы с ним разговорились… Просто друзьями стали. Лег я спать на скамью – он меня еще шинелью накрыл.

– Спи, – говорит, – когда надо, разбужу.

Проснулся я – светло, утро. Смотрю – дружка моего нигде нет. И ни шинели на мне, ни фуражки. Туда-сюда бегаю, спрашиваю. Нет нигде…

– А сколько времени?

– Семь часов, – ответил дежурный.

Брат родной! Надо в госпиталь. Вышел я на площадь – и четвертый номер трамвая как раз стоит. Ну и хорошо! Вспомнил я, что лепком наказывал: садись, трамвай довезет тебя прямо до госпиталя.

Ехал я ехал в этом трамвае, все жду, когда остановится он окончательно и госпиталь будет. Но он все идет да идет: народ кто сходит, кто входит. А я все сижу да сижу. Смотрю в окошко: эге, опять вокзал! Тут ко мне подходит вагоновожатая и спрашивает:

– Красноармеец, тебе куда надо?

– В госпиталь.

– Так что ж вы мне не сказали? Я бы вас высадила где нужно.

Ну ладно. Нашел я этот госпиталь. Подхожу – ворота, за воротами будка. Смотрю – звонок, кнопочка белая. Ну кто меня учил, где я слыхал до этого, что надо нажимать на кнопку? Таперика я вам сказать не могу. Только тогда я нажал на кнопку. Жму – никто не выходит. Опять нажму… Тишина.

Что такое? Заглянул я за ворота – оказывается, будка пустая и даже разваленная сзади. Брат родной!..

Подхожу к большим дверям. Там опять кнопка от звонка. Нажал я – слышу, бегут сверху. Только гул от ступеней. Появляется дежурный в военной форме:

– Тебе кого?

– Мне в госпиталь.

– Приемный покой с той стороны, – он махнул рукой.

Пошел я на ту сторону. Смотрю – дверь открыта и ступеньки ведут куда-то вниз. Шел я по ним, шел. Открываю еще одну дверь. Что такое? Днем электрический свет горит. Печь огромная топится, жаром от нее так и пышет. А передо мной чумазая харя – только одни зубы видны.

– Тебе чего? – спрашивает.

– Да мне в госпиталь на лечение…

– Ложись вон туда, – кивает он на кучу угля, – я те лопатой вылечу.

– Тьфу ты, напастье!..

Поднялся я наверх из этого ада, сел у порога на корточки и сижу. Думаю: провались ты все пропадом. Дальше никуда не пойду. Вдруг сестра выходит:

– Вы куда? Встал, доложил.

– А что у тебя за болезнь?

Я замялся… позабыл опять:

– Какой-то вроде бы назем.

Она засмеялась:

– Эх ты, назем! Давай документы – разберемся.

Полез я в брючный карман, а там ни документов, ни пятачка. Обчистил меня тот друг на вокзале… Пришлось мою часть запрашивать. Мороки было… И все из-за часов получилось.

Тут может возникнуть вопрос: как же так, лепком дал мне пятачок на трамвай, а я вспомнил об нем только в госпитале? Признаюсь чистосердечно – позабыл купить билет.

Вот и судите таперика, кем я был. Между прочим, через два года я как школу окончил, меня наградили именными часами за джигитовку. В тую пору я солнце на турнике крутил. На окружных смотрах меня показывали. Сказано: терпение и труд все перетрут.

Про Манолиса Глезоса

Тут кстати сделать отступ от истории. Вчера у нас было колхозное собрание об оказании поддержки Манолису Глезосу. И что же выяснилось? Некоторые колхозники далеко еще не понимают разницы между положением международным и чисто внутренним. Так что нам рано почивать на лаврах и ослаблять идейно-воспитательную работу. Потому что трубадуры мирового империализма не дремлют.

Сидим, таперика, мы в клубе, проводим колхозное собрание в поддержку Манолиса Глезоса. Я доклад делаю (парторг товарищ Голованчиков в Москву уехал за паклей – теще дом строит), а Петя Долгий все какие-то бумажки пишет. Хоть он и хорошим председателем числится, а привычки руководящей так и не выработал. Ну сами посудите, – на сцене сидим, стол красным материалом покрыт, а он свиные кормушки считает (это я потом поглядел) – сколько давать сенной муки, куда свиней ставить, куда поросят…

– Товарищи! – говорю я. – Разбойничья политика мирового империализма под руководством Соединенных Штатов, то есть Америки, повсюду дает себя знать. Им мало того, что горят от напалма, иными словами от бомбежек, вьетнамские города и деревни, им мало крови патриота черной Африки Патриса Лумумбы… Таперика они добираются и до Манолиса Глезоса. Таперика им подавай и Грецию…

Ну, шире – дале.

Кончил я доклад, а Петя Долгий оторвался от своих кормушек и спрашивает:

– Вопросы имеются?

– Есть вопрос! – встал плотник Федулеев Макар. – Я вот насчет карнизов и флинтусов. Надо все ж таки разобраться. Будет решение или нет?

Я ему со всей строгостью:

– Товарищ Федулеев, мы тут вопрос решаем, а вы с карнизами и флинтусами…

– Дак что ж, карнизы не нужны, что ли? Без них тоже дом не стоит.

– Это понятно. Но мы сейчас собрались о Манолисе Глезосе поговорить.

– Да вы ж его знаете, а мы нет. Зачем тогда нас пригласили сюда?

– А затем и пригласили, чтобы решить – выступим со всей определенностью в защиту Манолиса Глезоса.

Тогда крикнул кто-то из зала:

– Это мы решили уже в докладе. Теперь давайте насчет карнизов решим!

Я повернулся к председателю вроде бы за поддержкой. А он прикрылся бумажным листком и прыскает в него. Я его решил перед людьми вывести и говорю:

– Смешного тут ничего нет. Слово имеет председатель товарищ Звонарев.

А он убрал листок из-под носа и как ни в чем не бывало сказал:

– Ну что ж, товарищи, давайте решим насчет карнизов. Кто хочет сказать?

Встал тот же Федулеев и пошел:

– Что ж у нас получается? И за карнизы и за флинтуса платят одинаково. Но ты прибей сначала карниз, а потом прибей флинтус. Карниз, он наверху. Во-первых, подставку надо какую ни на есть – или бочку, к примеру, или ящик какой-нибудь. Залезь на него да бороду кверху тяни. А прибьешь – потом ишшо перестановку этой самой бочки сделай. Да со стороны погляди – не косо ли? А теперь возьмем флинтус. На колено припал, стукнул молотком – и вся недолга. Потому как он внизу. Дак разве ж можно все равнять? Так нельзя. Это дело решить надо.

Федулеев сел, а я сказал:

– Хорошо, решим на общем собрании в другой раз.

– Нет, давай сейчас! – закричали из зала.

Тут поднялся Петя Долгий и сказал:

– За карнизы будем платить вдвое больше. Согласны?

– Согласны! – весь зал проголосовал.

Я опять говорю:

– Товарищи, у кого есть слово про Манолиса Глезоса?

– У меня имеется, – встал Якуша Воробьев. – Я, товарищи колхозники, предлагаю поддержать Манолиса Глезоса. Потому как я сам сидел – знаю, каково там. И ежели можно скостить ему срок, давайте попросим. Отчего ж не попросить?

Я что предлагаю – пусть мои два пуда пшеницы, которые я в прошлом году внес на помощь Вьетнаму, перешлют Манолису Глезосу. А то ведь их во Вьетнам так и не отправили. Чего они в колхозной кладовой валяются?

Тут встала Маришка Дранкина, наша кладовщица, и задала ему вопрос:

– Дак ты же их забрал в прошлом году!

– Это когда я их забирал? Когда?

– Вот тебе и раз! А кто их за помол Галактионову отдал? Кто?

– Я их отдавал?

– Но ты же велел отдать Галактионову!

– За помол?

– Да, за помол.

– Да как он помолол? Разве ж это помолол? Изжевал и плюнул. За такой помол с него еще взять надо, а не ему платить…

Все засмеялись. А я постучал о графин карандашом и строго сказал:

– Товарищи, мы должны говорить на политическую тему, насчет соблюдения прав и Конституции. Про закон! Вот об этом кто хочет – пожалуйста…

Встал Иван Дранкин, Маришкин тесть:

– Вы вот что скажите, закон у нас будет или нет?

– Какой закон?

– Известно какой… насчет скотины.

– Ну, при чем тут скотина?

– Как это при чем? Вчера корова Шабыкина зашла ко мне на двор и два центнера картошки съела.

– Не ври! Два центнера не съест – лопнет! – крикнул кто-то из зала.

– Дак в том-то и дело, что слопала. Бока во как разнесло. – Дранкин показал руками. – Прямо бочка.

– А что ты с ней исделал? – крикнул Шабыкин.

– Я взял да и пырнул ее в это самое обжорство… В бок то есть…

– Прошу записать это показание! – крикнул опять Шабыкин.

– А ты погоди! Отвечать за свою корову сам станешь, – обернулся к нему Дранкин, и потом – снова в президиум: – Дак что ж получилось? Шабыкин забрал мою корову и не отдает. Вот я и спрашиваю: закон у нас будет или нет?

Я обернулся к Пете Долгому, а он опять в бумаги прыскает. Молодой, опыта воспитательной работы у него нет. Ведет себя, как в школе, когда ученик чепуху несет. А тут еще встает кладовщица Маришка Дранкина и про свое:

– А с семенами когда решат? У нас они, что рожь, что пшеница, что ячмень, – все заодно числятся.

– Товарищи, это ж вопросы чисто внутреннего противоречия. А мы решаем в международном плане. Понимать же надо…

И тут, скажу вам, мое замечание так сильно подействовало, что даже все Дранкины замолчали. А я еще добил Маришку:

– Сядь! Не до семян. Давайте сначала с политикой разберемся. Выполним указание районного комитета.

Проголосовали мы. Приняли резолюцию в поддержку Манолиса Глезоса, а я про себя подумал и решил: «Непременно надо съездить до районного комитету и попросить, чтобы у нас прочли лекцию о разнице внутренних противоречий и международных. Или хотя бы мне поручили доклад сделать. Нельзя ослаблять воспитательную работу с массами».

Филипп Самоченков – первый брёховский председатель

Описание жителей начну с Филиппа Самоченкова, – во-первых, он живет с краю, во-вторых, он был первым председателем колхоза. И наружность у него занимательная: худой, погибистый, с наклоном вперед, вроде бы кто его в спину толкает. И ходит с наклоном, ногами семенит, словно гонится за кем. Окликнешь его – он ответит, но остановится не сразу, пробежит еще несколько шагов, потом уж свернет к тебе. Будто бы пружина в нем какая работает; заведет ее и мчится прямиком. Оттого он, видать, и худой всю жизнь. А должности занимал хорошие. Другой бы на его месте и живот нажил бы и загривок. Филипп же тощ, как уклейка по весне. Не знаю, на чем и штаны у него держатся. Всей и славы – один нос большой, хоть локтем меряй.

Поскольку Филипп личность историческая, не могу не сказать еще несколько слов про историю. Раньше вся история строилась на классовой борьбе. А таперика нам говорят: нет ни классов, ни врагов народа. Но, во-первых, куда же они все подевались? А во-вторых, если нет ни классов, ни врагов народа, то, значит, нет и борьбы. На чем же тогда строится история? Вот вам вопрос-закорюка. Ведь не станете же вы отрицать историю, товарищи примиренцы.

А между прочим, чего это я за других беспокоюсь. Мне историю есть на чем писать. Борьбы на моем веку было хоть отбавляй.

Начал я вот писать про Филиппа Самоченкова и задумался: почему меня народ любит, а его нет? И знаете что я вам отвечу: Филипп Самоченков имел в руководящей работе азарт, или, как говорят у нас в Брёхове, – зарасть; он все любил доводить до точки, а я всегда запятую ставил – и сам прохлаждался, и другим передохнуть давал. И пил он как бы с остервенением, будто не водку давил, а врага народа. Оттого и вся жизнь у него скособочилась. А мне много пить нельзя. Потому как выражение лица у меня меняется, перед подчиненными неудобно. Хотя при случае, конечно, я могу в этом деле потягаться и с самим Филиппом Самоченковым.

В лесном селе Корабишине начали раскулачивать на год раньше, то есть в одна тысяча девятьсот двадцать восьмом году. Скорее всего за укрывательство хлеба, излишков то есть, всех бывших кулаков выслали на лесозаготовки. Дак ведь вот какой народ, – они и там за два-три года разбогатели. Их, значит, опролетаризировали, сняли с них запрет. Они и зажили опять по-богатому. Пришлось их вторично искоренять. Осталось от них в двадцать восьмом году много скота. Время было летнее. Куда его девать? Вот и решили создать в Корабишине коммуну, и весь кулацкий скот ей передали. А председателем послали туда Филиппа Самоченкова.

Тут и развернулся наш Филипп. Первым делом, говорит, надо накормить коммунаров. И лозунг выкинул: «Ешь от пуза». Потому как сытый человек команду лучше слушает. И в работе он усерднее. А от голодного одна злоба да грызня. Ну, ладно. Стали есть коммунары вволю и на работу весело пошли – столовую построили, силосную башню. Но на беду Самоченкова от кулаков осталось много ульев. И не успел он толком оглядеться, как мед растащили на медовуху да самогон. И такая пьянь пошла, такое воровство, что просто невозможно. Тащили улья, поросят, овец, свиней и даже до коров дошли. Всю зиму охотился Самоченков на воров. Однажды напал на компанию – сидят ночью на кулацкой заимке, пьют и песни играют. Он было к ним, – один из тех вылетел на коне из заплота да на Филиппа. «Стопчу, паразит!» Филипп и ахнул из ружья. Тот упал. Раненый… Пасечник оказался.

И перекинули Филиппа обратно в Брёхово. Тут и у нас назревали события – кого надо раскулачить, кого высылать. Одним словом, черновая работа по строительству фундамента нового общества. Самоченков хорошо старался – задание сверху выполнял до конца. Даже псаломщика раскулачил. Отобрали мы у того служителя культа, как я уже писал, самовар без дудки, а у волгарей-отходников – по мешку вяленой воблы и по ведру селедки.

Он же и церковь нашу ликвидировал. Создали колхоз, – хватились свинарник строить – кирпича нет. Тут Самоченков и говорит: «А церковь на что стоит? Давайте ее ликвидируем, а из кирпича свинарник построим». Дак его поп на церковной площади проклял. «Кто, – говорит, – из церкви свинарник сделает, того бог в свинью превратит». Попа самого ликвидировали, а Самоченкова судили за перегиб. Вызвали на суд человек тридцать – все свидетели. Тут и псаломщик был, и волгари-отходники, и Васютка Мокрая… Тот кричит – лошадь отобрали, тот – корову, этот – заем силком навязали. Заклевали Филиппа. Судья спрашивает его:

– С какой целью ты это делал, Филипп Самоченков?

– Гражданин судья, – отвечает Филипп, – хотите верьте, хотите нет, но делал я это без цели. Одно мое усердие, и больше ничего…

Дали ему два года по 109 статье за злоупотребления и еще два года по статье 110 за дискредитацию советской власти и отправили в Святоглебский монастырь, где сидели кулаки. Они его на первой же прогулке до полусмерти избили. Он в милицию: «Что вы делаете? Они же убьют меня до смерти…» И взяли Филиппа конюхом в милицию, а дочь его, глухая Полька, ходила к нему овес воровать. За это воровство его на лесозаготовки отправили. Но в тридцать пятом году товарищ Сталин подписал закон: которые сидят по статьям 109 и 110 – освободить.

Вернулся Филипп, реабилитировали его, а работы руководящей не дают. Он два года на салотопке отработал с Андрюшей Гвоздиковым, с тем самым, который посреди дороги уснул на Ильин день, отчего и был задавлен. И тут на счастье Филиппа в Корабишине выявился заговор – многих врагов народа посадили, в том числе и председателя колхоза. Кого взамен послать? Чистого пролетария в районе не было. Кто из беднейшего слоя крестьян отвечал в тот исторический момент всем требованиям текущей политики? Тот, кто проявил свое усердие по искоренению. Вспомнили опять про Филиппа Самоченкова. Он в ту пору жил на краю Брёхова в своей двухоконной избенке и, кроме Польки глухой да пестрого кобелька Марсика, так ничего и не нажил. И послали его обратно в Корабишино, председателем колхоза…

Как он там руководил, я не знаю. Только после войны его сняли за полный развал и из партии исключили. Вернулся он в Брёхово, отодрал забитые окна, вселил в свою избенку Польку глухую, а сам подался в касимовские каменоломни, подальше от стыда и с глаз долой…

Но камень долбить – не в салотопке работать. Надоело ему с непривычки. Зашел в исполком разведать насчет низовой руководящей. «Виноват, – говорит, – во всем виноват я сам». – «В чем?» – «Да в том, что из партии меня исключили, в Корабишине». – «А их решение не утвердили». – «Что ж мне теперь делать?» – «Поезжай в Брёхово заместителем председателя колхоза». Приехал. А председатель взял да помер и оставил весь колхоз опять на Филиппа Самоченкова. Время было такое, что с колхоза все требовалось: и зерно, и лес, и тягло. Только поспевай поставлять. По части поставок Филипп Самоченков даже в передовые вышел. Выйти-то вышел, а удержаться не смог. Резервы иссякли… Тут его опять начали молотить: склоняли, как вредителя сняли, судить хотели…

Прислали меня на его место. Приехал со мной секретарь райкома. Уж он его ругал, ругал – до самого утра: «Ну, что с тобой делать?» – «Ваше слово – закон», – отвечает Филипп. «Ладно, отдам тебя в райисполком. Устраивайся как хочешь». – «Нет уж, – отвечает Самоченков, – никуда я больше не пойду. А то меня райисполком в милицию передаст. Однова я уж там побывал…»

Так и остался в Брёхове, конюхом при школе. Занял я его место председателя и думаю: «Дай-ка посмотрю его дела – уясню, в чем тут собака зарыта». У меня правило такое – если хочешь разобраться в человеке, посмотри его анкету, ибо сказано: анкета – зеркало души нашей. А ежели еще и протоколы от тебя остались, весь твой опыт перейдет в потомство, в историю то есть. Таперика говорят: слово не воробей – вылетит, не поймаешь. А зачем его ловить?

Ты его лучше внеси в протокол, да в дело подшей, да в сейф упрячь, и никуда оно не денется.

Стал я читать протоколы Самоченкова, папку заявлений, резолюций его – и все сразу понял: Филипп не хозяйственник, он был руководителем чистой воды. То есть в любом деле он прежде всего держал руководящую линию. Идею! Держался, как говорится, на одном энтузиазме.

К примеру, приведу один протокол заседания колхозного правления.

Повестка дня: Выполнение плана уборочной кампании.

По первому вопросу выступили:

тов. Глухов Н. (бригадир первой бригады), который доложил – ход сеноуборки идет очень медленно. Во-первых, колхозники разъехались по домам; во-вторых, сенокосилки поломались. И нет запчастей. Хлеб жнут и не молотят, потому что – сырой.

тов. Свиненков (бригадир второй бригады) сказал – сено сейчас не косим, потому что поломался трактор и запчастей нет. Ржи сжали очень мало, потому как сорная – комбайн забивает.

тов. Дементьев Н. (бригадир третьей бригады): сеноуборка идет очень медленно, потому что плохой выход на работу. Окромя того еще люди не идут в подчинение. Хлеб не молотим – молотилка поломалась и потому что сырой. А на тракторе пальцы посыпались и нет запасных.

Выступили:

тов. Самоченков (председатель). Товарищи, разве колхозники не знают, что мы должны получить хлеб на трудодни? А почему же хлеб не молотим? Это же наш хлеб. Неужели еще не дошло до сознания колхозников, что мы должны добиться культурной и зажиточной жизни? Взять, товарищи, такой вопрос… Есть колхозники, которые не имеют ни одного грамма хлеба и сидят, не работают. Эти люди ничего не понимают и стоят только за свою собственность, а за общественность не борются. Товарищи, таких людей надо критиковать и лишать их сена и тягла. А ведь я, товарищи, всем бригадирам задание выдал. И что же?

Возьмем бригадира Дементьева, – не жнет, не косит, а лошадь в разъезде – все на пасеке, где заведена агульная пьянка. А Дементьев вместо того, чтобы накосить и заскирдовать, дает дутые сводки, чем самым обманывает общественное животноводство колхоза и в целом государство. И хуже того – заскирдованный хлеб не проверяет, может, его весь скоту стравили.

Что же имеется на сегодняшний день? План сеноуборки провалили и по хлебу тоже. А причина провала зависит только от руководителей. Где трудовая дисциплина в бригаде Дементьева? Нет ее. Взять также руководителей Глухова и Свиненкова. Они только подставляют в руководстве правлению ногу и занимаются пьянкой. Я считаю, что правление колхоза сегодня вынесет конкретные решения таким безответственным лицам.

Постановили:

Бригадиров тт. Глухова, Свиненкова и Дементьева предупредить».

Как видим из этого протокола, Филипп не разбирал, почему хлеб сырой или там комбайн поломан? Весь упор он делал на сознательность, на горячее руководящее слово. Хорошо умел говорить Самоченков, ничего не скажешь. Но гибкости у него не хватало. Посудите сами. Вот заявление от Сысоева Петра Семеновича:

«Прошу рассмотреть мое заявление в том, что я по болезни заколол свою корову. Выдайте мне стельную телку за мясо…»

Резолюция Самоченкова: «Просьбу отказать».

«Прошу разобрать мое заявление в том, что мой муж взят в ФЗО, а я осталась ни при чем. Я хочу ехать к нему, и он хочет. Прошу отпустить из колхоза. К сему Сморчкова Клавдия».

«Просьбу отказать».

«У меня есть три несделанных овчины. Прошу исделать их. Хамов».

«Дать взамен две овчины из брака. Самоченков».

«Прошу освободить меня от работы счетоводом ввиду моей малограмотности и моего здоровья, а именно – плохого зрения и внутренней болезни. Н. Сморчков».

«Просьбу отказать. Самоченков».

«Прошу правление колхоза “Восход” разобрать мое заявление, отпустить меня из колхоза, как зашел я добровольно и выхожу добровольно. Я теперь живу в деревне Сшиби-Колпачек и имею семейное положение. К сему Дементьев В.»

«Просьбу отказать».

Насчет резолюции вы можете подумать, будто бы Филипп Самоченков человек бесчувственный и якобы ему никого не жаль. Это неправильно. Секрет в том, что он выбрал просто линию такую, направление то есть – держать на отказ, и больше ничего. А может, ему установка такая была спущена и он жал до нового поворота. В том, что Филипп Самоченков человек был не злой, можете убедиться из книги колхозных актов. Приведу, к примеру, несколько актов сряду, чтобы не подумали – нарочно подбирал.

«Акт составлен ниже в следующем, в том, что сего числа Мелантьев Савелий Иванович повез допризывников. Вместо того чтобы везти своих людей, он посадил чужих, а своих двух – Дементьева А. и Дементьева В. оставил дома, из-за которых пришлось гнать лошадь. В чем и составлен настоящий акт».

«Мелантьева предупредить. Самоченков».

«Акт составлен ниже в следующем, в том, что сего числа, то есть 28/11-49 г., транспортеры Черепенников Иван и Глухов Матвей, не спрашиваясь никого, пришли ночью на конный двор, запрягли лошадей и уехали себе за дровами. А корма коровам подвозить некому. Весь день коровы мычали…»

«Транспортеров предупредить. Самоченков».

Как видите, и в этих резолюциях видна линия. Из чего мы можем смело заключить – Филипп Самоченков любил направление и никогда его не менял. Но эта ошибка исходит отнюдь не из душевных качеств, потому что душевные качества подвержены всяческим колебаниям и даже изменениям. А тут линия, направление то есть, и никаких отклонений. Стало быть, у него был такой руководящий постанов. А перед руководящим постановом и наука и медицина бессильны. Потому что каким он даден человеку, таким и останется до гроба.

Как-то разговорились мы с Филиппом после уроков (он навоз вывозил со школьного двора), я его и спрашиваю:

– Ну, ты уяснил или нет, почему так медленно вел колхоз к изобилию? А он мне:

– Дак ведь по неизведанному пути шел…

И оба мы глубоко задумались.

Сколько может выпить Парамон?

Все ж таки тянуть одну историю и читать ее подряд – скучно. История, она история и есть… дело прошлое, как говорится. Поэтому ее надо с современностью увязывать. И смотреть на нее с высоты нынешнего пройденного пути, как с забора, можно сказать.

Ведь в чем ее интерес? В том, что мы идем вперед, а она как бы отдаляется. Значит, изображая прошлое, подчеркни современные достижения. И более того, даже недостатки наши должны подчеркивать исторический прогресс.

Вот взять хоть пьянку. Раньше кто пил у нас в Брёхове? Мельник, потому как за помол брал батман – мукой и деньгами. А кто вне очереди хотел помолоть – поллитру ставил. Пил еще плотник Юрусов, да сапожник Митя – немой. Энти каждый день дули. Остальные выпивали только по праздникам. А таперика что? Таперика пьют, можно сказать, поголовно все. Если посмотреть на это как на мораль, то можно и осудить. А с исторической стороны ежели подойти? Это же достижение. Потому что пьют, когда есть что пить. Небось в войну не пили. И когда страну поднимали, тоже не до питья было. Не токмо что пить, на поглядку зерна-то не оставляли. Все под метелочку забирали из колхоза. Значит, пьянка – это верный признак исторического прогресса, то есть улучшения материальных условий. К примеру, приведу того же Филиппа Самоченкова. Когда он хорошо жил, тогда и пил. А таперика в рот не берет. Но однако ж тут есть и загадка человеческого характера: почему во все времена пил Парамон Дранкин? И сколько вообще он может выпить? На этот вопрос никто не ответит, даже сам Парамон.

Однажды пригласил я его к себе домой свинью зарезать. Не успели мы как следует освежевать ее, как хозяйка моя, Маруська, несет уж поллитровку.

Увидел этот снаряд Парамон и говорит, как бы с досадой:

– А-а! Ее не перепьешь…

Он закурил и размечтался.

– Мне, – говорит, – Петр Афанасиевич, есть что вспомнить: попил я вволю. И только один вопрос меня беспокоит: сколько можно выпить ее с одного захода?

– Для такого испытания случай подходящий нужен, – отвечаю. – Это все равно как петь со сцены; одно дело, когда народу полный зал, а другое – когда скамьи голые стоят. Так и тут, ежели на спор специально, много не выпьешь. А и выпьешь – впрок не пойдет. Вон Мишка Кабан выпил десять тонких стаканов, на одиннадцатом упал и хрипом изошел. А на свадьбе я, бывало, и по двенадцать стаканов выпивал. Да еще пьешь! Может, и больше выпьешь, но всегда под конец водки не хватает. Так что всему делу голова – случай.

– Да в том-то и досада, что был со мной такой случай однова. Был, да я им не попользовался. До сих пор жалею.

И Парамон рассказал мне про этот печальный случай.

– Работали мы с Сенькой Курманом заготовителями от сельпа. Дело было под праздник, накануне зимней Миколы. Снег повалил – ну ни зги не видать. А мы как раз барана купили, на заготовительный пункт везти. Но как его туда переправишь? Дорогу перемело. На лошади поедешь – с пути собьешься, замерзнешь. Это теперь машины есть, а раньше? Сидим мы под вечер в сторожке – деревянной будке, возле сельповского магазина. И баран с нами. Сидим и думаем… «Семен, – говорю. – Ведь он у нас подохнет. Или хуже того – весом скинет. Убытки понесем. Куда в такую пору за кормом итить? Давай его зарежем?» – «Давай, сейчас и до дома не дойдешь. Вон какая метет».

Пока я растапливал печку, пока за водой на реку сбегал, Семен успел разделать его.

«Гусек с потрохами бабам отдадим, – говорит он, – задок сварим, сами съедим, а передок для отчетности оставим».

Вот сидим, варим… А снег все идет и идет. Эх, теперь хотя бы поллитровку достать, думаем. Такая у нас закуска варится…

Но денег нет, да и Полька Луговая, наш продавец, в район уехала. Сидим, сочиняем – как бы водки достать. Семен говорит, если денег нет – бей на уважение. Потому как уважение человеку сделать – ничего не стоит, зато отыгрыш большой: и в долг могут поверить, и так, задарма дадут. Вот я, говорит, «Георгия» еще в тую войну получил. А сказать из-за чего? По совести признаться, исключительно за подхалимаж.

Сидим мы вот эдак, балясы точим. И вдруг как засветит нам сквозь ставни. И машина вроде бы послышалась. Выбегаем – так и есть. Машина в самые ворота уперлась. Кузов гружен выше кабины, и одни только ящики, а сквозь щели между досками горлышки бутылочные видны. Брезент ветром сорвало и треплет, вроде портянки на веревке.

«Что за село?» – спрашивает шофер из кабины.

А я, веришь или нет, смотрю на эти ящики с вином и вроде бы замлел от переживания.

Но Сенька мой бесом вертится возле шофера: «Да не все ли тебе равно, мил человек, какое село. Дело теперь не в селе, а в тепле. Вылезай-ка, обогрейся. У нас и печурка топится, и казан кипит».

Вошли мы в сторожку. У шофера так ноздри и заиграли: «А вроде бы чем-то пахнет у вас?»

«Едой да выпивкой, – подмигивал Семен. – Откуда ты едешь?»

«Из Пугасова в Ермишь».

«А угодил в Брёхово».

«Скажи ты на милость! Ведь никуда не сворачивал. И как я здесь очутился?»

«Черти завлекли. Мы то есть», – сказал Семен. Снял он казан с бараниной да крышечкой эдак поигрывает, чтобы дух на шофера шел.

«Садись, – говорим, – с нами повечеряешь».

Тот не выдержал: «Обождите, ребята, я сейчас обернусь».

И несет поллитровку. Ну как тут верующим не сделаешься? Ведь бывает же – ты не успел как следует помечтать о ней, а она сама к тебе в руки идет. Вы скажете, колдовство? Нет, Сенькина обходительность, подхалимаж то есть, и больше ничего.

Разлили мы водку на три части. Шофер говорит: «Мне пить нельзя. Ехать надо в Ермишь».

«Да куда ты сейчас поедешь? Разве от такого добра едут», – сказал Сенька, вываливая мясо из казана.

У нашего шофера аж дух захватило. Он говорит: «По такой закуске стыдно давить одну бутылку на троих».

Пошел он, принес еще бутылочку. Мы и ту распечатали и заместо супа выпили, а мясом заедали.

«Где две, там и третья», – сказал шофер и еще бутылочку принес.

«Что ж, – говорю, – Семен, у нас получается? Водки много, а закуски нет. Давай заваривать и другую часть барана».

Сбегал я опять на реку, воды принес… Наварили мяса. Разлили и эту бутылочку, выпили.

«Что ж это у нас получается? – говорит Семен. – Водка кончилась, а закуски много».

Принес шофер еще бутылочку, распили.

«Ну, теперь, – говорит, – я поеду, ребята».

Встал он от казана и на своих ногах дошел до порога. Значит, доедет! Правда, в дверях его качнуло. Он притолоку на плече вынес и упал в снег.

«Семен, – говорю, – давай супом отливать его».

Принес Сенька кружку супу, мы ее в рот шоферу влили. Отошел. А Семен ему в руки теплый сверток мяса сует.

«На, – говорит, – в дороге собьешься, все погреешься от нечего делать».

«Ребята, – говорит шофер, – век вашей доброты не забуду. Возьмите на память ящик водки».

А я себе думаю: ну, мы возьмем, а если с тобой что случится? Люди видели, как ты заезжал. Значит, украли, скажут. А там и нас потащат. Нет, так не пойдет.

«Легко сказать – возьми, – отвечаю. – А с какой стати эдак сразу ящик водки?»

«А с той самой, что она у меня лишняя. Мне ящик на бой положено. А боя нет».

«На бой оно, конечно, положено, – думаю себе. – Но ты сел да уехал. А ежели, в случае чего, ко мне придут…»

Оно и то беда – посоветоваться не с кем. Сенька уже в сугроб запахал носом. Какой он советчик? И взяло верх надо мной сумление. Отказался я от ящика. Но два поллитра в карман сунул.

Утянул я воз брезентом, затолкал шофера в кабину. Лег он на баранку и поехал.

Берусь за Семена; трясу, поднимаю, а он как ватный, отпущу – падает.

«Семен, – говорю, – пошли опохмеляться».

Тут он один глаз открыл:

«А не врешь? Дай пощупать?!»

Сунул я ему бутылку в руку, он ее пощупал и, веришь или нет, – сам встал! Распили мы с ним эти бутылки и тут же уснули.

И вот с той поры где бы я ни ходил, какую бы радость ни переживал, а палец у меня нет-нет да и дергает: что бы тогда было, кабы мы с Семеном энтот ящик опрокинули? И не мне бы обижаться на свою судьбу. Ведь попил… Однова в столовой четыре бутылки красного опрокинул – и чувствую: что-то ноги отяжелели.

«Что такое? С красного и каблуки прилипли к полу?»

А мне приятель: «Это ж зубровка. На ней бык!»

А я черт ее знал, что она с быком. Зубровка она, зубровка и есть. Но я вот все думаю: что бы со мной тогда было, кабы мы опрокинули ящик вдвоем с Семеном?

Тут Парамон крутит головой и начинает вслух переживать досаду, выражаясь нецензурными словами. А я все думаю: вот что значит русский человек – все на свете забывает… и собственный день рождения, и когда женился, и когда ранили (Парамон два ранения имеет и контузию одну, как сказал поэт), а вот где и когда подфартило насчет выпивки – этого он по гроб жизни не забудет. Да что там говорить! Я себя возьму: самый интересный момент в моей жизни – это день, когда я выпил ящик шампанского. Но об этом в другой раз.

Как я выдвинулся

Таперика я расскажу вам про свое выдвижение, то есть как из деревенского парня сделался руководителем.

Главное, чтобы выдвинуться, надо иметь трудовую автобиографию. И характер должен соответствовать. Автобиографию мою вы все знаете, а характером я никогда не страдал. Под течение не попадал, то есть уклонистом не был. Ежели председатель колхоза выгонял на работу, я шел, не уклонялся.

Когда я возвратился из армии, у нас на коровах пахали. Кто довел колхоз до такого состояния, я уже не скажу. Или Филипп Самоченков, которого посадили, или сосланные кулаки-вредители, или голод тридцать третьего года. А может быть, и стихийное вредительство – масса тогда еще несознательной была, активность проявляла. Это сейчас никого не раскачаешь: оставь скирду хлеба посреди поля – сгниет, никто и снопа не возьмет. А раньше колоски тащили. Правда, вот ежели сено оставишь, это уж и сейчас сопрут, потому как скотину хлебом не прокормишь. Горючее тоже свиснут. Хоть бочку оставь – увезут. Потому как интересно. А хлеб ноне можно и в магазине купить. К нему интерес пропал. Ну, возьми снопы, обмолоти их, – а зерна куда девать? На всю округу одна мельница осталась. Дак сразу определят, откуда зерно. Разве что курей кормить? А для курей много ли надо? Для курей можно и в кармане натаскать чистенькое зерно, прямо с тока, из-под веялки. И никто тебя обыскивать не станет. Это раньше обыскивали, так по ночам воровали и снопы, и колоски, и полову. Словом, жить таперика стало легче.

А тогда на коровах пахали. У колхозников забирали личных коров на посевную. А бабы прибегали на пашню коров своих доить. Снимешь с нее постромки – у нее холка набита, кровь течет. Баба плачет – отдай корову! Но кто же ее отдаст? До конца посевной – ни-ни… На общественных началах пахали. Тут с желанием каждого нельзя считаться. Тут надо держать прежде всего общественный интерес, а потом уже личный. Эту заповедь мне вдолбил еще Филипп Самоченков. И я крепко держался ее – ни одной коровы не отпустил с посевной. Пусть она хоть на коленках ползет по борозде. Я строгим бригадиром был. И первым отсеялся. А те, которые характер не выдерживали, – пораспустили коров и с севом не управились. Их и начальство бьет, и бабы ругают: половину коров они придержали! А я кончил – и враз всех отпустил. Ну что, говорю, бабы-дуры? Кто прав? И что вашим коровам сделалось? На ногах не стоят?! Ничего, дома отлежатся. Главное – управились к сроку.

Меня за эту ударную посевную послали на тракториста учиться. Это и было мое первое выдвижение, которое заслужил я собственным путем.

А через полгода окончил я курсы трактористов, получил новенький ХТЗ и поехал в лесное село Корабишино. Пригнал я трактор – все село на поглядку сбежалось. Я сижу на своей железной тарелке с дырками, за руль держусь и сам себе нравлюсь. Сапожки на мне новенькие, рубаха красная пузырем дуется, и физиономия от удовольствия круглая…

Да, пожил я в первых трактористах. У меня целый штат был: водовоз, заправщик, учетчик и персональный повар – Паша Самохина. Казан мяса в день съедал! Подгоню, бывало, трактор на обед к стану – котел кипит, а Паша моя на нарах прохлаждается. Я стащу ее с нар, оттопчу возле казана, потом уж за обед принимаюсь.

И вот она, на мою беду, забеременела. Может, я виноват, а может, и нет. Ведь у меня целый штат был. Я на пашню – они вокруг казана. Особенно учетчик Максик возле нее увивался. Он ее и научил показания давать по-культурному. На суде я отказываюсь, а она говорит:

– Ну, как же, Петя? А помнишь, как ты меня возле казана приобщал? А в Касьяновой балке?

Ну, так и далее. Таперика, присудили мне алименты, а я не плачу. Вызывает прокурор, – я тебя, говорит, такой-сякой, посажу! Отдай деньги сегодня же!

Ладно. Зашел я к Паше, отсчитал ей сто восемьдесят рублей – вот тебе за целый год. Проверь, говорю. Она пересчитала. Верно? – спрашиваю. Верно. Ну-к дай сюда! Вырвал я у нее деньги и – в боковой карман к себе положил, да еще прихлопнул. Тут они надежней лежать будут, говорю. Когда тебе понадобятся – отдам.

Опять меня к следователю… Брат родной! Сходил я к бабке Макарьевне, которая роды у нее принимала, и подговорил ее:

– Ты скажи следователю, что при родах она Максика называла. А я тебе за это мылом заплачу.

Надо сказать, что с мылом в ту пору плохо было. А мне по квитанциям много выдавали его, якобы на помывку. Но я сроду с мылом не мылся, залезу в пруд – окунусь да песочком руки потру, и порядок. Мыла этого скопилось у меня – девать некуда. Ну, бабка Макарьевна ради такого добра не токмо что на Максика, на Иисуса Христа донос напишет. Отомстил я Максику за культурное приобщение… И следователя совсем запутал. Тянул он, тянул это дело, пока его самого вместе с прокурором в тюрьму не посадили, вроде вредители оказались. А меня в МТС перевели.

Тут взялся я сам за личное дело этого Максика и говорю:

– Учетчик при МТС – первый подступ к руководящей работе. А у вас, товарищ Максик, на автобиографии пятно с Пашей Самохиной. Либо вы его ликвидируете, либо мы поставим вопрос о вашем персональном деле.

Бегал он бегал к бабке Макарьевне, да и завербовался на торф в Шатуру. А потом и Паша Самохина подалась за ним. Дальнейшая их судьба мне неизвестна.

А меня перед самой войной директором районного маслозавода поставили, и переселился я в Тиханово. Тут, надо сказать, я оформился по всем линиям внутренним и по внешности – принял свой окончательный вид. Мое брёховское прозвище – Дюдюн – позабыли. Зато в Тиханове меня прозвали Центнером.

Внешность для руководителя – одно и то же, что сбруя для рысака. Какая у него резвость, это еще надо посмотреть. Зато бляшки на шлее все видят, – тренчики с серебряными оконечниками висят по струнке, вожжи с медными кольцами, обороть с чернью по серебру… Да что там говорить! Птицу, как говорится, видно по полету. Так вот и я. Справил себе первым делом френч защитного цвета, брюки галифе из темно-синей диганали. И шляпу соломенную…

Не только что в районе все руководители признавали меня за своего… В армию призвали – и там из великого множества голых да бритых меня отметили. Прибыли в гарнизон.

– А вы по какой линии служили? – спрашивает меня подполковник в распределителе.

– По хозяйственной, – отвечаю.

– Так вот, Петр Афанасиевич, будьте добры, примите команду над этой публикой.

А потом меня старшиной хозвзвода определили. Я на походной кухне ездил, что на твоей тачанке. Бывало, не токмо пешие, танки дорогу уступали.

Только один-разъединственный раз моя руководящая внешность дала осечку. Ранило меня в пах. Ни одной ногой пошевельнуть не могу. Лежу это я, смотрю – наклоняются двое. «Ну, подняли, что ли ча?» Пыхтели они, пыхтели, один из них и говорит:

– Вот боров! Пока его донесешь – ожеребишься.

– В нем пудов сто будет… ей-богу, правда.

– Давай лучше вон того подберем, тощего.

– Дак тот рядовой, а это старшина.

– А хрен с ним! Жрать поменьше надо. Теперь пусть лежит – лошадь ждет.

Так и оставили меня во чистом поле боя. Лежу я, в небо смотрю. Язык не ворочается, а мысли трезвые, и руки владают. Потрогаю промежность – кровью залито. «Эх, – думаю, – отлетела моя граната! Отстрелялся…» И когда я очнулся в госпитале, первым делом спросил у доктора:

– Как там моя промежность? Прополку не сделали? Не охолостили?

– Бурьян твой, – говорит, – в порядке. Еще постоит.

Ну, значит, жить можно. Вернулся я домой и – опять на свой завод, директором. Поправился я, и дела пошли на лад. Да и как им не идти? Маслозавод – не колхоз. Не я им сдаю, а они мне. И отчитываются они передо мной. Председатели мне молоко везут, а я им обрат, творог. И они же мне спасибо говорят. Ну конечно, за спасибо я творог не давал. Я брал взамен мясом, и хлебом, и медом. Кто что мог… Ну, чего мне было не жить?

И на тебе! Наступил пятидесятый год, стали колхозы объединять. Вызывают меня в райком. Тогда еще первым секретарем был Семен Мотяков. У него не пошалишь.

– Булкин, – говорит, – сдавай завод!

– Как так сдавай? За что? В чем я провинился?

– На повышение пойдешь. В Брёхово, председателем объединенного колхоза.

– Дак там Филипп Самоченков.

– Он и колхоз развалил, и сам запил.

Брат родной! Что тут делать? Я прямо сна лишился и ослеп от переживаний. В больницу ходил… Но у Мотякова один ответ:

– Ты самулянт! В колхоз не хочешь итить? Ты что, против линии главного управления? Да я тебя знаешь куда… в монастырь упрячу! В Святоглебский!!

Ну, словом, взяли меня за шкирку, избрали на бюро председателем и повезли в область на утверждение. Мотяков стоит за дверью, а я у секретаря заикаюсь:

– Не потяну я… По причине своего незнания.

– Откуда он взялся такой непонятливый? – спрашивает секретарь.

Кто-то за столом из комиссии говорит:

– С маслозавода. Директором работал.

– Ах, вон оно что! Привык там, на маслозаводе, масло жрать. А в колхоз не хочет? Исключить его из партии!

Тут Мотяков не выдержал, вошел в кабинет и прямо от дверей:

– Так точно, товарищи! Масло он любит жрать. Вон как округлился. Только насчет исключения давайте повременим. Мы доведем его до сознания.

Поехали обратно домой – он меня все матом, из души в душу. Всю дорогу крыл. Что делать? Согласился я.

А Маруська мне говорит:

– Ну, чего ты нос повесил? Не горюй! Если тебя посадят, я вернусь в свою избу. Не будем продавать ее.

Заколотили мы окна и переехали в Брёхово. Распрощался я с райцентром навсегда. Не повезло.

Кони вороные

Таперика, сказать вам откровенно, напрасно я боялся председательской должности. Пронесло меня благополучно… И более того – жил я, скажу вам, лучше, чем на маслозаводе.

Оклад у меня две тысячи рублей, своей скотины полон двор: двадцать овец, две свиньи, корова, подтелок. Маруська у меня не дремала. Да и я при операциях состоял. Себя не обносил.

А кони у меня были… Звери! Ну, как в той песне поется: «Устелю свои сани коврами, в гривы конские ленты вплету…» Вороные, как смоль. И подбор весь черный с красным поддоном – потники, кошмы, попоны… У коренника на хомуте воркуны серебряные. Ездил только на тугих вожжах. Запряжем, бывало, с первыми петухами…

– Сашка, – говорю, – быть по-темному в Тиханове!

– Есть по-темному!

Лихой у меня был кучер. Сядет он в передок, на одно колено, второй валенок по воле летит, как у того мотоциклиста. Я в тулуп черной дубки залезу да в задок завалюсь, полостью прикроюсь от ископыти.

Эй, царя возили!

И – гайда! Только нас и видели.

По петухам определялись… Первые петухи в Брёхове кричат, вторых настигали в Богоявленском, а третьих, рассветных, в Тиханове. Тридцать пять верст за час пролетали. До Богоявленского перевоза цугом едем – дорога узкая, переметы… А как за реку выедем – впристяжку, и по накатной столбовой… Только стаканчики на столбах мелькают.

Однажды из-за этих коней попал я в переделку. Вызывают меня после посевной в район. Куда семена дел? Почему изреженные всходы? Так и далее… Уполминзаг приезжал ко мне и навонял. Энтот был обособленный, никому не подчинялся. И силу большую имел, захочет – все выгребет, до зернышка. Шныряет, бывало, по сусекам, а ты ходишь за ним и молчишь.

Ну, ладно. Оделся я чистенько: сапожки хромовые, китель из желтой чесучи, шляпу соломенную набекрень. Полетели!

Доезжаем до перевоза – стоп! Шофер знакомый с Выселок.

– Ты куда?

– В район.

– И я в район.

Стакнулись мы с ним. Он вынул поллитровку.

– Давай, – говорит, – для начала эту распечатаем да речной водичкой запьем, освежимся. А уж в районе подкрепимся по-настоящему.

Раздавили мы эту бутылку на троих, я и говорю Сашке:

– Ну, чего ты в Тиханово поедешь? Оставайся с конями здесь, а я в кабине проедусь.

Сели мы в машину – поехали. Вот тебе до Свистунова не дотянули – стоп наша машина. Раза три выстрельнула, будто наклестка треснула на телеге, и остановилась. Что такое?

– Это, – говорит, – свеча подгорела. Сейчас сообразим.

Открыл мой шофер капот, уткнулся в мотор, как в колодец – один зад наружу – и притих. Уж я ждал, ждал, – а он все не шевелится.

– Да ты что, в самом деле, смеешься надо мной? Я на совещание тороплюсь, а ты меня фотографировать? Некогда мне на твою сиделку любоваться.

– Сейчас, сейчас…

Тут он забегал вокруг машины; забежит спереди – посмотрит, посмотрит, хлопнет по ляжкам руками, как кочет крыльями, назад побежит – опять смотрит.

– Ну, что такое?

– Не могу, – говорит, – определить.

Потом успокоился, сел в кабину и эдак, даже с радостью, говорит:

– Уяснил наконец.

– Ну?

– Бензин весь кончился.

Брат родной! Куда мне деваться? Назад бежать, к лошадям – и за час не добежишь. Вперед идти – пятнадцать километров – до обеда не дотопаешь. А совещание уже открылось по времени.

– Ну, – говорю, – душегубец ты проклятый! Что ты таперика мне присоветуешь?

– У меня травка в кузове. Ложись, Афанасеич. Попутная машина пойдет – я тебя крикну. А я, – говорит, – за рулем, вздремну. Дело привычное.

Какое тут спать! Я как представлю заседание бюро районного комитета и выступление товарища Мотякова, нашего докладчика, – у меня прямо вши от страха мрут. Но что делать?

Встал, как суслик, возле дороги, стою – жду. Впору хоть засвистеть от досады. И вот – катит грузовик. В кабине рядом с шофером женщина, а в кузове стол и корова. Останавливаю:

– Дайте бензину!

– У самих еле-еле до Тиханова доехать.

– Возьмите тогда меня с собой?

– Пожалуйста, но только в кузов.

Я и полез к столу да к корове. Уселся на стол, за рога ухватился – поехали! Едем, а пыль, пыль на дороге – ну, прямо коровы не видать. Меня так разукрасило, что китель из желтого в серый превратился. А на лице одни глаза остались.

И явился я на бюро в таком виде. Эк, меня и взял в оборот Семен Мотяков. К тому времени его понизили до заведующего райзо. Но силу имел он большую.

– Вот он, полюбуйтесь! Мельник с помола… И семена израсходовал, и на членов бюро наплевал.

– Я, – говорю, – в кузове ехал на попутной.

– Нас дело не касается. Телефонограмму получил – изволь явиться вовремя.

И закатили мне строгача. Зашел я в столовую (раньше в Тиханове столовая с райкомом одним ходом сообщалась, вроде туннеля), выпил разведенного спирта – меня и хмель не берет. Доехал на попутной до перевоза – смотрю, Сашка здесь и кони мои тут, на приколе травку щиплют. Встречает меня друг, объездчик луговой, однорукий Ленька Заливаев. И ружье на плече, и собака при нем, и две утки висят на поясе. Он хоть и об одной левой руке остался, но бьет только влет, да так, что ты с обеими руками и ружья не успеешь вскинуть, а он уже с левого ствола вторую утку добивает.

– Ты чего, – говорит, – такой снулый? Или жара уморила?

– Я побывал в такой печке, где мозги запекают. Так что меня, – говорю, – жара не снаружи, а изнутри мучает.

– А против этого лекарство имеется, – подмигивает Ленька. – Клин клином вышибают. А у меня и закуска соответствует, – он приподнял уток.

– Что ж, – говорю, – Сашка, запрягай! В Богоявленском полечимся.

– Там карантин объявлен, – говорит Сашка. – Нас не выпустят оттуда.

– А зачем туда ехать? Я сейчас обернусь, – сказал Ленька однорукий. – Здесь и расположимся. На вольном воздухе.

– А ты знаешь, сколько ее принести надо? – спрашиваю я Леньку.

– Дак прикинем…

– Все равно просчитаешься. Когда человек имеет сурьезные намерения, сроду не определишь – сколько ее понадобится. Поедем к ней сами.

Приезжаем в столовую – нет водки. Мы в магазин – нет! Только одно шампанское… Ну, что делать? Бери, говорят, кисленькое. Дак от нее только утробу раздувает, а до головы она не достигает – вся крепость газом выходит. А Ленька мне в ответ замечание:

– Мы ее, – говорит, – заткнем, утробу-то. И забушует, как в хорошей бочке.

Ладно, взяли кисленького или сладенького, я уж не упомнил. По гранате на брата… Пробки в потолок – бах, бах! Прямо как стрельба по уткам – и дымок с конца ствола вьется. Выпили… Ни в одном глазу. Взяли еще по одной… Не берет! Тогда я вошел в магазин – дверь на крючок и говорю Лельке, продавщице:

– Пиши фактуру, на магазин брёховский. Там рассчитаемся.

– Какую фактуру, Петр Афанасиевич?

– Ящик шампанского, – говорю.

Выписала. Я накладную в карман, ящик внесли в столовую речного пароходства, поставили под стол – и пошла стрельба.

Сорок бутылок выпили! И сами пили, и другим давали. Ежели, к примеру, понравится нам компания за столом, мы в них выстрелим пробками, а бутылки им на стол. Пейте, ребята, за счастливую колхозную жизнь! А Ленька однорукий все в буфетчицу метил, стервец. Попадет в нее пробкой – бутылку вина отдает. Она все: хи-хи-хи да ха-ха-ха! А бутылку за бутылкой под прилавок прячет.

Одно неудобство есть в употреблении шампанского, – иной раз дымок за пробкой вьется, а иной – такой водомет выхлестнет, что все рожи нам пообливало. Вышли мы из столовой, что из твоей бани. Лошади только дорогу почуяли – и понесли.

– Петр Афанасиевич! – кричит Сашка. – Впереди шламбалка.

– Преодолеть шламбалку! – приказываю.

Сашка встал во весь рост, шевельнул вожжами:

– Эй, царя возили!

А Ленька однорукий на колено поднялся, выхватил бутылку шампанского из кармана:

– Сейчас я этих коновалов, – кивает на часовых, – гранатой накрою.

А я откинулся на спинку в тарантасе и думаю весело: «Ну попробуй таперика задержи нас…»

– Э, ходи! Шагай, милые! Прочь с дороги!..

Помню, как хряснула шламбалка, бутылка зазвенела – это Ленька в сторожевое ружье угодил. Чего-то ветеринары кричали. А мы, соколики-чижики, как по воздуху пошли.

Ехали-ехали… Я хвать за голову – кепки на мне нет. Очнулся – оказывается, уже светает. Мы спим в тарантасе, а кони в овсах пасутся.

Явился я наутро в свой магазин, подаю накладную и говорю:

– Сдаю фактуру – ящик шампанского.

– Пожалуйста, заносите, Петр Афанасиевич.

– А я уже занес… К себе в живот. Ну ничего, Яков Иванович медом рассчитается.

Яков Иванович – это бухгалтер колхоза. Тонкий человек был. Так вел бумаги, что не одна ревизия с носом уходила. Хоть полколхоза растащи, все оправдает.

А за то, что я шламбалку поломал, мне строгача дали. Второй выговор за день заработал. Но нет худа без добра. Коней моих арестовали на сорок суток ветеринары. Так что и для меня наступил отдых – больше месяца в район ни ногой. Меня и по телефону, и депешей вызывают. Не еду! Не имею права. Арестованы лошади! А ветеринар не следователь, ему не прикажешь отпустить арестованного. По скотине закон строже соблюдается.

Мой брат Леванид

Как вы уже знаете, мой брат Леванид работал когда-то ветеринаром. Потом его перевели в Корабишино санитаром. Но так как фельдшера там не было, то Леванид лечил всех – и скотину и людей. Лечил он ото всяких болезней чистым дегтем. Каждому больному прописывал по чайной ложке три раза в день.

– Ну, таперика пей и жди полтора года, – говорил он. – Болезнь изнутри выходить будет.

И вот что удивительно – многим помогало. К нему и сейчас ходят за советом. Намедни сижу у него, выпиваем. Приходит соседка, у нее девочка болеет, не то экзема, не то лишай.

– Хочу Ленку везти на курорт и боюсь, – говорит.

– Тогда не вези, – отвечает Леванид.

– Дак ведь он, курорт, все ж таки наружу вызовет болезнь.

– А может, он вовнутрь загонит? Еще глубже… Тогда как? Соседка вроде бы в сумление вошла:

– Доктор сказал, вези, а гепат – не ездий.

– Гепат, он все знает.

И не поехала. Послал ее Леванид в Корабишино, к своей бывшей сотруднице по ветеринарному пункту бабке Кочабарихе. Та наговорила на конопляном масле, ну и что-то подмешала туда… И все болячки как рукой сняло.

Леванид живет таперика на персональной пенсии. Ему тоже платят шестьдесят пять рублей, но только по военной линии. Он ушел воевать командиром отделения, а возвратился командиром батлиона. Между нами говоря, он чуточку привирает. До батлионного он не дослужился, но командиром роты был… Это уж точно. От войны у него осталось ранение в голову. На самом темени выбита кость, и такая ямина образовалась – яйцо куриное уложишь. Точно говорю! Леванид, когда выпьет, разойдется, то размахнет кудри, поставит темя и кричит:

– Не веришь, что у меня полголовы нету? На, клади яйцо! Я клал неоднова. Держится яйцо!

– Леванид, – говорю, – как же ты при своем офицерском звании не добился в госпиталях, чтобы заделали тебе эту пробоину?

– А-а! У нас доктора ненормальные. Лежал я в Грозном. Хирург мне и говорит: «Давай вырежем у тебя ребро да заделаем костью голову».

– А ты что?

– Отказался.

– Почему?

– Вот чудак! Как же без ребра-то жить?

Вы, может быть, посмеетесь? Но давайте так рассуждать. В нашем крестьянском деле ребра важнее головы. Пойдешь косить – при густой траве ребро за ребро заходит, потому как весь упор делается на ребра. А ежели у тебя ребра нет, какая может быть устойчивость? И какой из тебя косец?

Между прочим, мой брат Леванид до сих пор стога мечет и косит в колхозе во главе пенсионеров.

И в общественной жизни участие проявляет: металлолом собирает, пионерам рассказывает насчет проклятого прошлого, вопросы задает на лекциях о международном положении, так и далее.

А в день двадцатилетия победы в Тиханове он брёховским отрядом ветеранов командовал. Объявили, таперика, девятого мая парад: «Которые с медалями и орденами – в район на парад!» Прибегает Сенька Курман в правление и говорит:

– Товарищ председатель, а вот как мне быть? Медаль оторвалась, а эта самая висит?! – Он показал на приколотую к пиджаку колодку.

– Документы на медаль есть? – спрашивает Петя Долгий.

– Какие документы? У меня паспорта и то нет.

Просто смех!.. Между прочим, с последней наградой моего брата Леванида тоже получилась забавная история. Но тут надо отступ сделать.

Прошлой осенью произошел затор по мясу. Скота много развели, а девать его некуда. В заготскот, государству – не берут: мясокомбинаты перегружены. На рынок везти – не продашь. Трава выгорела, сена не заготовили. Кто же купит корову в зиму? Вот Феня, жена Леванида, и говорит моему брату:

– Давай продадим корову-то, а телочку купим. Уж больно она здорова. Это ж не корова, а прямо Саранпал. Она сожрет нас в зиму-то.

Ну, Леванид и в заготскот, и в район… мыкался, мыкался да ни с чем и вернулся. В тую пору брёховские сочинители Глухова и Хамов частушку пустили по народу:

С коровенкой бабка Таня

Ходит осень без ума;

Ей с района отвечают:

Мясо, бабка, ешь сама.

И вдруг приходит разнарядка на брёховский сельсовет: «Принять двух коров».

Ну, Леванид в сельсовет. Ходы знакомые. И авторитет у него все ж таки имеется. Отвоевал он одну разверстку. Несет домой в нутряном кармане, что твою путевку на курорт.

Ладно, пригоняют они по этой разверстке свою корову в заготскот. А им говорят:

– От своих мы не принимаем коров. Надо прививку против ящура сделать да две недели выдержки дать.

Сделали они прививку. Проходит две недели – пригоняют опять в заготскот. А им и говорят:

– У нас прием закрыт. Исчерпали, значит. Гоните свою корову на базу в Пугасово.

Батюшки мои. За сорок верст киселя хлебать. Но делать нечего. Повязали они веревку корове на рога, буханку хлеба под полу и пошли. Один за веревку тянет, второй подгоняет. Целый день пихтярили. Вот тебе, пригоняют на базу, а им и говорят:

– Где ж вы раньше были? У нас уж партия того… уклепонтована. Пригоняйте в конце месяца.

Ладно, приходит конец месяца, сложились они втроем, наняли грузовик, потому как снег уже выпал. Загнали они коров в кузов, а борта у него низкие. Вот тебе тронулся грузовик – коровы в рев да через борта повыпрыгивали. Леванидова корова упала на голову и рог сломала. Что тут делать, головушка горькая? Бегали они бегали, нашли военную машину с высокими бортами. Договорились. Только собрались коров грузить – является рассыльный: «Дядя Леонтий, тебя в сельсовет вызывают». – «Зачем?» – «Не знаю, а только наказывали – срочно явиться».

Приходит Леванид в сельсовет, а там сидит подполковник:

– Вы Булкин Леонид Афанасиевич?

– Я самый. В чем дело?

– У меня, – говорит, – награды ваши. Двадцать три года разыскивали вас насчет вручения орденов. И вот наконец вы нашлись.

– Да я сроду не скрывался нигде, – отвечает Леванид.

– Вас никто не подозревает. Только бумаги ваши долго ходили. Значит, вы награждаетесь орденом Отечественной войны первой степени и орденом Красной Звезды.

– Спасибо, – говорит Леванид.

– Надо отвечать – служу Советскому Союзу!

– Да я уж позабыл. Служба моя теперь вокруг бабы да коровы. Давайте ордена!

– Оба нельзя. Тут одна неувязка. Ваше отчество Афанасиевич?

– Так точно.

– Вот видите. А здесь в одном документе записано Афанасиевич, а в другом Аффониевич.

– Так, может быть, это не я?

– По всему видать, вы. И год рождения ваш, и место рождения… только отчество Аффониевич? Этот орден Красной Звезды мы отправим обратно в Москву и сопроводиловку пошлем, где укажем, что вы не Аффониевич, а Афанасиевич. Там исправят и пришлют обратно. Вы согласны?

– Согласен. Мне можно идти?

– А второй орден! Этот мы вам вручим.

– Ну, давайте! – Леванид протянул руку.

– Так просто из рук в руки орден нельзя передавать. Надо представителей власти собрать. Торжественную обстановку сделать. Тогда и вручим вам этот орден.

– Да мне некогда ждать торжественной обстановки, – говорит Леванид. – Мне корову надо грузить.

– Корову можно отложить.

– Никак нельзя. Два месяца ждал.

– Ну как же нам быть? И мне надо в район ехать… Тогда вот что! – придумал подполковник. – Накройте стол красной скатертью, над этим столом я вручу вам и орден и руку пожму.

Наш председатель сельсовета Топырин достал из сундука красный материал с лозунгом, расстелил обратной стороной на столе, и подполковник вручил Леваниду орден.

Пришел я к нему на другой день – орден на столе.

– Ты чего это достал его? – спрашиваю. – Любуешься?

– Испытание проводил. Я все думал, что орден первой степени из золота сделан. Но вот рассмотрел его, покусал… Простой металл.

И он стал рассказывать мне, как сдавали корову и сколько она скинула в живом весе за последние два месяца:

– Была корова, как печь. А пока сдали ее, мослы выщелкнулись.

Про мою личную жизнь

Трудовая автобиография советского человека иной раз осложняется личной жизнью. То есть ежели вы, к примеру, выпимши поскандалили, стекла повыбили или кому-нибудь по шее заехали, а то, может, на стороне зазнобу завели и в свободное от работы время уклоняетесь от исполнения семейных обязанностей – все это и называется личной жизнью. Личная жизнь разбирается на партийном бюро, а ежели вы беспартийный, то на правлении колхоза или на товарищеском суде. Из чего следует, что личная жизнь есть язва на теле общества, то есть пережиток.

Заболел я ей, можно сказать, случайно. И ведь горя не было б, кабы я свою Маруську не любил. Она хотя и скандальная у меня особа, но хозяйство держит исправно, напоит тебя и накормит вовремя и спать уложит. Так что Маруську я не променяю ни на какую личную жизнь. А повело меня на уклонение от семейных обязанностей, должно быть, с устатку. Весна выдалась трудной…

Сижу это я в кабинете один, в сумерках. И вот тебе заявляется пасечница с дальней корабишенской пасеки и подает мне акт. Читаю: «Акт составлен ниже в следующем, в том, что вчера при свете приехали ко мне на пасеку начальник охраны Хамов Леонтий с братом Михаилом и стали якобы проверять меня на сомнительные ульи. Леонтий ходил по ставу и хлестал по ульям кнутом насчет выявления сомнительного улья. Якобы один нашел. Открыли его, мед взяли и бросили раскрытым. А другие пчелы набросились и уничтожили весь рой…»

Читаю и смотрю я не столько на бумагу, сколько на саму пасечницу, – в хромовых сапожках она, икры голенищами обтянуты, как резиночками – не ноги, а прямо калачи ситные. Фуфайка зеленая распахнута, и кофточка розовая на груди с просветом, аж лямки лифчика видны. Волосы в пучке на затылке, что твоя копна высится, брови черные с росчерком, как крылья от серпочка… Брат родной! У меня аж во рту пересохло и в ушах зажухало: «Жух, жух, жух!» И вспомнил я, как в армии на турнике солнце крутил… Плечи расправил, смотрю на нее, как одурелый. А она стоит, избочась, да прутиком о голяшки сапог хлысть, хлысть. И повело меня на уклонение…

– Катерина Ивановна, – говорю, – какое же у вас мнение о председателе, то есть обо мне? Разве можно вам стоять в моем присутствии? Это было бы неуважение с моей стороны. Садитесь на диван.

А она мне якобы сквозь смех:

– А может быть, мне скучно одной-то на диване сидеть?

– Это вы, – говорю, – напрасно сумлеваетесь. Со мной вам скучно не будет.

– Ну, шире – дале…

Муж у нее в бригадирах ходил – квелый мужичонка: ноги сухие и длинные, как палки в штанах, нос картошкой, глазки маленькие и кепка по самые уши, как на чучеле огородном. А бегал – на лошади не догонишь. Его и прозвали Дергуном…

Первым делом я отправил его на лесозаготовки – с глаз подальше. А сам пересел в седло, чтобы без свидетелей…

Бывалочи вечерком подтяну подпруги – и гайда! Седельце у меня было в серебряном окладе, лука низкая – сотню верст скачи – не притомишься. Только на опушке леса покажусь – она уж тут как тут, ждет меня моя касаточка. Я ее одной рукой с земли приподнимал и прямо в седло, к себе на колени. И везу куда хочу.

В омшанике мы сеновал устроили – постель под самой крышей на сене духовитом, да под пологом. Разденемся, бывало, донага, нырнем под полог, как в твою речную волну, и всю ночь челюпкаемся. Я, говорит, за то тебя люблю, Петя, что после ночки с тобой я день-деньской пластом валяюсь. Да и я ее любил, признаться, – в передовые пчеловоды вывел, часами ручными наградил и почетной грамотой.

Все бы оно хорошо… Да беды не предвидишь, от нее не уйдешь, как от районного начальства. Вот звонят мне из района:

– Никуда не уезжай – к вам уполномоченный.

Значит, готовь лагун меду. Послал я за медовухой к Дуньке Сивой, сижу в правлении, жду.

Приехал, оказывается, корреспондент с фотоаппаратом – передовиков фотографировать. Тут я думаю: порадую-ка свою Катерину Ивановну. Сфотографирует он ее и в районную газету поместит. Парню этому я верил – не раз выпивали. Опростали мы с ним вдвоем лагун медовухи и поехали к Катюше на пасеку.

У нее было много платьев – в сундуке лежали, в омшанике. Принарядится, соображаю я, в самый раз будет.

Так и есть. Обрадовалась она… Медовухи нам поставила, а сама то в одно платье оденется, то в другое. Выйдет перед нами – прямо краля бубен! То шеей лебедя выгнет, то ручкой… Ну, меня и разожгло:

– Давай, Катюша, изобразим картину у шатра!

У нас в омшанике ковер висел, масляными красками писанный: в красный шатер несет персидскую царевну Стенька Разин. На ней ночная рубашка с кружевами, так что грудь голая видна, а на Стеньке алые шаровары и пояс голубой. Ковер этот я ей преподнес, – на мед выменял, в Пугасове на базаре.

Она тоже запьянела… Вынесли мы полог из омшаника, растянули его на лугу, полу одну приподняли, так чтобы постель там была видна. Разделась она до рубашки – груди, как у той царевны персидской, в стороны торчат. И я все с себя снял. В одних подштанниках остался. А шарфом газовым пупок повязал. Чем не Стенька Разин?

Поднял я ее на руки, она меня за шею обняла, и говорим:

– Таперика фотографируй!

Он нас по-всякому сфотографировал: и перед шатром, и в шатре, якобы она лежит на подушках и руки ко мне протягивает, а я вроде бы наклоняюсь над ней. И как она платье снимала, и как мы на постели лежим… Ну, так и далее. Хорошо время провели, весело.

Тут как раз прислали нам новую автомашину. Повез я молоко в район и заехал в редакцию к тому другу-корреспонденту. Он мне дал целую пачку этих фотографий под названием «Стенька Разин и персидская царевна». Я сунул их в карман, и на радостях мы во всех ларьках заправлялись. Домой приехал, еще стакан тяпнул и уснул.

А у меня мужики собрались, новую машину обмывали. Яков Иванович, бухгалтер, хватился – папиросы кончились. Он, чудак, и полез ко мне в карман за куревом. Я дрых на кровати. Ну и вытащил он всю эту пачку фотографий. Маруська увидела – и на него:

– Ты куда полез? Чего вытащил? А ну-ка, дай сюда!

Как увидела она это изображение, и тут же при всех устроила мне представление из татарского побоища. Мои мужики от страха поразбежались…

Утром проснулся я – что такое? Не могу шею повернуть, и шабаш! Правый глаз затек, и губа выше носа вздулась…

– Вставай, Степан Разин, атаман донской!

Маруська сидит за столом в новом платье, платочек на плечи накинула газовый. Дурная примета – ежели она с утра принарядилась, значит, быть скандалу. Силюсь вспомнить: что я вчера натворил по пьянке? Или стекла побил, или на столб наехали? Чую что-то неладное, но вида не подаю. Спрашиваю:

– Ты чего вырядилась? По какому такому празднику?

– Решила верующей стать, – говорит. – Вот к исповеданию приготовилась.

И голосок у нее такой вкрадчивый, и губы поджимает. А это уж бывает перед тем, как тарелки в ход пустить. Да что ж я такое натворил?

– Садись, Петя, садись. Может, и ты причаститься хочешь? Сажусь да поглядываю: чем ты меня только причащать будешь?

А она все тянет:

– Может, опохмелиться хочешь?

Стопку поднесла, выпил…

– Ты, случаем, не заезжал вчера к Дроздовым на машине?

– К каким Дроздовым?

– На пасеку, в Корабишино?

– С какой стати?

– Будто ты у них прихватил что-то.

Ну, думаю, начинается моя личная жизнь. Уж не потому ли пострадала моя физиономия? Но чтобы там ни было, а личную жизнь сперва-наперво надо отрицать. Я изобразил обиженный вид.

– Ты меня, – говорю, – за вора выдаешь. Я чужих вещей не беру.

– Да не вор, Петя, а разбойник… Стенька Разин!

– Мне твоя игра в казаки-разбойники вовсе не понятна.

– Неужели? Ну-ка вспомни, зачем туда ездил?

– Я там быть не бывал… Ну, может, до войны еще. По совести говоря, я и дорогу позабыл туда.

– Вот оно что! Значит, ты еще в довоенную пору фотографировался.

Тут она вынула из кармана мои фотокарточки, где я в подштанниках Стеньку Разина изображал, и спрашивает:

– Узнаешь?

– В первый раз вижу, – и даже физиономию отвернул, будто меня это вовсе не касается.

Тут я допустил грубую тактическую ошибку, – потерял противника из поля обзора. У нее под столом была заготовлена тяжелая глиняная миска. Вот этой миской она меня и накрыла с левого фланга, прямо по уху…

Очнулся я на полу. Лежу весь мокрый – водой меня окатила, холодной, прямо из колодца. Приподнял я голову – у меня под носом догорает вся эта знаменитая история про Стеньку Разина и персидскую царевну. Кучка пепла ото всех моих фотографий.

Но Катин муж, Дергун, поступил коварнее. Налил он лагун меду и заявился в райцентр к фотографу-корреспонденту. «Вот вам Петр Афанасиевич медку прислал. Очень ему ваши фотокарточки понравились. Он просил еще прислать, если можете». – «Да поищите вон в куче на столе». Дергун сам выбрал, какие поинтереснее. И отнес их в райком вместе с заявлением: «О том, как председатель сожительствует с моей женой, а меня сослал на лесозаготовки…»

И вызвал Семен Мотяков меня на бюро. А у меня еще не зажили на лице следы домашнего разногласия. Явился я, а Семен Мотяков говорит:

– Вот он, Стенька Разин без порток… Его и спрашивать нечего. Вся личная жизнь у него на физиономии отпечатана.

Начальство не жена. Здесь тактика огульного отрицания успеха не приносит. То есть тебя просто не слушают. Поэтому я все перевел на производственные отношения.

– Какая там личная жизнь! Это я с лучшим пчеловодом общался без задней мысли.

– Поговори у меня! Не то я из тебя вышибу и задние и передние мысли. Пригласите потерпевшую, – приказал Мотяков.

И вошла она… Платье розовое, туфли на каблучках, и даже этот самый радикуль в руке, наподобие сумки портмане, то есть большой кошелек с шишечками. Стоит и покачивает радикулем.

– Я вас, – говорит, – слушаю, Семен Иванович.

Мотяков даже крякнул от такого обхождения:

– У вас никаких притензиев нет к этому гражданину? – и указывает на меня.

– Какие могут быть претензии! – Катюша так и заулыбалась. – Мы с ним просто представления разыгрывали… Как на сцене.

– Это вы правильно, – сказал Мотяков вроде бы тоже с улыбкой. – А насчет производства зайдите ко мне в кабинет, после бюро.

– С большим даже удовольствием…

Мне дали строгача, а Катюшу перевели через неделю в райцентр, продавцом поставили. Дергуна же ее послали в Пугасово, экспедитором на базу. Встретил я его как-то потом в Пугасове, в столовой. Он пьян в дымину.

– Вот ты и донес на меня, – говорю. – Но что ты выгадал? То был на лесозаготовках за пятнадцать верст, а теперь тебя за сорок пять километров отправили.

– Не в том, – говорит, – беда, Петр Афанасиевич. Просто меня чужая личная жизнь заела.

Кто такие оппортунисты?

Сидим мы как-то вечером на бревнах – я, Филипп Самоченков и Петя Долгий – все три председателя. Решили Самоченкову дом новый построить, всем колхозом. Ну, и пригласил он выпить. Отказываться неудобно. Выпили, разговорились.

– Когда человек стареет, мозги у него разжижаются, – сказал Филипп.

Петя Долгий засмеялся, а я спросил:

– Ты кого это имеешь в виду?

– Так, к слову пришлось. Старость моя, и больше ничего.

Я крепкий на слезу был человек. А вот когда постановление вышло – дом мне построить, не вытерпел. Потекло у меня из обоих глаз… Семена Мотякова вспомнил.

– Где он теперь? – спросил Петя Долгий.

– В Касимове, на речной пристани грузчиком работает, – ответил Филипп.

– Да он вроде бы кадрами заведовал?

– Сняли за пьянку, – сказал я. – Намедни в Касимов приехал. Сошел с пристани. Глядь – Мотяков! Лошадь его с повозкой завязла. Он орет на всю набережную и лупит ее чем ни попади. И вот ведь какой дьявол – все промеж ушей норовит ударить.

– Самая притчина, – сказал Филипп. – Он и раньше в точку метил. Сколько лет я при нем отработал! Семен Иванович, говорю, мне бы дом построить. А он: «Тебе казенный обеспечен на старости лет. Все равно проворуешься». Да разве ж я с целью обогащения работал? Я, бывалочи, только и смотрел за тем, как бы линию держать.

– А как ты ее понимаешь, эту линию? – спросил Петя Долгий.

– Да когда мне было понимать ее? – Филипп даже удивился. – Жизнь не на понятии строилась. И занят был я по горло. Ты вот с утра выехал в район, а в обед глядишь – дома. После обеда спрашиваешь: «Где Петр Ермолаевич?» Говорят – в район уехал. А к вечеру опять по колхозу бегаешь. Я ж, бывало, поеду с утра, отзаседаю там, возвращаюсь на другой день, а тут уж телефонограмма – обратно вызывают. «Сашка, перепрягай лошадей! Поехали…» Один вопрос заострили, второй ставят. И ты, бывало, идешь от вопроса к вопросу, как по столбовой дороге. Тут и понимать нечего. Только линию держи. Когда меня поставили председателем, я испугался: «Что я буду делать? Я же малограмотный!» – «Не бойся, за тебя все решат». И верно, сообща решалось. Ты как ноне премиальные выдаешь? Кто перевыполнит норму на косьбе, к примеру, или на пахоте – получай три рубля. Кто на согребании – два рубля. «Сашка, расплатись!» Сашка вынет ведомость и тут же, опираясь на «Волгу», запишет и деньги выдаст. А раньше? Хочешь премию выдать – проведи сначала через правление, потом на исполком вынеси, потом в райкоме утверди. А потом уж акт вручения – соберут весь колхоз, представитель приедет и вручит почетную грамоту.

Петя Долгий засмеялся, а я сказал:

– Ты, Филипп, путаешь практику с теорией.

– Да нет. Это я к тому говорю, что жизнь у нас ноне пошла вроде бы самотеком.

– Это верно, – сказал я. – Раньше постанов был строже. Бывало, Семен Мотяков соберет нас всех и задаст вопрос: «Ну, что культивируется на сегодняшний периуд?» Допустим, наступление на клевера. Или глубокая весновспашка… Значит, кто пашет мельче, чем на двадцать два сантиметра, тот – оппортунист.

Петя Долгий только посмеивается да головой крутит.

– Тебе смешно, – сказал Филипп, – а я за этот оппортунизм чуть билетом не поплатился. И все через политзанятия. Бывало, Покров день подойдет, и политзанятия открываются. Что за манера? Тут перепьются все, по улице ныряют, в грязи челюпкаются, а они – политзанятия. Да мало того. Ему еще вопросы задавай. А вопросов не будет, значит, не усвоил.

– Меня за эти вопросы тоже таскали, – ввернул я. – Провели мы вот так же первое политзанятие, не то на Покров, не то на Миколу. «Вопросы имеются?» Встал Парамон и говорит: «Мне надо бы знать, крепостное право отменено?» – «Понятно… Еще вопросы?» Лектор посмотрел на нас мрачно. Все молчат. «Крепостное право было отменено в одна тысяча восемьсот шестьдесят первом году. Понятно?» – «Понятно…» Уехал он. А на другой день уполномоченный заявляется: «Товарищ Булкин, что у вас тут за крепостное право открылось?» – «Извиняюсь, говорю, у нас высшая фаза, то есть в коммунизим идем полным ходом». – «А провокационные вопросы почему задаете?» – «Чистое недоразумение, говорю, потому как мы каждый год политзанятия начинали изучать с крепостного права. А инструктор сам перепутал, с другого периуда начал. Потому и спросили…» Ну, лагушок выпили и мирно разъехались.

– Ты дешево отделался, – сказал Филипп. – У меня оборот другой вышел. Как раз накануне Покрова дня приехал инструктор из районного комитета. «Где парторг?» – «Теще за дровами уехал». – «Тогда собирай ты людей. Мы, говорит, вкратце пройдем главу». Вкратце так вкратце. Послал я техничку школьную, сам пошел по избам. Пособирали всех, кого нашли, – и коммунистов и беспартийных. Думаю – сойдет. Ладно. Расселись, а ночь уж на дворе. Он – в свою тетрадь, а мужики храпака задают. Уж он читал нам читал – часа два. Потом и говорит: «Вопросы имеются?» Ну какие вопросы на Покров день? Кто очнулся, – сидит, в пол смотрит, кто зевает. Думаю, надо задать вопрос, а то еще скажет – не на уровне. Поднял я руку и спрашиваю: «А кто такие оппортунисты?» Он с минуту посмотрел на меня строго, вроде бы впервые видит, и сказал якобы про себя: «Хорошо». И записал что-то в тетрадь. Потом спрашивает: «Еще будут вопросы?» Ну кто ж ему задаст еще? Ежели он меня записал в тетрадь, то и другого запишет. А потом вызовут – отчитывайся. Все молчат. «Ладно, говорит, два часа читал я вам про оппортунистов, а вы еще вопросы задавать!.. Хорошо». Захлопнул тетрадь и уехал. Вот тебе через день вызывают меня в райком. Я спрашиваю бухгалтера Якова Ивановича: «Может, какие данные требовали?» – «Нет, говорит, данных никаких. Приказ явиться лично». Ну, думаю, беда. Без данных вызывают, да еще лично, значит, не к добру.

Везет меня Сашка, а я от озноба зуб на зуб не попадаю. Выпил в Богоявленском, думал, согреюсь. Нет! Трясет, как в лихорадке. Ну за что меня вызывают? По дороге все передумал. И верите – раз пять преступником себя почуял. Может, думаю, за то, что хлеб в скирдах погнил? А может, потому, что льны посеял на нове в низине и они вымокли? Ну, черт его знает…

Приехали в Тиханово поздно. Известное дело – постояльцы. Мясо привезли, меду. Хозяин поллитру поставил. Ты пьешь, и хмель тебя не берет. И сон не в сон.

На другой день утречком подхожу к райкому – пустынно. Никто больше не идет. Не то что председателей – собаки не видать. Ну, беда! Зашел я в приемную. Вот тебе – милиционер Тузиков передо мной… Стоит, как на часах. У меня так все и оборвалось. Дурная примета. Милиционера заранее вызвали. Я потоптался и вроде бы не то спрашиваю, не то извиняюсь:

– Меня вызывали?

– Ежели вызывали, заходи.

И не смотрит на меня. Стучу в дверь – никто не отвечает. Открываю – а там еще одна. Эх, думаю, совсем спятил. Позабыл, что у них перед кабинетом промежуток вроде предбанника. Это, наверно, для того устроено, чтобы дух перевести.

Вхожу в кабинет:

– Здравия желаем!

– Садитесь.

Сел. Смотрю – народа никого, одни они. Листок бумаги перед каждым. Только карандашами шуршат. А сам Мотяков без сапогов, в одних носках ходит и плюет. Как это называется? Ну, что я в школу намедни привозил для плевания… Вроде табуреток?

– Урны, – подсказал Петя Долгий.

– Вот-вот. У него в кабинете их две стояло – одна в том углу, другая в этом. Он ходит, значит, в носках от одной к другой и плюет.

Беда, думаю. Кабы он хотел что сказать, уже сказал бы. А тут замышляет. И такое, что и высказать не хочет. Ходил он ходил, и вдруг ни с того ни с сего:

– Ты почему провокационные вопросы задаешь?

Я так и обомлел:

– Кому, Семен Иванович, задавал я провокацию?

– Ты не прикидывайся дураком! Кто спрашивал нашего инструктора про оппортунистов?

– Дак ведь это я для поддержания порядка.

Тут все как загогочут. А Мотяков подошел ко мне и рявкнул:

– Комедию ломать! Я отобью у тебя охоту дурачиться враз и навсегда. Ты что, не знаешь, кто такие оппортунисты?

Я аж привскочил:

– Знаю, товарищи члены бюро районного комитета, знаю.

Все опять засмеялись, а меня обида взяла:

– Товарищи, не считайте меня за дурака.

– Ты давай сам не придуривайся. Ну, говори, зачем задавал вопрос? – Мотяков стоит передо мной и на носках покачивается.

А второй секретарь Семкин, такой кучерявенький и очень уж шустрый, говорит:

– Семен Иванович, ей-богу, он это без цели. Позвольте, я ему вопрос задам?

– Задавай.

– Скажите, Филипп Самоченков, кто такие оппортунисты?

И все снова захохотали.

– Дак все мы с вами и есть оппортунисты, – отвечаю.

– Как? И я оппортунист? – Мотяков аж голову вскинул кверху, а все остальные притихли.

– Нет, вы, Семен Иванович, не оппортунист. А мы все оппортунисты.

– Почему?

– Потому как планы мы не выполняем.

И все снова захохотали.

– Дурак, – говорит Мотяков. – Оппортунизм – это течение. Понял, враз и навсегда?

Ну, думаю, пропал. Ежели под течение определили меня – конец. Я знал, что в партии какое-то течение было… Стою я, будто в рот воды набрал. А они смеются. Даже Мотяков прыснул два раза.

– Ладно, – говорит, – потешил. Ты почему хлеб не сдаешь?

– Дак ничего нет, Семен Иванович. Окромя проса.

– Сколько проса у тебя?

– Да пудов шестнадцать осталось. Товарищи члены районного бюро, не сумлевайтесь! Завтра же всю сдам…

Все опять засмеялись. И Мотяков не удержался: «Га, га, га! Ну, Самоченков, запомнишь ты оппортунизм. А просо чтоб завтра же было на ссыпном пункте».

Так я и откупился от оппортунизма просом.

Ну, посмеялись мы. А Петя Долгий и спрашивает:

– В самом деле, кто же такие оппортунисты?

– А кто их знает, – сказал Филипп. – Может быть, это тунеядцы, которых выселяют теперь в отдаленные места.

– Нет, – сказал я. – Оппортунисты это люди, которые не выдерживают руководящей линии. И поэтому за ними нужно следить.

– Ай да Булкин! – сказал Петя Долгий. – Рано тебя на пенсию отправили. Ты еще пригодился бы кое-где.

– А что ж? Все может быть… И пригожусь еще…

О разбойниках, о хулиганстве и о том, как все это изменилось к лучшему

У Матвея Кадушкина, садовника из деревни Малые Бочаги, на стене висит карта европейской части Советского Союза, – карта перекрещена черным карандашом; и как раз на пересечении линий жирный кружочек выведен. Это и есть Малые Бочаги. Пуп Земли. Тридцать верст до Брёхова и пять километров до Тиханова. Значит, наш район есть центральный, выставленный как бы напоказ. Поэтому раньше у нас было много бродяг, богомольцев, всяких калек, перехожих и воров. Рассказывают, якобы царь с царицей пеш прошли по нашему району (раньше – уезду), в Саров богу молиться ходили. Первых мы перевели начисто, уничтожили то есть, а воровство еще осталось, как пережиток прошлого. И более того, оно усилилось хулиганством. Тут есть объяснение причины: наш народ раньше имел притеснение от помещиков и заезжей буржуазии, купцов то есть. Поэтому много было разбойников.

Возле деревни Желудево у нас городок есть – старинная крепость с насыпными валами. Все говорят, что там разбойник Кудеяр жил со своей шайкой. А на реке Прокоше даже целые разбойные села были, – это Слезнёво и Богомолово. Между ними река сильно сужается, перекаты идут. Вот на этих перекатах и работали разбойнички – купцов встречали. Те, бывало, подходят к верхнему селу Слезнёву – слезы льют. Проскользнут благополучно через перекаты, выйдут на простор к Богомолову – богу молятся. Тут уж не опасно – на лодке не догонишь.

Петя Долгий якобы в книжке читал: пуще всех разбойничали в нашем крае бабы. Мы даже поспорили с ним, потому как таперика, по моим наблюдениям, бабы, то есть женщины по-современному, работают, а мужики пьянствуют и хулиганят. Но Петя Долгий показал мне книгу тамбовского буржуазного историка Дубасова. И я прочел, будто и вправду бабы раньше разбойничали.

Один случай я даже переписал, чтобы вы сами смогли убедиться. Некий дворянин Веденяпин, проезжая из Елатьмы в свое имение Зуево, остановился у одной вдовы, тоже дворянки. И вот что пишет буржуазный историк со слов того дворянина Веденяпина. Беру в кавычки: «В то число, в полночь, к оной вдове приехала воровски М. А. Еталычева с людьми своими и со крестьяны из Матки, с попом Семеном Акимовым да церковником Силою Семеновым, и, связав меня, били смертно и топтали, и деньги 70 рублей моих отняли, и лошадь, мерина гнедова, отняли ж».

Или вот еще исторический пример (это я выписал из районной газеты соседнего города Кадома): «Кадомский купец Заливаев набрал шайку разбойников и ночью напал в городе на дом купца Лытина. Вооруженные ружьями и кистенями разбойники вырубили сенные двери и ворвались в дом. Причем растлили двух девиц и на рассвете вернулись благополучно домой…» – так и далее.

Тут мы скажем – эге! Разбой-то разбоем, но он классовый характер носит. Порождение антагонизма то есть. Я хочу сказать – окраска у него была непримиримая. У нас же таперика если и случается драка, то только промеж себя и то по пьянке. Безо всякого антагонизма, по чистой дурости, можно сказать. А воровство бывает чаще всего из общественной кладовой накопления. И тут без антагонизма обходится дело. Случаются, конечно, и обострения, и даже судят. Особенно после указа насчет хулиганства и усиления борьбы с ним. Дак без этого тоже нельзя. Сами посудите. Взять хоть такой случай…

В прошлом годе только что район у нас открыли (на десять лет закрывали нас); пришел я в Тиханово насчет пензии. Поселился в доме приезжих. Дежурила как раз Агафья Ивановна. «Здорово!» – «Здорово!» – «Как вы, да как я… Давненько, мол, не виделись». Я, бывало, в бытность председателя повозил ей и кур, и гусей, и меду… Дело прошлое, как говорится.

– Жизнь к нам вернулась, – говорит Агафья Ивановна. – В магазинах и хлеб и сахар появился. Чего теперь не жить? Одно вот плохо – выбрали меня в судебные заседатели. И каждый день все заседаем.

– Чего вы там заседаете? Или вам делать нечего?

– Дак все судим. По новому указу за хулиганство. Вчера Валерку Клокова засудили. Шофера из Провотарова.

– За что?

– Колхозное собрание разогнал.

– Там же Иван Свиненков в председателях.

– В нем-то вся и притчина. Его раньше из потребсоюза в председатели к ним назначили. Ну! Когда район закрывали… А теперь открыли район – колхозники и говорят: «Забирайте его обратно». Но кому он нужен? Он же работает у них, а живет в Тиханове. И заместителя себе тихановского назначил. И тащат за компанию из Провотарова. Колхозники роптали, роптали. Да кто их слушает? А тут как раз отчетное собрание. Народ собрался возле правления, и председатель со своим заместителем тут. Вот тебе, подъезжает на самосвале Валерка, пьяный. Встал он на крыле и говорит колхозникам: «Чего вы по углам все шепчетесь? Вяжите Свиненкова да его заместителя и ко мне в кузов бросайте. Я их в Тиханово на свалку отвезу».

Все засмеялись. А Свиненков крикнул: «Взять его!» Бросился к нему заместитель. А Валерка в кузов. Там у него поленья лежали. Заместитель на колесо. Валерка его хлоп поленом по голове. Тот с ног. Этот выпрыгнул из кузова – на него председатель сельсовета. Валерий выхватил из кабины насос… и того успокоил. Свиненков убежал. А Валерка залез на кабинку, как на трибуну, и говорит: «Собрание закрывается». Ну, посмеялись да разошлись. А этому вчера три года дали. Плакал-то… Трое детей осталось.

– Пусть поплачет, – говорю. – Тут потакать нельзя. Острастка – большое дело. Иначе диктатура ослабнет.

– Дак ведь и я не против, – сказала Агафья Ивановна. – Мы вот сегодня опять судим.

– Кого?

– С кирпичного завода. На трубу лазили.

– На какую трубу?

– Да на заводскую. Вон она торчит, как чертов перст.

Я поглядел в окно – как раз труба напротив была… высоченная!

– В ней, – говорю, – метров пятьдесят будет.

– Пятьдесят четыре метра.

– Зачем же они лазили?

– На спор. После работы Ванька Салазкин говорит: «Эй, вы, сосунки! Вот я сейчас залезу на трубу и куфайку на громоотвод повешу. Ежели кто из вас сымет, ставлю поллитру водки. А не сымете – с вас литр». Бригадир было не пускал его. Да он мотанул того: «Не твое дело!» Ну, залез он, повесил на громоотвод куфайку… Вон видишь, он еще отогнут в сторону.

Я посмотрел в окно – громоотвод и в самом деле отогнут был.

– Кто же снял куфайку?

– Витька Бузинов. Подумаешь, говорит, дерьма собачьего! Куфайку повесил на громоотвод. Взял он гармошку, ремень через плечо и полез. Залез на трубу, снял куфайку. Еще покрутил ей над головой и бросил. Потом сел на край трубы, страданье сыграл: «Ты, залетка, залетуха, полети ко мне, как муха». Потом и гармошку бросил. Встал, походил по краю трубы… Еще кепочкой помахал. Стал слезать – ухватился за крайнюю скобу, она вместе с кирпичом и вывалилась. Он и полетел.

– Разбился?

– Нет, жив… Вот сегодня судить будем.

– За что же? За то, что упал?

– Да судить не Витьку, а Ваньку Салазкина. Того, который куфайку вешал. Бригадира ударил. Руку поднял.

– Ну, за это следует, – говорю. – Руку подымать нельзя. Пошел я на кирпичный завод; надо проверить, думаю. Что за чудо? Пятьдесят четыре метра пролетел человек и не разбился. Подхожу. Они все сидят возле красного уголка, суда ждут. А судья-то в Рязани застрял.

– Чего ж вы, – говорю, – на трубу лазаете?

– А чего ж делать? Работа ноне в пять часов кончается.

– А культурно-массовые мероприятия, – говорю.

– Это чего? «Козла», что ли, забивать? Итак руки все отколотили.

– Как же это он не разбился? – спрашиваю. – Святой, что ли?

– У нас там, возле трубы, навес, крытый шифером. Над мотором для подкачки тяги. Он и угодил на этот навес. Навес с прокатом. Вдребезги разбился. Витька пробил крышу да угодил на сетку металлическую – каркас над электромотором… И сетку погнул.

– И долго лежал?

– Да ну!.. Сам встал. До больницы дошел. Вроде бы в больнице дня два кровью помочился. А так ничего.

– Где же он сейчас?

– В чайной водку пьет.

Осмотрел я и навес пробитый, и сетку металлическую – как зыбка прогнулась… Пришел в чайную. Там Свиненков как раз сидел, председатель из Провотарова. «Привет!» – «Привет». Сели, взяли бутылку «райкомовской» (это перцовку у нас так называют), разлили. Я ему рассказываю про чудо на трубе, а он мне:

– Вон, – говорит, – он, герой! Витька Бузинов.

Тот ходит и в самом деле героем – свитер на нем в полоску, да еще шарф пестрый поверху. У одного стола выпьет, к другому садится.

– Витя, давай к нам! – позвал его Свиненков.

Он подходит, берет мою стопку – и в рот.

– Привет, – говорит, – Свиненкову!

А мне руку подает, как тот космонавт:

– Виктор Бузинов. Я тоже называюсь:

– Булкин Петр Афанасиевич, из Брёхова.

– О-о! – ахнул он. – Уже туда пошло.

– Витя, – спрашиваю его, – долго ты летел с трубы?

– Долго.

– Успел что-нибудь подумать?

– Успел.

– О чем же ты думал, когда летел?

Он выпил еще и говорит:

– Лечу я с трубы и думаю: вот дьявол! Опять дома будет неприятность…

Как видите, все здесь сводится к чисто домашним неприятностям. Никакой непримиримости тут нет. Ну самое большое – это недоразумение в масштабах колхоза, как было в случае со Свиненковым и шофером из Провотарова. Опять-таки чисто местное противоречие. В самом деле – все встало на свои места: и председатель работает, и его заместитель. И колхозники, то есть общество, не страдает от такого хулиганства. А ежели общество не страдает, то, значит, никакого антагонизма в нем нет. Дурость одна, и больше ничего.

Как меня судить хотели

Погорел я на мелочи – обиделся на меня Семен Мотяков через заведующую райздравотделом Степаниду Пятову.

Женщина она была образованная и потому в любой мороз ходила не в валенках, а в белых ботиках, которые натирала мелом или зубным порошком. Однажды в предвыборную кампанию поехали они по району для встречи с избирателями.

Позвонили нам из района. Мы вышли встречать их всем колхозом. Стали вдоль дороги на краю села, ждем-пождем, а их все нет. Уже стемнелось. Мужики спор завели; одни говорят – депутат едет, а другие – кандидат. А Парамон Дранкин говорит: «Дурачки! Ни то, ни другое… А едет к нам депутат в кандидаты».

Наконец показались… На паре едут, с колокольцами. И песняка наяривают – пьяные. Мы: «Ура! Ура!» – и шапки вверх бросаем. А они галопом мимо нас… Свернули к моему дому. Бегу.

Маруська моя уже печь растопила и возле огня ноги Степаниде растирает. Говорит, с пару зашлись. И ботики ее тут же валяются, как деревянные колодки. Мотяков ходит по горнице босой, депутата нет, а Смирнов, агитатор, на стол облокотился и вроде бы заснул.

– Петька! – говорит мне Мотяков. – Народ собрал?

– Дак вы же сами видели. Мимо проехали.

– Это на случай проезда… А для политической беседы?

– Все пошли в клуб.

– Хорошо. Потормоши нашего агитатора. Веди его к народу…

Я только тронул его за плечо – он встал, как по команде.

– В каком направлении идти? – говорит, а сам за стул держится.

– Может, отложим на утро? – спрашиваю Мотякова.

– Веди! Он человек привычный.

И в самом деле привычный… Пока вел его до клуба, он висел на мне. Но как только увидел трибуну на сцене – сразу воспрянул, оттолкнул меня, сам дошел, обнял ее обеими руками и заговорил, будто с перерыва вернулся:

– Товарищи! Как мы все с вами знаем – наши достижения налицо…

Ну, шире – дале. Рассказал о росте благосостояния народа, о происках международных агентов империализма, и про двенадцать держав, которые шли на нас в гражданскую войну, и про внутреннюю контрреволюцию на колхозном фронте, и про путь к изобилию. Словом, все этапы исторического развития отметил. И заздравием кончил за кого следует. Все честь честью…

Что значит – была верная руководящая линия! Даже ребенок знал, с чего начинать надо и чем кончать. И на каких этапах остановиться… то есть все перечислить по порядку… Вот что главное. А таперика некоторые говорят, что, мол, в любом выступлении главное, якобы есть внутреннее содержание. Но позвольте задать вопрос: что важнее, порядок или внутреннее содержание? Конечно же, порядок, потому что он задается враз и навсегда и спускается он сверху. За ним можно следить, его удобно контролировать. А как ты проконтролируешь внутреннее содержание? Во-первых, его сочиняют все, кому не лень, а во-вторых, оно бывает разное. Поэтому я и говорю: надо иметь что-нибудь одно – либо порядок и дисциплину, либо внутреннее содержание. Но еще неизвестно, куда оно приведет. Вот так.

Таперика возвратились мы домой с агитатором. Я еще Якова Ивановича с собой прихватил – бухгалтера. Пельменей много наделала Маруська, и водки всем хватит. Пей, по случаю народного гуляния.

Приходим ко мне домой – за столом одна Маруська.

– В чем дело? Где остальные?

– Они в горнице, обогреваются…

Я шасть в дверь. Брат родной! Семен Иванович ее приобщает прямо в кровати. Остолбенели мы все на пороге, язык не поворачивается. А Семен Иванович эдак, через плечо:

– Ты что, провокации в собственном доме устраиваешь?

– Пельмени готовы…

– Да подавись ты своими пельменями. Закрой дверь!

Я прикрыл дверь, а в горнице завозились. Ну, будет буря. Мой бухгалтер выпил стакан водки, утерся – и только его видели. Агитатор захрапел на диване, а мы с Маруськой сидим друг перед дружкой, нос к носу, как две кукушки на старинных часах – в пору только закуковать.

Наконец выходят они одетые из горницы. Степанида сняла свои ботики с печки и стала надевать их. Потянет, потянет, да как топнет ногой вроде бы на меня и на Маруську. Мы только вздрагиваем.

– Скажи, чтоб запрягали, – приказал мне Мотяков.

Я кликнул кучера – он в соседней избе расположился. Тот в момент запряг. Входит с ним. Мотяков и не глядит на меня.

– Лошади готовы?

– Так точно, – отвечаю.

Он покосился на Смирнова. Тот храпит в обе ноздри.

– Утром привезешь его на своих лошадях в Свистуново… А насчет горницы не вздумай трепаться. Язык отрежу!

И уехал. Встал наутро мой агитатор и спрашивает:

– Ну, когда мы встречу проведем с народом?

– Дак вы уже, – говорю, – выступили.

– Когда?

– Вчера вечером.

– Да ну? Убей – не помню. И что же я говорил?

– Хорошую речь произнесли. Точь-в-точь как по бумажке.

– А что я, сидел?

– Нет, – говорю, – за трибуну держались.

– Ну, спасибо, Булкин. Хорошо у тебя служба поставлена.

Мне бы, дураку, промолчать, а я обрадовался этой похвале и говорю:

– Вы бы это Семену Ивановичу сказали, а то он остался недоволен. Уехали по служебным надобностям.

– Что ему, водки не хватило?

– Потревожили его ночью… Петухи поют, собаки лают. Деревня!

– Ничего… Я все улажу.

Вот тебе, неделя не прошла – вызывает меня Мотяков. Сидит в кабинете один и руки не подал. Я было на стул присел, возле двери. Он поманил меня пальцем:

– Подойди-ка к столу. Хочу на тебя посмотреть.

Подхожу, смотрю ему на стол; перед ним лежит разнарядка на заготовку леса по колхозам. Он меня распекает, а я ту разнарядку читаю – кому сколько кубов запланировано.

– Я еще понимал бы, – говорит, – ошибся, допустим. Подглядел чужую личную жизнь. Но чтобы агитатора в курс дела вводить! Этого я тебе никогда не прощу.

Отчитывал, отчитывал, потом и говорит:

– Ступай к председателю райисполкома на совещание. А я подумаю насчет твоего поведения. Как с тобой поступить.

Заест он меня таперика, думаю. Иду в райисполком, а самому и в голову ничего не лезет. Какое тут совещание, ежели Семен Мотяков тебя за штаны взял. Кабы по миру не пустил в чем мать родила?

Ну, собрались мы, все председатели. Глядь – и сам Семен Иванович идет, в руках держит тую самую разнарядку. Садится он за стол рядом с председателем райисполкома и говорит:

– Товарищи руководители колхозов! Мы вас пригласили посоветоваться. На совесть вашу, значит… Кто сколько может заготовить и вывезти лесу? Сами понимаете, обстановка требует. Соседи взяли высокие обязательства. Неужели мы отстанем?

Значит, выколачивать высокий процент решили. Вроде бы как добровольно… Перекрыть контрольную цифру, что у них в разнарядке. Надо бы мне промолчать, а я ляпнул не подумавши:

– Дак у вас же есть разнарядка… Там все расписано.

Мотяков аж подпрыгнул:

– Кто тебя уполномочил выступать за райком партии? Ты кто такой? Тебя допустили к священному столу секретаря райкома, а ты бумаги на нем читать?! Не дозрел ты еще до руководителя…

И дали мне строгача. А потом уполномоченные зачастили. Первым нагрянул к нам секретарь по животноводству. Целый лагун медовухи выпил. Красный сделался, глаза выпучил и все приглядывается – за что бы зацепиться. Идет, ноги в стороны расставляет, вроде бы у него промежность распирает. А навстречу по селу конюх наш на жеребце едет, все с галопа осаживает того на рысь… Тут секретарь и зацепился.

– Кто дал право ездить на производителе? – спрашивает меня.

– Это не езда, а проминка.

– Кто же проминку делает галопом?

– Где же ты видишь галоп? Это рысь!

– Не рысь, а галоп!

– Может, иноходь тоже галоп?..

Ну, шире – дале. Заходим в кабинет – он на меня:

– Тебе, – говорит, – не токомо что людей – производителя доверять нельзя. Сдавай дела!

Ну, меня и взорвало – я тоже лагун выпил. Хватаю свою печать, обмочил ее чернилами и шлеп ему в будку:

– На, руководи!..

Щеки у него пухлые и потные. Печать моя смазалась, и потекло ручьями по щекам.

– Ах, так! – он схватил чернильницу – да в меня.

Я ей на лету ладонь подставил – все брызги опять в него. Он хватает телефонную трубку и прокурору:

– Прошу, – говорит, – арестовать Булкина. Он руку поднял на районную инстанцию, на меня то есть.

А тот его и спрашивает: на бюро, мол, разбирали? Нет? Тогда обождем…

И вот вызывают меня на бюро. Я нарочно надел тот самый китель, в котором сражался с секретарем по животноводству, – когда он запустил в меня чернильницей – рукав у меня залило.

– Как же, – говорю, – так выходит? Я его якобы избил чернильницей, а чернила на меня полетели?

– А кто тебе дал право ставить служебную печать на руководящее лицо? – спрашивает Мотяков.

Я было насчет производителя заикнулся, но меня и слушать не хотят. «Тут, – говорит Мотяков, – дело не в жеребце, а в политике… Дать ему строгана!» И записали мне двенадцатый по счету выговор. А про себя они постановили – проверить мою черную кассу и отдать меня под суд. Но кто не имел в тую пору черной кассы?

Накануне этого бюро авария у нас случилась. Дали нам за молоко новый ГАЗ-51. А шофера нет. Тут как раз из армии пришел племянник Сморчкова, счетовода нашего. У меня, говорит, есть права. Вызвали мы его на правление и решили ему дать новую машину. Оказалось, что эти права он где-то спер и подделал. Поехал он на другой день в город и врезался в МАЗ. Звонят мне оттуда – выезжай, забирай свою телегу! Едем с Сашкой на конях в область. Двести километров за сутки покрыли. Являюсь в рембазу. «Выпиши, говорят, наряд». – «Когда машину исправите?» – «Через полгода». – «Брат родной?! А на чем урожай вывозить?» – «Это дело нас не касается…» – «Поедем, Сашка, в Пугасово…»

Взяли мы бочку меду, мешок муки. Ходы знакомые… Заехали сначала в Тиханово, по фляге меду – литров по сорок завезли начальнику милиции Змееву и прокурору Абрамкину. Приняли… Ну, значит, тормоза поставлены. Таперика газуй до поворота – шламбалка открыта.

Заехали мы на пугасовскую автобазу, показали кому надо свое добро… Ну, что ты? За это самое не токмо что машину починить – кишки тебе новые поставят. Через неделю загудела моя машина, только куры разлетаются с дороги.

А мед и муку списали мы по черной кассе, якобы за ремонт. Вот на эту свежую раструску они и побежали, как мыши…

Приезжает ко мне не кто иной, как сам начальник милиции Змеев:

– Петр Афанасиевич, я к тебе на случай выявления хулиганства. Братья Хамовы с Дранкиными подрались.

– Чего их выявлять? Забирай и тех и других. Все они виноватые.

– Так-то оно так, но мы все ж таки власть. Нельзя забирать огульно. Надо выявлять по очереди.

– Ну, выявляйте.

Поселился он у меня. Пьет, ест, на улицу глаз не кажет. А мне не жалко. Живи! Чего у меня не хватало? Одних баранов было двадцать штук, да две свиньи. Пей, Змеев, ешь! И я вроде бы ничего не замечаю. А он нет-нет да и сходит в бухгалтерию. Выбрал там документы насчет меда и муки и уехал. А на прощание сказал Якову Ивановичу: «Смотри у меня, Булкину ни слова. Не то вместе с ним загремишь».

Но Яков Иванович напился у меня и все рассказал. «Подлец я, говорит, иуда-предатель. И хуже того – сотрудник. Привлек он меня на свою сторону. Хочешь – мне сейчас плюй в рожу, хочешь погоди. Но все равно я тебя уважаю…» Признается он, а сам плачет. Перепили мы.

На другой день поехал я в район. Захожу в магазин – Змеев как раз там:

– Здорово! Ты где остановился?

– У приятеля.

– Нет уж, давай ко мне. Располагайся, как дома.

– Это где? – спрашиваю. – В камере, что ли?

Он и остолбенел.

– Спасибо, – говорю, – Змеев, что не побрезговал моей хлеб-солью. – И пошел прочь.

А он мне вслед:

– Ты вот как заговорил… Ну, погоди, ты у меня запоешь по-другому.

Не успел я до своих дойти, как догоняет меня наш милиционер Тузиков:

– Петр Афанасиевич, срочно в кабинет Змеева.

Прихожу. Он с улыбочкой приглашает к столу, на «вы», якобы незнакомого. Сажусь.

– Прокурор приказал арестовать вас насчет кражи и следствия.

– Вам, – говорю, – виднее. Вы – люди при исполнении обязанностей.

– Напишите, товарищ Булкин, объяснение. Куда вы бочку меда дели?

Я написал – сто двадцать литров на ремонт ушло, сорок литров начальник милиции взял, тов. Змеев, а сорок литров прокурор Абрамкин. И подаю ему тоже с улыбочкой; обращаюсь на «вы», якобы незнакомы.

– Здесь, товарищ начальник, все расписано.

Он прочел и ногтем свою фамилию подчеркнул:

– А это зачем? Сними мою фамилию. Я же к тебе по душевной откровенности, вроде бы предупреждаю тебя.

– Спасибо за вашу заботу, а вычеркнуть не могу.

– Это еще доказать надо. Я у вас не брал.

– Точно, – говорю. – Я вам лично не давал. Брала ваша жена от моего кучера. Мы порядок тоже знаем.

– Шельма! А ежели я тебя посажу?

– На то вы и состоите при исполнении обязанностей.

Так он меня обнюхивал, обнюхивал, а взять боялся. Но тут случилась история – на место Мотякова прислали нового секретаря Демина. А я попал под кампанию: кто из председателей не окончил ЦПШ, ШКМ или хотя бы ШКШ – увольнялись. Новый секретарь Демин привез в Брёхово нового председателя Петю Долгого. А мое увольнение пошло в зачет – растраченный мед покрыло.

Сноска: читателям, которые не знают, что такое ЦПШ, ШКМ, ШКШ, объясню: ЦПШ – есть сокращенно церковно-приходская школа; ШКМ – школа крестьянской молодежи, а ШКШ значит школа кройки и шитья.

Петя долгий

Я все логически себе воображаю: почему Петя Долгий поднял колхоз? На этот вопрос ответил мой брат Леванид. Дурак, говорит, тот коммунист, кто хочет построить коммунизм своими собственными руками. Надо строить его сообща, в том числе и руками врагов. И вот я логически себе воображаю: у нас есть руководители, которые не токмо что врагов не приобщают к строительству светлого будущего, но даже мужикам не доверяют. Да что мужикам! Отцу родному не доверит.

Помню, на другой день, как меня сняли, Петя Долгий сказал:

– Петр Афанасиевич, может, ты за ферму возьмешься?

– Пустое дело, – говорю. – Там никто не работает.

– А ты попроси.

– Да я уж просил.

– Кого?

– Всех.

– Ну с кем вы говорили персонально? К кому ходили?

– Да по совести сказать, ни к кому. Я ведь их и так, паразитов, знаю – не пойдут.

– Вам, товарищ Булкин, надо идти не по руководящей линии, а по командной. Переходите в сельсовет, пока не поздно. Не то еще посадят.

И верно. Тут как раз ходили слухи, будто на меня снова материал написали. И ведь помог же мне устроиться председателем сельсовета. А иной пустил бы меня по линии врага народа.

Я прошу не путать врага обыкновенного с врагом народа. Враг обыкновенный временно недопонимает наших преимуществ, вроде бы заблуждается. Его надо перевоспитывать и привлекать к работе.

Враг же народа все понимает. Находится он в нашей среде и вредит от своего бессилия. Его надо изобличать, изолировать от общества и привлекать к суровой ответственности, то есть репрессировать в тюрьму.

Таперика опишу вам Петю Долгого. Человек он еще молодой, но женатый, детей имеет. А на должность заступил совсем юнцом – и тридцати годов не было. Но росту здоровенного, через иную лошадь перешагнет. Кулаки что кувалды. А с лица смирен, белобрысенький, вроде бы подслеповатый – все прищуркой смотрит.

Приехал к нам с одним чемоданом, как тот студент – в белом костюме и в босоножках. Поселил я его к старухе Бухрячихе. Спрашиваю ее через недельку:

– Ну, как, баб Васюта, не пьет новый председатель-то?

– Не пьет, кормилец, не пьет. Я уж ему и лагушок ставила, и самогоночки… В рот не взял. Только вот ходит в подштанниках. И ботинки на нем с боков худые – на одних ремешках держатся. А намедни спрашивает: «Бабушка, трусов у вас в магазине не продают?» – «Нет, говорю, до такой срамоты еще не доходили». – «Как же мне быть? Белья-то я не взял с собой». А я ему вроде бы со смехом: «У меня есть Ванюшкины кальсоны. На». И он принял… Надел, а они ему по колено. Долгий, как столб телеграфный.

С той поры и прозвали его Петей Долгим. И пошло гулять по селу:

– Вот так председатель! В Ванюшкиных кальсонах ходит.

– Поизносился, бедный, в дороге-то.

– Зато у нас оперится. Должность прибыльная.

– Мужики, не верьте ему. Он хитрит. Деньги у него есть. Он вроде бы из этих тридцатитысячников. Ведь как-никак, а тридцать тысяч ему сунули для чего-то.

– Известно для чего… завлекать нас начнет на работу этими тысячами.

И вот он первым делом объявил:

– С нового года станем платить не трудоднями, а деньгами. А ему Корней Иванович Назаркин:

– У бога новых годов много…

А Петя Долгий свое:

– С января колхозники переходят на зарплату. Каждый месяц аванс будете получать.

Собрание проводили в школе; народу привалило полным-полно – и в классе, и в коридоре, и на крыльце.

– А если дохода не будет, чем заплатите? – спросил Парамон.

– Свиноферму продадим – а заплатим, – ответил Петя Долгий. – Буря пшеницу положит, вода кукурузу зальет, но ваша зарплата будут стоять… как у рабочего класса.

– А как быть с минимом? – спросили его.

– А миним, – говорит, – отменяется.

Тут ему окончательно не поверили. Посмеиваются мужики. У нас ведь как было с трудоднями? Установлен миним в сто тридцать пять трудодней. Ты его отработал – и делай что хочешь. Можно, к примеру, на лесозаготовки идти или кирпич бить в Тиханово. Но ежели у тебя минима нет, ты вроде бы в зависимости: во-первых, никуда на заработки не пустят; во-вторых, могут обложить двойным налогом в размере одна тысяча семьсот рублей, как единоличника. Раньше брали налог с коровы, с овцы, даже с козы шерсть брали. Хоть и нет на козе шерсти, но отдай. Где хошь бери. Чего посеял, с каждой сотки – опять налог. А ежели минима нет – все в двойном размере. Вот мужики и смеются: «Как же так? Ежели ты отменишь миним, все на сторону уйдут».

А ежели он платить станет и в самом деле? Но чем? Денег на текущем счете ни копейки – одни долги. А что и появляется, все идет в погашение или в неделимый фонд, государству то есть.

– Я вам вот что скажу, мужики, – подмигивал Корней Иванович, – те тридцать тысяч, что ему дали в городе, он пустит в оборот. Половину из них он, поди, уж проездил да проел. А половину нам отдаст. Кто его проверит? Потом сядет да уедет. А у нас коров поведут. Нет, денег этих брать нельзя.

Упорный был старик этот, Корней Иванович. Когда в январе и в самом деле платить стали на трудодни, он сперва послал в правление внука своего, Максимку:

– Сходи-ка, сходи… Да посмотри, чем платят. Може, облигациями?

Но вопрос с закорюкой в том, как Петя Долгий изловчился? Откровенно сказать вам – ни за что не поверите.

А дело было так. На нашей лесопилке заготовлены были доски на новый свинарник. Вот эти доски он и пустил в оборот. Вызвал пильщиков и говорит:

– Распилите мне все эти доски на штакетник.

Ваша команда – наше исполнение… Распилили. Вот тебе, он по радио объявление делает.

– Кому нужен штакетник, приходите в контору, покупайте за наличный расчет.

И народ валом повалил в правление. Огороды, пожалуй, с единоличной поры не огораживались, потому что равнение держали на общественный сектор. Пока мы темпы давали, бабы поразвели коз: рога и копыта есть, а молока нет. Скотина эта нахальная и очень зловредная насчет огородов. Собака в дыру не проскочит, а эта пролезет. Дуры бабы! Не учли такого оборота. Сами же потом плакались.

Вот бабы и слетелись в правление за штакетником, как куры на просо. И такой гвалт устроили – прямо друг на дружку лезут, давятся. Боялись, что всем не хватит. Тут к ним вышел Петя Долгий и говорит:

– Успокойтесь, дорогие хозяюшки! Штакетнику всем хватит. А ежели вы хотите иметь новые заборы, записывайтесь в очередь у Якова Ивановича. Мы создадим бригаду строителей и все ваши огороды по шнурочку огородим. Деньги вносить сразу, по пятерке за погонный метр.

Бригаду такую создать – плевое дело. Кто не охоч до своих же огородов?

Петя Долгий сам разбивку сделал; не успел как следует проверить, – глядь – приезжает «газик». Уполномоченный из райкома!

– Хорош председатель! – кричит из кабинки. – Предвыборная кампания, а он огороды городить. Наглядной агитацией заниматься надо.

А Петя Долгий ему:

– Вот я и занимаюсь наглядной агитацией.

– Нет! Это мы тебе покажем наглядную агитацию… на бюро!

– Это когда еще будет, а я вам сейчас покажу.

Петя Долгий пошел к машине и указал своей пятерней на околицу:

– Вон, видишь дорогу! Ну и катись, пока не поздно.

– Я приехал на помощь! – кричит уполномоченный.

– Тогда вылезай из машины, бери молоток, гвозди и прибивай штакетник.

– Вы что, издеваться? Ладно!..

Нашего уполномоченного только и видели.

– Ну, Петр Ермолаевич, – говорят ему мужики, – за этот самый забор они вас и упрячут.

– Вот и давайте поскорее огородимся. Навались, пока видно, чтоб другим было завидно! – посмеивается Петя Долгий.

И огородился! А к концу месяца колхозники деньги внесли за ограду. Он этими деньгами с ними же расплатился.

– Что это выходит, мужики? – говорит Корней Иванович. – Он нашим салом нам же по сусалам.

И скажи ты на милость! Пошли в феврале колхозники на работу… Интерес появился. А более все оттого, что хотелось знать – как же он вывернется вдругорядь. Подошел конец месяца, он вызывает бухгалтера:

– Яков Иванович, сколько у нас дохода поступило за молоко и мясо?

– Тысяч сто тридцать.

– Поезжайте в банк и все их снимите.

– Как – все? Для чего?

– Зарплату будем выдавать колхозникам…

– Все деньги на зарплату? А неделимый фонд?

– Осенью у нас денег будет много, тогда и в неделимый фонд отчислим. А пока он может подождать.

– Хорошо… Но надо бы согласовать.

– Соберем собрание и согласуем…

– Да нет! Надо с районом.

– Яков Иванович, мы сами хозяева.

– Слушаюсь…

И на этот раз вышло. Но когда весной Петя Долгий до свинофермы добрался, тут уж приехал Семен Иванович Мотяков. Актив собрали, и сцепились они с Петей Долгим.

– Авторитет себе дешевый зарабатываешь! – кричал Мотяков. – Подачки бросил колхозникам… Как же, зарплату выдал! Все это идет от теоретической беспечности.

А Петя Долгий с улыбкой:

– Правильно! И Маркс был беспечный человек. Он еще сказал: «Если производителю не дать всего необходимого для жизни, он все равно добудет это иными путями».

Мотяков только головой мотнул и продолжал свое:

– Нам ли заигрывать с колхозниками? Зарплатой трясти перед носом? Период агитации за колхозы давно окончен. Работать надо, враз и навсегда!

– Вот мы и работаем, – отвечает Петя Долгий.

– Нет, вы развалом занимаетесь! Свиноферму распродаете.

– Зато укрепляем молочную ферму. У меня луга заливные, а вы мне свиней суете. Зачем?

– Затем, что они в плане. А план есть государственное задание, – напирал Мотяков.

– План составляете вы, а вы еще не государство.

– Зато я смогу запретить вашу антигосударственную практику! – Мотяков выпил стакан воды, взял свой портфель и уехал.

Думали, на этот раз снимут нашего Петю Долгого. Но тут посевная приспичила, народ на работу валит – колхоз передом идет… Как тут снимать председателя! Ладно, строгача ему дали. Авось, мол, одумается.

А он опять за свое. «Хлебороб, говорит, у хлеба живет. Так пусть он о хлебе не думает. Дадим ему хлеба вволю!»

И вот решили на правлении: ежели ты имеешь двадцать три выхода в месяц, то кроме заработанных денег дадут тебе по пуду хлеба на едока по государственной цене, то есть почти даром. А ежели ты вдова, то хлеб на всех твоих едоков идет бесплатно. Куда с добром! Повеселел народ. Прямо не работа пошла, а песня с пляской. Сочинять стали: музыка Глуховой, слова Хамова, так и далее.

Но не успел еще урожай созреть, нам – бац! Из района новое задание – сдать три плана. Брат родной! Восемнадцать тысяч центнеров! Мы подсчитали: выходит тютелька в тютельку – сколько уберем, столько и сдадим. Под метелочку. Петя Долгий уперся: половину, говорит, сдам, а остальное колхозникам и на семена. Тут я должен сказать, он проявил политическую безграмотность. Настоящий коммунист как должен поступать? Ты за колхозников переживай, а государству все отдай сполна, что потребуют. И правильно ему Мотяков сказал: «Ты колхозников ставишь на первое место, а государство на второе. Отстраним!»

Приехали в колхоз трое, во главе с Мотяковым:

– Собери массу! Говорить будем.

Ладно, собрались на собрание…

– Товарищи! – выступает Мотяков. – Вы знаете, что все мы переживаем очередную трудность… Засуху и недород.

– Она, засуха-то, больно чудная, – говорят мужики. – Вон через дорогу, в Прудках, засушило, а у нас нет. Вроде бы одна небесная канцелярия над нами.

– Небо одно, да молитвы другие, – крикнули с места, и все засмеялись.

– Товарищи, не будем ссылаться на объективные трудности. У вас уродилось лучше, вы и должны пример показать. Откликнемся на призыв партии – сдадим нашему государству двадцать тысяч центнеров!

А кто-то из зала:

– Зачем двадцать тысяч? Давайте сдадим тридцать! Вот это по-нашему.

– Правильно! – Мотяков аж руками потер. – Не то некоторые маловеры и скептики отказываются, – он покосился на Петю Долгого. – Ничего, трудовой народ поставит их на место, враз и навсегда.

А Петя Долгий как бы ни в чем не бывало подымается и говорит:

– Ну что ж, товарищи колхозники, давайте считать – что у нас уродилось.

Считали хором – все поля наперечет знали, а Мотяков записывал. Считали, считали, – и двадцати тысяч не набрали.

– Извините, – говорят Мотякову, – чего не можем, того не можем. Сами вы считали.

– Вы что? Посмешище из меня делать! – рявкнул Мотяков. – Не советую.

Вышел с собрания, не попрощавшись. А на другой день вызвали на бюро Петю Долгого. И навалились на него сообща:

– Что?! Народ настраивать? Да это ж саботаж! Проси прощения! На колени!

А Петя Долгий:

– На колени перед вами становятся те, которые работать не умеют, да еще бездипломники. А я академию окончил. Для меня работа всегда найдется.

Резолюцию вынесли – снять! Но будто бы первый секретарь Демин заступился: «Без колхозного собрания не имеем права». У нас, говорит, эта самая – демократия.

Ладно… Демократия демократией, но все ж таки привезли с собой на колхозное собрание и прокурора, и начальника милиции. И даже милиционер Тузиков приехал. Правда, в зал его не пустили – он у входа стоял.

Мотяков сел в президиум. По правую руку посадил с собой начальника милиции Змеева, по левую – прокурора Абрамкина.

– Ну, кто говорить будет?

Тут ему устроили нашу брёховскую канитель. Как-то я уже писал, – народ у нас дружный. Ежели сопрут чего – убей – не допытаешься… Мотяков, значит, требует обсуждать Петю Долгого, а конюх наш Матвей Глухов встал и говорит:

– Я вот насчет сбруи хочу сказать. Что ж это получается? Потник весь изопрел, а за тобой его числят как новый. Он не токмо что в упряжку, на подшивку валенок и то не годится.

Мотяков горячится:

– Вы мне бросьте эти прелые потники, враз и навсегда! О руководстве говорить надо.

– Дак и я про то же самое. Ведь сколько наш председатель одних прелых потников списал! А таперика возьмем старые хомуты. У иного не токмо что обшивка, клещи раскололись… А мы председателя менять…

Ну, шире – дале. Такую чепуху все понесли, будто сговорились. До полночи мололи. Абрамкин и Змеев не выдержали, шепчут Мотякову: «Ставь на голосование, не то мы все с голоду подохнем».

Я тоже в президиуме сидел. А чего тут голосовать? Итак ясно – все за Петю Долгого. И соперника не было – я наотрез отказался. Легко было после Фильки Самоченкова идти. А после Пети Долгого, ну-ка сунься! Опозорят… Ворота дегтем вымажут, не то по пьянке котел на голову наденут. Народ у нас отчаянный. Так Мотяков и уехал ни с чем.

А осенью колхоз наш в передовики вышел, – больше всех зерна сдал. И убрался раньше всех. Тут уж Петя Долгий силу взял, круто пошел вверх. Оно, может быть, и его осадили бы, когда кукурузу толкали да луга распахивали. Но почему-то район закрыли; Мотякова пустили по речным кадрам, а нас в Пугасово отдали.

И оказались мы на отшибе. Кому на счастье, а кому и в горе. Колхоз наш таперика круглый миллионер. Хотя, по совести сказать, во многом и не по правилу хозяйство ведется. Но у председателя авторитет, он две машины легковых имеет и в депутаты вышел. Ему просто не укажешь…

А меня лишили последней руководящей должности с окладом. Укрупнили сельсовет, прислали нового председателя из города. Окончательно перестали ценить у нас местные кадры. Варяги в моду вошли.

На этом исторический эпизод моих писаний оканчивается. Колхоз встал на ноги. Для него всякая история кончилась. Потому как история есть борьба. Она перешла в другую область. История таперика вся кроется в идеологической борьбе на литературном фронте. Все это нам надо хорошенько уяснить и проявлять бдительность.

О том, как надо навести окончательный порядок

Хоть я и написал в самом начале, что жить мы стали хорошо, даже лучше, чем при коммунизме, а все ж таки порядок окончательный наводить надо. И наводить его надо как во внутреннем плане, так и в международном.

Мы не должны забывать, что все человеческое общество делится на классы, то есть на сторонников и на противников труда. Классы-сторонники осознают жестокую необходимость труда, а классы-противники предпочитают свалить эту жестокую необходимость на плечи своих же собственных соседей. И вот в связи с таким разделением общества на классы мы видим очередное противоречие природы; таперика каждый человек любит свободу в своих личных действиях, то есть независимость, самостоятельность, так и далее. С точки зрения отдельного человека свобода действий может быть даже идеалом. А ежели взглянуть на этот идеал с общественной точки зрения, то мы увидим в нем величайшее зло. Ибо верно подмечено – и вор любит свободу. Ну, дай ты свободу каждому. И что же получится? Во-первых, разбегутся; во-вторых, уедут туда, где лучше жить… Более того, несознательные элементы даже за границу подадутся. А кто же тогда будет работать на полях? Вот и выходит – сила человечества состоит в единстве всех действий, а независимость отдельных членов общества, их свобода действий ведет к анархии. Поэтому мы должны крепить единство наших рядов и строить светлое будущее не только теоретически, но и практически. Давайте же подойдем к этому делу организованно: выделим такое местечко и начнем строить город будущего строго по науке. Вот и подсчитаем на этом примере – во что обойдется нам всеобщее строительство. И начнем привлекать народ. Законно!

После постройки этого города мы могли бы показать воочию, как выглядит человек будущего. Стали бы возить туда все иностранные делегации, чтобы и они наконец поняли преимущества нашего строя. Я со своей стороны предлагаю построить такой город на нашем Брёховском бугре. Очень красивое место, и видно далеко.

Такой город будет вроде бы маяком, по которому можно выверять линию главного направления. А то что у нас порой получается?

Чем лучше мы живем, тем все более отклоняемся. Возьмем хотя бы такой факт: все колхозы ждут очереди на дефицитные стройматериалы: на шифер, на цемент, на железо, на машины, так и далее. А наш председатель Петя Долгий, пользуясь своим авторитетом и связями, достал все это на стороне. Он построил вне очереди механизированную ферму на шестьсот голов, дождевальные установки провел на тысяче га. Да мало того, он проложил у себя в колхозе асфальтированную дорогу.

Давайте разберемся с государственной точки зрения – хорошо это или плохо? Дороги с твердым покрытием должны прокладываться в первую очередь там, где больше ездят; сначала – дороги областного значения, потом районного и в последнюю очередь местного. А Петя Долгий нашел шибаев-грузин, которые продали ему битум, и все сделал наоборот. Вот вам пример мещанского, местнического, националистического подхода к строительству светлого будущего.

Жить для того, чтобы навести окончательный порядок на земле, то есть превратить этот ад в земной рай для сторонников труда – вот цель моей жизни.

Но на нашем пути стоят всякие дельцы, националисты, маловеры и скептики, то есть ревизионисты, которые пытаются выделить свое «я» из нашего общего «мы». С ними мы должны решительно бороться на два фронта, ибо они не только наши враги, но и враги своего народа, стало быть, враги и для самих себя.

1968

Полтора квадратных метра

Повесть-шутка в четырнадцати частях с эпилогом и сновидением

1

Павел Семенович Полубояринов, зубной техник и член домкома, проснувшись поутру, не смог выйти из своей квартиры: под их дверью спал пьяный сосед Чиженок. А дверь открывалась в коридор.

– Марья, Марья! – позвал Павел Семенович.

– Чего тебе? – Мария Ивановна откликнулась не сразу; по хриплому еще спросонья голосу, по недовольному тону и встречному вопросу Павел Семенович понял, что звать ее не надо было – обругает.

– Так я, – смиренно ответит Павел Семенович.

– Таком не отделаешься. Разбудил – отвечай!

– Чиженок опять под нашей дверью спит.

– Черт с ним. Проспится да встанет.

– Дак я, это самое… Горшок на дворе позабыл. А приспичило – мочи нет.

– Сходи в окно.

– Развиднело же! Ты что, ай не видишь!

На койке жалобно застонали пружины, потом отозвался Марьин голос:

– Ох ты господи! И в самом деле вставать пора.

Она свесила с кровати толстые, в синих бугристых венах ноги, развела в стороны мощные, борцовские руки и так зычно зевнула, что Павел Семенович вздрогнул.

Он стоял возле двери в одних трусах, мелко перебирая сухими жилистыми ногами. Одна нога была у него перебита в голени, вся исполосована застарело красными рубцами и заметно короче другой.

– Ну, чего ты камаринскую танцуешь? – сказала недовольно Мария Ивановна. – Толкни дверь!

– Пробовал… Он головой ее припер.

Мария Ивановна подошла к двери.

– А ну-ка!

Она с ходу двинула плечом дверь – в коридоре звонко бухнуло, словно там кто-то стукнул мутовкой в пустую деревянную чашку. Потом раздалось рычание, которое перешло в затяжной мат. Наконец оттуда спросили:

– Кого надо?

– Прочь от двери, пьяница! – крикнула Мария Ивановна.

В ответ донеслось протяжное пение, похожее скорее на мычание подавившейся коровы:

Мы плевать на тех хотели,

Кто нас пьяницей назвал:

На свои мы деньги пили,

Нам никто их не давал…

– Ну и дурак, – сказала Мария Ивановна.

– А вы катитесь все к эдакой матери!..

– А вот мы вызовем милицию. Тогда запоешь другим голосом.

– Плевать мне на милицию. Я лежу на своей территории.

– Дак нам выйти надо, – жалобно сказал Павел Семенович.

– Хочешь выйти – открывай дверь к себе. А ко мне не смей… Расшибу!

– Володя, она же в одну сторону открывается, дверь-то. В коридор… Ты бы встал, – мягко упрашивал Чиженка Павел Семенович, высовывая нос в притвор.

– Я те встану…

– Дак выйти надо.

– А мне плевать. Раньше надо было думать. – И опять заревел: В ос-тррра-а-ввах охотник целый день гуля-а-а-ает. Если неудача, сам себя руга-а-а-ет…

– Ну, что теперь делать? – жалобно вопрошал Павел Семенович, обернувшись к Марии Ивановне.

– У тебя всегда так: приспичит – что делать? Давно бы надо дверь перенести дальше в коридор да растворять ее в квартиру… чтоб ни от кого не зависеть. Долго ли до греха? А вдруг пожар? Что ж, мы с тобой и будем в окна нырять?

– Куда ж деваться?

– Вот, вот… Начни еще утешать меня.

– Дак выхода нет.

– И это не выход. Ну, что ты вытащишь в окно? Ответь! Да и ноги переломаешь. Вон оно на какой высоте… Прямо не дом, а скворечня.

Мария Ивановна растворила окно и посмотрела вниз, как будто и в самом деле хотела выпрыгнуть. До земли было далеко. Сначала стена рубленая – шесть венцов. И куда столько клали? Четырех венцов вполне хватило бы. А там еще фундамент не меньше метра. Вот и ныряй туда. Оступишься – дров наломаешь…

– Дурак был этот хозяин, чистый дурак. Провизор, одним словом.

Эдакой фразой обычно заканчивалась всякая размолвка, вызванная неудобством квартиры. Дом, в котором жили Полубояриновы, в стародавние годы принадлежал какому-то провизору. Никто толком не знал, чем занимался этот провизор, но все понимали, что слово это нехорошее, ругательское, сродни «эксплуататору». В одно время это прозвище прилепилось к самому Павлу Семеновичу за его ученость и некоторую заносчивость. И каково же было удивление, когда доктор Долбежов, самый старый в их поликлинике, пояснил Павлу Семеновичу, что провизор есть аптекарь. А в прежние годы жить по-провизорски считалось – подлаживаться при известной бедности под хороший тон. Ну, вроде бы со свиным рылом лезть в калашный ряд. Однако же ничего обидного в этом Павел Семенович не видел, на прозвище свое никак не отзывался, и оно вскоре отлетело само по себе, как шелуха с присохшей болячки.

Старый провизорский дом когда-то был разделен на четыре части и заселен новыми жильцами, отчего и появилось известное не удобство. Во-первых, новые перегородки пропускали шум на чужую жилую площадь. Во-вторых, общий коридор мешал. Куда бы ты ни шел, а его не минуешь. Он был узкий, длинный да еще с загогулиной в виде глаголя. В нем обязательно на что-нибудь наткнешься – либо головой стукнешься о корыто, либо кошке хвост отдавишь, а то и помойное ведро сшибешь. А в последнее время самый тупик «глаголя» – двухметровый отросток, который вел в квартиру к Полубояриновым, – самовольно захватил сосед Чиженок. По ночам, когда он возвращался выпивши, Зинка не открывала ему дверь. «Ступай туда, где пил». – «Врешь, баба! На работу пойдешь – откроешь. Уж я на тебе отосплюсь… Расшибу!»

Чиженок ложился щекой на кепку и засыпал как убитый, загородив собой проход сразу в две квартиры. На счастье, у Зинки дверь открывалась в комнату. Она спокойно перешагивала спящего мужа и уходила на работу. А у Полубояриновых дверь открывалась в коридор…

Они бы рады повернуть ее, чтобы открывать в комнату, но притолока мешала – дымоход от соседней печки, значит, чтобы открывать дверь внутрь, надо отнести ее метра на полтора по коридору, то есть захватить полтора метра общей территории. А на это нужно было решение горсовета.

– Павло! Садись сейчас же, пиши заявление насчет двери, – сказала Мария Ивановна. – Ну-ка да Миша с Бертой приедут? Срамота! В уборную не выскочишь. А ведь Берта как-никак бывшая гражданка ГДР. Так и напиши в заявлении: здесь, мол, пахнет иностранным осложнением.

– Не знаю, как насчет иностранного осложнения, а у меня оно вот-вот появится, – отозвался Павел Семенович, перебегая от двери к окну.

– Чего ж ты тянешь? – уже с опаской глядя на пол, сказала Мария Ивановна. – В окно!

– Господи благослови! – Павел Семенович, втягивая воздух, как бы всхлипывая, стал вылезать в окно.

2

Сноха Берта – хороший козырь, но пойти с него надо умеючи. В такой игре один раз продешевишь – и все карты биты. Жди нового захода. Когда он еще подвернется.

Правда, в последнее время Чиженок ночевал в коридоре часто и матерился на весь дом. Но кто поручится, что его опять не посадят? Каждый год по осени он шел в тюрьму за «мелкое воровство». А по весне возвращался в Рожнов. «Мне, – говорит, – осенью скучно. Тянет меня в теплые страны. Оттого и ворую».

И в самом деле, посадят его – прощай переноска двери. Надо поторапливаться: осень уже на дворе. Так думал Павел Семенович, идя к домоуправу Фунтиковой.

Екатерина Тимофеевна встретила его приветливо; за свою долгую службу она хорошо усвоила главную заповедь просветителя – культура обхождения есть первый признак руководящего работника. И внешность свою она держала в порядке: красила в льняной цвет седеющие волосы, взбивала их коком на лбу, а на затылке стригла. Отчего в свои пятьдесят пять лет выглядела еще молодо.

– Вам, Екатерина Тимофеевна, только бы на портретах сниматься, – говорил ей плотник Судаков. – Весь постанов у вас представительный: и глаз бойкий и лицо круглое.

Бывало время, снималась и на портретах… в свою бытность председательницей колхоза. На всю область гремела. Смелая была… Любые обязательства брала с ходу, как хорошая скаковая лошадь берет барьеры. В районе появилась знаменитая шеренга сестер-председательниц. Колхоз Фунтиковой гремел. Бойкие глаза Катьки, как звали ее в те поры, вызывающе глядели с настенных плакатов и обязательств: «Ну, чего задумался? – спрашивали они. – Крой за нами! Не пропадешь».

В областной газете ее упоминали рядом с самим товарищем Овсовым, председателем Рожновского райисполкома. Бритоголовый, могучего сложения, диагоналевая гимнастерка, ремень командирский поперек живота. Есть на что поглядеть. А как он любил порядок и обхождение! Собирается, бывало, бюро – пожарник в медной каске в дверях стоит. Ждут… Появится Овсов в коридоре – пожарник как рявкнет:

– Внимание! Товарищ Овсов идет…

Все встанут, так и замрут.

– Вольно, товарищи! Садитесь. Вставать вовсе не обязательно. Мы же не в армии, – говаривал Овсов, улыбаясь.

И красоту ценил… Когда в колхозе Фунтиковой обнаружился волюнтаризм, то есть всех телочек порезали на мясозаготовки, Овсов перевел ее на культурный сектор. «Мы, – говорит, – ценим кадры по обхождению. Тут наша Катерина всем взяла – один ее вид вызывает культурное поведение».

Овсов же и погубил Фунтикову. Однажды через область проезжало на южное море высокое лицо. На границе области к нему в вагон сели секретарь обкома по заготовкам с председателем облисполкома. По дороге до Рожнова они выпросили у того лица две автоколонны из Москвы на уборочную. Вышли из вагона в Рожнове довольные. Овсов принял их по-братски. Пир закатил в совхозном саду. Фунтикову выделил им для сопровождения. Говорят, что в автомобиле она села прямо на колени к самому председателю. Куда они уехали, неизвестно. Только наутро председатель позвонил в райком и спросил: «Ничего я не поломал по пьянке?» – «Все, – говорят, – в порядке». – «Тогда вот что… Поблагодарите Фунтикову». Ну, Овсов взял да и вынес ей в приказе благодарность за «культурное обслуживание». Ее и подняли на смех. Медаль, говорят, ей надо за бытовые услуги. Было там обслуживание или нет, никто не знает. Но когда сняли Овсова за «перегиб в области животноводства», припомнили и Фунтиковой это «культурное обслуживание» – понизили ее до управдома.

Павел Семенович знавал и раньше Фунтикову: еще в бытность свою председательницей она попросила Павла Семеновича убрать ей щербину в передних зубах, из-за которой она слегка шепелявила. Павел Семенович надел ей коронку из червонного золота на здоровый зуб. За что Екатерина Тимофеевна привезла ему флягу гречишного меда пуда на три. И теперь, входя в ее кабинет, Павел Семенович пытался определить, помнит она о содеянном добре или нет?

Екатерина Тимофеевна сама вышла из-за стола, подала руку лодочкой, хоть целуй. Улыбка во весь рот, так что золотой зуб виден… И Павел Семенович решил – помнит.

– Зачем пожаловали, дорогой и уважаемый Павел Семенович? Садитесь, садитесь! – Она пристукнула своей ручкой о подлокотник дивана.

Павел Семенович тоже улыбался вовсю, а сам думал: издаля начать или с ходу пускать Берту? Уж больно она ласковая, эдак с улыбкой погладит по плечу и в два счета откажет.

– Как поживаем? На что жалуемся? – распевала из-за своего стола Екатерина Тимофеевна.

– В нашем деле спокойствие прежде всего, – начал издаля Павел Семенович. – Сами понимаете, работа моя кропотливая. Зубы – детали мелкие.

– Ну, как же, Павел Семенович! Не то важно, какая деталь, а важно, где она находится. Зубы у всех на виду, их не спрячешь. Их в порядке держать надо. Оттого и работа ваша почетная.

– Так-то оно так, – смиренно согласился Павел Семенович. – Но ответьте мне чистосердечно: можно в моем рабочем положении нервничать?

– Нельзя, Павел Семенович, категорически вам говорю.

– А я покой потерял за последние дни.

– Что за беда случилась?

– Вы знаете нашего соседа Чиженка?

– Ну?!

– Он почти каждую ночь в пьяном виде ложится под нашими дверями. И не только что на работу, в уборную, простите за выражение, выйти не можем. Дверь-то у нас открывается в коридор!

– Так мы его оштрафуем.

– Не поможет. Он пьет на чужие деньги.

– Ну, вызовем на товарищеский суд.

– А!.. Его товарищи в тюрьме сидят. Что ему этот суд?

– Что же вы предлагаете?

– Я прошу дверь нам переставить так, чтобы она открывалась внутрь квартиры. Тогда мы будем просто перешагивать через него. И вся недолга.

– Так это пожалуйста.

– Вот и спасибо. Значит, чтобы дверь открывалась внутрь, надо перенести ее по коридору метра на полтора.

– Как то есть перенести? Прихватить полтора метра общей территории?

– Иначе ее не откроешь внутрь – притолока мешает, дымоход от соседки слева.

– Павел Семенович, вы же человек образованный и культурный. – Екатерина Тимофеевна как бы пристукнула ручкой по столу, что выражало обычно ее крайнюю досаду. – Захватить общую площадь без согласия жильцов – это значит нарушить закон.

– Я не против закона. Но сами подумайте – вы тоже человек с образованием и культуру знаете… Ответьте на такой вопрос: что будет, если ко мне в гости приедет сноха Берта? Ведь она как-никак бывшая гражданка ГДР! А ей нельзя будет выйти по утрам из дома, извиняюсь, по нужде. Эдак мы с вами попадем в международное положение.

– Международного положения, конечно, допускать нельзя, – задумалась Екатерина Тимофеевна. – Иначе скажут, у нас все взаимно обусловано.

– Вот именно… Взаимно обусловано! – радостно подхватил Павел Семенович. – Как же, мол, они живут в своем Рожнове, если у них все взаимно обусловано?

– Чему вы удивляетесь, Павел Семенович! – горестно покачала головой Фунтикова. – Или мало на нас клевещут иностранные корреспонденты?

– Ну все ж таки в круговой поруке нас еще не обвиняли.

– Э-э, была бы шея, а ярлык повесят. Ладно уж… Поскольку положение у вас исключительное, я сама поговорю на исполкоме. Заявление написали?

– А как же! – Павел Семенович поспешно достал из кармана вчетверо сложенный тетрадный листок.

– Когда приедет ваша сноха?

– Ждем к осени.

– Постараемся решить оперативно, – и Екатерина Тимофеевна подала на прощание руку все так же лодочкой, пальчики вместе.

3

Когда Чиженок не пил, он работал дворником, подметал центральную площадь Рожнова. Впрочем, площадь в городе была только одна и дворник один. Подметал он ее по теплу, а в холода дворника сажали в тюрьму и площадь заносило снегом.

В Рожнове к такому дворницкому сезону привыкли и место за Чиженком сохранялось уже несколько лет. Да и смешно было бы нанимать на зиму нового дворника. Что делать? Обметать ступеньки да подъезды? Или дорожки мести в сквере, куда уж никто не ходил? А дорогу и стоянку перед Домом Советов расчищал бульдозер: трактор «Беларусь» приспособили.

Чиженок на трезвую голову вставал рано, еще до свету, брал метлу, грабли, ведро поганое и уходил. Весь свой инструмент он прятал в кустах акации за Доской почета, а сам возвращался домой и, воровато озираясь, влезал в окно к соседке Елене Александровне. Она тихо и томно вскрикивала как бы со сна: «Ах, как ты меня напугал…» Но окна не запирала. «Думаю, не воры ли?» – «А я и есть вор», – ухмылялся Чиженок, снимая сапоги. «Ну, Воля, не вульгарничай!»

Елена Александровна работала в редакции местной газеты корректором и любила переиначивать имена. Своего покойного мужа Соломона, старого, немощного бухгалтера больницы, она звала по-литературному – Мисюсь; Володьку Чиженка – Волей; старуху Урожайкину, хмурую, как старообрядческая икона, – Матерью Марией. В свои пятьдесят лет она все еще обожала стихи и романсы, красила ногти, губы и даже веки. Когда она напевала «Наш уголок я убрала цветами…», то запрокидывала голову и прикрывала глаза; синие веки на ее белом рыхлом лице, растянутые страдальчески углами книзу губы делали ее похожей на воскресающего покойника. Ей посвящал стихи самый интеллигентный пенсионер Рожнова, бывший директор областного Дома народного творчества Аленкин. Но промеж них, говорят, пробежала черная кошка. Аленкин как-то осунулся, скупил весь пантокрин в аптеке и до самых холодов обтирался на дворе холодной водой и бегал в одних трусах по лесу.

В эту трудную пору одиночества и размолвки переступил порог покоев Елены Александровны Володька Чиженок. Сказать точнее, не порог, а подоконник.

Чиженок шел своей дорогой на работу. Вдруг растворилось окно и что-то упало с подоконника. Время было предрассветное, поди разбери, что там белеется. Чиженок прошел бы мимо, кабы его не окликнули: «Воля, помогите мне поднять!»

Елена Александровна свесилась в окно; у нее были распущены волосы, обнажены плечи. Чиженок подошел, поднял это что-то белое… Это оказался широкий пояс со шнурками и какими-то жесткими пластиночками. И пахло от него духами…

– Что это у меня упало? – спросила Елена Александровна.

– Вроде бы купальник… Но какой-то жесткий.

– Это же корсет.

– Куда его надевают?

– А вот сюда… Смотри!

Елена Александровна наложила корсет на ночную рубашку чуть пониже груди.

– А шнурки зачем? – спросил Чиженок.

– Смешной ты, Воля… Их завязывают.

– Где?

– Вот здесь…

– А ну-ка! – Чиженок ухватился за подоконник – прием знакомый – и в момент оказался в доме.

Так они сблизились…

Елена Александровна потихоньку пела ему и читала стихи. Чиженок молчал.

– Ты не любишь стихи?

– Нет.

– Это потому, что ты не умеешь их сочинять.

– Нет, умею. Я однажды в тюрьме сочинил стишок.

– Про что?

– Про наш город.

– Прочти, пожалуйста!

Чиженок помедлил немного, потом сказал:

– Рожнов – город окружной. Для народа он нужной. Здесь куда хошь можно пойтить, чего хошь можно купить. Рожнов – город лучший в мире по великой по Сибири…

Елена Александровна засмеялась:

– Какие это стихи! Это бессмыслица.

– Почему?

– Мы же не в Сибири живем.

– Ну и что?

– При чем же здесь Сибирь?

– Захотелось про Сибирь сочинить, вот и сочинил.

– Чепуха! Неправда! Вот ты говоришь: здесь чего хошь можно купить. Это где, в Рожнове-то?

– Дак я не говорю. Это ж я сочинил стихи. Одно дело, что в жизни, а другое – в стихах.

– Надо, чтобы все соответствовало.

– Зачем? И так скучно.

Елена Александровна сама не знала, зачем нужно, чтобы в стихах было все как в жизни, и больше об этом с Чиженком не говорила.

Уходил он от нее в дверь. Как только Зинка скрывалась за оградой, Чиженок выходил, будто из своей квартиры – благо двери были рядом, – шел на зады и по Малиновому оврагу в момент добирался до площади. Уходя, он прихватывал с собой либо бутылку водки, либо портвейна – что припасала Елена Александровна – и, к великой досаде Зинки, к вечеру возвращался пьяным.

Эта хорошо налаженная статья дохода Чиженка закрылась совершенно неожиданно. В то утро Фунтикова привела к Полубояриновым техника-смотрителя – инженера Ломова и плотника Судакова. В доме начался истинный переполох: заскрипели половицы, застучали двери и в коридоре сошлись, как на митинг, все жильцы. Даже Елена Александровна вышла, накинув цветной халатик. И только Чиженок остался в кровати, как в капкане.

Больше всех шумела Зинка:

– Это что за разбой при белом дне? Как это так? Общий коридор отобрать?! Знаете, как это называется? Конфис-кация! Кто вам дал право?

– Товарищи, все сделано по закону, – успокаивала Фунтикова.

– Это не закон, а кон-фис-кация!

– Вы что это называете конфискацией? Основной закон? – повысила голос Фунтикова.

– Что вы нам суете под нос свой закон! – не сдавалась Зинка.

– Он не мой, а наш общий!

– Знаем мы, какой он общий…

– Вы на что это намекаете? Да я вас могу привлечь за это.

– Мы сами вас привлечем. Пришли тут распоряжаться…

Павел Семенович скромненько стоял в дверях, которые нужно было переносить на новое место, и придирчиво осматривал обшарпанные стены коридора – через каких-нибудь полтора часа они станут не общими, а его личными, их сначала надо купоросить, шпаклевать и только потом уж красить. Мария Ивановна стояла за его спиной, напряженно слушая перепалку Зинки с Фунтиковой, готовая в любую минуту ринуться в атаку. Старуха Урожайкина слушала с удовольствием, празднично скрестив руки на груди, и на ее помолодевшем лице сияла задорная усмешка: «Неплохо ругаются, неплохо. Но я бы лучше смогла…»

– Конечно, интересы коллектива прежде всего, но вы с нами даже не посоветовались, – неожиданно поддержала Зинку Елена Александровна.

– Товарищи, это решение исполкома и обсуждению не подлежит. Хватит, – сказала Фунтикова и ушла.

За ней удалился и техник-смотритель – инженер Ломов. Остался один плотник Судаков, он неторопливо очинил карандаш топором и сказал:

– Известное дело. Представитель был? Был. Спорить не о чем. Расходись по домам.

– Ну, нет! Мы тоже законы знаем, – сказала Зинка. – Они у нас еще попляшут.

Она наскоро снарядила младшего Саньку в садик (старший уже в школу бегает) и, сердито хлопнув дверью, ушла. Чиженок, поднявшись на локте, провожал ее взглядом с чужой кровати:

– Интересно, куда она помотала?

– На работу, – отозвалась Елена Александровна из-за ширмы.

– Ну, нет. Зинка так быстро на работу не ходит. Это она чтой-то задумала. Теперь она всю округу с жалобами обойдет. От нее и чертям станет тошно.

– А ты куда пойдешь, Воля?

– Я куда пойду? В окно сейчас не сунешься – в момент вся округа соберется. Скажут, с целью воровства. А в коридоре Судаков с Павлом Семеновичем орудуют. Мое дело залечь и не шевелиться.

Но отлежаться Чиженку не удалось. Сдав младшего Саньку в детсад, Зинка пошла на площадь рассказать все мужу, посоветоваться: куда писать жалобу насчет коридора. Но, увы! На площади она не нашла его. И ведро, и грабли, и метла – все торчало в акации, дорожки не подметены, Чиженок как сквозь землю провалился. «Где-то промышляет с утра пораньше, – подумала она. – Опять пьяным придет». И вдруг Зинка вспомнила, что впопыхах она, уходя, не заперла дверь еще и на второй замок, от которого ключей у Чиженка не было. «Ввалится пьяным, дьявол, найдет мою зарплату – всю по ветру пустит…»

Торопливо подходя к дому, она увидела в растворенном окне у Елены Александровны нечто знакомое… Пригляделась. Ну да! На спинке стула висели штаны Чиженка. Она их узнала по брючному ремню. Старый черкесский ремень с серебряными бляшками – подарок Зинкин. Еще папашин ремешок… На нем когда-то висюльки длинные в виде кинжальчиков были. Подпоясывал папаша черную сатиновую рубашку этим ремешком только по праздникам. Серебряные кинжальчики Чиженок отодрал и где-то пропил. А ремнем брюки подпоясывал. И вот этот ремень, вздетый в брюках, свешивался со спинки стула в самом окне Елены Александровны.

Зинка подошла к окну и тихонько влезла на подоконник.

В комнате за столом сидел в одних трусах Чиженок и пил чай с булкой. Елена Александровна ушла на работу. Кровать была заправлена, кружевным покрывалом убрана – все честь честью. И только штаны Чиженка да спутанные в редких пушинках волосы на голове выдавали сокровенную тайну грехопадения его.

– Ты чего здесь делаешь?

Булка, густо намазанная сливочным маслом да еще вишневым вареньем сверх того, так и застыла на полпути ко рту Чиженка. Он и сообразить не успел, что ответить, как голова его, покорная выработанной привычке самосохранения, стала погружаться в плечи. Наконец он обернулся…

Все было наяву – Зинка сидела на подоконнике с зеленеющими от злости глазами.

– Я тебя спрашиваю или нет? Обормот!

– Тихо ты… Соседи услышат, – хрипло выдавил из себя наконец Чиженок.

– А ты что думаешь? Свои полюбовные дела хочешь в тайне сохранить? – загремела Зинка.

– Тише, дура!

Чиженок, видя, как Зинка влезла в окно, опасливо стал отступать к порогу.

– Какой я тебе полюбовник? Я же залез сюда… Поживиться! Ну!

– А штаны зачем снял? Чтобы вареньем не испачкаться? Так, что ли?!

– Дак я ж, это… Соломонов костюм примерял. Хотел переодеться.

– Где же он, костюм-то?

– В гардеробе… Тесноватый оказался.

– Ах ты, бесстыжая рожа! Хоть бы покраснел… – Зинка добралась до стола и схватила электрический чайник, пускавший пары. – Сейчас я тебя пристыжу кипятком-то.

– Стой, дура!..

Чиженок так хватил задом дверь, что вышиб английский замок и в одних трусах сиганул в Малиновый овраг. Вслед за ним вылетел в двери и чайник; он стукнулся о стенку, и в одно мгновение в коридоре стало темно и душно – все утонуло в густых клубах пара.

– Что случилось? – Павел Семенович бросился в комнату Елены Александровны.

У дверного косяка стояла Зинка и плакала:

– Дура я, дура… В тюрьму передачи ему носила, как порядочному… Я думала, что он простой вор… А он полюбо-овник…

4

Все несчастья выпали из-за проклятой двери, думала Елена Александровна. Не случись раннего переполоха – Чиженок преспокойно ушел бы от нее и все было бы шито-крыто. А теперь ходи и объясняй всем, что она с Чиженком ни в каком сношении не участвовала. Мало ли к кому он лазает в окна. А если и залез к вдове, так что ж? Обязательно про любовные связи намекать? И чтобы не подумали, что она обиделась на Зинку, которая закатила ей в тот же день скандал прямо в коридоре, Елена Александровна подписалась под Зинкиной жалобой насчет незаконной переноски двери Полубояриновых.

К радости Павла Семеновича, под этим заявлением не подписалась старуха Урожайкина. «Как вы деретесь, так и разберетесь», – сказала она. И все-таки Павел Семенович сильно забеспокоился: а вдруг сработает жалоба и заставят перенести дверь на прежнее место? Смотря к кому попадет она: если к Павлинову, тот подмахнет, наложит резолюцию… Отомстит Павлу Семеновичу.

С председателем райисполкома Павлиновым у него была давнишняя размолвка – взглядами не сошлись насчет исторического прошлого Рожнова, а также современного процветания его.

Однажды Павлинов читал у них лекцию про «культурную революцию» в Китае. Павел Семенович задал вопрос: «Какой в Китае социализм?» – «Оппортунистический», – ответил Павлинов. «Но ведь оппортунизм есть отрицание социализма. Какой же он социализм?» – «А такой и социализм, что состоит из одних перегибов. Хорошо, поговорим после лекции…»

Они остались вдвоем в операционной, которая одновременно была и читальней, и приемным покоем, и местом собраний. Павлинов облокотился на толстую стопку газетной подшивки и долго разглядывал Павла Семеновича – выдержку делал. Но Павел Семенович сидел спокойно, не ерзал на стуле и даже не глядел себе под ноги. Павлинов наконец изрек:

– Значит, вы ничего так и не поняли.

– А что я должен понять?

– А то, что вы занимаетесь компроментацией и дискредитацией…

– Кого?

– Не кого, а чего. Вы сознательно принижаете наши достижения.

– Чем я их принижаю?

– Необдуманными высказываниями. И не только… У нас есть сведения о вашей деятельности. И я давно хотел с вами поговорить. Вы писали насчет железной дороги жалобу в Москву?

– Писал.

– Что же вы писали?

– А то, что чиновники из Московского совнархоза закрыли железную дорогу через Мещеру.

– А ежели она невыгодна?

– Как это невыгодна? Эта дорога соединяла две области. Проведена была в девяносто втором голодном году. Торопились, потому и проложили узкую колею. Хлеб от нас возили, а из Мещеры лес. И теперь она невыгодна стала? Чепуха! Закрыли потому, что моста через реку нет.

– Ну что вы смыслите в этом? Вы же зубной техник!

– А то я смыслю, Московскому совнархозу наплевать на нашу область.

– Из чего вы сделали такой вывод? Исходя из частного определения насчет дороги? Так, что ли?

– Не только… Когда-то была у нас порода коров – «красная мещерская». Где она теперь? А свиней сколько было? Овец? Гусей… Утки!.. Конопля росла… даже в Рожнове на огородах. Птица с конопляного семени жиреет. А теперь ни конопли, ни птицы. Дуй кукурузу, потому что совнархоз велел. А он где? В Москве!.. Что и требовалось доказать.

– Повторяю, ваши рассуждения сплошная компроментация. Общие слова.

– Ах, общие! Давайте говорить подробно. Возьмем тех же свиней. Их цельными днями пасли. В каждом селе по триста, по пятьсот штук было в стаде. Питались они травой, разрывали ил, съедали различных ракушек, беззубок, водяную живность…

– Довольно! – не выдержал Павлинов. – Вы либо меня считаете за дурака, либо сами таковым прикидываетесь. Но предупреждаю: если и впредь будут поступать от вас подобные жалобы, примем санкции. Не те сведения собираете, товарищ Полубояринов.

С той поры Павел Семенович еще дважды сталкивался с Павлиновым. Года два спустя после размолвки он написал проект: как надо использовать в Рожнове свободных домохозяек. Павел Семенович советовал заставить их варить патоку из картошки, потому что картошка пропадает. На этом проекте Павлинов начертал: «Осудить на исполкоме за компроментацию женщин». Полубояринова вызывали, целый час продержали стоя, под перекрестным допросом. Ушел красный, потный, но несдавшийся. И ухитрилсятаки, лягнул Павлинова. В районной газете появилась заметка Павла Семеновича: «Обратите внимание!» В ней он писал: «Подрастающие сады Рожнова уже дают столько плодов, что их не сможет переработать консервный завод “Красный факел”. Дело доходит до того, что одинокие пенсионерки запускают в свои сады общественного быка, который поедает опавшие яблоки. Поэтому надо привлечь местное население для варки повидла и патоки…» На что Павлинов якобы заметил: «Этому любителю сладкой жизни надо бы пилюлю горькую прописать, чтобы протрезвел…»

Вот почему Павел Семенович испытывал некоторое беспокойство насчет двери. Первым делом, думал он, надо разбить союз жалобщиков, то есть отколоть Елену Александровну от Зинки. Пока они жалуются вдвоем, они сильны, потому что представляют как бы коллектив. А с коллективом всяк считается. Иное дело, кабы в одиночку жаловались. Либо одна Зинка… Кто ее послушает?

И Павел Семенович решил вечеринку устроить да пригласить старуху Урожайкину с братом, плотником Судаковым, тем самым, который дверь переставлял. А Елену Александровну позвать как бы случайно, мол, праздник медработника и компания у нас позволяет. Собрались небором-сабором, народ все свой – соседушки… Она пойдет – теперь она вроде бы одинокая: Чиженок посрамлен. А тут солидный человек – плотник Судаков. Одевается он чисто, во все полувоенное (у него сын подполковник). Сестра, старуха Урожайкина, лишнего в разговорах не позволяет себе. Держится строго. Так что клюнет Елена Александровна.

И Елена Александровна клюнула…

– Ах, Павел Семенович, я человек коллективный. Вас большинство. Как вы решили, так и будет.

Она вошла к Полубояриновым вся в розовом, как утренняя заря, на высокой груди колыхались волнистые рюши, коралловая нитка в два ряда обхватывала ее белую шею, и перстенек с зеленым камешком врезался в пухлый палец.

– Мать Мария, как это нелюбезно с вашей стороны, что не познакомили меня до сих пор с братом, – пропела она, сперва поклонившись хозяйке.

– Он сам не маленький, – сказала старуха Урожайкина.

Плотник Судаков, одетый в защитный китель, сухонький, горбоносый, с оттопыренной нижней губой, подал широкую костистую руку и хмыкнул:

– К вам, Лена Лександровна, и подходить-то боязно.

– Почему? – брови ее взметнулись.

– Вы человек ответственный.

– С какой стороны?

– Да с любой. Вы и одеты, как генеральша. И сами из себя очень представительны, и должность занимаете хорошую.

– И вас не примешь за простого человека, Матвей Спиридонович, – просияла Елена Александровна. – В этом кителе да еще в профиль… Вы прямо полковник в отставке.

– Полковник, по которому плачет уполовник, – усмехнулась старуха Урожайкина.

– А что? Меня в трамвае одна девушка так и попросила: «Товарищ полковник, подвиньтесь, я сяду», – сказал Судаков.

– Ну, соловья баснями не кормят. Вам что налить, беленького или красненького? – спросила хозяйка у Елены Александровны.

– Мне как всем.

Ее посадили рядом с Судаковым, налили полную стопку водки: она взяла ее двумя пальчиками и долго тянула, закрыв глаза.

– А что, с закрытыми глазами водка слаще? – спросил Павел Семенович.

– Просто не могу смотреть на нее, – ответила Елена Александровна, передергиваясь, как на морозе.

– И я не могу видеть ее, проклятую, – сказала хозяйка, – тоже зажмуркой пью.

– А иначе глаза вырвет, – отозвалась старуха Урожайкина.

– Бабы вы, бабы и есть, – Судаков усмехнулся и покачал головой. – На всякое серьезное дело у вас духу не хватает.

Сам он пил легко; ни один мускул не двигался на его лице, и если бы не судорожно трепетавший кадык на сухой шее, то можно было бы подумать, он ее и не глотает, водка сама льется в его утробу, как через просторный шланг.

– Говорят, вы поете хорошо, Матвей Спиридонович? – спросила Елена Александровна.

– Хорошо ли, плохо ли, но для вас спою, – решительно сказал Судаков.

– Для милого дружка хоть сережку из ушка, – ласково кивнул ему Павел Семенович.

Судаков сурово посмотрел на него, насупился и вдруг запел высоким легким голосом:

При бурной но-оченьки ненастной

Скрывался месяц в облаках…

Старуха Урожайкина враз посерьезнела и ждала нового куплета, глядя в пол; потом мотнула головой и с ходу влилась в песню, широко растягивая слова, играя переливами тоненьким чистым голосом, неведомо откуда взявшимся у этой плоскогрудой сумрачной старухи.

На ту-у-у зеле-е-о-о-ну-ю могилку

При-и-шла краса-а-а-вица в слезах…

В это время кто-то сильно постучал в дверь.

– В чем дело? – спросил Павел Семенович.

– Довольно! Отпелись… – раздался за дверью пьяный голос Чиженка. – Расходись по одному! Бить не стану… Или дверь изрублю, ну?

Он вынул топор из-за пазухи и несколько раз с силой провел лезвием по обшивке. Раздался сочный хруст раздираемого дерматина.

– Ой, не пускайте его! Не пускайте. Он зарубит меня! – вскрикивала Елена Александровна и стала делать так руками, вывернув ладони наружу, словно отталкивалась от кого-то.

– Отойдите от двери, или я вызову милицию, – сказал Павел Семенович.

– А я говорю, расходись! – и опять удар в дверь и треск дерматина.

– Ну-к, я пойду успокою его, – сказал, вставая из-за стола, Судаков.

– Он зарубит вас, Матвей Спиридонович! – ухватила его за руку Елена Александровна.

– Эй, обормот! У тебя что, денег много? – спросила Мария Ивановна, подойдя к двери.

– Все что ни есть пущу в оборот. Но и вам жизни не дам. Расходись, говорю! – кричал Чиженок.

Судаков все-таки открыл дверь и вышел.

– Ну, чего топором-то размахался?

Чиженок от неожиданности отступил шага на два:

– Га! Счастливая влюбленная пара… А ежели я по шее тебя топором? А?!

– Я вот вырву топор-то да тебя по шее.

– Ну, попробуй! Вырви… Давай! – Чиженок подходил к Судакову, но топор держал за спиной.

– А ты попробуй вдарь?! Ну? – ярился и Судаков.

Так они с минуту стояли нос к носу, с брезгливой гримасой глядя друг на друга.

– Шшанок, – сказал Судаков.

– А ты кобель старый.

После чего дверь снова захлопнулась перед Чиженком, и он с запоздалой яростью ударил в нее несколько раз топором.

– Ах, вот как! Ну теперь пеняй на себя. – Павел Семенович сорвался к телефону.

И пока позвякивало, раскручиваясь, телефонное кольцо, Чиженок стоял за дверью тихо, слушал.

– Але? Милиция? Милиция? Мне дежурного! Что? А где он? Куда звонить? Ах, черт… – кипятился Павел Семенович.

И когда опять заверещало телефонное кольцо, в дверь забухало с новой силой:

– А я говорю, разойдись! Полюбовники, мать вашу…

5

Дежурил по милиции в эту ночь участковый уполномоченный лейтенант Парфенов. С вечера к нему зашел пожарный инспектор капитан Стенин:

– Вась, приходи после ужина в пожарку – с бредежком полазаем по запруде. Ночь теплая.

– А где бредень взял?

– Дезертир принес.

– Сам-то он будет бродить?

– Ну! Мы с тобой в бредне-то запутаемся. Он у него что твой невод – одна мотня десять метров.

– Тогда приду.

Дезертир считался лучшим рыбаком на всю округу. Мастерству этому он обучался поневоле. Многие годы рыбалка по ночам была его главным доходом.

Сперва Дезертир пропал без вести. В сорок третьем году по нему уж и поминки справили. Потом объявился живым… через двадцать лет. Все эти годы просидел он в собственном подполе. Не так чтобы просидел – работал по ночам, дом ухетал, двор, сено косил, рыбачил… Детей нарожал. А уж напоследок, осмелев, стал ходить в отхожий промысел. Благо что паспортов у колхозников не было. Кем назовется – за того и сходит. Пристал к одной дальней тумской бригаде плотников, с ней и ходил по колхозам – дворы скотные строили, хранилища, избы… Жил он на хуторе Выкса. До войны там было всего десяток дворов, а к шестидесятому году один остался. «Как, Настасья Гунькина там и живет? – сокрушались бабы из дальних сел. – Лес кругом да луга. В озерах одни черти ночуют…» – «Она с чертями и снюхалась. Третьего ребенка в подоле от них принесла».

Выдал себя Дезертир сам. Умерла мать у него. Пока ее обмывали да отпевали, он все в подполе отсиживался. Но, когда понесли на кладбище, не выдержал. Бледный, без шапки, раздетый – время было осеннее, ветреное, – он шел за ее гробом, бормотал деревянным голосом: «Прости, мать родная! Простите, люди добрые!» И всю дорогу плакал.

С кладбища сам пошел в Рожнов, в милицию. Настасья вопила по нем пуще, чем по умершей… «Хоть бы на поминки вернулся! Посидел бы с детьми напоследок», – упрашивала его Настасья. Но он был безответен.

В милиции дежурил как раз участковый Парфенов.

– Берите меня… Я дезертир.

Гунькин так и пришел без шапки, раздетый, с размазанными потеками слез по щекам.

– Какой дезертир? Откуда? – спрашивал его молодой лейтенант. – С трудового фронта, что ли? С целины?

– Нет, с настоящего… с германского.

– Да ты что, друг, пьяный, что ли?

Пока посылали бумаги в высокие сферы, пока ждали указаний, как быть с этим дезертиром, куда его девать, Гунькин с топором да рубанком всю милицию обстроил: и полы перебрал, и двери выправил, и переплеты оконные сменил. И даже начальнику квартиру успел отремонтировать.

– А он деловой, этот дезертир, – сказал начальник. – Только в глаза не смотрит и мычит, как немой. Если помилуют, надо бы трудоустроить его.

Помилование пришло через два месяца. И участковый уполномоченный Парфенов водил его в райкомхоз:

– Отбился человек от жизни… Надо бы посодействовать насчет работы. А так он ничего, смирный. Работать умеет…

Приняли. Милиция авторитетом пользуется. Переехал Гунькин в Рожнов, построил себе пятистенок, разукрасил его резными наличниками и зажил не хуже иных прочих. Про его историю вскоре все позабыли, только и осталось одно прозвище – Дезертир, которое и к ребятишкам перешло. Но кто в Рожнове живет без прозвища? Поди раскопай – отчего так прозывают. Да вот, пожалуй, привычка скверная осталась – плохо спал по ночам Дезертир. Но и тут оборачивалось не без пользы – рыбачил.

Еще с вечера принес он в пожарку свой бредень, сам связал из капроновых ниток цвета лягушачьей икры, чтобы рыбий глаз сбить. Капитан Стенин опробовал его на прочность: двумя пальцами захватил ячейки и натянул их до глубокой рези в теле:

– Крепкий!

– Повеситься можно – нитка выдержит, – ответил Дезертир. – Она в химическом составе пропитана.

– Это что за состав?

– В готовом виде существует. Вроде дубильного порошка.

– А у нас батя сроду шкуры женской мочой выделывал, – сказал капитан.

– Женская моча мягкость придает, – согласился Дезертир. – И гнилушки тоже… А химия, она органичность съедает. Любой запах отобьет, хоть скотский, хоть псиный.

Когда пришел лейтенант Парфенов, Стенин и ему дал испробовать бредень на прочность.

– Больно мелкая ячея, – неожиданно сказал Парфенов. – Эдак мы всех головастиков выловим.

– А тебе не все равно? – спросил Стенин.

– Вроде бы неудобно. По закону охраны ячея дозволяется пятнадцать на пятнадцать.

– А тебе что? Ты его писал, этот закон?

– Вроде бы неудобно. На той неделе мы с егерем отобрали бредень у брёховских как раз за мелкую ячею.

– Дак егерь сам и ловит этим бреднем, – рассмеялся Стенин.

– Понятно. Чего ж ему без дела валяться?

Лейтенант Парфенов был сух и деловит, и на лице его лежала постоянная озабоченность – так я сделал или не так? А капитан Стенин лицо имел круглое, довольное и беззаботное: «Ну, чего ты думаешь? Плюнь! Как ни сделаешь – все будет хорошо», – написано было на его лице. А у Дезертира лицо было темное, плоское, и ничего на нем сроду не писалось и не читалось. Пока спорили насчет ячеи капитан с лейтенантом, он сидел на пороге и спокойно курил.

Пошли они на запруду затемно; капитан Стенин нес пустое ведро, а Парфенов с Дезертиром бредень. Возле пруда паслись две лошади, да хоронилась от собак у самого берега утиная стая. Увидев людей, утки дружно закрякали и поплыли прочь от берега, а лошади поочередно подымали головы, настороженно глядели, замерев, как истуканы, и, фыркая, снова пускались щипать траву.

– Чьи это лошади? – спросил Парфенов.

– А зачем тебе? – отозвался Стенин.

– Да придут поглядеть за ними и нас увидят. Неудобно.

– Ты чего, Шинкарева боишься? Он сам по ночам ловит.

– Дак он хозяин, – сказал Парфенов.

– Директор совхоза – лицо общественное. И рыба тоже есть общественное достояние, – уверенно рассуждал Стенин. – А перед обществом мы все равны. Стало быть, если директору можно ловить рыбу по ночам, то и нам не возбраняется.

– Так-то оно так. Но увидят – неудобно.

– А твое дело сторона. Я старший по званию, я и отвечу. Размотали бредень, подивились его длине.

– А мотня-то, мотня какая! – восторгался Стенин. – В ней и рыбу-то не найдешь, как блоху в ширинке у старого деда.

– Попалась бы… Небось прищучим, – сказал Дезертир.

Лейтенант стал снимать китель и брюки.

– А ты чего штаны снимаешь? Холодно, – сказал Стенин.

– Дак я ж на дежурстве. А вдруг кто вызовет?

– Куда тебя вызовут?

– Мало ли куда… Неудобно в мокрых штанах бежать.

– Неудобно только с пустым карманом в пивную заходить…

Дезертир взялся за водило и решительно пошел на глубину, пошел прямо в чем был: в рубахе, в брюках, сапогах.

– О, видал, какой водолаз! Правильно! Давай на заброд – тебя рыба не боится. От тебя вроде бы тиной пахнет, – командовал Стенин. – А ты, Вася, от берега заходи. В случае чего телефон принесут из пожарки – я тебе трубку протяну.

– Гляди не накаркай. – Парфенов остался в исподней рубахе и кальсонах, форменные брюки и китель аккуратно сложил, как в казарме по отбою, да еще фуражкой прикрыл их. А пистолет и планшетку отдал Стенину.

Только они погрузились в воду, как из пожарки прибежал дежурный пожарник:

– Товарищ лейтенант, вас срочно к телефону!

– Что такое? Кто зовет? – спросил Стенин.

– Полубояринов, зубной техник…

– Ах, этот писатель-утопист! Чего ему, жалобу не знает на кого подать? Или новый проект строчит – как из лягушек патоку варить?

– Говорит, у них Чиженок скандалит…

– Подумаешь! Словом стекла не вышибешь, – изрек Стенин. – Скажи ему – за язык милиция еще не привлекает. А ты давай, давай! Тяни! – крикнул он распрямившемуся было из воды Парфенову. – Постой! – остановил Стенин пожарника. – А откуда Полубояринов знает, что Парфенов у нас?

– Сторож сказал… Ну?

– А ты?

– Что я?

– Ты поди пояснил – рыбу ловит?

– Дак он спрашивает…

– Дурак! Ступай. Гунькин, держи водило ниже! Прижимай его ко дну! – крикнул он, обернувшись к рыбакам.

– И так уж подбородок на воде, – ответил Дезертир, отплевываясь.

– Окунай и голову, все равно в баню редко ходишь.

– Вода вонючая.

– Вода не дерьмо, не прилепится.

Первый заброд оказался удачным: в необъятной мотне, облепленной ослизкой ряской, затрепетали упругие карпы.

– Гунькин, заноси от воды-то! Поджимай мотню! – кричал и суетился с ведром Стенин. – Вась, слышишь? Встряхни сетку-то! А то ни черта не видно в этой слизи…

Парфенов и Дезертир кинули водила и, бросившись на колени, азартно хватали, прижимали ладонями к земле прохладных скользких рыбин.

– Вот это лапти, вот это ошметки, – приговаривал Стенин и тоже елозил на корточках, хватал трепетавших, белевших во тьме карпов.

Когда рыба была уложена в ведро, а бредень очищен от ряски и занесен для нового заброда, прибежал опять пожарник:

– Товарищ лейтенант, звонят! Просят вас и грозятся…

– Ну и что? А ты зачем пришел? Тебе что, делать нечего? – набросился на пожарника Стенин.

– Надо бы сходить… Неудобно, – сказал Парфенов. – Вдруг там что-нибудь случилось?

– Да что там случится? Ты что, не знаешь этого склочника? Давай заходи по второму заброду.

– Нет, надо все ж таки брюки надевать…

– Еще чего! А рыбалку бросить, да? Сходи в кальсонах, отматери его по телефону и – назад…

– Ну, ладно…

Парфенов так и пошел в мокрых кальсонах и в исподней рубахе к телефону.

– Что случилось? – строго спросил он в трубку.

– А кто со мной разговаривает? – донеслось с другого конца.

– Ну я, участковый Парфенов.

– Товарищ участковый уполномоченный, вы там рыбку в пруде ловите, а здесь смертоубийство готовится.

– Какое смертоубийство?

– С топором в руках… Чиженок ломится ко мне в дверь, то есть к Полубояринову.

– Как ломится?

– Ну так… Топором грозится.

– А что, дверь попортил?

– Всю дерматиновую обшивку изрезал.

– А дверное полотно не изрубил?

– Нет… Только, говорит, выломлю дверь и головы порублю.

– Ну, за слова не привлечешь. А за то, что дерматин порезал, наутро оштрафуем. Так и передайте ему. А если дверное полотно изрубит, посадим на пятнадцать суток…

– Дак вы заберите его!

– Пока еще не имею права.

– А тогда поздно будет.

– Товарищ Полубояринов, не торопите события и не подстегивайте милицию. Мы сами знаем, что надо…

Когда лейтенант Парфенов вернулся на берег пруда, капитан Стенин уже раздувал костер, а Дезертир в одних кальсонах чистил рыбу. На кольях у костра были напялены его штаны и рубаха.

6

Рано утром Павел Семенович подал жалобу начальнику милиции: «В ночь с 19 августа на 20 наш сосед Чиженок, будучи выпивши, при подстрекательстве своей жены, стал с угрозами посредством топора ломиться в нашу квартиру. Это продолжалось с 22 часов до трех часов ночи, пока он не уснул в коридоре.

Мы неоднократно вызывали по телефону с квартиры милицию, но ответственный дежурный тов. Парфенов не пожелал оказать помощь – вел себя как безответственный…»

Начальник милиции Абрамов вызвал капитана Стенина и приказал ему разобраться. Но Стенин сначала сходил к Парфенову договориться:

– Что сказать, Вась? Был ты в пожарке или не был?

– Не знаю, что и сказать, – ответил Парфенов.

– Скажи, что сторож вызывал. В совхозный сад… Мол, нападение было.

– Дак его предупредить надо, сторожа-то. А то вдруг спросят? Как-то неудобно.

– Пошли к нему в сад… Вот и предупредим, договоримся. И опохмелиться надо. Не то у меня с утра голова трещит. Кстати, с тебя положено. Ты же проштрафился.

Прихватили поллитру и пошли в совхозный сад.

Сад был большой, с конца на конец кричать – не докричишься. С двух сторон стоял высокий забор из колючей проволоки, что твоя военная преграда. А со стороны реки и Малинового оврага ограда была старая, дырявая. Лазили в сад все кому не лень. Сторож дед Иван по прозвищу Мурей жил в шалаше на высоком речном откосе с черным мохнатым кобелем Полканом. Когда ночью Полкан подымал тревогу, Мурей высовывал из шалаша ружье и палил в небо: «Бах-бах!» Если Полкан умолкал, дед ложился спать. Спал он, можно сказать, и днем и ночью. «Сон – дело божеское, – говаривал дед Иван, – только во сне человек не грешит». Был он добрый и приветливый – всех, кто ни заходил днем, угощал яблоками и медом.

– Чего ж ты ночью стреляешь, а днем привечаешь? – спрашивали его.

– Ночей я на службе, а днем сам по себе.

– Дед, это ты за казенный счет доброту проявляешь, – скажет иной ревнитель общественного добра.

А дед ему:

– Все мы казенные. Ешь, пока живой, а умрешь – самого тебя съедят.

Днем ходило в сад великое множество охотников до выпивки – благо что закуска даровая и природа располагала. Отчего же не выпить? Красота и спокойствие. Днем даже Полкан не лаял, лежал возле шалаша и хлопал на пришельцев сонными глазами.

Стенин и Парфенов не застали в шалаше деда Ивана; в изголовье стоял кованый сундук с посудой и харчем, над ним висело ружье, ватола полосатая валялась, шинель вместо одеяла и подушка… А на постели лежал Полкан и сумрачно хлопал глазами.

– А где хозяин? – спросил Стенин, заглядывая в шалаш.

– Р-р-р-ры…

– Ишь ты, какой заносчивый, – сказал Стенин, пятясь на карачках. – Давай покричим.

– Дед Ива-а-а-н! – заорали они в два горла. – А-а-ан!

Тишина.

– Вроде бы от Пескаревки дымком потягивает, – сказал Стенин, глядя в дальний конец сада, пропадавший в распадке.

– Вроде бы, – согласился Парфенов.

– Пошли туда!

Деда Ивана нашли они на берегу речушки Пескаревки, впадавшей в Прокошу. Он сидел у костра вместе с самым главным виновником – Чиженком. Заметив блюстителей порядка, Чиженок поспешно встал и начал быстро подбирать что-то белое возле костра. Это нечто белое оказалось куриными перьями, а в котелке варилась курица.

– Понятно, – сказал Стенин, заглядывая в котелок. – Божий промысел налажен.

Дед Иван спокойно покуривал, глядя в костер, а Чиженок, сжав в кулаке перья, заложил руки за спину и воровато поглядывал на начальство.

– Ну, чего уставился? – сказал ему Стенин. – Иль долго не виделись в наших номерах?

– Нет, я еще не соскучился, – ухмыльнулся Чиженок.

– Ты что там ночью натворил? – строго спросил его Парфенов.

– Я? Я спал, ничего не помню.

– А кто дерматин на дверях порезал?

– На каких дверях?

– У Полубояриновых.

– Не знаю.

– А как сюда курица попала, ты, наверное, тоже не знаешь? – спросил Стенин.

– А может быть, это петух? – сказал Чиженок.

– Видал? Он еще шутит, – обернулся Стенин к Парфенову.

– А вот я на него протокол составлю и на пятнадцать суток посажу, – сказал Парфенов.

– Было бы за что…

– Разберемся. Найдем на тебя статью. А теперь ступай домой и сиди жди, – приказал Стенин.

– Кого мне ждать?

– Обстоятельства выяснять будем… В присутствии свидетелей, – сказал Парфенов. – Остальных предупреди, чтоб никуда не уходили.

Чиженок поглядел с тоской на курицу, потянул ноздрями воздух и, тяжело волоча ноги, пошел прочь.

– На дармовщину-то все охочи, – проворчал он.

– А ты поговори у меня! – крикнул ему вслед Стенин.

Домой пришел Чиженок и злой и голодный.

Возле водозаборной колонки стояли с ведрами старуха Урожайкина и Елена Александровна и о чем-то тараторили. Но, увидев Чиженка, сразу умолкли.

– Ну, что пригорюнились, девицы красные? – спросил он, подходя к ним кошачьей походкой. – Вы же в два голоса пели… Дуетом!

– Ступай, ступай своей дорогой, – сказала Елена Александровна.

– Что ж ты меня на чай не приглашаешь? Или варенье кончилось?

– Много вас, любителей сладкого.

– Ага… Много, значит? Выходит, я из иных-протчих? Нечаянно попал к тебе, да?

– А может, и с целью, – усмехнулась Елена Александровна.

– Это с какой же целью? Уж не воровства ли?

– Тебе лучше знать. Ты же специалист по этому делу.

– А ты знаешь, что за клевету бьют и плакать не велят?

– Только попробуй… Тронь попробуй!

– А вот и попробую. Чиженок с маху ударил ее по уху.

– Ой-ой! Мать Мария, Мать Мария! – закричала Елена Александровна.

Но Мать Мария разом отвернулась к колонке и загремела ведрами.

– Злодей, злодей! – Елена Александровна схватилась за ухо и побежала домой. – Я сейчас же соберусь и в милицию! – кричала она из комнаты. – Тебе найдут там местечко.

– Нет, врешь! Я тебе сам гауптвахту устрою…

Чиженок бросился домой, взял молоток и пару шестидюймовых гвоздей.

– Ты меня в окно зазывала? Да! – кричал он в коридоре. – Вот теперь сама попрыгай через окошко.

Хакая, с оттяжкой он стал молотить по гвоздям, заколачивая ими дверь Елены Александровны.

– На помощь! Ка-ра-ул! Сосед, помоги! – кричала она и стучала кулаками в стенку к Полубояриновым.

Но там ни одна половица не скрипнула.

– Павел Семенович, Павел Семенович, помогите-е!

Ни отзвука, ни шороха…

– Ах, будьте вы прокляты! Это все из-за вас… Из-за вашей двери. Я на всех напишу. На всех!

Чиженок, заколотив дверь, постоял несколько минут с молотком – не выйдет ли Полубояринов? Потом крикнул:

– Кто сунется к двери, молотком башку расшибу! – и ушел. Елена Александровна заметалась по комнате, заламывая руки и восклицая:

– Это насилие над судьбой человека. Нет, я лучше умру, но не сдамся.

Она растворила окно и посмотрела вниз, как в колодец, наваливаясь грудью на подоконник. Никогда еще ей не казалась земля столь пугающе далекой. Под самыми окнами, словно часовой, прохаживался петух; он наклонял голову набок и глядел на нее круглым быстрым глазом, будто подмаргивая ей: не бойся, мол, сигай ко мне!

Елена Александровна прикинула – до земли ей не достать, если даже спуститься на руках и стать на цыпочки. Но до выступа фундамента она, пожалуй, дотянется… А там и спрыгнуть можно.

Она села на подоконник, свесила ноги – нет, далеко. Обернулась, грузно легла на живот и стала потихонечку спускаться вниз. Но вдруг она почувствовала, что юбка и комбинация ползут куда-то вверх к подбородку. Только тут она заметила, что зацепилась подолом за пробой; попробовала подтянуться на руках – не вышло. Поболтала ногами – далеко ли до фундамента? Не достала… Юбка врезалась ей в ляжки и натянулась, как барабан, стукни – забубнит. Елена Александровна будто надсела, надавила задом, юбка с треском разорвалась, и она облегченно почувствовала – летит.

Удара вроде бы и не было; Елена Александровна вскочила и с криком повалилась наземь – коленку будто прострелило.

Сначала приехала «скорая помощь» – Павел Семенович вызвал по телефону. Но Елена Александровна наотрез отказалась ехать в больницу, пока представитель милиции не составит акта на месте преступления. Наконец появился Парфенов и, словно поджидая его, откуда-то вынырнула Зинка, и даже Павел Семенович вышел на крыльцо.

– Во-первых, он меня ударил по уху, – начала свое показание Елена Александровна представителю закона.

– А я тебе еще и по другому заеду! – крикнула Зинка, продираясь сквозь толпу зевак.

– Попрошу соблюдать порядок, – сказал Парфенов.

– А ты меня не проси! – кричала Зинка. – Ты вон кого проси! Ее!

Елена Александровна лежала на носилках, как та Клеопатра на софе – облокотясь, чуть запрокинув голову и прикрыв глаза.

– Она мужа моего спаивала… В постель к себе зазывала. – Зинка распахнула кофту, руками размахивала, как в драку лезла. – А у меня двое детей. Это как расценить?

– Тише, гражданка! Разберемся… Спокойно.

– Нет, товарищ участковый уполномоченный, спокойствия не будет! – торжественно, как с трибуны, произнес с крыльца Павел Семенович. – Вы ночью вместо дежурства рыбку ловили?

– Что такое?

– А то самое… Нам доподлинно известно. Вместо того чтобы откликнуться на призыв честных граждан, обуздать злостного хулигана, вы, товарищ Парфенов, личное удовольствие справляли. Вот к чему это попустительство привело… К увечью!

– Да перестаньте чепуху молоть!

– Нет уж, теперь-то я не перестану. Все инстанции пройду, но каждый получит по заслугам, свое. У нас демократия! – торжественно уперев палец в небо, Павел Семенович ушел.

Парфенов только головой покачал и начал составлять протокол.

7

На открытие охотничьего сезона собрался весь цвет районного охотсоюза. Для сбора, как всегда, выбрали Липовую гору – место сухое, открытое, с пчельником в липовой роще, на берегу озера Долгого, где в камышовых зарослях до самой осени хранились утиные выводки.

Директор совхоза, высокий, пухлогрудый Шинкарев, приехал на «газике» и привез ведро яиц. Пожарный инспектор капитан Стенин и участковый уполномоченный Парфенов прикатили на мотоцикле с ружьем и малопулькой – для стрельбы по дальней сидячей утке, если она к берегу не станет подходить. Павлинов прихватил с собой бредень Дезертира, который принес ему капитан Стенин. Он выехал на «Волге» вместе с редактором районной газеты Федулеевым. Проезжая через Тимофеевку, последнее село к лугам, они решили завернуть на колхозный птичник. «Там еще убьем утку или нет – вопрос с закорюкой. А домашние, они вернее…»

За Тимофеевкой, уже на лугах, перед самым птичником они увязли прямо на мосточке. Вернее, в осушительном канале, через который было брошено четыре бревна, омываемые со всех сторон мутной водицей. Сели прочно, всем брюхом – и колес по ступицу не видать. Бросили машину, бросили бредень, всякую домашнюю снедь, взяли только ружья да по две поллитровки и топали по лугам аж до самого вечера.

На Липовую гору поднялись уже затемно. Возле пчельника вовсю полыхал костер и охотнички восседали на корточках и потирали руки.

– Сейчас я их оглоушу, – сказал Павлинов.

Он снял ружье и шандарахнул по верхушкам деревьев сразу из двух стволов: «Бум-бах!»

Моментально вскочили люди, бросились с лаем собаки и захлопали крыльями, загалдели, сорвавшись с деревьев в небо, грачи.

– Что за шум, а драки нету? – заорал, выходя на освещенную поляну, Павлинов.

– Тьфу ты, мать твоя тетенька! – хлопнул себя по ляжкам Шинкарев.

– Ты чего, Семен, чертей пугаешь? – сказал Стенин.

– Салютую, мужики! Охотничий сезон открывается… Сесть на свои места, – гоготал Павлинов.

– Надо пощупать – все ли места сухие? Никто не обмочился с перепугу? – сказал от котла егерь в фуфайке; его, несмотря на молодость, все звали почтительно Николай Иванычем.

– А где бредень? Где утки? – спросил Стенин.

– Бреднем шофер на канале лягушек ловит, а пекинские утки в газету улетели. Вот у кого спроси, у редактора. – Павлинов хлопнул по плечу Федулеева и загоготал громче всех.

– В таком случае вы нам не родня, а мы вам не товарищи, – сказал Шинкарев.

– Ах, так! Да мы вас гранатами закидаем. Р-рразойдись! – Павлинов выхватил два поллитра, поднял их кверху донцами и страшно выкатил глаза.

Федулеев вынул тоже два поллитра:

– Ну, как, принимаете?

– Дак с такой оснасткой не токмо в компанию, в рай можно проситься, – сказал капитан Стенин.

– Э-э, постой, мужики! А что вы варите? – Павлинов заглянул в котел и пошевелил ноздрями.

– Архиерейскую, – сказал Николай Иванович.

– Из чего? Из лягушек, что ли?

– А мы егерских подсадных уток ощипали, – ответил Стенин, и опять все загоготали.

– А рыба откуда?

– Из озера.

– Да вы ее чем, кальсонами, что ли, вытащили?

– Парфенов щук настрелял из малопульки.

– А может, из пистолета?

– Пистолет – оружие уставное. Не положено, – отозвался Парфенов, молчаливо стоявший в стороне.

– А ты чего такой снулый, как судак в болоте? – обернулся к нему Павлинов. – У тебя не вид, а компроментация охотничьего сезона.

– Ему выговор влепили, – сказал Стенин, – Полубояринов донос на него настрочил.

– Это который? Зубодер, что ли? – спросил Павлинов.

– А кто же.

– Энтот настрочит, – сказал Федулеев. – Он меня забомбил своими заметками. То черепицу почему не делают? Раньше делали – теперь нет. Пригласим, говорит, спецов из ГДР. Они знают толк в черепице…

– Ага. Выпиши ему из Америки клизму, а мы вставим, – сказал егерь.

– Уголь у нас перестали копать – опять заметка, – продолжал Федулеев, переждав хохот. – Он, мол, самый дешевый. У нас он в воде, а вон в Донбассе, говорит, с газом.

– Нанюхался газу-то от Марии Ивановны и очумел, – сказал Стенин.

– Сунул бы я ему вот это под нос и спросил: чем пахнет? – ввернул опять егерь, показывая кулак.

– Газ, мол, взрывается, а вода даже не горит, – рассказывал Федулеев. – И в Англии тоже, говорит, вода. Там копают уголь, а в нашей области нет. Почему? Я ему: Павел Семенович, это не в нашей компетенции. Мы же районная газета! А он мне – ты увиливаешь.

– Это все дискредитация и компроментация, – сказал Павлинов, закуривая.

– Нет, вы послушайте, – зарокотал Шинкарев. – Он меня учил, как удобрения доставать. В озерах у нас, говорит, илу много под названием сапропель. Его раньше земство со дна черпало, как нечистоты из уборных. А вы, говорит, брезгуете.

– Окунуть бы его самого в этот сапропель да за ноги подержать – вся бы дурь вышла, – сказал от котла егерь, схлебывая с ложки горячую уху.

– А за что Парфенова наказали? – спросил Павлинов.

– Там у них лабуда вышла. Соседи подрались из-за коридора. А Парфенов виноватый, что вовремя не разнял, – сказал Стенин.

– Стеганул бы ты его через газету, – обернулся Павлинов к Федулееву. – Склочник, мол, спокойно работать не дает.

– Сложно… У меня жена его работает главбухом.

– Подумаешь, какая шишка, – усмехнулся Шинкарев.

– Как-то неудобно, – произнес Парфенов. – Ведь он инвалид.

– Чего?! – спросил егерь. – Подумаешь, хромой. Да еще без костыля ходит. Он поболе нас с тобой заколачивает.

– Ты на мотоцикле ездишь, и то на служебном. А он на личном автомобиле, – поднял палец Шинкарев.

– Постой, а на него вроде бы жалобу подали соседи, что он незаконно отхватил часть общего коридора, – сказал Стенин Павлинову. – Вот и прикажи ему перенести дверь обратно.

– В том-то и беда, что по закону. Дура Фунтикова успела провести через исполком это решение.

– Катька, что ль?

– Она. На старости лет за инвалидами ухлестывает.

– Сладкую жизнь с Овсовым вспоминает.

– Га-га-га!

– Уха готова!

– Мужики, хватит трепаться! За дело. Где кружки? Федя, Коля, позовите-ка пасечника! Пусть меду сюда тащит. Да ложек деревянных… А то железными рот обожжешь.

На другой день пополудни Федулеев вызвал к себе в кабинет сотрудника газеты Сморчкова и сунул ему жалобу, подписанную Зинкой и Еленой Александровной.

«Мы, нижеподписавшиеся, просим обуздать Полубояринова, поскольку он захватил общую территорию коридора путем переноски двери на полтора метра…»

– Но тут нет резолюции товарища Павлинова. А ведь жалоба ему адресована, – сказал Сморчков, кончив читать жалобу.

Федулеев, красный, одутловатый от вчерашней охоты, помотал головой и сделал губами эдакое «р-р-р», будто его только что стошнило, потом сердито, с недоумением поглядел на Сморчкова:

– А я тебе что, не авторитет? Понимаешь, склочника привести к порядку надо?!

– Дак я не против, – заморгал своими светлыми ресницами сотрудник редакции.

– Ну?! Сходишь к нему и осторожно, издалека, вроде бы с сочувствием расспроси его. И пошире окинь, пообъемнее! Чем недоволен? На кого претензии имеет? И тому подобное… А потом в захвате общей территории обвини. Ткни его в полтора квадратных метра. Мордой об пол. Понятно?

– Сообразим.

Витя Сморчков был человеком творческим, исполнительным. Его посылали на задание, когда нужно было из воровства, мошенничества или мордобойства извлечь высокую мораль насчет служения обществу… И с этой высоты горьким укором, призывом к совести, разуму поставить в строй паршивую овцу, отбившуюся от стада.

Сухонький, тихий, весь в коричневых конопатинках и в желтом пушке, очкастый и уши лопухами со спины, как у тушканчика, он сам вызывал к себе сострадание. «О чем тебе рассказывать, очкарик?» – спросит умиротворенно иной напроказивший бедолага. «А вы мне про себя, про свое прошлое.

Случаем, не обижали ли вас?» Кого же не обижали на Руси? И кому не хочется поплакать в жилетку? Витя Сморчков охал, переживал, возмущался… Словом, настраивался на волну, а потом уж извлекал мораль.

Павел Семенович встретил Витю, как родного брата.

– Не обижали?

– Ну, что вы? Как без этого? Было, было…

Мария Ивановна как своему сотруднику – все-таки она главбух в редакции – поставила ему наливочки вишневой, грибочков маринованных.

– Кушайте! Не побрезгайте… И кто же вас надоумил зайти? – хлопотала она вокруг Вити. – Вы свой человек – перед вами как на духу. Вот она, видите, дверь? На полтора метра перенесли. Дымоход мешал. А главное, Чиженок одолевал.

Но Витя мало интересовался дверью. Он все на обиды напирал. Покопайтесь в памяти, вспомните! Павел Семенович вспомнил, что в каком-то сорок восьмом или девятом году его снять хотели. Сначала зубной кабинет перевели на хозрасчет, а потом добавили еще одного техника. А у него, Павла Семеновича, весь инструмент для себя приспособлен.

– Видите, я ж об одной ноге, да и рука левая не того – пальцы не гнутся. Вот я и перевел все оборудование на одну руку и ногу. А тут приказ: в две смены работать. Кому ж здоровому со мной захочется работать? Нашелся один умник из областного здравотдела – мы, говорит, на поток зубную технику должны поставить, а этот Полубояринов всю нашу сменную работу разбивает. Не можем мы отдать ему технику в частную собственность. На этом основании меня взяли да уволили. Но ЦК профсоюза медработников восстановил меня и за прогул приказал оплатить. Да я вам покажу выписку из решения. Хотите?

– Не надо! Верю, верю… – Витя приложил руки к груди и улыбнулся так сладко, словно ложку меду проглотил. – Я вот насчет вашего увечья интересуюсь: это что ж, от первой мировой войны или от второй?

– Ну что вы? В первую мировую я еще пацаном был, – сказал Павел Семенович. – В двадцатом году играл на дворе. Мне попалась ржавая граната. Вот она меня и оскоблила.

– Ах, какое несчастье! – Витя покачал головой и что-то записал в блокноте.

Потом он осмотрел комнату и кухню, спросил: работает ли голубой огонь, то есть газ? Не течет ли где? И площадь какая? Дерматиновую обшивку на двери пальцем потрогал и сосчитал, сколько порезов на ней.

– Жалобы есть какие? Или, может, претензии? – спросил под конец.

Отозвалась Мария Ивановна:

– Теперь, слава богу, нет. Милиционера наказали. Чиженок сидит – пятнадцать суток дали.

– А вы больше ничего не писали? – обернулся он к Павлу Семеновичу.

Павел Семенович задумался:

– Писал я насчет торфоразработок в газету «Известия».

– Так, так… Это интересно!

– Наша область имеет богатейшие залежи торфа. До четырех метров достигает толщина пласта. И никто его не разрабатывает. А электроэнергией снабжают нас от Шатуры. Это ли не головотяпство?

– Кто же, по-вашему, виноват?

– Московский совнархоз и его планирование.

– Но ведь его уже нет. Он ликвидирован.

– Это не важно. Люди-то остались.

– Пра-авильно, – сказал Витя.

Расставались долго; Павел Семенович тряс Витину руку, а Мария Ивановна уговаривала:

– Вечерком заглянули бы как-нибудь. Вот осенью сын приедет с Бертой.

– Спасибо! Непременно воспользуюсь, – отвечал Витя.

Под конец Павел Семенович совсем расчувствовался, он обнял Сморчкова за плечи и пошел выдавать ему свои проекты:

– У меня есть идея! Давайте напишем вместе статью – как оживить город Рожнов? Перевести сюда из Московской области обувную или трикотажную фабрику? Вдохнуть в него пролетарскую струю. А? Да, вы знаете, на Пупковом болоте грязи лечебные! Построить бы грязелечебницу да гостиницу. Курорт в средней полосе? Это тебе не юг… Какая экономия на одних только поездках? И молодежь вся на месте останется… А то про фосфориты напишем? Розовые! Их свиньи раньше носами разрывали… Дайте мне денег сто тысяч и одну цилиндрическую мельницу. И чтоб я сам хозяин был. То есть кого хочу нанимаю и плачу сколько хочу. Через месяц суперфосфат выдам!

– Откуда вы все это берете? Какие мысли! – одобрил Витя.

– Исключительно от скуки… От нечего делать. В кабинете шесть часов отстою, и девать себя некуда. Энциклопедию читаю, Брокгауза и Ефрона.

– Где ж вы ее достаете?

– У доктора Долбежова. Вот у кого голова-то! Он знает все старые границы нашей губернии. Говорит, по три миллиона пудов одного сена вывозили с наших лугов только в Москву. Царские конюшни Петербурга на нашем сене жили. А теперь вот распахали, говорит, луга – а есть чего?

– Он что, сено ест, ваш доктор? – усмехнулся Сморчков.

– Это он к примеру. Так что вы не подумайте насчет иного прочего. Живем-то мы ноне хорошо… – рассыпчато, бисерном подхохотнул Павел Семенович.

Когда Витя Сморчков ушел, Мария Ивановна проворчала:

– Язык тебе мало оторвать. Ну чего ты ему насчет сена понес?

– А что? Он свой человек.

– Свой-то свой, но не забывайся. Он все ж таки сотрудник. Да не простой, а печатного органа.

8

Статья в газете появилась через три дня. Мария Ивановна влетела в кабинет к Павлу Семеновичу и ткнула ему в нос сложенной газетой.

– Что я тебе говорила, пустобрех? На, читай! Нашел перед кем душу изливать. – Она села в зубоврачебное кресло и схватилась за виски. – Что теперь делать? Что делать?

Павел Семенович надел очки, развернул газету «Красный Рожнов». Пальцы его слегка подрагивали. «Война за квадратный метр», – прочел он название большой заметки и сразу понял, это про него.

«От супругов Полубояриновых потоком идут жалобы и письма: то их обижают, то они чем-то недовольны…»

У Павла Семеновича запершило в горле; он взял стакан с водой, стоявший возле плевательницы на зубоврачебном кресле, и, отпив несколько глотков, сунул стакан на металлическую розетку, но не попал. Стакан грохнулся на пол. Мария Ивановна дернулась и обругала Павла Семеновича. Тот и бровью не повел. Он мельком пробежал начало статьи, где описывалась суть дела: как, с какой целью, каким методом Павел Семенович перенес дверь в коридор и захватил общую территорию. Что пострадали от этого невинные люди и что Фунтикова, к сожалению, пошла на поводу частнособственнических интересов Полубояриновых и сама ввела в заблуждение исполком депутатов трудящихся.

«Но кто же они, эти недовольные своим положением граждане Полубояриновы?» – спрашивал автор, и тут Павел Семенович понял, что начинается самое главное.

«Хозяин квартиры на особом положении, он инвалид. Иинвалид рассчитывает на заслуженное внимание общества. Были войны – были и ранения. Но Павлу Семеновичу, увы, не пришлось повоевать. Когда-то еще мальчиком, играя во дворе, он нашел ржавую гранату, стал разбирать ее… Произошел взрыв, и Павел Семенович стал калекой. Ну, что же? И такие инвалиды окружены у нас заботой. Товарищи относились к нему с участием, государство выплачивает ему пенсию – двадцать три рубля (после того как он стаж набрал).

Полубояринов понял это по-своему. Ему не по душе пришлось, что в зубной кабинет к нему прислали молодого специалиста, и он всяческими путями стал его выживать. Я, мол, инвалид, и условия мне нужны особые. Но, к его немалому удивлению, случилась осечка – молодого специалиста поддержали, а Полубояринова уволили.

Вскоре он еще раз убедился, что в социалистическом обществе не дадут пропасть человеку, не оставят его один на один со своей бедой. Из области, куда он послал жалобу, позвонили в больницу и, обратите внимание, не потребовали, ибо для этого не было никаких оснований, а попросили принять Полубояринова на работу. И его приняли.

Ненадолго он притих. Но вскоре опять принялся за старое. Прикидываясь неким правдолюбцем, Полубояринов строчит письма во все инстанции со своими бредовыми проектами и тем самым треплет государственным людям нервы. То ему, видите ли, мост понадобился через реку, то захотелось торф копать, то у нас луга не там распаханы, то он грязи лечебные открыл в Пупковом болоте. И всех обвиняет в том, что мы якобы не используем ресурсы. Послушаешь товарища Полубояринова, и можно подумать, что мы живем где-нибудь в отсталой Африке. А ведь у самого Полубояринова в квартиру проведен «голубой огонь», то есть газ. Более того, входная дверь по его первому требованию и вопреки существующему положению была обита дерматином за счет домоуправления. Будто и мелочь, а говорит о многом.

Не пора ли товарищу Полубояринову открыть глаза на нашу действительность и поглядеть воочию вокруг себя. Вы же, т. Полубояринов, обливаете все грязью… Что же касается вашего общественного лица и ваших целей, то они вполне понятны каждому, после того как вы захватили полтора квадратных метра чужой жилплощади. Виктор Сморчков».

– Подлец! – сказал Павел Семенович, засовывая газету в карман.

– А ты дурак! Его же Федулеев к нам подослал. С целью!

– Откуда ты знаешь?

– Вона, секрет какой. Это он мне за приемник отомстил.

Надо сказать, что Федулеев три года назад отдыхал на Рижском взморье и купил там «Спидолу» за счет редакции. Но приемник оставил у себя. Этим летом он принес в редакцию паспорт и сказал, что приемник испортился, спишите, мол, его. Создали комиссию, акт составили, расписались. Федулеев утвердил его и передал Марии Ивановне. «Спишите с баланса». – «Не могу, срок не вышел». – «Он разбился». – «Извиняюсь, но акт на разбивку надо составлять отдельно. И разбитый приемник приложите…» Федулеев тяжко засопел. «Что ж я вам, черепки хранить буду?» – «Дак ведь порядок установлен». – «А мое указание для вас не порядок?» Мария Ивановна в тот раз уступила, но Федулеев долгое время был с ней сух и неразговорчив.

– И Федулеев твой подлец, – сказал Павел Семенович.

– Он и мотоцикл хочет присвоить таким же макаром. Но, будь спокоен, этот номер у него не пройдет.

– Плевать мне на ваш мотоцикл! Мне оправдаться надо, иначе жизни не будет.

– А я о чем говорю? – Мария Ивановна вскочила с кресла. – Иди сейчас же в местком к себе и проси, чтоб опровержение дали.

Председателем больничного месткома был старый доктор Долбежов. Он принимал больных в амбулатории.

– Николай Илларионович, помогите! Меня оклеветали, – сказал, входя в кабинет доктора, Павел Семенович.

– Вота, вота, нашел чему дивиться, – забубнил глуховатым баском Долбежов. – Собака лает – ветер уносит.

– Меня не просто так, а через газету.

– Эка невидаль твоя газета. Где она?

Павел Семенович отчеркнул карандашом то место, где было написано про его увольнение из больницы. Долбежов прочел:

– Ничего особенного. Обыкновенная брехня.

– Брехня-то на мою личность, Николай Илларионович.

– Э-э, голубчик! Мало ли что вынесли наши личности. А это сущие пустяки.

– Ну, этого я не ожидал от вас! – Павел Семенович как-то оторопело глядел на старого доктора. – Вы не хотите мне помочь?

– Чем я могу вам помочь? – с огорчением сказал доктор.

– Как чем? Пойдем к редактору, скажем, что это ложь. Потребуем опровержения.

– И вы полагаете, нас послушают?

– Мы докажем! Документы с собой возьмем. Ну, я прошу вас, Николай Илларионович!

Доктор как-то грустно улыбнулся, снял халат, надел серый полотняный пиджачок с мятыми лацканами, натянул старомодный белый картуз с высоким околышем, палку суковатую взял.

– Пошли!

Они прихватили с собой старую выписку из решения ЦК профсоюза медработников о восстановлении Полубояринова на работе и двинулись в редакцию. Доктор шел насупившись – козырек на глаза, палку ставил твердо, прямой, как аршин проглотил. Сбоку, чуть поодаль, вихлял плечами, припадая на левую ногу, Павел Семенович и говорил, говорил без умолку:

– Тут главное дело не в том, большая обида или малая. Спуску давать нельзя, вот в чем принцип. Ежели ты видишь несправедливость и миришься в душе своей, ты как бы в роли некоего соучастника находишься. Это вроде греха: не страшен грех, совершенный перед богом, а страшно, когда не замечают его. Грешить греши, да раскаивайся. Ведь дурной пример заразителен. Иной начнет дубье ломать и вот похваляется перед честным народом: «Сторонись, не то голоса лишу!» Тут бы сгрудиться всем, цап-царап его, милака! Да на видное местечко, за ушко, за ушко: «А ну-ка, держи ответ перед народом. Почто превышаешь?» Но не тут-то было… Он за дубину, а мы в кусты. Иной любитель, глядя на эту разгульную картину, возьмет дубину еще потяжельше. «Ты так их глушишь, а я эдак умею. Еще похлеще тебя…» А мы возле подворотни да под забором про закон толкуем – превышают, мол. Эх, наро-од!

Когда Федулееву доложила секретарша, что в приемную Колтун привел доктора (Колтуном Павла Семеновича прозывали), тот сердито крикнул, чтобы за дверью слышали:

– Я «скорую помощь» не вызывал. У нас все здоровы.

Но принять принял.

Он сидел за столом и будто бы читал свежую полосу, склонив свою крупную лысеющую голову. В таком положении он и встретил их – не в силах оторваться, чтоб почуяли, уж до чего важным делом занят был. Доктор Долбежов и Павел Семенович стояли у двери, ждали.

– По какому поводу? – спросил наконец Федулеев и повел бровью; мутный серый глаз его округлился, второй, прикрытый сонным веком, все еще косился на газету. Федулеев гордился, что может смотреть эдак вразлет.

Долбежов держал картуз в полусогнутой руке, словно каску:

– У нас не минутная просьба, – доктор не хотел говорить от порога.

– К сожалению, я занят, – все еще не соглашался Федулеев.

– Мы сможем подождать, – смиренно, но твердо стоял на своем доктор.

Второй глаз Федулеева тоже приоткрылся и уперся в доктора:

– Хорошо, садитесь.

Федулеев указал на стандартный диван с высокой спинкой, обтянутый черным дерматином. Они сели. Долбежов поставил палку промеж колен, картуз на нее повесил. Павел Семенович как-то осел головой в плечи и – спина дугой, будто из него пружину вынули.

– Ну, я вас слушаю, – сказал Федулеев.

– Мы пришли выразить свой протест по поводу заметки, опубликованной в сегодняшнем номере вашей газеты, – отчеканивая каждое слово, начал доктор.

– Личные протесты не принимаются, – оборвал его Федулеев.

– Заметка называется: «Война за квадратный метр» и касается личности работника нашей больницы Полубояринова.

– А вам лично какое до этого дело? – пытался опять сбить его Федулеев.

– Там, по крайней мере, в одном пункте допущено грубое искажение истины. Вот оно, отчеркнуто карандашом. – Доктор положил газету перед Федулеевым.

Тот одним глазом покосился на газету, но читать не стал.

– Речь идет о сознательном искажении фактов, то есть клевете. Вот вам выписка из постановления профсоюза медработников, опровергающая эту ложь. – Доктор вынул выписку и положил ее перед Федулеевым. – На этом основании вы должны дать опровержение.

Доктор обе руки наложил на картуз, висевший на палке, и, вскинув острый подбородок, умолк.

Федулеев повертел в руках эту выписку, как китайскую грамоту, и отложил на конец стола:

– Разберемся! Я только не понимаю, что нужно вам лично? Почему вы вмешиваетесь в это дело? – спросил он доктора. На Павла Семеновича даже не глядел.

– Я председатель месткома больницы. Считайте мое заявление не личным, а от коллектива.

– Коллектива? Кто же это утвердил вам коллектив для расследования фактов печати?

– Мы уж как-нибудь сами назначим и утвердим.

– Сами? Ну так и занимайтесь своей больницей. А печать – дело общественное. Газета – районный орган. Так вот, в райкоме есть бюро. Обратитесь туда. Если нужно, соберут и утвердят такую комиссию. Но включат вас туда или нет, не знаю.

– Это все, что вы сможете нам сказать? – доктор встал.

– Вопрос исчерпан. – Федулеев погрузился в свою газету; голова и плечи – все объемно, внушительно: шеи, как ненужной детали, совсем нет.

Доктор напялил картуз по самые уши и, грохая палкой, пошел вон.

9

На другой день Павел Семенович с Марией Ивановной поехали в область. Поехали на ночь глядя, чтобы утром быть в облисполкоме, а к вечеру обернуться в Рожнов. Автобусом добрались до Стародубова, чтобы пересесть на поезд местного значения, который прозывался «Малашкой». Приходил он в Вышгород утром – удобно и за ночлег платить не надо. И билет на «Малашку» стоил вдвое дешевле, чем на обычный пассажирский поезд.

Каждый раз, когда они попадали в Стародубово, на большую дорогу, они испытывали странное чувство облегчения и потерянности. Будто их раньше на приколе держали, как лошадей; и вот сорвались они на свободу, зашли бог знает куда – и радостно вроде бы, и что делать не знают.

Поначалу любовались, как всегда, кирпичными корпусами старого конезавода, высокими резными башнями по углам, зубчатым карнизом, затейливо сплющенными фигурными оконцами, острыми гранеными шпилями… Ну, что за диво! Дворец, да и только… И зачем тому барину понадобилось возводить такие хоромы для лошадей? Чудак. Санаторий бы здесь открыть.

Ужинали в высокой бревенчатой чайной. Народ за столиками гудел, – больше все шофера в черных замасленных пиджачках да фуфайках, пили только перцовую – от нее не пахнет. Два мотоциклиста с белыми шлемами на коленях, в коротеньких курточках под черную кожу угощали за столиком красным вином кудрявых девиц; те слушали их, прыскали в сторону, потом откидывались на стуле и заливались звонким смехом. А мотоциклисты в такие минуты все перемигивались.

«Дуры вы, дуры! – хотелось сказать Марии Ивановне. – Или вы не видите, что они замышляют?»

– А не выпить ли нам по маленькой? – спросил Павел Семенович, тоже поглядывавший на этих развеселых девиц.

Мария Ивановна аж вздрогнула:

– С каких это доходов? И что за веселье приспичило?

– Эх, Маша! Однова живем. Как говорится – проверяй жизнь радостью. Ежели ты прав, тебе должно быть радостно. Вот веришь или нет, а мне сейчас радостно!

– Его на смех, дурака, подняли, а он радуется.

– Да не в этом дело… Я своего добиваюсь, вот что главное-то. Пока я отстаиваю свою правду, я уважаю себя.

– Вот завтра приедем к начальству, получишь по морде и радуйся.

– Опять двадцать пять! Ну и получу, а дальше что?

– Утрешься, и больше ничего, – сказала Мария Ивановна с какой-то злорадной усмешкой.

– А уверенность моя пошатнется? Нет! Укрепится только… Пойду дальше, выше! Пусть, пусть бьют… Но кто будет прав? Вот в чем закорюка.

– Кому нужна твоя правота?

– Да мне же самому.

– Ну и дурак.

– Нет, Маша, ты меня должна понять, должна. Правде нужно, чтобы в нее верили.

Павел Семенович поймал за руку официантку и попросил чекушку водки.

Мария Ивановна сперва отнекивалась пить: «Кабы изжога не замучила?» А выпив стопку, раскраснелась и повеселела:

– Ты какой-то бесчувственный. Его бьют, а он говорит: мало. Недаром тебя Колтуном прозвали.

– Подумаешь, беда какая! Но главное, Маша, главное! Ничего они из меня не выбьют. На своем стоял и стоять буду. – Павел Семенович широко размахнулся и погрозил кому-то пальцем.

– Пошли на волю, а то тарелки побьешь. – Мария Ивановна взяла его под руку, и они заковыляли к дверям.

Вечер был теплый, тихий, с тем ранним дремотно-синим туманом, который загодя до полного заката повисает над землей только ранней осенью. Небо было еще светлым, но деревья уже потемнели. Посреди старинного изреженного парка, на самом юру, в окружении четырех искалеченных лип стояла церквушка с пятью куполами без крестов, крытыми черным рубероидом. Оттуда доносился торопливый и тупой перестук мукомольного двигателя да гортанный галдеж галочьей стаи, летавшей над липами.

– Пойдем-ка, мать, полюбуемся на красоту божью, – сказал Павел Семенович.

– Там любоваться-то нечем. Все уж давно растащено.

– На травке посидим, молодость вспомним. Все равно идти некуда. До поезда еще далеко.

– Так-то оно так, – вроде бы и соглашалась Мария Ивановна.

– Вот и хорошо. Пошли, мать! – Он обнял ее за плечи.

– А может быть, в Дом культуры сходим? Там, говорят, картинная галерея открылась, – сказала Мария Ивановна в некоторой нерешительности.

– Лучше этой картины не нарисуешь. – Павел Семенович указал рукой на заброшенный парк. – В клубе народ, а тут мы одни. Устал я, Маша.

– Ну, пойдем, пойдем… – Мария Ивановна обняла за талию обмякшего Павла Семеновича и повела его по старой выщербленной аллее.

Они сели возле церкви на потемневшую от времени и дождей лавочку заломанного чахлого куста сирени. Перед ними широким распадком протянулся до самой речки пустырь. Когда-то здесь были пруды с водопадами, лодками… Посреди каждого пруда возвышался остров с беседкой в цветущей кипени сирени да жасмина.

Мария Ивановна вспомнила, как она в тридцатом году, тогда еще комсомолка, приезжала сюда на кустовой слет активистов-избачей. «Даешь темп коллективизации!», «Вырвем жало у кулака!» – кричали они и подымали кверху руки. А потом катались на этих прудах в лодках и пели. Им надели красные нарукавные повязки и кормили в столовой по талонам… Как давно это было!

Павел Семенович курил и покашливал. Потом, загасив о подошву папироску, сказал:

– Я вот о чем подумал: живем мы вроде понарошке. В игру какую-то играем. И все ждем чего-то другого. Будто она, эта разумная жизнь, за дверью стоит. Вот-вот постучится и войдет.

– Ждешь-пождешь, да с тем и подохнешь, – сказала Мария Ивановна. – Видать, наша суета и есть жизнь. Другой, Паша, наверно, не бывает.

Подошел от мукомолки сторож, древний старичок в опрятном сереньком пиджачке и в синей косоворотке, застегнутой на все пуговицы:

– Покурить, извиняюсь, у вас не найдется?

Павел Семенович вынул пачку «Беломорканала». Старичок закурил, присел на лавочку.

– Дальние? – спросил он.

– Из Рожнова, – ответил Павел Семенович.

– По делу или к родственникам отдохнуть?

– В область едем. «Малашку» ждем. А тут места знакомые. Сидим вот, пруды вспоминаем, – сказал Павел Семенович.

– Да что вы помните!

– Мы-то? – оживилась Мария Ивановна. – Даже острова помним. На котором острове сирень росла, на котором жасмин.

– Было, было, – закивал старичок. – Да что пруды?! Фанталы били. Белые лебеди плавали… Какие же были аллеи! Перекрещенные и так, и эдак. И кирпичом выстланы. На ребро клали кирпич-то.

– А вы что, работали в саду? – спросила Мария Ивановна.

– Всякое случалось, – уклончиво ответил старичок. – Сад был бога-атый. Дерева все заграничные посажены. Вот, бывало, начнет снег выпадать – они и зацветут.

– Зачем же они в такую пору зацветали? – спросил Павел Семенович. – Цвет померзнет.

– На то они и заграничные. Им своя задача дадена от земли. А по нашей природе несовпадение, значит. Но поскольку диковинка – ценность имеет.

– Вы, случаем, не здесь живете? – спросил Павел Семенович.

– Здесь, при церкви, то есть при мукомолке. А что?

– Попить захотелось.

– Пойдемте.

Старичок провел их к тыльной стороне церкви, где к беломраморному высокому полукружью прилепилась кирпичная сторожка о двух окнах. Они вошли в нее; там, в глубине, оказалась еще и железная кованая дверь, ведущая в церковь. Старичок отворил ее и нырнул за высокий тесаный порог.

– Идите сюда! – позвал он, как из колодца.

Они вошли в темную сводчатую комнату.

– Это кадильня, – сказал старичок. – А сюда батюшка в ялтарь ходил, – указал он на мраморную лестницу, сворачивавшую винтом за округлую мощную колонну. На лестнице стоял у него бачок с водой и кружка. – Пейте на здоровье!

Вода была холодная до ломоты в зубах.

– У вас здесь прямо как в погребе, – сказала Мария Ивановна.

– Я зимой живу в пристройке. «Буржуйку» ставлю там.

Стук мукомольного движка доносился сюда совсем глухо, как из подпола.

– И стены и перегородки толстые. Смотри-ка, в одном конце работают, в другом не слыхать. Ну и церковь! – сказала Мария Ивановна.

– На века ставилась! Верите или нет, с одних кумполов взяли пятнадцать пудов золота. А теперь вот крыша течет, – сказал старичок.

Они просидели на пороге сторожки до самой темноты. Старичок все рассказывал и головой качал:

– А вот тут стояло дерево – азовские орехи по кулаку на нем росли. Вон там клуб был. У-у! Замечательный. Со всех держав приезжали сюда смотреть. Такой постройки мы, говорят, боле нигде не видали.

– Куда ж он делся?

– Хрестьяне растащили. Да что там клуб! Все яблони в коллефтивизацию перепилили, скамейки поломали… Ограды железные с могил и те порастащили.

– А барин откуда все это взял? – с неожиданной ненавистью спросила Мария Ивановна. – Тоже награбил!

– Известно, – согласился старичок. – Но вы на это еще взгляните: ведь его самого не потревожили. Он поженился на учительнице и работал до самой коллефтивизации. А жена настоящая от него отшатнулась.

– Где же он работал при советской власти? – спросила Мария Ивановна, которую все более завлекала судьба этого необычного барина.

– В Пронске. Он там построил прогимназию и еще до революции ездил туда учить. Охотник был до этого дела. Он ведь при Думе состоял. Однова сказал там. «Зачем нам столько земли? Давайте ее раздадим по хрестьянам». Баре так рассердились на него, что отлили ему чугунную шляпу и калоши.

– Чудно, – усмехнулась Мария Ивановна. – Что ж он, выходит, твой барин-то, революционером был?

– А кто его знает! Мужичонко он был гундосенький, немудрящий, тощой. Вот главный управляющий был у него мужчина видный. На что вам, говорит, все это строить? Вы на одни процента проживете. А он ему: а люди на что жить будут?

– Ха! Он что ж, о крестьянах заботился? – спросила опять с недоверием и злостью Мария Ивановна.

– Известно. А то о ком же? Ежели у вас, к примеру, лошадь пала, то справку принеси ему из волости – он тебе денег на лошадь дасть. Вот ковда революция случилась и запрос сделали: как с ним быть, при этой волости оставить его или унистожить, то все селения дали на него одобрение.

– Я чего-то не пойму никак. Вы довольны, что революция произошла, или нет? – в упор спросила Мария Ивановна.

– Ты в себе, Марья? – сказал Павел Семенович как бы с испугом.

– Отчего ж недоволен, – невозмутимо ответил старичок. – Тут нам землю дали. Мы в двадцатых годах зажили куды с добром. Вот меня считали раньше лодырем? А как мне землю дали, я их же обгонять стал.

– Подожди ты, не горячись! – Павел Семенович тронул за плечо Марию Ивановну и к старику: – Вы мне вот что ответьте. Должен человек знать или нет, для чего он живет?

Блеклые, как стираная сарпинка, глазки старика оживились, заблестели:

– Раньше говорили: не спрашивай. Служи богу и обрящешь покой.

– А что есть бог? Вы-то как понимаете?

– Бог есть согласие жить по любви.

– Это верно! – Павел Семенович даже по коленке прихлопнул. – Именно все дело в согласии. Не то иной выдумает счастье и толкает тебе в рот его, как жвачку ребенку. На, пососи и ни о чем не проси! А если я не хочу такого счастья? Тогда что?

– Ну хватит тебе! Ты чего разошелся?! – Мария Ивановна сама стала одергивать Павла Семеновича. – Пойдем! Уже поздно.

– Так что тогда? – опять спросил Павел Семенович, вставая с крылечка.

– Господь поможет, – сказал старичок, прощаясь.

10

Наутро им повезло – их приняли первыми.

Облисполком занимал старинное серое здание с высокими циркульными окнами. Говорят, что раньше здесь помещалась городская управа, а напротив, в теперешнем обкоме, губернская управа. Там, возле парадной двери, висела медная дощечка: «В этом здании работал великий русский писатель-сатирик М. Е. Салтыков-Щедрин».

Когда бы ни проходил мимо этого здания Павел Семенович, он непременно останавливался, смотрел на медную доску и всегда удивленно отмечал про себя:

«Вице-губернатор, генерал! А какую критику наводил?»

Он и теперь невольно задержался возле бывшей губернской управы и сказал:

– Видела, Марья, доску-то? Генералом был и то критиковал. А ты на меня орешь.

– Ну и дурак твой генерал! Чего ему не хватало?

– Дак разве критику для себя наводят?

– А для кого же?

– Для общества, голова! Чтобы всем хорошо жилось.

– Всем хорошо никогда не будет.

В это время из растворенной двери на них строго посмотрел постовой милиционер.

– Ну, пошли, пошли! Чего рот разинул? – Мария Ивановна потянула за рукав Павла Семеновича. – А то попадешь не в то место. Критик!

В вестибюле облисполкома тоже стоял милиционер, но чином поменьше и не такой строгий. Они остановились возле его тумбочки и стали рыться в карманах – паспорта искать. Постовой вежливо взял под козырек:

– Вам куда?

– К председателю или к любому заместителю.

– Пожалуйста, по лестнице на второй этаж.

Лестница была широкая, из белого мрамора с затейливыми балясинами в виде двух бутылок, приставленных друг к дружке донцами.

В большой приемной самого главного председателя им сказали, что Александра Тимофеевича нет и что он сегодня не принимает. Если хотят, то пусть обратятся к секретарю товарищу Лаптеву. Он разберется.

Секретарь облисполкома Лаптев оказался на редкость приветливым человеком; невысокий, плотный, с твердокаменной ладонью, но с лицом округлым, белым и мягким. Одет он был в серый костюм из плотной дорогой ткани, но уж сильно поношенный, застиранный на широких, как шинельные отвороты, лацканах. Он усадил Павла Семеновича и Марию Ивановну поближе к своему столу и все улыбался, словно на чай пригласил.

– Чем могу быть полезен? – спрашивал он, переводя ласковый взгляд с одного на другого.

– Дело-то у нас пустяковое, – сказала Мария Ивановна.

– Это как посмотреть, – перебил ее Павел Семенович. – Ежели со стороны оскорбления личности подойти, то здесь судом пахнет! – Павел Семенович вскинул голову, сердито поглядывая на Марию Ивановну.

– Да что случилось-то? – проявляя слегка нетерпеливость, спросил Лаптев.

– Меня оскорбили публично, в печати! Исказили факты… И не хотят давать опровержения.

– Да ты не с того начал. Помолчи! – остановила Мария Ивановна Павла Семеновича и обернулась к Лаптеву. – У нас дверь в общем коридоре… Отворялась наружу – внутрь притолока мешала. Возле нее спал пьяный сосед Чиженок. Ну вот…

– Ничего не понимаю, – Лаптев затряс головой и развел руками.

– Да при чем тут дверь? – раздраженно сказал Павел Семенович. – Дверь мы перенесли правильно, по законному постановлению исполкома. Ну? И в статье никто этого не оспаривает. Речь идет об искажении фактов, об умышленной клевете.

– Дурак ты! – вспыхнула Мария Ивановна. – Завтра перенесут дверь на старое место и Берта приедет… Что будем делать?

– Товарищи, товарищи, давайте спокойно! – Лаптев поднял руки и растопырил пальцы. – Вещественные доказательства, документы при вас?

– Все, все имеется, – ответила Мария Ивановна.

– Кладите на стол, и все разберем по порядку.

Они положили выписку из постановления райисполкома о переноске двери, заверенную Фунтиковой, выписку из решения ЦК профсоюза медработников, потом газету «Красный Рожнов» с отчеркнутыми местами в заметке Вити Сморчкова.

Лаптев надел очки и наклонил свою лобастую голову. Выражение лица его стало меняться – щеки отвисли, нос сперва покраснел, а потом расцвел эдаким лиловым бутоном. Перед ними сидел старый и очень уставший человек.

– Все законно, – сказал он, посмотрев бумаги. – Дверь правильно перенесли. Никто не имеет права заставить вас переставить ее на прежнее место. В газете допущены искажения. Добивайтесь опровержения.

– Легко сказать, добивайтесь, – Павел Семенович заерзал на стуле. – Мы сунулись было к редактору с нашим председателем месткома, а тот и не глядит.

– Хорошо, я позвоню Павлинову. Поезжайте домой.

Когда вышли на улицу, Павел Семенович удовлетворенно хмыкнул:

– Видала, Марья! Вот оно как все обернулось-то, а? Ну, теперь я этому Федулееву поднесу дулю под нос.

– Погоди хорохориться. Что еще Павлинов скажет?

– Да плевал я теперь на Павлинова.

Ехали обратно на скором поезде. В Стародубово угодили прямо к автобусу. Так что после обеда были уже дома.

– Убирайся тут, а я схожу к Павлинову, полюбуюсь на его самочувствие, – сказал в радостном нетерпении Павел Семенович.

Он помылся, побрился, свежую рубашку надел и пошел, как на банкет.

Павлинов встретил его без особого удивления и даже негодования. «Значит, звонил Лаптев. Накрутил хвоста-то», – отметил Павел Семенович.

В кабинете, развалясь на диване, сидел капитан Стенин. Они с Павлиновым собирались съездить вечерком на охоту, уток попугать, и настроены были благодушно. Чернобровый, чубатый Павлинов, еще по-молодому крепкий, загорелый, с закатанными рукавами белой рубашки, с распахнутым воротником (пиджак его висел на стуле), был похож на инструктора по физкультуре.

– Вот и хорошо, что сами пришли, – сказал Павлинов, здороваясь с Павлом Семеновичем, но не подавая руки. – Значит, поняли. Садитесь! – указал он на стул.

– А что я должен понять? – спросил Павел Семенович, настораживаясь.

– А то, что вашим поведением возмущена общественность. Это нашло свое отражение и в прессе. Надо кончать с этими кляузами. И дверь перенесите на старое место.

– То есть как?! – опешил Павел Семенович.

– А вот так. И соседи перестанут жалобы писать, и пресса успокоится. И нечего вам разъезжать по области. Сами виноваты.

– Во-первых, в прессе опубликована клевета на нас, – Павел Семенович от неожиданного оборота слегка заикался, – з-за которую товарищи Сморчков и Федулеев должны отвечать. Не меня, а их выступление надо считать кляузным. В подтверждение моих показаний вот вам выписка ЦК профсоюза медработников, заверенная товарищем Долбежовым. – Павел Семенович положил бумагу прямо перед Павлиновым да еще ладонью прихлопнул по ней.

– Вы мне не суйте ваши медицинские бумажки. Если нужно будет, мы самого Долбежова вызовем и спросим: с какой целью он пытается покрывать всяких очернителей? – Павлинов отшвырнул бумажку так, что она полетела со стола.

– Это я очернитель? – так же сердито спросил Павел Семенович, подымая свою выписку.

– А то кто же? Стенин, что ли? – усмехнулся Павлинов… Капитан Стенин захрустел пружинами и тоже улыбнулся.

– Вам известно мнение товарища Лаптева, секретаря облисполкома? – еще строже спросил Павел Семенович, вскидывая голову.

– Ну-ну, удиви! – опять усмехнулся Павлинов.

– Товарищ Лаптев заверил, что решение исполкома насчет двери правильное… И что…

– А я говорю, Фунтикова ввела исполком в заблуждение, – перебил его Павлинов.

– И что газета исказила факты. И Федулеев должен опубликовать опровержение. Да вы знаете об этом сами, но только прикрываетесь передо мной некоей игрой, – повысил голос Павел Семенович.

– Это вы у нас мастер до всяких антиобщественных игр! – загремел Павлинов. – Кто подсовывает дурацкие проекты? Я, что ли? Пораспустились!.. – Павлинов встал, громыхнул стулом и с минуту молча ходил вдоль стола, остывая. Потом сказал спокойно: – А что касается Лаптева, то он мне звонил и сказал только одно: пусть Полубояринов подает в суд на Сморчкова, если он считает себя правым. Вот и выполняй это.

– Я пришел не в суд, а к вам, чтобы вы наказали виновных. Ведь не суд разрешил мне дверь перенести.

– Опять двадцать пять! – Павлинов сел за стол и стал терпеливо втолковывать Полубояринову: – Поймите же, вы недостойно себя ведете. Вы рассылаете во все инстанции непроверенную информацию, подрываете порядок. Вы ввели в заблуждение Фунтикову, а та исполком. Вы тем самым воспользовались и захватили себе полкоридора. Общественного! Вы, люди широко живущие, имеете комнату и кухню – целую отдельную квартиру на двух человек… В то время как другие живут тесно и даже в подвалах. Вместо того чтобы осознать это, вы повально всех вините, требуете наказаний… Чуть ли не суда! Нескромно, товарищ Полубояринов.

– Спасибо за такое наставление. Но лучше бы вы не мне лекцию прочли, а себе о своем вообще некрасивом поведении. Как вы, пере езжая к нам в Рожнов из Стародубова, захватили у рабочих консервного завода квартиру из трех комнат в пятьдесят три квадратных метра. Со всеми удобствами!.. И все это на семью в четыре человека. Да мало того, вы не сдали квартиру в Стародубове. Поселили в ней своих родственников.

Павлинов поглядел на Стенина и густо покраснел:

– Видали? Ревизор из народного контроля нашелся…

– Да о чем с ним говорить? – отозвался Стенин. – Его самого привлекать надо за клевету…

– Я могу доказать, – ринулся к Стенину Павел Семенович.

– Ну, хватит! Поговорили… – властно сказал Павлинов. – Видно, ты не из тех, которым на пользу наставления. Скажем по-другому: вот вам недельный срок – и чтобы дверь в коридоре была поставлена на место. Понятно?

– Нет, не понятно. Дверь останется там, куда ее перенес горисполком.

– Тогда я сам пойду к вам. Вон возьму милиционера, – кивнул он в сторону Стенина. – И поломаю вашу дверь.

– Попробуйте…

– Семен Ермолаевич, я вам не одного милиционера, а двух выделю, – сказал Стенин. – Чтоб они подержали его. Не то еще и сопротивление окажет.

– От него все можно ожидать. Он и за топор схватится, – криво усмехнулся Павлинов.

– Я хочу знать – на каком основании вы будете дверь ломать? – спросил Павел Семенович.

– А на таком! – Павлинов поглядел на Стенина. – На основании правил пожарной безопасности. Вы стеснили общие проходы.

– Наоборот! У меня притолока раньше угрожала пожаром. Вот, поглядите. У меня чертеж есть. – Павел Семенович достал из кармана еще одну бумажку.

Но Павлинов только рукой повел, так, от себя, как сбрасывают со стола мусор:

– Все твои документы липа. Я и смотреть их не стану. Даю тебе недельный срок: не перенесешь дверь – пеняй на себя.

– И не подумаю.

– Ступай!

11

Павел Семенович, весь избитый красными пятнами, пришел от Павлинова и бросил в лицо Марии Ивановне:

– Можешь радоваться: опровержения не будет! Все они заодно… И ты вместе с ними.

Мария Ивановна решилась: раз Федулеев пошел на нее в открытую, то и ей не пристало прятаться за сутулою спину своего благоверного.

– Ты чего орешь? – развернула она плечи, и гневом задышало ее лицо от мужнего оскорбления. – Я тебе кто?

– Сотрудник Сморчкова, вот кто…

– Сам ты сморчок. За правду постоять не сумеешь? Так погляди, как поступают взрослые люди.

Она надела свою черную выходную шляпу, похожую на валенок, взяла черный зонт с костяным набалдашником и, несмотря на позднее время, пошла в редакцию.

Федулеев сидел в своем кабинете и вычитывал полосу; кроме него да секретарши Ирочки, в редакции никого. «Жаль, что нет сотрудников, – подумала Мария Ивановна. – Его хахуля не в счет. А без свидетелей что за скандал?»

Она презирала секретаршу за то, что в давнее время – еще года четыре назад – поймала ее с поличным в кассе горводснаба. Мария Ивановна работала тогда инспектором райфо. Ирочка воровала квитанции, подделывала их и получала чистые денежки. Ее осудили по статье 92 (часть вторая) за присвоение государственных средств. Но в ту пору в газетах писали насчет перевоспитания… И взяли Ирочку на поруки…

Ирочка встретила Марию Ивановну с издевательской вежливостью, как провинившуюся школьницу:

– Ваш рабочий день уже кончился. Или вы позабыли чего?

– Тебя позабыла спросить: работать мне или отдыхать. Мария Ивановна с ходу пошла к редакторской двери, обитой черным дерматином.

– Петр Иванович очень занят! – Ирочка с кошачьей проворностью подскочила к двери.

– А я что, дурака пришла валять? Прочь с дороги!

Но не тут-то было. Ирочка прислонилась спиной к двери и продолжала вежливый разговор:

– Вы же не посторонний человек, Мария Ивановна. Вам известно, что Петр Иванович в эти часы вычитывает газету. Зачем же отвлекаете?

– А я говорю, отойди от двери! У меня дело поважнее – закон пришла выверить.

Дверь наконец открылась изнутри. Федулеев стоял у порога удоволенный:

– Представителям закона здесь всегда рады. Прошу, Мария Ивановна! – даже лысую голову чуть наклонил, а лицо так и готово лопнуть от смеха.

Ирочка приняла такую же почтительную шутовскую позу и сказала нараспев, в тон редактору:

– Пож-жалуйста! Только зонтик оставьте. У нас в кабинете не течет.

– А сколько это вас в кабинете? – съязвила и Мария Ивановна.

– Да вы и впрямь как ревизор, – усмехнулся Федулеев. – С каким мандатом?

– С государственным как бухгалтер… Да еще с партийным как коммунист. С вас довольно?

– Ба-альшой вы человек, – сказал Федулеев.

Мария Ивановна прошла в кабинет, села в кресло, а зонтик положила на редакторский стол.

Ирочка оставила дверь растворенной, удалилась к своему маленькому столику с пишущей машинкой, а Федулеев стал прохаживаться по кабинету.

– Может быть, вы все-таки закроете дверь и выслушаете меня? – сказала Мария Ивановна.

– Говорите, говорите. Здесь у нас секретов не бывает. Мы публичная печать. Живем открыто, – весело отозвался Федулеев.

– Ладно, публичная так публичная. Вы опровержение давать будете?

– Мария Ивановна, вы меня удивляете. Вы сколько у нас работаете? Третий год? Скажите, давали мы хоть раз опровержение? Никогда, – отчеканил Федулеев. – Потому что мы – печать. А в печати факты помещаются только проверенные. Вы когда-нибудь читали опровержение?

– Вы мне печать в нос не суйте. Я знаю, какая правда у нас в редакции.

– На что вы намекаете?

– На то самое… Вы нарушаете постановление правительства.

– Какое?

– Декрет СНК СССР от двадцать первого декабря тысяча девятьсот двадцать второго года, параграф второй. Вы его читали?

– Ну?

– Вот тебе и ну… По этому декрету запрещается держать на работе в качестве подчиненных прямых родственников. А у вас не кто-нибудь из прямых родственников, а собственная жена работает. Да еще не имеет на то образования. Вот она, ваша правда.

Федулеев оглянулся на Ирочку и остановился:

– Образование у нее в пределах педучилища.

– Это как в пределах? По коридорам прошлась, а в классы не пустили?

Федулеев печально вздохнул и сел за стол.

– Мария Ивановна, третий год вы у нас работаете и ни разу даже не упомянули о таком серьезном декрете. Скажу вам честно, я не юрист и не знал о существовании такого декрета. И более того, сожалею, что мой ответственный финансовый работник не информировал меня об этом. Я допускаю, что вы совершили такой промах неумышленно. Наверно, память вас подвела. Да ведь и неудивительно – возраст у вас преклонный. Пора вам, Мария Ивановна, уходить на пенсию. Давно пора.

– Я подожду, пока ваша жена уйдет отсюда.

– Ждать не придется, Мария Ивановна… коллектив редакции не потерпит. Вы же знаете, как это делается: сперва один выговор, потом другой. А там приказ об увольнении, и точка. Ну, зачем вам доводить дело до точки?

– У меня, слава богу, ни одного выговора не бывало.

– Есть уже один, есть, – Федулеев только руками развел и с таким огорчением на лице, будто сам и страдал больше всех от этого выговора. – Ирина, принесите книгу приказов!

И не успела Мария Ивановна дух перевести, как перед ее носом уже лежала книга редакционных приказов, раскрытая на нужной странице.

«Приказ № 44

по редакции «Красный Рожнов»

от 27 августа.

Ввиду невыхода на работу 27 августа сего года бухгалтера редакции Полубояриновой М. И. без уважительных на то причин этот день считать прогулом и не оплачивать, а за невыход на работу объявить выговор.

Редактор газеты «Красный Рожнов»

Федулеев».

«Так вот оно что! – сообразила Мария Ивановна. – Вот почему они так нагло со мной любезничали».

– Это ложь! Фальсификация! – Мария Ивановна хлопнула рукой по раскрытой книге, словно муху убила.

– Книга приказов тут ни при чем. Ведите себя культурно. – Ирочка взяла книгу и выскользнула из кабинета.

– Какая же фальсификация? – спросил Федулеев.

– Злостная! Я ездила в облисполком жаловаться на вашу клевету. Я заходила в управление по печати – месячный отчет выверяла… А вы мне прогул?

– В область ездят в командировку, не так ли? – строго спрашивал Федулеев.

– Командировочные я ей не выписывала, – отозвалась из своего предбанника Ирочка.

– Правильно, – кивнул головой Федулеев, – потому что я и приказа не отдавал считать вас в командировке. Да вы и не отпрашивались у меня. Так ведь, Мария Ивановна?

– Дак я же с отчетом ездила!

– Ну и что? Отчет не исключение из правил.

– Да не впервой же я так ездила.

– Не знаю… Может быть, вы и раньше ездили жаловаться… Но я этого не знаю, – Федулеев оставался невозмутимым.

– Это же произвол! – все еще не сдавалась Мария Ивановна.

– Какой произвол? Я просто довожу до вашего сведения: один выговор вы получили и второй на подходе.

– Да вы что, издеваетесь? Или в представление играете? Это что еще за второй выговор?!

– Он пока только в проекте… Появится он или нет – все зависит от вас. Сегодня, кажется, двадцать седьмое число? А когда авторский гонорар внештатным корреспондентам перечисляется? В третьей декаде месяца, так?

– Это при наличии денег. А когда их нет, мы перечисляем в начале следующего месяца.

– У нас есть деньги на расчетном счете.

– Всего семьдесят пять рублей, а гонорара надо перевести сто девяносто.

Федулеев опять печально усмехнулся:

– Свою зарплату вы получаете дважды в месяц… Аванс берете. А вот авторам выслать по частям считаете за труд. Инструкцию нарушаете. Нехорошо.

– Дак мы ж каждый месяц так делали!..

– Вот и худо, что так делали. За задержку гонорара получите взыскание.

– Вы просто мерзавец и негодяй! – Мария Ивановна схватила зонтик, стукнула им об пол и встала. – Но имейте в виду, в райкоме союза вам не удастся меня ошельмовать. Я член бюро!

– Вы усугубляете свое дело, – Федулеев и голоса не повысил. – Зачем вы оскорбили меня? Да еще в присутствии председателя месткома, – он кивнул в сторону Ирочки. – Прежде чем выносить ваше дело на райком союза, мы здесь решим, на месткоме… Я говорю из сочувствия к вам: подавайте заявление. Уходите добровольно.

– Разбойники! Вы что ж, хотите чтоб я в гроб добровольно легла?

– Зачем же? Живите на здоровье. Пенсия у вас будет вполне приличной.

– Спокойной жизни захотелось, да? Не выйдет. Сама жить не буду, но и вам не дам.

– Вольному воля.

12

На другой день Павлинов позвонил Федулееву:

– Ну, как там ваша собственница? Не прихватила еще к своему кабинету лишних полтора метра?

– Замышляет новую кампанию с книгой жалоб и предложений, – весело ответил Федулеев.

– Куда же она собирается жаловаться?

– В Москву отпрашивается.

– Ах, вон как! Ну, ты ее домой отправь. Скажи, что комиссия придет из райисполкома.

– Кто к ней собирается?

– Я сам пойду. Прихвачу с собой Стенина и проведу беседу на тему: не суйся, Матрена, в божий рай, когда хвост подмочен.

– Попробуй. Я тоже пытался вчера вразумить ее: не шуми, говорю, бабуся, когда тебя мешком накрыли.

– А она что?

– Я, говорит, сама вас подолом накрою.

Павлинов помолчал…

– Распущенность, понимаешь. А ты что?

– Предложил ей уйти на пенсию, – хохотнул Федулеев.

– Правильно! А она?

– Отбрыкивается.

– Не хочет по-доброму? Сунь ей два выговора…

– Это мы уж сообразили. Но она рассчитывает на поддержку в райкомсоюзе.

– А зачем тебе с союзом связываться? Проводи ее через собрание. Учти, решение собрания юридическому обжалованию не подлежит.

– Правильно!

– Ну, так посылай ее домой…

Павлинов с капитаном Стениным пожаловали к обеду. Мария Ивановна и Павел Семенович сидели на кухне, ждали. Не обедалось. Мария Ивановна разлила было суп по тарелкам, каждый схлебнул по ложке, да и задумался, как на поминках. И суп остыл.

Когда застучали в двери, они словно очнулись – Павел Семенович побежал, вихляя плечами, отпирать двери, а Мария Ивановна выплеснула из тарелок суп обратно в кастрюлю.

Увидев мокрые тарелки на столе, Павлинов усмехнулся:

– К обеду угодили… значит, кому-то из нас с вами повезет.

– Может, к столу присядете?.. У нас и выпить найдется, – сказала Мария Ивановна, как-то жалко улыбаясь.

– Ну, мы к вам не гулять пришли, – ответил Павлинов, решительно отметая всякое беспринципное примирение. – И вообще я бы вам не советовал заниматься такими дешевыми методами компроментации власти.

– Кого мы компрометируем? – огрызнулся Павел Семенович. – Это вы начали завлекать любезностью.

– Поговорили, и будет, – остановил его Павлинов. – Стенин, приступай к осмотру двери на предмет пожарной безопасности.

Капитан Стенин сперва отмерил четвертями по стене от кухонного дымохода до дверной притолоки, потом растворил дверь, поковырял пальцем изрезанную дерматиновую обшивку, шагами измерил оставшийся коридорный закуток и сказал Павлинову:

– Общая коридорная площадь уменьшилась на полтора квадратных метра.

– Ну? – спросил Павлинов.

– Значит, во время пожара эвакуация будет стеснена, – заключил капитан.

– Ну вот, – удовлетворенно заключил Павлинов.

– Как же так? – спросила Мария Ивановна. – Или во время пожара будут бежать не на улицу, а к нам?

– Вот именно! – обрадовался Павел Семенович этому доводу. – Ведь наша дверь стоит не по пути соседям на улицу!

– А ежели у вас пожар случится? – огорошил их вопросом Стенин.

– Дак за свой пожар мы сами ответим, – сказала Мария Ивановна.

– Извиняюсь, за любой пожар отвечаем прежде всего мы, район! И за вас в том числе, – вступился Павлинов.

– А почему же вы не отвечали, когда дверь стояла у дымохода? Или вы на это глаза закрывали? – спросила Мария Ивановна.

– Дымоход заштукатурен. Не в нем дело. Тут у вас получился закуток, в котором вы держите баллоны с газом, – сказал Стенин.

– А если это ложь?

– У нас есть сведения…

– А если это ложь? – повторил Павел Семенович.

– А чем вы докажете, что это ложь? – спросил Стенин.

– Как чем? Где вы видите баллон? Ну? Здесь же нет его.

– Ну и что? – сказал Павлинов. – Вы его убрали, потому что ждали нас.

– Это не доказательство пожарной опасности, – сказал Павел Семенович.

– Ах, вам этого мало! – сказал Стенин. – Хорошо, пойдем дальше.

Он прошел в кухню и величественным жестом указал на посудную полку и хлебный шкаф, висевшие на стене над кухонной плитой:

– А это что?

– Как что? Кухонная полка, – сказала Мария Ивановна.

– Я спрашиваю в противопожарном отношении.

– Дак полка, она полка и есть.

– Нет, извиняюсь… Во-первых, она деревянная, во-вторых, висит над газовой плитой. Может воспламениться.

– От чего?

– От газа.

– До нее не только что газом, рукой не дотянешься, – сказала Мария Ивановна.

– А это не важно. Раз не положено, значит, не положено. Полку и шкаф перевесить на другую стенку либо обить их жестью. Даю сроку два дня, иначе оштрафую. Так… пойдем дальше. Покажите мне газовый ящик!

Они вышли вчетвером из дома.

– Вон он, – указал Павел Семенович на длинный и черный ящик, словно гроб, приставленный к кирпичному цоколю.

– А почему он не обит жестью? – спросил капитан Стенин, с удивлением глядя на Павлинова.

– Дак у всех в Рожнове такие. Все ящики Дезертир сбивал, – ответил Павел Семенович.

– Я не Дезертира спрашиваю, а вас! – строго сказал Стенин. – Почему ящик не обит жестью?

– А вон у соседей обиты? Поглядите, ну!

– Вы не кивайте на соседей. Дойдет и до них очередь. Я хочу выяснить: вы сознательно уклоняетесь от выполнения правил пожарной безопасности или нет?

– Интересно, в чем же выражается моя сознательность? – спросил Павел Семенович.

– А в том, что вы ссылаетесь то на Дезертира, то на соседей. Если бы не знали, вы бы так просто и сказали – виноват.

– Да в чем же я виноват?

– Не прикидывайтесь невменяемым, – сказал Павлинов.

– А вы мне не угрожайте! – повысил голос Павел Семенович.

– Тише, товарищ Полубояринов, тише! Пока вам говорят вежливо: замените деревянный ящик на железный, – сказал Стенин, постукивая по доскам. – Этим ящиком пользоваться нельзя. Я запрещаю. Даю вам сроку два дня.

– Это произвол! – крикнула Мария Ивановна.

– Какой произвол? Мы акт составим, сами распишемся и вам дадим расписаться. Все по науке. Можете обжаловать, – сказал Стенин. – Но газ отключим… временно.

– Может быть, вы и квартиру нашу закроете? – нервно усмехнулся Павел Семенович.

– А это что у вас? – спросил Стенин, указывая на деревянную пристройку к дровяному сараю.

– Гараж.

– Деревянный гараж, и рядом с домом? – удивленно обернулся Стенин к Павлинову. – Ну, знаете ли!

– Кто вам разрешил здесь строить деревянный гараж? – строго спросил Павлинов.

– Как кто? Горисполком, – Павел Семенович глядел в недоумении то на Павлинова, то на Стенина.

– Я вам такого разрешения не выдавал, – сказал Павлинов.

– Это еще до вас было… Десять лет тому назад.

– Покажите право на застройку!

– Да где же я его теперь возьму? Это ж когда было? – Павел Семенович покрылся потом, руки его мелко подрагивали, он быстро озирался по сторонам, словно хотел дать стрекача.

– Дело серьезное. Если вы не представите документальное подтверждение, гараж снесем, а вас накажем, – сказал Павлинов.

– Нам Халдеев разрешил, – вступилась Мария Ивановна. – Он, слава богу, жив и живет напротив нас. Зайдем к нему и выясним.

Павлинов весь перекосился и так посмотрел на Марию Ивановну, словно ему жареную лягушку предложили:

– Да вы что? Законное постановление хотите подменить словесным показанием? Ну, Полубояринова! Кто вас только и на работе держит? А ведь вы бухгалтер!

– А что я бухгалтер?

– Вы так вот и подшиваете словесные показания в книгу отчетов? – Павлинов обернулся к Стенину и удивленно поднял брови.

Капитан Стенин засмеялся:

– Просто она нас за дурачков принимает.

– Это вы из нас делаете дураков. Не выйдет!

– Ну, поговорили, – властно сказал Павлинов. – А теперь получите приказ: в недельный срок незаконно построенный гараж снести.

– А куда я машину дену? – спросил Павел Семенович.

– Получите в горисполкоме право на застройку законным путем.

– Ну, дайте мне разрешение! Вы же председатель. Вам все подчиняются.

– У меня есть, между прочим, приемные часы. Запишитесь на прием в порядке живой очереди. Но предварительно могу сказать вам: под строительство гаражей у нас отведено место за городом, возле Пупкова болота.

– Дак я же инвалид! Я и буду прыгать на одной ноге до Пупкова болота.

– Это нас не касается.

– Мне же машину профсоюз медработников бесплатно дал. Для инвалида машина – это ноги! А вы гараж у меня отбираете?

– Я вам даю недельный срок, – холодно ответил Павлинов.

– А я, извиняюсь, должен обследовать этот гараж, – сказал Стенин. – Можно ли еще им пользоваться неделю-то.

– Вот именно, – согласился Павлинов. – А ну-ка, откройте!

Павел Семенович долго путался в карманах – ключ никак не мог найти.

– Дак он же открытый… Гараж-то, – сказала Мария Ивановна.

– Да, да. Я только что приехал с работы. Ключ-то в замке, замок там, в пробое, – деревянно пробормотал Павел Семенович, и все пошли осматривать гараж.

Ворота, словно чуя свою скорую гибель, визгливо заскрипели.

– Хозяин! Ворота смазать не может, – усмехнулся Павлинов.

– Это он с целью, – сказал Стенин. – Средство от воров: кто вздумает машину угнать, сразу всю улицу разбудит. Ну, вот вам, глядите! – Стенин указал на масляную тряпку, валявшуюся возле брезента. – Масляный предмет рядом с материалом – грубейшее нарушение правил. А вот еще! Открытая банка с маслом возле деревянной стенки. Нет уж, извиняюсь, здесь надо акт составлять.

Стенин полез в планшетку и вынул актовую книгу.

– Так с чего начнем? – он приложился было писать на планшетке, опершись на кузов машины, и вдруг обрадованно воспрянул: – Да вы только поглядите, поглядите на проводку! «Лапша» набита прямо на доски. Ни изоляторов, ни прокладки огнеупорной! Да это же просто бикфордов шнур на пороховой бочке, – тыкал он в электропроводку.

– Она же у меня не подключена, – сказал Павел Семенович. – Света у меня в гараже нет.

– А откуда мы знаем? Может быть, ты его только что отключил? Перед нашим приходом! А? Нет, за такое дело надо штрафовать. – Стенин опять обернулся к Павлинову.

– И я так думаю, – кивнул тот.

Пока капитан Стенин составлял акт, Павел Семенович убирал банку с маслом, тряпки, брезент; все это он совал в смотровую яму, обделанную бетоном, и виновато бормотал:

– Надо же, как все обернулось. Они всегда лежали у меня в смотровой яме… бетонной! Это я с работы заспешил, не успел прибраться.

– Ну, чего ты хлопочешь? Иль не видишь – они с целью пришли, – сказала Мария Ивановна.

– Правильно. Напрасно беспокоитесь, – согласился Павлинов. – Гаражом пользоваться все равно не разрешим.

– Вот, подпишите. – Стенин протянул акт Павлу Семеновичу.

– Я ни в чем не виноват и подписывать не стану.

– Если вы подпишете акт, то заплатите штраф и получите недельный срок на пользование гаражом. Если акт не подпишете, мы сейчас же опечатаем гараж вместе с машиной. – Стенин вынул коробочку с печатью, – печать была на цепочке, да еще с брелоком в виде эмалированной мартышки; и пока Павел Семенович вытирал масляные руки, Стенин поигрывал брелоком с печатью.

Все притихли. Наконец Павел Семенович вынул ручку и поставил подпись там, где сделал ногтем отметку Стенин. После этого он ни на кого не смотрел, будто ему стыдно стало, поспешно открыл капот и уткнулся в мотор.

Когда Павлинов со Стениным ушли, Мария Ивановна окликнула его:

– Ну, чего ты там копаешься? Пошли обедать!

Павел Семенович не отозвался. Мария Ивановна зашла от капота и увидела, как у него подрагивают плечи.

– Да что ты, господь с тобой? Что ты, Павлуша? Разве так можно? Вот погоди, мы в Москву съездим. Найдем на них управу…

Она обняла его одной рукой за плечи, а второй, как маленькому, прижимала голову к своей груди.

– Мне, Маша, то обидно, что я своей рукой подписал их фальшивую бумажку. Выдержки не хватило, – всхлипывал Павел Семенович.

13

И приснился Павлу Семеновичу чудный сон: будто бы попал он на прием к самому главному богу Саваофу.

Подошел он к тому зданию, где висит дощечка медная с надписью про писателя Салтыкова-Щедрина. Не успел толком постоять, надпись разглядеть, как толстые двери с бронзовыми ручками сами растворяются перед Павлом Семеновичем и милиционер (тот самый, что на них с Марьей строго посмотрел в первый наезд) теперь сам зазывает его, фуражку снял и кланяется через порог – заходите, мол, Павел Семенович. Давно вас поджидает сам хозяин.

Ладно. Вошел Павел Семенович, а перед ним вырос секретарь Лаптев, своей твердокаменной ладонью берет Павла Семеновича под локоток и ведет по широкой беломраморной лестнице, застланной красным ковром. Поднимаются они на второй этаж, а там народу, народу – пушкой не пробьешь. И все сидят чинно вдоль стен и ждут своей очереди. И тишина, как в церкви. Только что службы нету. А посреди большой залы стол, сидит за ним тот самый старичок, сторож с мукомольни из Стародубова. Как увидел он Павла Семеновича, так сразу вскочил и – к нему. Берет его под второй локоток и говорит:

– Пожалуйста, Павел Семенович, вас ждет Сам.

– Это с какой стати?

– Он же без очереди!

– Запишите его в список на общем основании! – закричали, заволновались посетители.

– Товарищи, товарищи! Нельзя его на общем основании, – сказал старичок. – Все ж таки у него сноха бывшая гражданка ГДР. Не шумите. Не то она сама придет – хуже будет.

– Почему? – спросил кто-то детским голоском.

– Потому как мы – особь статья, а граждане ГДР – особь статья. Всех мешать в одну кучу нельзя. Давление может произойти от непонимания языков.

И сразу все затихли, а дверь в другую залу сама растворилась, в проеме нет никого – глухая темнота. Павлу Семеновичу жутко стало, он даже остановился.

– Ступай, ступай… Господь поможет, – сказал старичок и затворил за ним дверь.

И вроде бы свет вспыхнул. Эта зала была еще больше той, в которой сидели посетители. И стол стоял посредине длинный-предлинный, под зеленым сукном, обставленный со всех сторон стульями. А в самом конце сидел в дубовом кресле сам бог, очень похожий на писателя Салтыкова-Щедрина, с бородой и с лысиной; сидел, строго смотрел на Павла Семеновича и даже не моргал. Павел Семенович совсем оробел, и ноги у него сделались ватными, поглядел было по сторонам на стулья, но приглашения сесть не получил, а сам сесть побоялся.

– Ты зачем пришел? – спросил его бог голосом доктора Долбежова.

– Хочу вас спросить: должен человек знать или нет, для чего он живет?

– Тайна сия великая есть… – ответил бог опять голосом Долбежова. – А зачем тебе знать это?

– Чтобы поступить по совести, – ответил Павел Семенович. – Допустим, меня обидели. Что мне делать? Отомстить обидчику? Но тогда придется плюнуть на общественную обязанность, потому что мстительность отнимет у меня все силы и время.

– А для чего тебе дадены сила и время? – спросил бог.

– Чтобы людям пользу делать, – ответил Павел Семенович.

– Как же ты делаешь эту пользу? – грозно спросил бог голосом Долбежова, поднял верхнюю губу и ткнул себе пальцем в зубы. – Ты ставил мне коронку? А она стерлась всего за два года.

– Николай Илларионович, это ж я без цели! Золото оказалось квелым. Прости меня, – и Павел Семенович повалился на колени.

– Врешь! Золото было червонное, девяносто шестой пробы… Ты слишком тонкую пластинку раскатал. Сэкономил! Кого ты хочешь обмануть?

– Грешен, Николай Илларионович… Прости! Не для себя я, не из корысти. Берте щербину залатал. Ей из плохого золота коронку не поставишь.

– Ну, ежели для иностранки сэкономил, тогда встань. Значит, не для себя, для ближнего своего старался.

Павел Семенович удивился, что и тут имя Берты сработало. Скажи ты, какая сила во всяком иностранном слове имеется. И осмелел:

– Так для чего же человек живет? Для того чтобы пользу делать или добиваться своего, то есть правду отстаивать? – спросил он.

– Не спрашивай. Служи богу и обрящешь покой, – торжественно ответил бог.

– А что есть бог?

– У тебя что, глаза на лоб повылазили? Ослеп ты, что ли? – сказал бог голосом Марии Ивановны, и Павел Семенович в страхе очнулся.

Мария Ивановна спала рядом, и не было у нее ни бороды, ни лысины.

Павел Семенович растолкал ее и пересказал весь свой чудный сон.

– А сон-то в руку, Павлуша. Надо стучаться, идти до самой верховной власти. И дело выиграем, и покой обрящем.

– Дак ведь легко сказать – до верховной власти. А сколько сил положим? Сколько времени уйдет… Эдак и работу запустишь.

– Наплевать. А иначе досада заест.

И пришлось Павлу Семеновичу на время от общего дела отступить и взяться за личную линию. Забросил он свои научные проекты насчет торфа, патоки, сапропеля, бурого угля и даже про черепичных специалистов из ГДР позабыл; а пошел он по инстанциям искать свою узкую, голую правду, в глубине души досадуя на это временное уклонение от борьбы за всеобщее счастье.

И понесло его, и закружило…

– Это как езда в санях в зимнюю пору, – признавался Павел Семенович впоследствии, – когда ехать не знаешь куда, дорога заметена, кругом тебя все кипит, вертится, в лицо плюет, будто тысяча чертей балует, а тебя несет куда-то во тьму, и ты ничего не видишь, окромя лошадиного зада, и слезть не в силах.

Так он и мчался в этой отчаянной погоне с яростью изголодавшегося человека утолить свою жажду, насытиться – лично доказать свою правоту.

Из жалобы Павла Семеновича в высокие инстанции:

«В прошлом году в августе месяце мы обратились в домоуправление с просьбой перенести входную дверь в нашей квартире с тем, чтобы она открывалась внутрь квартиры для удобства и в противопожарном отношении.

Горисполком разрешил перенести дверь. В соответствии с этим ремстройучасток по заявке домоуправления перенес дверь на один метр с разделкой от дымохода на 35 см и плюс прокладка войлока.

Однако проживающая рядом с нами гражданка Чиженок категорически стала возражать, ссылаясь на то, что ей негде ставить ведро с углем и золой, класть дрова, тряпки, летом керосинку (около нашей двери). Ширина коридора полтора метра, длина после переноски двери семь метров.

В связи с этим гражданка Чиженок стала писать жалобы и письма в советские и партийные органы, от которых требовала переставить дверь на старое место.

Вместо того чтобы призвать ее к порядку, председатель Рожновского райисполкома тов. Павлинов по непонятным для нас причинам стал на ее сторону и принялся выискивать пути и способы к тому, чтобы заставить нас перенести дверь на старое место (опасное в пожарном отношении).

Притом Павлинов угрожал нам судом, милицией и заявил: что если бы у него было свободное от работы время, то сам пришел бы руководить взломом двери.

Я, как инвалид, имею автомашину, которая находилась до августа прошлого года в деревянном гараже, построенном мною с разрешения горисполкома в 1958 году. В ответ на наш отказ перенести дверь Павлинов приказал пожарному инспектору опечатать гараж, запретить им пользоваться, а затем потребовал от начальника городской пожарной команды разобрать мой гараж. Для постройки нового кирпичного гаража Павлинов выделил мне место на Пупковом болоте, за городской чертой. Спрашивается, как же мне, инвалиду, на одной ноге прыгать туда? Может, мне летать? Но где достать крылья?

Вот такой ультиматум поставил перед нами Павлинов. Хочешь, смейся, а хочешь, плачь.

С 29 августа по 1 сентября 196… года мы с женой находились в Москве, искали защиту у прокурора. И вот в это самое время, узнав, что мы уехали жаловаться, Павлинов приказал взломать дверь в нашей квартире и поставить ее на старое место.

Таким образом, было совершено уголовное преступление – нарушение статьи 128 закона.

Решения суда и санкции прокурора на взлом двери не было.

Между прочим, ставим вас в известность, что управдом Фунтикова по приказанию того же Павлинова подавала до этого на нас в суд, чтобы приказать нам перенести дверь на старое место. Но суд вернул ей дело, так как судья выяснил, что она сама же, то есть Фунтикова, переносила нашу дверь.

Впоследствии она объяснила нам факт взлома двери так: вызвали, говорит, нас в горисполком, сидим ждем. Вот тебе приходит туда Павлинов, расселся в кабинете и сказал: «До тех пор буду здесь сидеть, пока дверь у этих захватчиков не сломаешь. Не то выгоню с работы».

Мне, говорит Фунтикова, тоже нужен кусок хлеба. Взяла я с собой Судакова и Дезертира (это наши плотники из райкомхоза) и пошла ломать. Вот и все, из чего исходит совесть нашего домоуправа. А остальные взломщики чем лучше ее? Но все они теперь молчат.

Молчит и лейтенант милиции Парфенов – блюститель порядка и покоя, который тоже ходил ломать. А вот когда пришла пора подписывать акт о хищении вещей и денег, он малодушно сбежал. Я, говорит, человек бывалый и опытный в таких делах. И сам не подпишу, и другим не советую.

А ведь у нас в квартире кроме наших вещей находятся вещи сына и снохи, бывшей гражданки ГДР. Они до сих пор живут за границей в командировке, и мы еще не знаем, что у них в целости, а чего недостает.

31 августа, вечером позвонили нам в Москву знакомые и якобы сказали, что наша квартира взломана, а дверь перенесена на старое место. Мы немедленно позвонили в Рожнов, в домоуправление Фунтиковой: правда или нет, что взломана без нас дверь? Она подтвердила это и сказала, что Павлинов приказал и они взломали.

На другой день, то есть первого сентября, мы поехали в областную прокуратуру на прием. Рассказали там, что в наше отсутствие в квартире взломали дверь и перенесли на другое место. Принимавший нас служащий сказал, что этого не может быть. Поезжайте, мол, на место и выясните суть дела. А уж если такое и в самом деле случилось, то обратитесь к властям на месте.

Потом мы пошли в областную газету «Зареченская правда» и рассказали все заведующему отделом писем трудящихся тов. Сыроежкину. Он возмутился на этот факт безобразия и не поверил нам. Мы поинтересовались: как насчет нашего письма в ответ на клеветническую заметку в «Красном Рожнове»? Кроме письма мы послали еще справку месткома больницы, где сообщалось, что в заметке помещена неправда. Тов. Сыроежкин сказал, что Федулееву позвонили и рекомендовали ему извиниться в личной беседе. На что мы выразили свое несогласие: раз уж оскорбили нас публично, то пусть в газете и заявят публично – кто прав, а кто виноват.

Тов. Сыроежкин ответил: «Выступать мы в своей газете против Федулеева не будем. Если вы недовольны его поведением, то можете подавать в суд». И потом подчеркнул:

«Но тогда учтите – он может опять выступить против вас в газете».

Второго сентября вечером приехали мы в Рожнов. Не заходя домой, пошли ночевать в гостиницу, а утром обратились с жалобой к прокурору Пыляеву. По его распоряжению была создана комиссия, чтобы впустить нас в квартиру. В эту комиссию вписали всех лиц, которые взламывали дверь. Но ушло три часа времени на то, чтобы заставить этих людей собраться к месту происшествия, то есть преступления.

Особенно не хотели идти управдом Фунтикова и милиционер – лейтенант Парфенов.

Начальник милиции Абрамов долго спорил с прокурором Пыляевым и согласился послать Парфенова только после письменного распоряжения из прокуратуры. А вот ломать дверь Абрамов послал Парфенова, не спрашивая санкции прокурора.

Пока собиралась комиссия, нам в горисполкоме сняли копию акта насчет взлома дверей и заверили ее круглой печатью. Вот кто присутствовал при взломе двери:

1. Управдом Фунтикова,

2. Техник-смотритель – инженер Ломов,

3. Квартиросъемщик Чиженок Зинаида,

4. Участковый уполномоченный Парфенов,

5. Плотник Гунькин (он же Дезертир).

Примечание: одновременно Фунтикова сказала нам, что плотников было двое, но в акте почему-то записан один и подпись одна.

Впускали нас в квартиру только вчетвером. Плотник Гунькин (он же Дезертир) по пути следования к нашему дому незаметно исчез.

Придя с комиссией к квартире, мы обнаружили, что дверь поставлена на старое место в перевернутом виде, то есть кверху ногами, и к тому же комнатной стороной в коридор (см. приложенное фото). Петли прибиты снаружи, как ремешки в собачьей конуре, да и то по одному, по два шурупчика на петлю. Их можно легко вывернуть и входить в квартиру, не открывая замка.

Из фотографии видно, что дверь двустворчатая. Французский замок уже теперь роли не играл, поскольку был снаружи, да и дверь открывалась в другую сторону и шпингалеты, защелки оказались снаружи. Зато уж из квартиры дверь нельзя было открыть без ключа. Второй замок, висячий (велосипедный), был повешен на две петли, и каждая петля пришпилена одним шурупом, которые легко вынимались невооруженной рукой. Эти петли были вырваны из двери во время взлома ее, а после того как дверь перевернули, петли поставили в старые гнезда и воткнули в них по шурупу вроде бы на смех.

Даже при таком, «запертом» состоянии дверь свободно раскрывалась на 10 сантиметров – в эту щель вся квартира видна. Смотри, выбирай, что хочешь, и входи свободно.

Маленькое добавление: когда переносили дверь на старое место, без лишней надобности поломали притолоку у дверей, перегородку при входе на кухню и настенную полку.

Когда вошли в квартиру, то мы сразу же обнаружили:

1) Нет двух крашеных тесин, которые я приготовил, чтобы сделать новую полку взамен запрещенной над газовой плитой пожарным инспектором.

Между прочим, лейтенант Парфенов удивленно сказал: «Куда они делись? Я хорошо помню, что они стояли на кухне, когда мы дверь переносили».

2) В кармане жакета, висевшего в раздевальном шкафу на кухне, не оказалось 90 рублей. Эти деньги были приготовлены женой для поездки в Москву и по ошибке остались в жакете (другой жакет надела). Мы спохватились только в Стародубове. Ехать домой – обидно. Мы заняли 50 рублей у племянницы жены Костиковой Светланы Евсеевны. Она сможет подтвердить.

3) Не оказалось китайского свитера, шерстяного, темно-коричневого цвета.

4) Исчез отрез темно-синего бостона длиной три с половиной метра.

Примечание: эти вещи лежали в самодельном шифоньере в спальне.

Может быть, нет и еще каких-то вещей из принадлежащего добра сыну. Но выяснить нам это до сих пор не удалось, повторяем, они находятся за границей (живут в длительной командировке).

Члены комиссии составлять акт на эти безобразия не стали, якобы мотивируя тем, что устали. Составили акт мы с женой. Но члены комиссии подписывать его не стали. Парфенов сказал тогда свою знаменитую фразу: «Я человек бывалый и опытный в таких делах. Акт не подпишу и вам не советую. Вот если они про вещи не станут писать, тогда поглядим…»

В тот же день я позвонил районному прокурору. Тов. Пыляев сказал: «Ну, что ж, силом их не заставишь подписывать. Подпишите один и сделайте оговорку, что они от подписи отказались. И немедленно сделайте заявление начальнику милиции о пропаже вещей и денег. Не забудьте просьбу написать, чтобы привлекли виновных».

Мы тут же написали заявление и подали их в милицию и в прокуратуру. Да, нам еще в областной прокуратуре посоветовали: пригласите общественность с места работы. Пригласили. К нам пришли рентгенотехник больницы Орлов и медсестра Глухова. Тов. Орлов даже сфотографировал дверь, замки, петли, да еще в разных вариантах. Вспышку магния использовал… Вот кто проявил настоящую заботу о нас.

А члены комиссии, почуяв недоброе, разбежались. Правда, лейтенант Парфенов привел с собой плотника Гунькина и приказал ему сделать дверь по-настоящему (чтобы следы замести). Но мы плотника к работе не допустили, сказав: «До прихода оперуполномоченного и составления им протокола к дверям прикасаться не позволим».

Так нам по телефону советовал поступить работник областной прокуратуры. Он добавил еще: «Будут не только фотографировать, но, возможно, снимать и отпечатки пальцев».

5 сентября подали в милицию второе заявление, просили ускорить осмотр двери оперуполномоченным, так как ее надо отремонтировать, чтобы закрывать и уходить на работу. А то нам пришлось поочередно дежурить в квартире, отчего у жены моей произошло осложнение на работе и ей пришлось уйти на пенсию по старости.

Это второе заявление было отдано заместителю начальника милиции тов. Помозову при свидетелях: сотрудниках больницы Глуховой и Орлове. Тов. Помозов очень недовольно сказал:

«Меньше надо разъезжать и скрываться от властей. А то, видите ли, понадеялись на замки. Оставили бы кого-нибудь за себя, и кражи не было бы. Нечего на замки надеяться».

Но я возразил, что надеялся не только на замки, но и на милицию и не предполагал, что есть такие начальники, которые способны посылать своих подчиненных ломать двери в квартиру, не имея на то права.

На что Помозов ответил: «Кто посылал, тот и найдет право».

Наше заявление со своей резолюцией он отослал оперуполномоченному Жуликову, у которого уже третий день лежало наше первое заявление.

Наконец-то прибыл тов. Жуликов к нам, то есть на место происшествия, 15 сентября с Ломовым, с двумя понятыми и милицейским фотографом. Тов. Ломов в присутствии понятых подтвердил, что дверные замки и петли находятся в таком же состоянии, в котором были оставлены 29 августа, то есть в день взлома. Было также установлено, что в квартиру можно легко войти, не ломая дверей.

Надо бы акт составлять, но тов. Жуликов сказал, что потом оформит и, когда надо, пригласит нас на подпись.

Фотограф начал фотографировать дверь. Но странно – осветительной аппаратуры у него не было, а в нашем коридоре сумеречно и даже лампочки нет. Они, видимо, считали нас за простачков и решили разыграть перед нами инсценировку расследования. То есть чтобы мы после их «фотографирования» сейчас же приступили к ремонту двери и заметали следы их преступления.

Я тогда повернулся к жене и сказал во всеуслышание:

«Маша, эти оперативные работники, наверное, никогда не фотографировали в темноте. Принеси им наши снимки, пусть сличат».

Мария Ивановна принесла снимки Орлова, и я передал их тов. Жуликову. Он недовольно заметил: «Больно много берете на себя. У нас пленка высокой чувствительности». Но снимки мои взял с собой.

Через час в тот же день приходил плотник Гунькин, но дверь переделывать мы не разрешили. Так мы и жили при раскрытых дверях еще две недели. Наконец второго октября майор Жуликов пригласил меня на подпись акта. Он, может быть, и еще протянул бы, но мы ему звонили каждый день по шесть раз – с утра Мария Ивановна, а после обеда я.

А еще через день приехал из областной прокуратуры Савушкин. При снятии с нас допроса Савушкин уделял внимание только тому, кто и как переставлял дверь, а тот факт, что дверь взломали и что пропали вещи из квартиры, он как бы отметал от себя.

Тогда мы сказали ему: «Очень странно! Почему это вы все преступление разбиваете на два отдельных дела – на переноску двери, причем игнорируете, что она была взломана, и на кражу вещей?» Он ответил мне: «Взломом двери и кражей вещей пусть занимается милиция. А наше дело выяснить – по закону вы перенесли дверь или нет?» – «Как же так? Ведь дверь ломали и переносили одни и те же люди. И кража произошла по их вине. Пусть они и заплатят за это сполна».

Мы сказали ему, что если он не впишет в допрос насчет пропажи вещей, то протокол мы подписывать не станем. Он нехотя вписал показания насчет пропажи вещей и денег, и то в самом конце.

Через три дня начальник милиции Абрамов уведомил нас об отказе в возбуждении уголовного дела по поводу взлома двери и кражи и выдал нам на руки постановление, подписанное Жуликовым.

Это постановление, утвержденное самим Абрамовым, проливает свет на блюстителей порядка, то есть они заинтересованы не в том, чтобы привлечь к ответственности своего же сотрудника, а в том, чтобы заметать следы. В нем, например, сказано, что дверь была заперта на два замка и в квартиру попасть нельзя. Но ведь сам Жуликов, не трогая замков, открывал при нас дверь! И Ломов проделал это в присутствии понятых. Зачем же писать такую чепуху?

Или вот еще одна запятая в этом постановлении: «Свидетели – соседи по коридору подтверждают, что никто из посторонних лиц в отсутствие Полубояриновых к ним в квартиру не входил».

Очень интересно! Один из этих свидетелей – Чиженок в декабре того же года украл из совхозного магазина кусок панбархата и пропил его. Это было обнаружено той же милицией. Но чем дело кончилось, не знаем.

Да и вообще насчет соседей это выдумка: когда был у нас тов. Жуликов с понятыми, никаких соседей он и в глаза не видал.

Мы обращались к прокурору Рожновского района с просьбой отменить это постановление. Но тов. Пыляев отказал нам.

С той поры куда мы только ни посылали жалобы, но все они возвращаются к нам же ни с чем. Тов. Пыляев сказал нам: «Так оно и будет тянуться. Мы не в силах вести это дело и не знаем, для чего из областной прокуратуры пересылают к нам ваши жалобы. Ведь пока Павлинов не будет наказан, а это может сделать только областной прокурор, никаких сдвигов по вашему делу не будет».

«А разве другие не виноваты?» – спросили мы.

Он ответил: «Конечно, и другие виноваты, но Павлинов их изнасиловал на это дело».

Потом он признался чистосердечно: я, говорит, сам удивлен – вы в своих жалобах пишете о взломе двери и краже вещей, а они вам отписывают о ремонте и переноске дверей. Это они делают с целью.

С той поры много месяцев ведем мы такую бесполезную переписку. И конца ей не видать.

К сему П. Полубояринов».

14

И грянул гром… В одно прекрасное утро Полубояриновым принесли с курьером сразу два конверта – один из милиции, второй из прокуратуры.

В одном документе значилось:

«29 августа 196… года комиссия из Рожновского горисполкома в присутствии участкового уполномоченного Парфенова в момент Вашего отсутствия произвела перестановку входной двери Вашей квартиры.

Присутствие т. Парфенова не вызывалось никакой необходимостью, за что он мною наказан в дисциплинарном порядке.

Нач. Рожновского ГОМ

подполковник милиции Абрамов».

– Слыхала, Марья? Один получил по шее, – радостно воскликнул Павел Семенович.

– Читай дальше! – сердито приказала Мария Ивановна.

В другом документе младший советник юстиции Пыляев писал: «…Вам уже сообщалось устно, что непосредственный виновник в нарушении неприкосновенности Вашего жилища, участковый уполномоченный Парфенов привлечен к ответственности…»

– Когда же это сообщалось нам? – поднял в удивлении глаза Павел Семенович.

– Тебе говорят, читай! – грозно повторила жена.

– Дак что, и спросить нельзя? – обиделся Павел Семенович и продолжал читать: «Домоуправ Фунтикова Е. Т., допустившая проникновение в Вашу квартиру комиссии, также привлечена к дисциплинарной ответственности по постановлению прокурора».

– Ага, и эта достукалась, – сказал Павел Семенович.

– Ну уж нет, голубчики! От меня так дешево не отделаетесь. Пока не накажут Федулеева и Павлинова, я и сама сна лишусь и другим не дам. Поехали в облисполком! Сейчас же.

– Чего мы там не видали?

– Дурак! Значит, туда ответ пришел на жалобу. Иначе она бы не сработала сразу в двух заведениях. Поехали! Пусть нам дадут решение Верховного Совета на руки. Тогда поглядим, кто запляшет камаринскую, а кто «Вдоль по Питерской…».

Мария Ивановна оказалась права, хотя получить решение Верховного Совета на руки ей и не удалось.

В приемной самого председателя исполкома областного Совета они спросили молодую интересную девушку:

– Александр Тимофеевич у себя или нет?

– А по какому вопросу? – спросила в свою очередь девушка.

– Мы посылали жалобу в Верховный Совет, и нам доподлинно известно, что ответ на нее находится здесь, – твердо сказала Мария Ивановна.

– А как ваша фамилия? – очень вежливо и как бы с испугом спросила девушка.

– Мы Полубояриновы из Рожнова.

– Минуточку! – Девушка выпорхнула из-за стола и скрылась за дверью не самого Александра Тимофеевича, а в кабинете напротив, на дверях которого была дощечка с надписью «Заместитель председателя И. В. Акулинов». Через минуту вышел Акулинов.

– Что вы хотите?

– Во-первых, ознакомьте меня с ответом Президиума Верховного Совета на мою жалобу; во-вторых, очень прошу, чтоб меня принял сам Александр Тимофеевич, то есть председатель.

Акулинов хоть и был человеком в годах, но будто бы тоже чего-то стеснялся:

– Александра Тимофеевича нет в кабинете, поэтому прошу проследовать ко мне. Лёся! – сказал он секретарше. – Принесите мне нужную папку.

Лёся принесла нужную папку, Акулинов раскрыл ее, немного полистал и спросил:

– Откуда вы, товарищ Полубояринов, достали номера телефонов в отдел ЦК? И почему надоедаете им с какой-то дверью? – спрашивал строго, но сам улыбался.

– Номера телефонов в нашей стране являются не секретом, и странно, товарищ Акулинов, что вам это неизвестно! – ответил Павел Семенович. – А звонил я не из-за двери, а потому, что полгода не разбирали мои жалобы, где затронуты мной очень важные вопросы, то есть нарушение закона об уголовном преступлении, об издевательствах, глумлении, совершенных так называемыми членами партии, которые занимают даже ответственные посты.

– Я вас предупреждаю, выражайтесь осторожнее, – сказал Акулинов. Он уже не улыбался.

– А то что будет? – спросила Мария Ивановна.

– Я просто сообщу куда следует.

– Интересно, а куда же это следует сообщать? – усмехнулся Павел Семенович.

– Вы зачем пришли? Жалобу разбирать или чернить многих ответработников?

– Дайте мне прочесть решение, – сказала Мария Ивановна.

– Решения нет. Есть письмо, адресованное исполкому.

– Дайте прочесть это письмо.

– Не имею права. Это всего лишь внутренняя переписка.

– В таком случае пусть примет нас Александр Тимофеевич.

– Говорят вам, он очень занят и в отъезде!

Акулинов, отвечая на эти вопросы, поглядывал в папку – прочтет один-два пункта, что-то скажет, потом опять глаза косит туда.

Мария Ивановна подтолкнула Павла Семеновича, тот смекнул, в чем дело, и давай по стульям передвигаться к столу.

– Поскольку жалоба наша, и ответ положено читать нам, а не кому-нибудь, – говорил Павел Семенович, передвигаясь по стульям.

– Неужели с вас недостаточно, что их наказали? – спросил Акулинов, оторвавшись от чтения.

– Кого их?

– Ну, Парфенова и Фунтикову.

– Дак нас вон как наказали! Жена работы лишилась, – говорил Павел Семенович, опираясь локтями уже на стол и пытаясь заглянуть в папку. – А сколько вещей пропало!

Акулинов закрыл перед носом Павла Семеновича папку и сказал:

– Нам часто говорят о пропажах куда более ценных. Даже о золотых часах. Да не всему надо верить.

– Дак мы же не имеем цели воспользоваться случаем, – ответила Мария Ивановна. – Мы не написали, что у нас пропало 200 рублей. Сколько пропало, столько и пропало. Пусть Павлинов заплатит нам из своего кармана.

– Интересно вы смотрите на чужой карман, – сказал Акулинов.

– А как смотрят на наш карман? Залезли да вынули. Сколько хотели…

– Я вам советую обратить внимание на такой факт – из-за какой-то двери вы можете потерять здоровье, – с укором поглядел Акулинов на них. – И не надо писать жалобы выше своей головы.

На что Павел Семенович с достоинством ответил:

– Я знаю только одно – любой произвол, малейшее нарушение социалистической законности у нас недопустимы. Никому непозволено нарушать закон.

– Между прочим, ставлю вас в известность, – ответил Акулинов, – горисполком может вынести решение о переноске двери вашей квартиры и без приглашения вас на заседание…

Павел Семенович опять встал, опираясь руками о стол:

– Это что, закон такой? Или в ответе так написано?

– Успокойтесь, пожалуйста. Это мое личное мнение.

– Мнений может быть много, а закон один. Я деньги на поезда тратил, время, здоровье… не ради какого-то мнения, а чтобы закон найти!.. – распалялся Павел Семенович, стуча кулаком по столу.

Мария Ивановна встала и тоже закричала:

– Павел, успокойся! Слышишь? Добром говорю!

Павел Семенович даже и не поглядел на нее:

– Хорошо! Если вы считаете, что горисполком за моей спиной может вынести решение и взломать двери в моей квартире, напишите мне это на вашем бланке. И чтоб с личной росписью!

– Закон такой письменно подтвердить не могу, но от слов своих не отказываюсь, – ответил Акулинов, тоже весь красный, словно ошпаренный.

– Да видал я ваши слова в гробу, в белых тапочках…

– Замолчи ты наконец, чертова фистулька! – крикнула еще громче Мария Ивановна и от нервности тоже покрылась пятнами.

Тут вошел в кабинет незнакомый товарищ и, увидев, как покрасневшая Мария Ивановна, размахивая руками, грозилась на стол, где сидел такой же красный Акулинов, сказал строго:

– Вы, гражданочка, не рисуйтесь своими картинками истерик. Здесь вам не базар, а официальное учреждение. Нас ничем не удивишь. Много я их видывал…

– Не надо, гражданин, так грубить пожилому человеку. У нее голова седая, нервы больные, повышенное кровяное давление, – распекал вошедшего Павел Семенович. – Она оперирована по поводу разрыва сетчатки глаза.

– А вы чего стоите не на своем месте? – набросился на него вошедший. – Развалился тут на столе начальника. Выйди сейчас же оттуда! И сядь где положено… Вон там! – указал на стул у порога.

– Иван, ты что, опупел, что ли? – сказал ему Акулинов. – Он же инвалид.

– Ну и что? Посади его на шею. Он еще и ножки свесит.

– Может, мне штаны задрать? Показать, что одна нога короче? Я опираюсь на стол по стечению несчастных обстоятельств…

В это время загремели стулья, и Мария Ивановна навзничь повалилась на пол.

– Воды! – крикнул Павел Семенович.

– Воды скорее. Воды! – закричал и Акулинов, выбегая из-за стола. – Иван, пойди вон!

– Ну да, у них нервы, понимаешь, а у нас веревки, канаты… – ворчал Иван, уходя. – Посидел бы на моем месте. Небось запел бы другим голосом…

Вбежала Лёся с графином воды.

Павел Семенович стал лить воду Марии Ивановне на виски и на грудь. Она сперва глубоко вздохнула, словно спросонья, и Павел Семенович, боясь, как бы она не заругалась в забытьи, опередил ее:

– Маша, а вот товарищ Акулинов сейчас нам прочтет все решение. Ты вставай потихоньку, вставай!..

Мария Ивановна открыла глаза, с удивлением поглядела на Лесю, на графин с водой и все поняла. Прикрыв одной рукой расстегнутый ворот, другую подала Павлу Семеновичу:

– Ну-ка, помоги мне!

Павел Семенович приподнял ее, и она встала.

В кабинете Акулинова не было, а на его месте сидел знакомый им секретарь исполкома Лаптев и любезно приглашал к столу:

– Мария Ивановна, Павел Семенович, давайте сюда, к столу поближе…

В руках у него была все та же папка. Он раскрыл ее и сказал:

– Товарищ Акулинов не в курсе. Надо было ко мне зайти. Дело в том, что по вашей жалобе принято решение пленума исполкома, – он поднял бумагу. – Вот, пожалуйста, выписка из постановления пленума. Хотите, я вам зачту ее? Так, так, значит, по поводу разбора жалобы, – бормотал он, поводя глазами. – Вот здесь, смотрите! Пленум решил: «Первое: отметить, что т. Полубояринов правильно обратился с заявлением об улучшении жилищных условий». Так, «второе: отметить, что домоуправ т. Фунтикова неправильно, самолично сделала ремонт, не спросив соседей, чем нарушила закон и принцип народной демократии. Третье: работники домоуправления и иные лица в отношении перестановки дверей действовали в исполнение решения гор исполкома, то есть правильно. Уголовно наказуемого деяния нет». Так. «Пленум постановил. Первое: осудить неправильное действие работников домоуправления, которые не обеспечили охрану квартиры Полубояринова. Второе: принять к сведению заявление горисполкома, что Фунтикова и Ломов наказаны. Третье: принять к сведению заявление прокурора Пыляева, что участковый уполномоченный Парфенов наказан. Четвертое: редактору газеты «Красный Рожнов» Федулееву извиниться перед Полубояриновыми в приемлемой форме. И пятое: поставить вопрос перед облисполкомом о привлечении т. Павлинова, когда он приедет с учебы». Вот так… Тут моя подпись. «По подлинному верно: Лаптев». Пожалуйста. – Он подал Полубояриновым выписку.

– А как же насчет пропажи? – спросила Мария Ивановна. – Кто за нее заплатит?

– Есть и на этот счет решение… – Лаптев достал из папки еще бумагу. – Вот постановление областного прокурора: вычесть из зарплаты Павлинова в течение одного года триста восемьдесят девять рублей в пользу гражданина Полубояринова Павла Семеновича. Решение окончательное, обжалованию не подлежит.

– Что ж, выходит, он деньгами отделался? – недовольно спросила Мария Ивановна.

– Товарищи, насчет привлечения в дисциплинарном порядке вы не беспокойтесь. Как только вернется, так получит что следует.

– А как же насчет опровержения в печати? – спросил Павел Семенович. – Извинения редакции то есть.

– Есть и на этот счет бумага. Вот, пожалуйста.

Лаптев положил на стол еще один листок, и Павел Семенович с Марией Ивановной прочли:

«Тов. Полубояринов!

Как выяснилось, редакция газеты «Красный Рожнов» была введена в заблуждение, публикуя материал по поводу Ваших жалоб. Автор корреспонденции односторонне подошел к этому вопросу, не придал значения тому, что в райисполкоме к рассмотрению Ваших жалоб проявлялось невнимательное отношение.

В связи с этим к автору корреспонденции Сморчкову приняты соответствующие меры. Редакция приносит Вам извинения за ошибочно опубликованный материал. Что же касается публикации в газете опровержения, на котором Вы настаиваете, то оно будет расцениваться нами как новый материал на решенную тему. Мы считаем такую публикацию нецелесообразной, так как в данном случае пришлось бы снова публично возвращаться ко всей неприглядной истории Вашей тяжбы с соседями.

С уважением, редактор Федулеев».

Эпилог

Прошлым летом я побывал в Рожнове. Заходил к Павлу Семеновичу. Он постарел, сгорбился – ходит с палочкой. «Москвич» его стоит под окном и зимой и летом, накрытый брезентом. Павел Семенович никуда уже не ездит – незачем: сам он теперь на пенсии, а Мария Ивановна с весны уехала к сыну нянчить внучат.

На месте гаража стоит открытый с боков навес, под ним поленница дров и аккуратный штабель из торфяных брикетов.

– Видал, торф с Пупкова болота, – сказал мне Павел Семенович. – Сколько я писал про это! Торф у нас под боком, берите, не ленитесь… Не послушались. А теперь вот сами дошли до сознания.

И мост через Прокошу, к радости Павла Семеновича, наконец-то строят. Даже дорогу асфальтированную ведут к Рожнову, а щебень возят из Касимовского карьера кружным путем, на баржах: сначала по Оке, потом Прокошей до Сухого переката, там сгружают на берег – дальше на машинах пятнадцать километров по лугам… если сухо. А в дожди на луга и не сунешься – дороги разбиты. Павел Семенович и тут не выдержал, написал проект: «Насчет использования каменного карьера на Лысой горе под г. Рожновом». И отослал его в обком. Проект вернулся в Рожновский райком с резолюцией: «Разобраться на месте».

– Первый секретарь вызвал меня. Молодой человек, обходительный, – рассказывал Павел Семенович. – Я ему: щебенку за полтораста верст возим, а возле дороги под Рожновом целая каменная гора. Весь Рожнов из нее построен. Ставь дробилку и молоти. Тут щебня на дорогу-то хватит аж до глухой Сибири.

– А он что?

– Согласен, говорит, Павел Семенович. Но учтите такую, говорит, позицию – дорога-то республиканского значения, карьер местный. На него плана нет. А у нас самих ни денег, ни оборудования. Да ведь и не больно возьмут они нашу щебенку: у них по смете проходит касимовская.

Про историю с дверью у Павла Семеновича заведено целое дело: все жалобы и ответы на них, фотографии, акты – все аккуратно подшито и пронумеровано; хранятся почтовые квитанции, железнодорожные билеты, автобусные и даже квитанции телефонных разговоров, связанных с разбором жалоб. На каждом ответе на жалобу рукой Павла Семеновича и красными чернилами либо размашисто начертана резолюция – «согласен», либо бисерным почерком нанизано возражение. Например, на ответе Федулеева Павел Семенович написал: «Возражаю. Добиться публичного опровержения, и притом в газете».

Последнюю жалобу он написал в соседнюю область, где теперь работает Павлинов. «Какое наказание получил Павлинов за проявление волюнтаризма, т. е. хулиганства, в г. Рожнове?»

На эту жалобу ответа пока нет.

1970

По дороге в Мещеру

Она проходила мимо нашего села и называлась столбовой дорогой, большаком, Касимовским трактом, Крымкой, Владимиркой, Муромской дорогой. По ней возили пшеницу и рожь с юга на Меленки, Муром, Павлово; по ее широкому, обвалованному от полей прогону гнали скот из Тамбова на Егорьевск, на Москву. Шли по ней странники, нищие, богомолки. По ней уезжали на заработки, в одну сторону – до Москвы, до Питера, в другую – на Оку, на Волгу, на Каспий.

На Муромской дорожке стояли три сосны,

Со мной прощался милый до будущей весны…

По ней гуляли отчаянные головы с топором за поясом да с кистенем в кармане, поджидали в темном месте богатых гостей.

Едут с товарами в путь из Касимова

Муромским лесом купцы…

Это все про нее поется. Грабили да убивали в распадках да в оврагах, возле узких мостков – особенность повадок русских разбойников, подмеченная еще Тургеневым. Я и сам давным-давно, подростком, проходил частенько мимо таких мосточков в чистом поле, – тут вот ветеринар был застрелен, а там барин убит молотком по голове. И передавалось это из уст в уста так живо и подробно, будто бы случилось все только вчера. «Запутались кони в веревках. Почуяли неладное, забились, заржали. И он, барин-то, видать, почуял конец решающий, застонал, заухал, как леший. Коней они выпростали, не тронули. А барина молотком по голове. Заодно и кучера прикончили. Плакал кучер-то, на коленях елозил, умолял. Что я вам, говорит, сделал? За что вы душу губите? Они ему – чудак человек, душу мы твою не тронем. Она в рай пойдет, потому как сам ты невиновен, а пропадешь за компанию». Многое что делалось на Руси за компанию да на артели.

От Касимова дорога разветвлялась: налево шла на Туму и на Владимир, направо же – в Муром, Павлово, Нижний, Саратов, Самару. На широкие волжские плесы, в бескрайние степи, на вольную волюшку. По ней возвращались по осени бурлаки, в сапогах да в пушистых малахаях шли удоволенные, хмельные. «А мы, ребятишки, гурьбой за ними, ловим за разноцветные шарфы, по домам зазываем: дяденька, остановитесь у нас! Горница просторная, лежанка возле грубки, брага есть», – рассказывала тетка моя, теперь уж покойная. Ах, дорога, дорога! Сколько по тебе прошло и проехало люду всякого роду племени в ту страну, откуда уж никто, никогда не возвращался?

Шли по ней обритые арестанты в тюремных армяках, гремя кандалами, шли этапом от ночлега до ночлега, то есть от тюрьмы до тюрьмы – Шацк, Сасово, Нестерово, Касимов… Эти тюрьмы еще стоят вдоль дороги – громоздкие побеленные каменные кубы с квадратными черными прорубями окон. Нестеровскую тюрьму после упразднения этапа еще в прошлом веке купил помещик Воейков и перестроил в спиртзавод. С той поры эта бывшая тюрьма и площадь вокруг нее стали бойким местом, соблазном для окрестных мужиков: возили сюда картошку и свеклу, рожь и даже просо, увозили потихоньку от баб, продавали по дешевке и тут же пропивали выручку. А лет через тридцать, через сорок сюда же шоферы-леваки привозили колхозную картошку и тоже пропивали. Помню, как в шестьдесят первом году в Юрьеве на заседании правления колхоза отчитывали одного орла; он стоял у дверного косяка, свесив голову, держал в руках шапку, пощипывал мерлушку и скатывал шарики…

– Ты с какой целью отвез колхозную картошку на спиртзавод? С целью воровства?

– Нет… Отвез просто так, без цели.

По этой дороге привозили к нам на базар из глухой лесной стороны всякую всячину: кадки и самопряхи, донца, воробы, ступы, пехтели, лапти, онучи, мед, пеньку, веревки, дуги расписные, колеса окованные, телеги на железном ходу, шостинские телеги! А то касимовские сани, подсанки, саночки с расписным задником, с гнутыми копылами, с подрезами. Садись и лети хоть в Москву, хоть катай до самой Сибири – на любом ухабе не опрокинутся.

Помню, в тридцать пятом году на подворье нашем тумская артель тесала сани. Не только что подворье – весь сад был заставлен штабелями гнутого дубового полоза. «Батюшки мои! – удивлялась мать. – Экая сила! Тут на пять лет тесать, не перетесать». – «Эх, кума! – весело отзывался старшой, дед Иван. – Быка не успеем съесть, как все сани разлетятся».

По четыре, по пять саней в день слаживали. А было всей артели два мужика и два подростка: Ванька да Спиряк. Спали ребята вместе с нами на печи, мужики – на полатях. Длинными осенними вечерами Ванька любил сказки рассказывать все про охотника да про волшебника:

– Настрелял он гусей да уток столько, что всю светелку забил пуховиками. И говорит своей жене Марье Красной Ягоде: «Спи хоть на кровати, хоть прямо на полу – везде мягко будет». Ушел он за тридевять земель в тридевятое царство – перо Жар-птицы искать, а к ней подмулился волшебник-чародей…

– Баба, она что лошадь. За ней глаз нужен. Дай ей волю – поперек борозды пойдет. Всю тебе картину распишет, – отзывался с полатей дед Иван.

Дед, потому что бороду носил, поддевку да лапти. А так – мужик мужиком, не более пятидесяти лет. Тихон был помоложе, брился, носил пиджак, сапоги, на фабричного смахивал, но лицом темен, хмур. Слова из него клещами не вытянешь.

Однажды мать вышла на заднее крыльцо позвать мастеров на обед и удивилась:

– Гляди-ко! Да вы до обеда четверо саней вытесали. Эдак вы и до зимы управитесь.

Наутро Тихон не встал с полатей, лежал кряхтел, охал и матерился:

– Поясница отнялась… Сглазила меня баба, туды ее растуды…

– Да что ты, Христос с тобой! Чтоб сглазить, черный глаз нужен, тяжелый. А у меня не токмо что глаз, рука легкая. Случается курице голову отсечь – час трепыхается. А ты – глаз дурной. Что ты, Христос с тобой?!

– Нет, сглазила. Умывай меня!

Пришлось умывать… «А чтоб тебя скосоротило!» Так мало того, ведите ему бабку, пусть банки ставит, пятки керосином смазывает да отчитывает.

Приходила бабка Катя Кирюшина… И банки ставили, и пятки керосином смазывали, и в спальную уложили его, на хозяйскую кровать, на перину. И доктора вызывали. Пришел Семен Терентьевич, осмотрел. Радикулит, говорит. Не надо в одной рубахе на ветру работать. А тот все свое – сглаз, туды ее растуды! Так и уехал в свою Туму, не простив этого «сглаза».

Тумак, он тумак и есть. Сказано – глухая сторона. Лешаки да разбойники.

Давно меня влекло в ту сторону, где когда-то разбойники водились. «Проедешь от Тумы до Окатова – доедешь до Саратова», – говаривали в старину про те места.

«Тума железная, а люди в ней каменные» – это Куприным записано. Бывал он там, жил в барском доме в Ветчанах, описывал окрестные столетние боры, местное население, которое «говорит не понятным для нас певучим цокающим и гокающим языком и смотрит на нас исподлобья, пристально, угрюмо и бесцеремонно».

Однажды в начале шестидесятых годов случилось мне ехать на электричке из Москвы в Рязань. В вагонном тамбуре я наткнулся на груду мешков, возле которых стояли трое мужиков и бойко отбивали нападение кондуктора:

– Да ничего твому вагону не сделается.

– Ничаво, ничаво… – передразнивал их молодой щеголеватый кондуктор. – Одного мусору после вас останется ворох.

– Веник дашь, сами и заметем. Делов-то, тьфу!

– А ты не плюйся.

– Это я к примеру.

Пассажиры были в стеганках, ватных брюках и в валенках. Лица давно не мытые, усталые, но довольные, радостные.

– Чего везете? – спросил я.

– Пашано, – ответил тот, что был постарше.

– Куда?

– Домой, в Тумский район.

– Неужто в Москву за пшеном ездили?

– Да мы попутно. Из лесу едем, домой на побывку. В отходе мы. Нас тут целая артель.

Мы разговорились. Работали они на лесозаготовках где-то в Костромской области. Чем дальше я разговаривал с ними, тем все более и более удивлялся. Колхоз у них большой, одних мужиков более трехсот человек. С осени большинство колхозников отправлялись в отхожий промысел до июня. Работали, кто где устроится: и на стройках, и в лесу, и где бог даст. Приезжали домой на праздники да на уборочный сезон.

– А почему не занимаетесь этим промыслом у себя дома? – спросил я. – И лес есть, и мастера.

– Дома-то запрещают.

Была та самая пора, когда считалось – все беды в сельском хозяйстве происходят от нерадивости крестьян. То бишь эти колхозники да совхозники все больше на сторону глядят, промыслом занимаются, да своими огородами, да личным скотом. А вот как сведем у них этих коров да поросят, да огороды отберем, да промыслы всякие отберем, так волей-неволей будут смотреть крестьяне только в землю, кормиться от земли – то есть лучше будут ее обрабатывать, стало быть, больше давать государству продуктов. Все казалось вполне логичным. Но элементарная логика для земли – вещь лукавая. Сельское хозяйство не семинария, здесь универсальную логическую фигуру не подберешь. Словом, промысел отбирали у колхозов для того, чтобы поднять культуру земледелия, но на самом деле урожаи понизились, настала бескормица, скот отощал, колхозники уходили на сторону. Потом попытаются поправить дело распашкой лугов да клеверов да кукурузу двинут на это самое травополье. Но это потом…

А в ту пору я впервые добрался до Тумы. Село как село: однообразно длинная улица вдоль шоссе, эдак километра на три с гаком, дома деревянные, большей частью старые; магазины размещены то в старых лавках, то в длинных кирпичных пакгаузах – бывших торговых складах; и клуб похож на такой же длинный красный пакгауз. Церковь огромная, с белыми пилястрами, с высокой трехступенчатой колокольней, с хорошо сохранившейся наружной росписью. Изредка попадаются забавные дома с чешуйчатой кровлей, с резными коньками, с крыльями, с фигурными окнами. Посреди села огромный, в несколько звеньев двухэтажный дом под зеленой крышей с резными наличниками – старая гостиница. Новых кирпичных домов мало – раз, два и обчелся. Некоторые из них двухэтажные из силикатного кирпича: райком да жилые дома для служащих. Что еще? Рынок посреди села, напротив железнодорожной станции; сопение да гугуканье тепловозов на путях, да высоченная труба кирпичного завода, как божий перст, грозит небу.

Остановился ночевать у первого секретаря райкома Василия Ивановича Мелешкина. Он был женат на Дусе Демидовой, моей однокласснице по потапьевской десятилетке. Потому и пригласил.

Жили они в бывшем поповом доме на каменном фундаменте из красного лесу. Хороший дом, особенно изнутри: потолки чистые, желтые – ни щелочки, как слитые, крашеные, шириной в полметра половицы, двери высокие двустворчатые – филенки резные с наплывами, массивные бронзовые ручки, печи кафельные белоснежные с надраенными бронзовыми отдушниками на цепочках, светлые обширные окна. Красота!

На столе грибки соленые да отварные, варенья разных сортов: черничное, брусничное, малиновое, моченые яблоки, помидоры свежие и розовое свиное сало толщиной в ладонь. И воспоминания, воспоминания до глубокой ночи.

– Помнишь, как химик наш, Ашдваэс, грохнулся на льду с велосипеда?

– А помнишь, как Питерсон (тоже прозвище учителя) уснул на плащанице в церкви? Вася, милый, вот была потеха. Поехал он к попу в гости на праздник. Зятем ему доводился. Напился, ушел в церковь и завалился спать на плащанице. Тот забыл про него, вечерню пришел служить, а этот как захрапит. Перепугал насмерть прихожан. «Христос воскрес!» – кричат. И томаром из церкви. В дверях передавились. Потом фельетон был в районной газете.

– И что же в итоге?

– А ничего. Посмеялись да и позабыли.

– А куда делся Ванька Козел?

– Этого в райпотребсоюз перевели.

– Что за Козел?

– Да директор наш, бывший. Он Леонардо да Винчи звал Леонардом Давыдычем. Выдвиженец.

Взрывы веселья сменялись печальным помином и снова смехом.

– А где теперь Малёк? Не слыхал?

– Он же погиб.

– Да, да… погиб… И Пиня погиб, и Сэр, и Натурщик…

– Прозвища у вас были какие-то нелепые.

– На то они и прозвища. И у него тоже было прозвище – граф Можаев. Ха-ха-ха! Маленький такой был, худенький, но важный.

Дуся Демидова работала директором средней школы. Рассказывая о своей работе, вдруг погрустнела:

– Счастливые вы. То в Москве живете, то в Рязани. А нас загнали в сырую Туму, и торчи здесь.

Под конец размечталась:

– Вася, говорю, устрой так, чтобы в Елатьму нас перевели. Там Ока, пароходы, сады на высокой горе… Совсем другой свет.

А я ей говорю:

– Мы только из Елатьмы. Тоня Анохина… Шурку Анохина помнишь? Тюльку?

– Ну как же? Тоже наш одноклассник и секретарь, – это мужу. Тот мотнул головой, знаю, мол.

– Тоня Анохина также вот мечтает удрать из Елатьмы в Рязань.

– Они избалованные. Им повезло. – Дуся помолчала. – Он в обком попал. А нас куда только не кидали…

В Елатьму Мелешкины так и не переселились, осели навсегда в Кадоме. Да и район в Елатьме закрыли. Делать там нечего.

Как-то лет через пять встретил я их в поезде на Москву.

– Не мечтаете больше о Елатьме? – спросил я Дусю.

Только рукой махнула:

– Отмечтали. Наша мечта в коротком платье бегает…

С годами трезвее мы стали. А тогда верилось, что все-то откроется нам, все-то сбудется, как мечталось. Время было такое.

На другой день в райкоме у нас с Мелешкиным был иной разговор.

– Запрещают заниматься промыслом? – спросил я.

– Запрещают, – ответил он и, помолчав, добавил: – А мы поддерживаем промысел, помогаем налаживать его.

– Почему?

– Нельзя без него. Земля требует затрат, капиталовложений. А где их взять? Вот промысел и дает эти средства.

– А что у вас за промысел?

– Раньше были льнозаводы, ткацкие фабрики, ватные, дерматиновые, деревообделочные цехи, щепу драли, финскую стружку. Но все это отобрали у колхозов. Оставили одни рогожные кули. Вот те колхозы, которые ткут рогожные кули, еще держатся. Остальные на брюхе лежат.

Мелешкин вынул из стола несколько листов машинописного текста:

– Это я выписал из энциклопедии 1902 года. Смотрите, в Касимовском уезде раньше промыслом занималось почти двадцать семь тысяч мужчин (это помимо города), да не менее трех тысяч женщин обрабатывало козий пух, который шел потом на Нижегородскую ярмарку, оттуда в Оренбург, где из него вязали знаменитые оренбургские пуховые платки. Промысел был всему делу голова. Поденщиков и батраков насчитывалось всего 477 человек. А плотников было более пяти тысяч. Теперь же остались одни рогожные кули.

Мы поехали по разбитой проселочной дороге, сплошь покрытой разливанными лужами; дорога извивалась, как Змей Горыныч, ныряла из деревни в деревню, словно пыталась оплести и удушить грязью все живое.

– Раньше здесь хорошо льны росли, – сказал Василий Иванович, глядя на жидкие озими.

– Отчего ж теперь не растут? Земля испортилась?

– Земля все та же… Раньше свои льнозаводы были, сдавали льноволокно. А теперь вези тресту аж в Туму или в Касимовский район. Невыгодно тресту сдавать, вот и льны не сеют, – говорил Мелешкин. – В Алексееве колхоз держал ткацкую артель. Зимой колхозники тик ткали. Хорошее подспорье было. Так отобрали, артель фабрикой теперь называют. Но какая это фабрика? У них добрая половина на ручных станках ткет. Смех! Зато уж колхоз захирел. У Самсона Белокурова в Оськине фабрика дерматиновая была, и колхоз крепкий был. Отобрали фабрику…

– Кто ж на этих фабриках работает?

– Да те же колхозники. Раньше председатель колхоза распоряжался всем один, и правление было одно – и для фабрики и для колхоза. Жатва подошла, к примеру, фабрику на замок – и все в поле. А теперь на фабрике директор. У него свой план. Он колхозу не подчиняется. А убирают поля все те же люди, но теперь они ходят в колхоз как бы на помощь.

Благая мысль – перерабатывать на месте свое сырье и отвозить далекому потребителю готовую продукцию – стала узаконенной позднее известным постановлением правительства о создании агропромышленных комплексов. А в те времена эта мысль решительно пресекалась.

Грустно и тогда было слушать сетования растерянных хозяйственников. Да и теперь невесело подумать – сколько крепких хозяйств осажено было на карачки не только в Мещере, но и по всей нечерноземной полосе, издавна сочетавшей сельское хозяйство с промыслом. Это еще наше счастье, что многие изворачивались…

При въезде в село Уткино, на отшибе, посреди заросшего клевером пустыря, уклонисто переходящего в просторные озимые поля, стоял новый бревенчатый дом; в широких окнах, охваченных желтыми, еще не потемневшими наличниками, и в высоком, в свежих затесах крыльце, и в светлой тесовой изгороди – во всем чувствовалось какое-то приветливое, веселое радушие: входите, люди добрые! Есть у нас и на чем присесть и чего съесть-выпить. Это правление колхоза «Новый путь».

В большом кабинете, чистом, светлом, оклеенном дорогими вагонными обоями, мы познакомились с председателем колхоза Кирюшовым Афанасием Гавриловичем, человеком пожилым, но подвижным. В его быстрых жестах, в его цепком взгляде чувствовалась добрая хозяйственная хватка. И разговор он вел бойко, пересыпая речь цифрами:

– Что дает нам кулечное дело? За прошлый сезон мы получили сто тридцать тысяч чистой прибыли в новых деньгах. Куда идут эти деньги? Поедемте, я покажу вам.

За оврагом, на пологом въезде, в строгом порядке тянулись вдоль села коровники, телятник, свинарники… дворы, дворы. Каменные фундаменты, бревенчатые стены, рифленые серые, как речные плесы, крыши… Где конец им? Мы ехали вдоль животноводческого городка несколько минут.

– Вот вам и кули, – посмеивался Кирюшов. – Чистое золото! А кредиты на промысел не дают.

– Почему же не дают кредиты?

– Говорят – неплановое производство. Не положено. Просто смех! И агента своего по закупке мочала держим в Башкирии. И платим за мочало выше закупочных, кооперативных цен. И вагоны не дают нам для перевозки сырья. Так мы по праздникам перевозим, когда дорога разгружается. А в заявках на вагоны вместо мочала пишем – зерно. Мочало нельзя, ни ни… не планово.

В тот день добраться до соседнего села Бусаева нам не удалось. Мы хотели посмотреть ткацкую фабрику, то есть бывшую ткацкую артель, которую отсоединили от колхоза в 1960 году, отчего хозяйство захирело. Сели мы в чистом поле на высоком бугре, сели посреди дороги на все четыре колеса, на дифер. Копались до глубокой ночи.

Ездить на автомобиле по лесным мещерским дорогам, да еще в слякотную осеннюю пору, в то время умел разве что один Василий Маркович Клёнушкин, старый тумский шофер, чудо-богатырь. Говорили про него, что он один за передок подымает «газик», что он с лопатой ходил на медведя, что он мог опрокинуть воз сена, что ставил на колеса телегу, груженную трестой, и всякие прочие чудеса рассказывали про него. Осенью шестьдесят второго года, когда по лесным дорогам ходили только трактора, Клёнушкин на своем «газике» возил меня и в Ветчаны, и в Култуки, и в Княжи, и в Уречное, и в Мамасево – в самые глухие медвежьи углы Мещеры. Ездили не столько по дороге, сколько чистым полем или по мелколесью. Глянешь, как он чешет напролом, подминая частый молодой соснячок, спросишь с опаской:

– А не засядем в лесу-то?

Только блеснет исподлобья круглыми медвежьими глазками:

– Это уж отойди проць, как говорят у нас в Малахове.

Еще у него была любимая поговорка:

– Чтобы наш рязанский лапоть да воду пропускал! Ни в жисть.

В багажнике возил он с собой полный набор шанцевого инструмента, которого хватило бы оснастить целый саперный взвод. Под Княжами мы топли. Срубили из бревен целый ряж, вывесили жердью «газик» и поехали дальше…

Признаться, меня давно разбирало любопытство, мне хотелось самому проверить, убедиться: так ли однообразно темны были жители окрестных сел и деревень, описанных Куприным полвека назад? Дело не в грамотности, а в том своеобразном укладе жизни, одежде, говоре, повадках, наконец, которые отличают жителей одного села от другого. Эдакое своеобразие складывалось веками и было живой достоверностью каждой общины, отличало ее от иных прочих, как неповторимые черты характера отличают одного человека от другого. Уж если дожили до скучного единообразия, тут пиши пропало.

Нет, не дожили, не дошли до этой плоскости. Окрестные села своеобразны. Даже села в одном колхозе довольно резко разнятся.

Про жителей села Уречного тут говорят: «Эти четвертинку на пятерых выпьют и на другой день еще оставят». В Уречном живут потомки прославленных плотников и столяров. Трезвенный народ. В Колесникове же выпить не дураки. Мы, говорят, люди веселые, музыку любим. Ежели кто донес на своих – котел на голову тому надевают на сенокосе и палками бьют по котлу. Пусть запоминает нашу музыку. Озорники, выдумщики…

А в каких-нибудь семи верстах, среди такого же леса угрязло унылыми серыми избами, похожими на колодезные срубы, село Княжи. «Эти – колодезники. Народ смурной. Их, говорят, князь в карты проиграл». И дразнят их в округе: «Иван, завязывай!» Ремесло у них было нелегкое и опасное. Порой копали колодец, копали, а воды все нет. И страшно становилось – а ну-ка стенки колодца завалятся и накроет, прихлобучит землей? Вот и удирали порой колодезники раньше времени, удирали потихоньку из чужой деревни, так и не докопавшись до воды. «Иван, завязывай!» Это значит – пора удирать. Завязывать надо походный мешок.

Всего в трех верстах отстоит от Малахова село Дмитриево, но какая разница не только в облике сел, но даже в конструкции изб! У дмитриевцев дома большей частью пятистенные, обшитые тесом, крашенные масляной краской, с резными карнизами, затейливыми наличниками. И даже дом с мезонином есть. И на сельской улице чисто – трава-мурава и палисадники. А в Малахове избы какие-то серые, с подклетом, стиснутые по бокам, с малюсенькими оконцами под самым карнизом. Многие окна волоковые, не растворяются – только отодвигается в сторону одна половинка, точно печная вьюшка. И старики говорят нараспев: «Цао баешь ти», «Живем в избекесь». И грязь посреди села.

– Объезжай-ка, милок, село-то полем. Тут у нас уж пятая машина тонет.

И мы объезжали Малахово полем. А в Малахове не только правление большого колхоза, но даже средняя школа стоит.

В общем-то вид здешних сел определял все тот же промысел. Норинцы, уреченцы, дмитриевцы – народ мастеровой, работали они всю бытность в отходе плотниками и каменщиками на стройках. А малаховские и култуковские ходили в далекие леспромхозы, профессий у них нет – работали подсобниками и разнорабочими.

– Куда им тянуться за нашими! – наперебой расхваливали «своих» председатель колхоза из Колесникова Воропаев и парторг Федин. – У нас есть такие столяры, что гостиницу «Москва» отделывали, павильоны на выставке в Москве! Климшов Федор Захарович из Норина.

– А зять его?

– А Яков Петрович Артамонов!

– А Емельян Иванович из Уречного?

– А Иван Иванович Пушкин! Его изделия в музей попали.

– А дед его, Кузьма Иванович Букин? В Париже первую премию получил, за самопрялку. Говорят, она в Эрмитаже хранится.

– Дак то ж до революции было. Это не в счет. До революции тумаки по всей России хоромы строили.

– Да что по России! – подхватывал Федин. – В Китае строили, на Филиппинах, в Австралии! Везде знают наших тумаков.

Им доставляло удовольствие хвалиться своими колхозниками. Оба они были относительно молоды – в пиджаках, при галстуках и в шляпах. На председателе велюровая шляпа, а парторг к пестрому в клетку пиджаку надел серую зимнюю шляпу немецкого фасона с приплюснутой тульей и с простроченными полями.

Федин – восторженная душа – все-то он читал, помнит, знает. О чем ни спросишь его, ответит.

– Откуда родом Баташиха, последняя владетельница Гуся-Железного?

– Немка из родового поместья «Гуд».

– У кого здесь гостил Куприн?

– У зятя, управляющего поместьем. Фамилия его Нат.

– А кто построил тот самый барский дом, где останавливался Куприн?

– Пленные французы. А руководил сам фельдмаршал Петр Михайлович Волконский, дальний родственник Льва Толстого.

– Да, это все верно, – кивал головой Воропаев и вдруг изрек: – А молодежь у нас хорошая. Шестерых в прошлом году в институт отправили. Прямо с фермы. Да вот и фотокарточка.

Воропаев вынул из кармана фотокарточку: четверо девчат и два парня, на переднем плане – сам председатель, он что-то говорит, подняв кулак.

– Кулак не на месте оказался, – извинительно улыбнулся Воропаев.

– Между прочим, обратите внимание на этого белобрысого паренька, – указал Федин на крайнего парня на фотографии. – Хлопцев Володя. Он сирота у нас. Мы ему стипендию платим от колхоза. Тридцать три рубля в месяц.

– А сколько на трудодень платите колхозникам?

Федин засмеялся, ответил Воропаев:

– Дак ежели все со всем посчитать – пожалуй, по три рубля выйдет.

Было это в шестьдесят втором году, тогда любили так вот подсчитывать с карандашиком в руках. Воропаев и в самом деле взял карандаш, бумагу:

– Значит, так: картошку копают – десятая часть идет им. Сено даем, то есть луга нарезаем. Кому по гектару за теленка, кому так… Хорошим работникам.

– Зерна по скольку дали?

– Зерна не дали на трудодни.

– А денег?

– Денег? – Воропаев поглядел на потолок. – Деньги, значит, заработать можно… В отхожий промысел ходят. Отпускаем.

– Отпускаем только тех, кто хорошо поработал в колхозе, – пояснил Федин. – А если он трудодней не выработал, так уж не отпустим его и в отход.

– Да, да, вы не подумайте насчет шабашников. Этого у нас нет, – быстро подхватил Воропаев. – Наши работают в постоянных местах: в луневском совхозе под Москвой, на биофабрике в Щелковском районе. Нам и директора знакомы, пишут письма, лес у нас берут, взамен посылают шифер, гвозди… Оборот налажен.

– А вдруг кто-нибудь из колхозников останется там и не вернется? – спросил я.

– У нас порядок, – ответил Федин, смущенно улыбаясь. – В июне все возвращаются домой. Ведь лето подходит, на полях работать надо. А кто опоздает – осенью не пустим.

Они сильно беспокоились, что я смогу их уличить в потакании «деляческим замашкам» собственных колхозников, и поскорее перевели речь на другую тему. Чего греха таить, подобные опасения в то время были весьма основательны. Наш брат журналист любил с ходу врезать незадачливым председателям, «распускающим» свои кадры. А то, что эти кадры только и сводили концы с концами за счет этих сезонных увольнений из колхоза, это мало кого трогало. Мол, перебьются, им ничто.

– Условия у нас неплохие, – уводил меня в сторону Федин. – Возьмите хоть культурно-просветительную работу. Не хуже, чем на производстве, поставлена. Посмотрите наш парткабинет. На общественных началах держим. Одних журналов выписываем до десяти названий.

Парткабинет и в самом деле был приличный – много журналов и газет, всякие диаграммы на стенах, на них все выписано добросовестно: какой валовой сбор зерна намечен на 1980 год, и какая урожайность, и какая будет культура построена.

– А страданье играют еще на селе? – спросил я.

– А как же! – обрадовался Федин. – По вечерам село обслуживают радиофицированные точки, а после – самодеятельность. То есть девчата с ребятами по селу ходят, сормовского играют.

Я пожалел, что проявил интерес к этой культуре. Меня поселили в избе напротив столбового громкоговорителя – и шумел он железным голосом до двенадцати часов ночи. А потом перед избой сходилась эта самая самодеятельность – голосистые девчата под гармонь с припевками отплясывали до утра сормовского да цыганочку.

Видал я и отходников, говорил с ними, убедился – совсем не легкая, не прибыльная у них работа, и жизнь не сладкая, как заверяли нас частенько газетные фельетонисты.

В том же Дмитриеве ничем особенным не выделялся из общего порядка пятистенок Баринова Николая Нестеровича. Просторная, светлая горница, застланные пестрыми половичками полы. Широкие скамьи вдоль стен. Плакаты на стенах. Хозяин удивительно моложав, стройный, подтянутый, весь какой-то коричневый, словно продубленный загаром, без единой морщинки, без седины. И диву даешься, что ему перевалило уже за пятьдесят. В отход он ходит уже лет тридцать пять.

– И дед мой ходил, и отец, и я хожу, и сын. Все мы отходники. Отец, бывало, с осени брал две смены белья, две пары лаптей да кочедык, чтоб лапти в дороге подковыривать, и уходил.

– А вы когда уходите?

– И я с осени. Сын, слава богу, устроился на работу завхозом. Ныне дома останется.

Бригада их работала на Щелковской биофабрике уже шесть лет. Строили многоквартирные дома. Каждый год зачисляли их на семь месяцев «в рабочие». Работали по обычным расценкам.

– Только перерабатываем, чтобы домой деньжат привезти, – пояснял Баринов. – Жилье там, конечно, неприспособленное. То в брошенном клубе живем, то в доме, который строим. Третий этаж строим, а в первом живем. Времянку ставим – трубу в форточку, и газуй!

– Так и живете семь месяцев?

– Иногда и поболе, до двадцатого июня. Бывало, придешь домой – детишки малые не признают тебя. Дичатся! А теперь мы в январе на месяц приходим – сено с лугов возим.

– Да где ж вы больше работаете, на стройке или в колхозе?

– На стройке боле.

Я смотрел на густо исписанные страницы его трудовой книжки и все более удивлялся – что ни год, то новая запись, а в конце одна и та же фраза: «Уволен по отзыву колхоза».

У Емельяна Ивановича из села Уречного такая же трудовая книжка. Подошло время ему идти на пенсию, а стажа не хватало, хотя работал он на стройках с 1917 года. Правда, Минаеву удалось получить пенсию, но лишь по инвалидности. Говорил он о себе как-то нехотя:

– У нас иные плотники расчетные книжки на курево расходуют. Все равно, говорят, стажа не выполнишь. Вот и уходят к дяде Ване.

– А кто такой дядя Ваня?

– К дяде Ване итить – значит по чужим колхозам шляться. По договорам работать.

– А, это шабашники? – догадался я. – Есть у вас в Уречном такие?

– Человека четыре есть. – Емельян Иванович насупленно помолчал, долго скручивал цигарку. – Специальность наша чурочной стала. Теперь плотника хорошего не вырастишь. Работаем и на кладке, и землю копаем – что заставят. Бо знает что делаем. Нешто на таких работах вырастет из молодого хороший плотник? Раньше мы, бывало, от Москвы до самого Сергиева Посада все дома рубили. Вот тогда и плотниками становились. Можно было научить ремеслу. А ноне, видать, никому это не нужно.

Марка плотника из Уречного ценится высоко, и мастера здесь сохранились еще дивные.

Какое это чудесное село! Стоит оно на пологом берегу лесной речки Нармы; с одного конца подкрались к самым избам тихие камышовые плавни, а с другого подошли высокие красноногие сосны, как посланцы царя Берендея. Подошли и сгрудились перед самой околицей: то ли оттого, что село уже заняли приземистые раскоряченные ветлы – попробуй столкни их, то ли просто залюбовались диковинной резьбой наличников и карнизов уреченских изб. Какая это резьба! На фоне красных, желтых, оранжевых, голубых стен, обшитых тесом, эти наличники кипенно клубятся, как взбитая пена, сорванная с дальних речных перекатов и застывшая тут навсегда.

– Таких и кружев-то не бывает! – удивляетесь вы.

– Какие там кружева! – обидится иной здешний мастеровой. – Мы режем с понятием да с подвеской, со слеги. А баба крючком вяжет. В кружеве нет такой чистоты. Одна видимость только.

Режут они в самом деле со слеги, то есть подвешивают к свободному концу закрепленной жерди пилку, натягивают ее, второй конец веревки привязывают к подножке. И работают таким образом гибко закрепленной пилой, «выкруживают», как выражаются уреченцы.

И как они зорко, как ревниво следят за украшением изб. Тут своеобразное соперничество. Попробуй спроси у любого из них:

– Чья резьба красивее?

Ответят уклончиво:

– Ведь кому что нравится…

Наличники режут подолгу, месяцами.

– А чего делать-то?

Стоит одному петуха на крышу поставить, как все один перед одним и петухов навырезывают, и коней. Но только не одинаковых, а каждый сделает на свой фасон. Какое броское разнообразие наличников! Ни разу ни один рисунок не повторяется в них.

– Вы посмотрите наличники у Тумака – загляденье! – посоветовали мне еще в Колесникове.

– Тумак – это прозвище. Его мать в Туме родила – повезла тресту сдавать да и родила в дороге.

Видел я его великолепный пятистенный дом на высоком фундаменте, под железной крышей. Стены, кажется, не срублены, а набраны из шлифованных сосновых бревен: каждое бревно словно расписано затейливой коричневой вязью волокон. А наличники! Белоснежные, огромные, они развернулись и покрыли всю стену вплоть до карниза затейливой резьбой. И в этом бесчисленном множестве вырезок – ни одного излома, ни одного угла. Удивительная плавность, какая-то согласная вихревая пляска линий.

– Пожалуй, у Тумака самые красивые наличники в Уречном, – не удержался я от похвалы в разговоре с Емельяном Ивановичем.

– Резьба мелкая, – сухо согласился он. – Да ведь он и вырезал-то их полгода.

– А стены? Бревна?!

– Обыкновенно… окантованы бревна, взяты в кольцо, – старый мастер отдавал должное ремеслу собрата, но от восторгов воздерживался.

Я думал о том, что мебель и всю так называемую столярку изготовляют где-то на окраинах больших городов, делают ее стандартно, безвкусно, а то и попросту скверно. Мастеров нет! А эти мастера десятки лет ходили бродили по совхозам да фабрикам в поисках работы или месяцами резали одни и те же наличники, резали «от нечего делать». Отчего же мы так безразличны к своему национальному достоянию – к ремеслу? Почему разумно не распределяем промысел по лику всей земли? Отчего не учитываем традиции, опыт многих поколений и не создаем промысловые предприятия там, где есть из чего делать и, главное, есть кому? Зачем мы тянем все до мелочей, вплоть до промартелей, в города и в районные центры? Есть в Тумском районе село Лихунино, село, где издавна жили портные, известные за сотни верст в округе. Но нет в Лихунине швейной артели. А в Туме никогда не водились портные, зато швейную артель открыли. И стоит ли удивляться, что в окрестных магазинах висят костюмы, которые покупатели бракуют.

Возвращались мы в Туму ночью. Ехали на райкомовском «газике» вместе с Василием Ивановичем Мелешкиным. Он соглашался, что столярные цехи здесь нужно создавать. Можно изготовлять и мебель, и оконные и дверные блоки, и финскую стружку. Заказами завалят. Шиферу нет. На одной финской стружке разбогатеть можно. И все колхозы окрепнут… Но на что строить мастерские? На что покупать станки? Денег даже на мочало нет. Станки не дают и не купишь ни за какие деньги.

– Неужели и кулечное производство прикроете?

– Да ну! Как-нибудь обойдемся.

Мы подъезжали к лесу. Дорога ныряла в огромную лужу, как в озеро. Василий Маркович свернул на обочину, в мелколесье, и пошел напролом.

– А не засядем в лесу-то? – спросил я с опаской шофера.

– Ну, уж это отойди проць! – весело отозвался он.

Из многих поездок мне запомнилась еще одна, лет через десять после описанной. Мы поехали в этот лесной угол вместе с секретарем Клепиковского райкома Барановым да представителем Рязанского управления совхозов Куропаткиным. Дорога дальняя, от Спас-Клепиков до Малахова более семидесяти километров. Разговорились. Что Куприн живал там, слыхали. Переглядываются: мол, зубы не заговаривай. Не за Куприным едешь. И как-то с ходу, без раскачки, берут меня за бока:

– Растолкуйте нам такую премудрость: почему одним мелиорацию по-человечески производят, а других угощают по известной сказке? Помните, как лиса журавля потчевала? – спрашивал меня Николай Андреевич Баранов. – Размазала угощение по сковородке – глаз видит, а клюв неймет.

– Не пойму, куда клоните?

– Чего ж тут непонятного? – отозвался и Куропаткин. – Ездили мы из Рязани в Литву на примерную мелиорацию смотреть. И вот что углядели: им средства выделяют поровну – то есть пятьдесят процентов на мелиорацию, пятьдесят на сельскохозяйственное освоение. Не то еще на освоение больше, чем на мелиорацию. Там дороги построить, жилые дома, скотные дворы и прочее. Все чередом идет: и поля осушают, и пласт нарезают, и дороги проводят, и строится все необходимое. У нас же по плану восемьдесят процентов капиталовложений на мелиорацию и только всего двадцать процентов на освоение!

– Это по плану! – перебил его Баранов. – А на самом деле что? Вон по Макеевскому мысу мелиорацию провели, а на освоение ни копейки не дали. Туда ни проедешь, ни пройдешь. Хоть на вертолете летай. Кстати, посадочных площадок для самолетов у нас тоже нет и не строят. Так что вести подкормку посевов с самолета не можем. Мелиорацию проведут, а толку мало. Только деньги ухлопают. Вот и получается лисицыно угощение – посмотри и облизнись.

– Я одного не понимаю, – сказал Куропаткин. – Почему земля средней полосы у нас на таком положении? И удобрений нам меньше дают. И техники вдвое, а то и втрое меньше, чем на целину идет. О капиталовложениях и говорить нечего. А ведь по урожайности лучшие колхозы Рязанской области мало в чем уступают тем же ставропольцам, по тридцать, а то и больше центнеров берут на круг. А по плотности скота порой и кубанцев переплюнут. Но поди же ты, не в чести мы. Тем и мелиорацию, и орошение – все по правилам, нам же получай что есть, а что почем – и не спрашивай. Вот и выкручивайся.

Как выкручиваются в этих дальних бригадах да отделениях, я нагляделся всласть.

Дорога от Тумы на этот раз шла, не сворачивая в окрестные села, и была она покрыта камнем.

– Неужто успели до Малахова дотянуть? – спросил я Баранова. Он засмеялся:

– Мы ее строим всего каких-нибудь десять лет. Наша норма – полтора километра за год. Вот и сейчас, когда мы до Малахова доберемся…

Каменное полотно кончилось посреди леса, а через двести – триста метров засел в грязи наш «газик». Шофер был молодой, неопытный, к тому ж из Рязани. Где ему до знаменитого Клёнушкина? Мы вылезли из машины и пошли в Малахово пешком.

– Здесь недалеко, – утешал меня Баранов. – Всего километров пять.

По пути мы заглянули к леспромхозовцам. Тут же договорились с ними, отправили трелевочный трактор вытаскивать наш «газик».

– Что-то у вас много тракторов, – сказал Баранов, глядя подозрительно на мастера. – Вы отрядили трактора на посевную согласно разнарядке?

– А как же, отрядили… – Мастер округло разводил руками, надувал щеки, а взгляд ускользающий, куда-то вниз, на сапоги.

– Где директор?

– Только что здесь был… Вот-вот проезжал.

– Свободной машины нет? Подбросить до Малахова.

– Да вот, говорю, только что вездеход был. Ушел с директором. Надо бы покликать.

– Ладно, дойдем и так. А нет – «газик» нас догонит, – сказал Куропаткин. – Поди, трактор не завязнет.

– Ну! – важно сказал мастер. – Машина трелевочная. Все в аккурат сделает.

В Малахово пришли пешком. Там вместо колхоза был теперь совхоз, и контора построена новая, и столовая – и тут же непролазная грязь посреди села. Директор совхоза Николай Дмитриевич Паршин встретил нас с каким-то болезненным выражением лица, словно у него мигрень была.

– Бригадиры все как с ума посходили – перепились в честь поминащей субботы. Одна Малахова трезвая.

– При чем тут поминащая суббота, когда тракторов нет, – ответил один из сидевших у длинного стола, хмуро глядя в угол. – Говорят же вам – из строя вышли. А чего нам делать?

– Сколько тракторов на ходу? – спросил Баранов Паршина.

– Ну, в ветчанском отделении всего четыре…

– А где леспромхозовские?

– Не пришли.

– Как не пришли? Мне доложили, что выделили вам три трактора.

– Вам доложили, а нам не прислали.

– А ну-ка, соедините меня с директором леспромхоза, – приказал Баранов и сел за стол к телефону.

– Да где его теперь поймаешь? – отозвалась от стола Малахова, управляющая ветчанским отделением.

– Никуда он не денется, – сказал Баранов. – Давайте звоните. Я им покажу, как обманывать. И сводку мне!

Тут подъехал «газик», вытащенный трелевочным трактором. Я воспользовался случаем, чтобы не быть в обузу Баранову, и ретировался. Дела у него спешные, разговоры откровенные, так сказать, не деликатного свойства, и нечего мне торчать свидетелем.

Мы с Фединым поехали в соседнее село Норино к Ивану Ивановичу Пушкину, потомку знаменитых ювелиров по дереву.

Помню, как-то зимой мы все с тем же Николаем Фединым шастали по норинским избам, как попы, в поисках Пушкина. Куда ни заглянем – все тот же ответ: был, но ушел.

– Что ж он дома-то не сидит? – спросил я Федина.

– Холостой. Скучно одному, вот и ходит-бродит по селу. Жениться не хочет. Ныне бабы, говорит, суете служат. Зачем, спрашивает, они теперь замуж выходят? А чтобы соки твои пить да бездельничать. Нет, говорит, меня они не проведут, не заманят.

Мы нашли его валяющимся на печи. Хозяин с хозяйкой сидели за столом, вели негромкий разговор. Топилась грубка; красноватые отсветы пламени плясали на дощатой перегородке; красный абажур гасил электрический свет, ото всего веяло покоем и уютом. Хорошо было в доме. Мы вошли, у порога обмели валенки. Запахло свежестью и полынью. Узнав, что пришли мы по его делу, Иван Иванович потянулся за валенками.

– Куда вы на ночь-то глядя? – стали уговаривать нас хозяева. – Садитесь к столу да беседуйте. У него теперь в доме только волков морозить.

– А у меня «буржуйка» в мастерской, – сказал Пушкин. – Мы ее в момент расшуруем.

Иван Иванович надел валенки и живо спрыгнул с печки. Он был высок, строен, с лицом крупным, белым и оттого казавшимся утомленным или даже нездоровым.

В тот далекий зимний вечер мы славно поговорили за водочкой да за горячей картошкой. Мы пекли ее на раскаленной «буржуйке», поджаривая бока до черной коросты. Пушкин показывал нам с Фединым дедовский наградной лист – диплом I степени – за ту знаменитую самопрялку. И оказалось, что премию он получил не в Париже, а на Всероссийской кустарной выставке в 1913 году. Как хорошо звучит – Всероссийская кустарная выставка! И диплом выглядел внушительно – на гербовой бумаге, написанный каллиграфическим почерком с затейливыми росписями и большой гербовой печатью. А рядом с этим наградным листом висела фотография дипломной работы Ивана Пушкина – ваза с цветами: никому и в голову не придет, что эта ваза и цветы вырезаны из дерева.

– Где теперь эта ваза? – спросил я.

– В Москве, в одном музее, – нехотя ответил Иван Иванович. Вся мастерская завалена была болванками высыхающего дерева – свилистыми осиновыми чурбаками.

– А зачем осина? Для топки, что ли?

Пушкин снял с полочки и подал мне деревянный бокал с выточенным кольцом на ножке; кольцо это свободно передвигалось от донца бокала до тульи, но не спадало. Оно было мастерски выточено вместе с бокалом из одного и того же куска дерева.

– Какое дерево? – спросил Пушкин.

Я вертел бокал в руках, долго разглядывал его матовую полированную поверхность, излучавшую серебристый, перламутровый блеск, и не мог определить – что за дерево? Волокна почти не просматривались.

– А вы поглядите на свет. – Пушкин взял у меня бокал и поднес к лампочке.

И чудо! Весь бокал просвечивался алым пламенем, словно был отлит из густого розового стекла.

– Какое же это дерево? – спросил опять Пушкин.

Федин молчал и лукаво поглядывал на мастера.

– Не знаю, – сказал я.

– Осина! Это одна из самых красивых пород. В старину резали из осины и посуду, и брошки, и бусы, и церкви крыли осиной. Красивее крыши не было и нет.

Над верстаками, на полочках вдоль стен, как в музее, покоился старинный дедовский инструмент; и каких только видов и названий тут не было! И рубанки с фуганками всяких форм и размеров, и сверла, и фигурные наструги, и стамески, долотца и прямые лопаточками и загнутые ложечками, желобком… И ножовки, и пилы лучковые, пилы-пропиловочки, и лобзики величиной с серьгу. Дорогой инструмент, столетний, всевозможные клейма на нем, а больше все спаренное кольцо – знаменитая австрийская отметина. А посреди этого редкого великолепия, рядом с «буржуйкой», прилепился деревянный топчан, покрытый матрацем да ватным одеялом. Здесь жил и спал сам мастер. В изголовье на скамье стояли чайник, ведро и кастрюля с ковшом да кружка. Огромный пятистенный дом с резными божницами, шкафами, кроватями стоял пустым и заброшенным. Сам хозяин нисколько о том не печалился; лазил по шкафам и полкам, доставал нам всякие резные вещицы: то вазы, то шкатулки, то гербы, то образцы наличников. Все было вырезано, выточено изящно, любовно, не из корысти – вроде бы все это и ни к чему, а сработано так, ради забавы, от нечего делать.

Я узнал, что Пушкин окончил московское Строгановское художественное училище, и подивился тому, что он торчит здесь, в глухом углу.

– Оформители везде нужны. Поехали в Москву! Мы вас обязательно устроим.

Договорились с Пушкиным встретиться в редакции «Известий» (я в то время работал там) и расстались.

– Ничего у вас не получится из этой затеи, – сказал мне Федин на обратном пути.

– Почему?

– Устраивался он и в Рязани и в Клепиках. Но работал до первой сдачи своих изделий. У нас ведь как заведено? Что ты смастерил или нарисовал – подай на суд божий. То есть принеси начальству, выслушай замечания и переделай. А Пушкин этого не выносит. Придет, покажет. Стоять – стоит, слушает, что ему переделать надо и как. Молчит. Только губы дрожат. Он и так бледный. А тут аж посинеет, ни кровинки на лице. Постоит таким макаром, послушает и уходит совсем, навсегда. Так что не придет он к вам в «Известия».

Но я верил, что придет: я видел, как он ловит оценочный взгляд и слово, как охотно показывает свои изделия, хлопочет, суетится. Значит, есть в нем тяга к работе на миру и скрытая любовь, жажда к тому шумному успеху, который так окрыляет, подстегивает силы и вдохновение истинного мастера.

И он приехал, позвонил в редакцию. Я оказался на месте.

– Вы откуда звоните?

– Снизу, из приемной.

– Погодите меня. Я сейчас спущусь.

Но когда я спустился вниз, его и след простыл. Спрашиваю вахтера: тут, говорю, был такой высокий, в черной шапке. Не видели? Видел, говорит. Звонил. Потом трубку повесил и ушел…

…На этот раз мы с Фединым застали его дома, в мастерской то есть. Он сразу начал показывать нам школьную образцово-показательную доску; в ней был фокус – доска зашторивалась подвижной, сшитой из узеньких пластиночек шторой. Но куда уходила эта штора, где она наматывалась на валик – увидеть, разгадать этот секрет мы так и не смогли. А Иван Иванович радовался, потешался, как ребенок, видя нашу растерянность и недогадливость.

– Что ж вы сбежали от меня в «Известиях»? – спросил я его. – Или обиделись на что?

– Ни на что я не обиделся. А просто так. Посмотрел направо, посмотрел налево – все лестницы в коврах. Народ по ним ходит важный да с портфелями, с папками. Разве на таких угодишь? Ну и страшно стало.

Только посмеивается.

– Так и не служите нигде?

– Так и не служу.

– А на что живете?

– Дранки делаю, – сказал он и опять засмеялся. – Старые просорушки развалились, а новых уже лет сорок как не строили. Но просо еще сеют. Ну и всякому хочется поесть каши да блинов пшенных. Вот я и приспособился.

Он пнул ногой под верстаком какую-то неуклюжую деревянную форму, похожую на огромную ушную раковину, и сказал:

– Вот с этими штуками езжу на чугунный завод в Сынтул, отливаю там нужные детали и устанавливаю в колхозах дранки. По двести пятьдесят рублей за машину. Так и свожу концы с концами.

Из Норина мы поехали в Ветчаны осмотреть остатки того самого дома, в котором останавливался когда-то Куприн. «В нашем распоряжении двадцать три комнаты, но из них отапливается только одна, да и то так плохо, что в ней к утру замерзает вода и створки дверей покрываются инеем». Дом был построен пленными французами, «ими же был разбит громадный липовый парк в подражание Версалю».

– А еще пленные проложили дорогу, отсыпали насыпь от барского дома до самой Курши, до церковного красного бугра, – это уж Федин пояснял. – В парке было три пруда, фонтан, сирень, жасмин и всякие аллеи.

Ничего от этих прудов да жасминов не осталось; на берегу какой-то болотины жались чахлые заломанные кустики сирени; по границе бывшего сада или парка кое-где стояли черноствольные раскоряченные липы, да на одном углу в виде глаголя подымалась чудом уцелевшая лиственничная аллея. Вот и все, что осталось от «подражания Версалю».

Дом сохранился наполовину, только левое крыло – обшитый тесом фасад, широкие резные наличники, кое-где проступающая темно-бордовая окраска, – а правая половина дома с центральным двухсветным залом, с колоннами, с портиком и крыльцом частично сгорела, а частично растаскана. Обнаженный сруб сложен из кондовых сосен, каждая толщиной в обхват. Вот уж сколько времени прослужили, да еще почти полвека торчат они непокрытыми, под солнцем, ветром, дождем – и все еще целехоньки, ни гнили, ни трухи; стукнешь топором – звенят. Вот что значит русский кондовый лес.

Мы заглянули в обшарпанные комнаты левого крыла: там все забито было старыми партами, школьными досками, поломанными скамьями и стульями. Ноги не протащишь. Эти комнаты служили складом всякой рухляди для неподалеку стоявшей школы.

Мне хотелось проехать до куршинского церковного бугра по старой отсыпной дороге.

Федин только усмехнулся:

– Ее давно разбили грузовиками: ездят и свои и леспромхозовские. А поправить дорогу некому. Так что в объезд надо.

Федин из тех знатоков, которые все объясняют не с апломбом и снисхождением, а с тихой извинительной улыбкой – будто им неловко оттого, что собеседник такой недогадливый.

В объезд катили чуть ли не до самых Култуков по весеннему песчаному полю, сплошь исхлестанному автомобильными шинами. А в лесу была непролазная грязь, и мы долго петляли вокруг сосен и берез, выбирая сухие неизбитые места.

Описывая жителей окрестных сел, Куприн подчеркивал, что говорят они непонятным певучим языком, цокая и гокая, что это, мол, потомки поселившихся здесь давным-давно литовцев. И речка по-местному называется Куршей, и на кладбище в часовне он видел темное католическое распятие.

Часовни на кладбище не было. На месте ее стояла наспех сляпанная какая-то лубяная избушка с криво навешенной дверью и с деревянным крестом на крыше. Возле этой избушки толпился народ с зажженными свечами. Был послепасхальный день родительского поминовения. Мы подошли и заглянули внутрь избушки; там служили панихиду – на полочках перед дешевыми бумажными иконами горели свечи, и на столе перед священником горели свечи, лежал раскрытый псалтырь, по которому священник читал, помахивая кадилом. Под столом же, в ногах его, я заметил раскрытый портфель, из которого торчал большой медный крест, полуобернутый в темный плат. Видно было, что и псалтырь и кадило извлечены были все из того же черного портфеля. Да и ряса, наверное, оттуда же. Была она мятая и короткая – едва до колен доставала. Заметно было по всему, что бедный служитель культа проделал сюда немалый путь.

– Откуда священник? – спросил я Федина, когда мы отошли от этой жалкой часовни.

– Это не священник. Это брат бывшего священника. Приезжает служить по праздникам. Ездят за ним… далеко ездят, – Федин по деликатности не сказал, куда за ним ездят, а мне неловко было расспрашивать.

Мы вышли на берег Курши. Речка быстрая, с темными омутами. На берегу возле одного омута стоял крестик.

– Что это? – спросил я.

– Дочка попа утонула здесь. Маленькая девочка.

– Давно?

– Еще до войны. Вон там жили попы, на горе, перед церковью. От попова поселения остался небольшой трехоконный домик.

А фундамент божьего храма, и железная ограда, и кладбище с чугунными крестами – все позарастало березовым лесом. Мы ходили по этой молодой и трепетной роще с темными фиолетовыми ветвями и набухшими почками, осматривали оплетенные рыжей прошлогодней травой чугунные и каменные плиты, читали надписи. «Воспоминаю Вам, братие мои и друзи мои, не забывайте мя, егда молитесь ко господу…»

И еще мне вспомнилось наивное и светлое удэгейское поверье из старой сказочки: ушел храбрый охотник Нядыга за семь перевалов счастье добывать, а мать с отцом от горя и тоски взяли да и превратились в деревья. С тех пор на месте старой юрты всегда вырастают клен и береза. Нельзя их трогать.

Нынешним летом потянуло меня опять в ту дорогу, как тянет журавля на старые гнездовья. Может быть, мне хотелось увидеть своими глазами, как все теперь изменилось к лучшему? А может быть, хотелось забраться глубже, дальше в ту страну, куда ведет нескончаемая нить воспоминаний, назад к юности, к детству, к изначальным истокам? Кто его знает, что толкало меня в эту дорогу. Но толкало, это уж точно. И я поехал на автомобиле. Авось до строили ту дорогу и до Малахова, и до родного села моего, подумал я.

Ехал через Рязань, через Оку. По старой памяти спустился до пристани, где раньше стоял понтонный мост. Ни моста, ни дороги. Вернулся назад через торговый городок, свернул налево до Ряжской улицы. И тут увидел впервые высокую дорожную насыпь, протянувшуюся через луга до самой Оки.

Ехал по асфальту и не узнавал окрестных мест; все распахано, разбито, разлиновано грядками да квадратами черных полей. Капуста, морковь, свекла, кукуруза… Когда-то здесь было живое озеро многоцветных трав. Дьяково, Новоселки, Льгово и дальше на Кораблино ни лесов, ни полей – луга, луга, степное дикое раздолье. Заблудиться можно было в траве. Какие стада нагуливались здесь до глубокой осени! Сколько стогов уходило в зиму! До самого половодья подвозили их тракторами на волокушах и санях.

Помню, на речном кривуне между Дубровичами и Шумошью стояла избушка бакенщика на высоких сваях. В осеннюю пору мы, рыболовы, забегали в нее греться. Зимним февральским утром избушка загорелась. Я был в лугах, гонял зайчишек под самым Дьяковом. Неторопливо выходили на дорогу дьяковские жители, смотрели на горевшую в трех километрах избушку, переговаривались:

– И отчего она загорелась? Время зимнее, холодное. Кого туда нелегкая занесла?

– Поди, сам Мирон и поджег.

– А что ему за выгода?

– Говорят, его отстранили от должности.

– Ну?

– Жалко передавать добро в чужие руки. Вот тебе и «ну».

– Не, бабы, это самовозгорание. Говорят, он с погорей дрова в лодке возил. Колбешки то есть. Вот они и возгорелись.

– Все может быть. С погорей дрова не трогай. Колбешки оживают. Стояли, рассуждали. Никто и не думал бежать, тушить пожар.

Когда я подъехал на лыжах к избушке бакенщика, там уж были две красные пожарные машины. Пожарники тоже, как дьяковцы, стояли кучками, смотрели на пожар и рассуждали:

– И чего она загорелась?

– Может, кто ночевал и поджег.

– Да нет, следов не было на снегу. Мы подъехали – все честь честью: на дверях замок, окна целы, вокруг чистый снег – ни одного следа. А крыша полыхает.

– Отчего же вы не тушите? – спросил я сердито.

– Ты кто такой? – спросили меня в свою очередь.

– А вам не все равно? Вы зачем сюда приехали? Пожар тушить или погреться?

– А ты зачем? Ну-ка, проверьте у него документы. Ходят здесь всякие, да еще с ружьем. А потом пожары случаются.

Пожарники обступили меня со всех сторон, я вынул свой билет, подал старшине милиции, оказавшемуся среди пожарников, и сказал:

– Вот напишу в газету, как вы тушите пожары, тогда попрыгаете.

– Вы, товарищ корреспондент, сперва разберитесь, в чем дело, – примирительно сказал старшина. – Производственная неувязка вышла. Поехали к реке, понимаешь, а тут ни одной проруби нет. Все сцементовано. И пешни нет. Ломами такой лед не возьмешь. Пробовали.

– Так езжайте за пешней.

– У нас нет такого инвентаря, не числится. Да все равно уж поздно.

Теперь возле этого кривуна стоит огромный мост через Оку. Давно мечтали рязанцы о такой бесперебойной переправе. Бывало, тронется лед, разольется река в половодье – и прощай левый берег на целый месяц, а то и на полтора. Ездили туда на лодках, а так – в объезд, через Коломну, Егорьевск, Спас-Клепики. На двести с лишним километров дугу делать. Надо ли говорить, какие неудобства и трудности испытывали при этом люди. Еще в четырнадцатом году рязанские купцы сложились, чтобы сообща строить мост через Оку, да война помешала. Было и потом много проектов, замах был, да сил не хватило. И вот он наконец построен. Мост горбатый, длинный, с широкой двухпуткой-колеей, с высоким бетонным бордюром, с чугунными перилами.

Дорога на Солотчу теперь пошла правее Шумоши, между Полянами и Варским, не заходя ни в одно село. С высоких мостовых пролетов далеко видно окрест: и старый кремль на берегу Трубежа с пятиглавым Успенским собором – по синим куполам золотые звезды, – и острый шпиль соборной колокольни, стоящей на том самом месте, откуда окольничий Хабар Симский, сын воеводы Василия Образца, с помощью пушкаря немца Иордана поразил войско крымского хана Махмет Гирея; и древнее село Шумошь на левом берегу Оки – бывшая вотчина бояр Кобяковых, где скрывался от неласковой московской опеки юный и последний рязанский князь Иван Иванович.

Шумошь заметно похорошела за последние годы: на высоком песчаном берегу красуются друг перед дружкой бордовые пятистенки с широкими верандами, с тесовыми крылечками да крашеным штакетником. Даже древняя шатровая церквушка восстановлена и светится веселыми яркими красками.

За Шумошью раскинулись вдоль дороги луга; травы стояли добрые, а сенокос затягивался – холод, дожди. На лугах безлюдно. Кое-где увидишь трактор с прицепной сенокосилкой, да и тот стоит, мокнет под дождем. И куда ни глянешь – ни одного стожка. А ехал я в середине июля. В добрый год об эту пору стога стоят кучно, как шатрища несметного войска.

За лугами пошли перелески – невысокие сосняки, аккуратно посаженные рядами, обрезанные глубокими канавами. Потом надвинулся на дорогу красный реликтовый бор – корабельные сосны заслонили собой все пространство, и куцые зеленые вершины их были так высоко, что терялись, пропадали в зыбкой серой завесе дождя и тумана. Слева засветились белые стены и круглые башни древнего монастыря с потемневшими от дождя тесовыми кровлями, призрачно парила в тумане легкая надвратная церковь – маленький шедевр Якова Бухвостова, маячили пять куполов белого собора, в котором похоронен великий рязанский князь Олег, заложивший этот монастырь. Теперь в том соборе торговый склад. А когда-то на могиле князя лежала его боевая кольчуга. Воевал он много, больше все с татарами, с мордвой и с братьями московитами. И проигрывал сражения, и выигрывал… Всякое было: Рязань – княжество пограничное, открытое дикому полю для буйных набегов татар. Еще при Василии Ивановиче, отце Грозного, посол императора австрийского Герберштейн, посетив рязанские земли, дивился тучности полей и тому, что пахарь пахал с мечом на бедре, а на лошади было седло приторочено. В любую минуту мог чертом выскочить татарин из-за бугра, и пахарь превращался в воина. Этим-то и объясняются колебания князя Олега, его ссоры и примирения с Дмитрием Донским. Не просто было держать пограничное княжество перед грозной силой Золотой Орды. Это хорошо понимали современники князя Олега. Дальновидный и опытный отец Сергий Радонежский много сил положил, чтобы примирить Олега Рязанского с Дмитрием Донским. И Дмитрий Донской высоко ценил Олега, он не просто помирился с ним, а породнился, выдав дочь свою Софью за сына Олега, князя Федора.

Историкам же, утверждающим, что причиной всех ссор, было властолюбие Олега, не худо бы учесть такую малость – князь Олег под конец жизни ушел в монастырь и умер под именем послушника Иоакима. Нет, человек, любящий власть превыше всего на свете, не примет добровольно схиму, не уйдет в монастырь от княжеского престола.

После монастыря потянулись с обеих сторон бесконечной вереницей сосновые дома на высоких фундаментах, с резными роскошными наличниками: Солотча, Заборье, Ласково… Вот она, мещерская сторона. Не знаю отчего, но волнует меня эта лесная дорога более всего в зимние шумные метели да в туманную слякотную непогодь.

Этим летом у всех была одна забота – взять бы поскорее что выросло, убрать вовремя. А выросло все хорошо: и рожь, и пшеница, и ячмень, и овес.

В Спас-Клепиках, в райкоме партии застал я первого секретаря Николая Андреевича Баранова. У него люди, готовился семинар, съехались со всей округи посмотреть: что растет на осушенных землях.

– Теперь-то можно проехать на Макеевский мыс, посмотреть на мелиорацию? – спрашиваю Баранова. – Или опять выделяют вам на освоение грош да копу?

– Ну что вы, что вы! Теперь у нас полный порядок, как в Литве: сорок процентов на мелиорацию, шестьдесят – на освоение.

– И удобрения дают? И техникой снабжают?

– Удобрения нам дают по восемнадцать килограммов действующего вещества на гектар.

– А Белоруссии – по двести сорок килограммов, – заметил от стола один из посетителей.

– Там – республика. Ничего не попишешь, – сказал Баранов.

– Чем можете похвастаться? Что освоили за эти два года? Что в заделе?

– Макеевский мыс освоен полностью. Две с лишним тысячи гектаров!

– И дорогу туда проложили?

– Асфальт! Вся карта разбита каналами на квадраты. Шлюзы поставлены, насосная станция. Перекачку ведем избыточной влаги в реку. А река Пра обвалована. Это дорогая мелиорация, польдерной системой называется. Не знаю как в стране, но в нашей области такая мелиорация впервые проводится.

– И что же дала вам эта мелиорация?

– А вот считайте: осушенных земель пока десять процентов от общей площади, но дают они больше половины всех кормов. Это кормов! А сколько зерна, овощей, картошки? Золотое дно.

– И пропашные культуры двигаете?

– На болотах нельзя – разрушается структура почвы. Там у нас травы, райграс многоукосный, например. Эта культура промежуточная, но по четыре пять укосов дает. Костер безостый. Этот держится до десяти лет. Богатые укосы снимали. На Макеевском мысу у нас тысяча гектаров травы.

– Где же вы взяли такую прорву семян?

– В Тюмень ездили. Теперь и свои травы завелись – будь здоров. В прошлом году в макеевском совхозе собрали сто сорок центнеров семян одного костра, да еще тимофеевки, райграса. Всего пятьсот сорок центнеров взяли. А каждый центнер семян стоит тысячу двести рублей, костра например. Вот она и прибыль. А сколько сена, сенажа?

– Значит, выгодно травы сеять?

– А как же! У нас только люпина одного три с половиной тысячи гектаров. Два года держится люпин, после него картошка, потом рожь. По двадцать пять центнеров ржи дает гектар на Макеевском мысу. Все расходы на мелиорацию окупаются, и довольно быстро.

– А велики ли расходы?

– Да вот только по одному объекту «Большая Пра» в этом году будет сдано две тысячи двести сорок пять гектаров – почти на четыре миллиона рублей. Да запланировано одиннадцать миллионов рублей на освоение объекта Тюково. Это в основном на строительные работы. Да школу мелиораторов построили в Клепиках, да в Оськине намечено построить городской поселок на тысячу двести человек. Расходы есть. Но ведь и доходы увеличились. Земля оборот дает.

Мне вспомнилась побасенка псковских мужиков:

«Чем отличается земля от девушки?»

«А тем, что, если девушку обманут, она рожает. Но землю хоть десять раз обмани – рожать не станет».

Земля требует внимания, любовного ухода, серьезных затрат; за ней много ухаживать надо, заботиться о ней, ублажать ее, тогда и она наградит тебя, отблагодарит за все труды.

Я видел прекрасные поля и луга Макеевского мыса. Мы ехали туда по отличной асфальтированной дороге – слева тянулся высокий вал, отделявший реку Пру, справа – ровный канал, широкая водная межа, отвоеванные у болотин поля. В самом углу этих искусно созданных полей стояла внушительная кирпичная башня с широкими окнами. Это насосная станция, возле которой скопилось целое озеро воды. Мы поднялись от станции на вал; здесь перепадом к реке шла широкая бетонная лестница, похожая на сливную плотину. Вдруг с верхней ступени из трех огромных труб хлынул мощный поток воды; загудели, отдаваясь подземной дрожью, невидимые насосы, забулькала, зашумела на порогах вода, рекой потекла в обвалованную Пру.

Внизу, в подвале насосной станции, стояло три мощных насоса, черным лаком блестели их округлые спины, подрагивали стрелки манометров, гудело и урчало в утробах серебристых труб. А наверху, за столиком, у светлого пульта управления сидела в миниюбочке очаровательная девушка и читала книгу. Мы познакомились. Девушка, Рита Сухова, оказалась студенткой из московского института, проходила здесь двухмесячную практику. Она следила за водомерным постом и, если вода поднималась в приемнике до нужной отметки, включала насосы.

Потом мы долго ездили по обширным полям. Вся карта была разбита каналами на большие квадраты. В каждом канале стояли стальные шлюзы. Если воды много, шлюзы открываются, и вода стекает к насосной станции. Несмотря на проливные дожди нынешнего года, поля и луга на Макеевском мысу стояли сухие. При засушливой погоде шлюзы закрываются, уровень грунтовых вод сохраняется прежним. Мало того, из близких каналов берется вода для орошения полей – вдоль каналов на каждом квадрате стояли дождевальные установки, похожие на гигантские конные грабли. Ну а если засуха грянет? Конечно же, эти каналы пересохнут. Тогда придется подавать воду из дальней реки. Однако второй насосной станции для этой надобности не построили. Сэкономили. Кто-то наверху сказал, мол, засух у вас не бывает. Обойдетесь и так.

Травы здесь были скошены, за исключением семенных участков, а на полях торчали таблички с диковинными надписями: «Неполегаемая пшеница Верлд сидз – США», «Овес Марино – Голландия», «Леанда – голландский овес». И куда ни пойдешь – в овсы ли, в пшеницу, – все тебе по пояс и густоты непрорезной… Да полно! В Мещере ли я, думалось невольно. Значит, может родить эта земля не хуже иных прочих? Может!

Забегая вперед, скажу, овес Леанда дал по тридцать шесть центнеров, устоял от дождей, и Верлд сидз устояла, а Марино полег. Но урожаи хорошие дали. Да что там эти иностранцы! Наша пшеница Мироновская 808 дала здесь по тридцать три центнера. Вот что значит грамотная мелиорация, да удобрения, да плюс к тому добрый уход.

– Ухаживать за такими полями не просто, – говорил мне Виктор Алексеевич Наседкин, редактор местной газеты «Новая Мещера». – Тут надо знать и агротехнику, и водный режим, и механизатором быть на все руки. Осенью открывается у нас двухгодичная спецшкола мелиораторов. Набор – из десятилетки. Стипендия девяносто рублей в месяц. Общежитие при школе. Вот так, живи и не тужи.

На окраине Спас-Клепиков в чистом поле вырос учебный спецгородок: три белых четырехэтажных здания – классные аудитории, мастерские, лаборатории, читальни. В общежитии комнатная система, две три койки на каждую комнату. Институт, да еще какой!

– Станут ли они на полях работать после такой житухи, вот вопрос, – сказал я. – Осядут ли?

– Местные осядут, – ответил Наседкин. – А приезжим подай после такого общежития квартиру или хотя бы комнату. А как же иначе? Ведь рабочих то мы обеспечиваем жильем. Почему же крестьянам не строим квартиры? Ведь высокого специалиста не подселишь к тете Моте в избу. Не пойдет.

Да, не пойдет. Мелиорация земель – это лишь начало. Дальше – больше… Придется строить дома и школы, и магазины, и клубы, и уж конечно дороги.

– Доберусь до Малахова на «Волге»? – спросил я Наседкина.

За Наседкина ответил редакционный шофер Петр Арефьевич Силкин:

– Пожалуй, сядете. Колея глубокая – дожди.

– Неужто не достроили дорогу?

– Насыпь протянули до самого Малахова, – ответил Наседкин, – а камнем покрыть не успели. Так что поезжай лучше на нашем «козлике».

И вот опять я трясусь на казенной машине все по тем же обкатанным булыжникам на Туму, на Уткино, Чувфилово, Малахово… На многие километры все тянутся и тянутся желтые поля люпина, да вдоль дороги сквозные ряды заломанных до самых макушек молодых сосняков.

– Отчего это сосенки такие заломанные, – спросил я. – Кто их так раздел?

– На корм скоту заломали.

С нами ехал фотокорреспондент местной газеты Левин. Он и ответил. Петр Арефьевич крутил баранку да посмеивался. Ему давно уж перевалило за пятьдесят.

Он ровесник и друг того самого Клёнушкина и также всю жизнь свою возил клепиковское районное начальство. Все-то он видывал, все знает.

– Когда ж их заломали?

– Прошлой зимой. Кормов не хватило.

– Видите – нижние ветви уцелели, – отозвался Петр Арефьевич. – Это потому, что их снегом заносило.

– Что-то не помню я, чтобы в прежние годы придорожные сосны заламывали.

– Так в старые годы крестьяне дворы раскрывали. Раньше дворы соломой крыли. Вот крыши и выручали. А теперь дворы шифером покрыты, шифер коровам не дашь, – посмеивался Петр Арефьевич.

– Ну и сосновые ветки – они годятся только для витаминов, – упорствовал я.

– Это правильно, – соглашался Петр Арефьевич.

Напротив Уткина мы остановились. От самой дороги десятка полтора косцов окашивали пшеницу. Мы подошли, разговорились.

– Хорошая пшеница, – говорю, – как на Кубани. Центнеров под сорок будет.

– Да не менее, – соглашаются косцы, говорят вперебой.

– Ее ноне только молоком одним не поливали.

– И под запах вносили удобрения, и озимя подкармливали.

– И с самолета на нее сыпали.

– Как же ей, пашенице, не быть ноне доброй. Это не при Слезкиной.

– Слезкина, бывало, проедет по полю да матерком покроет. Только и всего.

– Не то слезу выронит.

– Она выронит слезу… Она ее из тебя, бывало, выжмет, слезу-то.

– Я уж досуха отжатый.

– Небось Егорова не матерится, и дело идет.

– Как ему не идти, делу-то? У Егоровой связи. Кому удобрения только покажут, а ей в первую очередь. Бери сколько хочешь.

– Она берет… дай ей бог здоровья.

– Бе-ерет. Соседей не жалеет. Х-хе!

Косцы были всё люди пожилые, в кирзовых сапогах, в мятых темных пиджачишках, в тертых кепочках. О теперешнем председателе колхоза Егоровой говорили с грубоватым почтением: человек, мол, с образованием, но рука мужицкая – и свое не отдаст, и чужое не пропустит. А Слезкина – давний председатель, на почетный отдых ушла еще в пятидесятых годах.

– Жива Слезкина? – спрашиваю косцов.

– Умерла в прошлом году.

– Да, хватили мы с ней редьки хвост.

– Помудровала нами, царство ей небесное.

– Бывало, и на трудодни не платит, и в отход не пускает. Живи как хочешь. Хоть святым духом питайся.

– Духом и питались. Бо знать, что ели.

– А теперь не ходите в отхожий промысел? – спросил я.

– Некому ходить. Чего нас осталось-то? Вот – и все мужики тут.

– Теперь и дома заработать можно. Хоть плотничай, хоть стены клади. Делов хватит.

– И платят не хуже, чем на стороне.

– И пенсию дают. Чего еще надо?

– Теперь в отход ходят из городов. С производства то есть.

– Ну? Берут отгул или отпуск… Сколачивают артели – и пошли шабашить. Работы везде хватает. Рук нет.

Да, рук нет. Мало рабочих даже здесь, в глухой стороне, где каких-нибудь пятнадцать лет назад их было избыточно. С этого и завязался у нас разговор в Малаховском совхозе.

– У меня всего восемь человек разнорабочих в центральном отделении. В Ветчанах косить некому. Восемнадцать баб да один мужик – вот и все косцы. Дают на заготовку сена двадцать пять рублей, а я плачу по сорок восемь, да еще премию накидываю. Но некому косить, – рассказывал директор совхоза Николай Дмитриевич Паршин. – А неудобных лугов много: кочкарник, залежь да всякие поросли. Лес не дремлет, наступает на поля и луга.

– Это в Ветчанах-то некому косить? – покачал головой Петр Арефьевич. – Ведь раньше у них по сто человек отходило на сторону.

– Больше! – подхватил Паршин. – Из Ветчан и Култуков по двести человек отходило. Зато уж как вернутся на сенокос – любота! В две недели управлялись. Да, не удержали народ. Поразъехались да состарились.

Паршин погрустнел, задумался и вдруг тряхнул головой:

– А можно было удержать народ. Промыслом! Там бы завели столярные мастерские, там лесопилки или драночный завод, стружку упаковочную гнать, дерматин… Да мало ли что. Возле такого дела и молодежь удержалась бы. Но нельзя было, запрещался промысел. Теперь вот и можно, да не с кем. Народу нет.

– Как у вас с техникой?

– Плохо. Мало техники, и техника старая. Видите, как сыро? Дожди заливают. Силос надо заготовлять – комбайны силосоуборочные останавливаются… Старые. Правда, измельчители КИР и КУФ – эти работают. А травы нынче добрые.

При таком малолюдье техники должно быть не то что много, а на выбор. Вот говорят нам, давайте, гоните специализацию. У вас, мол, картошка хорошо родится. Ладно, хорошо родится картошка. Но ты сперва обеспечь нас всем необходимым под такую специализацию. Вон, в прошлом году мы взяли по сто сорок, по двести центнеров картошки с гектара. И сорта хорошие – Гатчинская да Темп. Гатчинская крупная картошка, по чайнику. Выворотишь этакую ковлагу – и взять не возьмешь. Машины не приспособлены, и мало их. А вручную собирать некому. Да… Вот мы и говорим: давайте специализироваться. Но сперва постройте нам хранилища, лаборатории, машины забросьте. А главное – постройте нам жилые дома, куда бы поселить приезжих механизаторов. Своих у нас нет, то есть мало их. Из города в общежитие специалисты не поедут.

Паршину перевалило за сорок лет, но выглядит молодо – ни морщин, ни седины, волосы черные как смоль, нос крючковатый. С виду не то осетин, не то абхазец.

– Из каких вы мест? Откуда родом? – спрашиваю.

– Здешний я, мещерский.

– По обличью вы какой-то ненашенский, – говорю. – У нас вроде бы больше белобрысые водились.

– Всякие были: и татары, и финны, и даже литва, говорят. Это кроме русских. Дети разных народов, – смеется.

– Как с урожаем в этом году?

– Хороший урожай. Секрет? Очень простой – дали под зерновые столько удобрений, сколько следует. В районе расщедрились: выделим, говорят, товарищ Паршин, твой глухой угол из общего потока и дадим тебе столько удобрений, сколько потребуется. А потом поглядим, что из этого получится. Глядите, говорю, милости просим. Пожалуйста. Вот завтра приедут смотреть. Семинар здесь проводить будут. Дожили и мы до урожая.

С Паршиным объехали мы поля и вокруг Малахова, и Ветчан, до самых Култуков добирались. Хорошие поля. Во ржах Паршин скрывался вместе со шляпой.

– Как в воду захожу! С головкой будет, – радовался он по-мальчишески. – Давайте за мной! Все за мной! И щелкни нас, Левин. Щелкни на память. Никто не поверит, что в Ветчанах такая рожь вымахала.

Левин фотографировал нас и во ржи, и в ячмене.

– О! Глядите, какой овес… по грудь! Он не зеленый, а синий. Какая сила прет! А кисти, кисти? На ладони не умещаются. Вот что они делают, удобрения-то.

И вдруг обернулся к шоферу:

– Петр Арефьевич, давайте я натереблю вам снопик овса. В редакции поставите. Никто не поверит, что овес из Ветчан.

На ячменном поле опять восторги:

– Вот здесь до прошлого года кустарники торчали да кочки. Залежь, одним словом. А что теперь делается, смотри! Какой ячмень! Ложись в него! Падай с разбега – не ушибешься.

А в дороге все сокрушался:

– Уберем ли? Техника старая, народу нет. А дожди так и сеют, так и поливают. Видать, вся небесная канцелярия перепилась. Чтоб ей ни дна ни покрышки.

– Пьют ваши работнички? – спрашиваю.

– Пьют, стервецы. В Акулове мужик с бабой загуляли. И борова напоили. Два дня пьяным ходил, на людей бросался.

На выезде из Ветчан я заметил в саду две круглые синие беседки, похожие на могильники киргиз-кайсацкой орды.

– Это что за чудо? – спросил я Паршина, кивая на беседки.

– Местный учитель Шишов построил.

– А для чего сразу две беседки?

– Так у него две жены. Вот и построил каждой жене по беседке. Чтоб без обиды.

Все рассмеялись, а я спросил:

– Нет, в самом деле, почему две беседки?

– В самом деле две жены. Первая, значит, законная жена умирала… Отвезли ее в больницу. Дома дети остались и сестра жены. Ну, и стал он жить с этой сестрой, как с женой. Детишки, хозяйство… То да се. Куда деваться? К тому ж доктора говорили, что больная, мол, безнадежна. А она взяла да выздоровела. Домой вернулась. Вот и получилось две жены. Для обеих жен и беседки строил.

– Да, мужик он деловой, – сказал Левин. – Три раза крышу сам перекрывал, гараж построил. Раза два переделывал его. «Москвич» держит.

– Неужто так и живут с ним две жены?

– Вторая уехала, – сказал Паршин. – Теперь все по закону.

На обратном пути в малаховском лесу нас стал нагонять грузовик: догонит, зайдет слева и вдруг начинает вилять – метит нам в бок, прижимает к канаве. Грузовик порожний, в кабине сидит один шофер. Нам видна его правая щека, красная, как из бани; глаз мутный, смотрит прищуркой, только вперед. Нас не замечает. Руки напряженно вытянуты, и кажется, что шофер не управляет машиной, а держится за баранку, чтобы не свалиться.

– Петр Арефьевич, поддай газу! Не то сшибет он нас, – забеспокоился на заднем сиденье Левин.

– Я слежу за ним, – отозвался Петр Арефьевич, наддавая ходу.

Мы оторвались, но ненадолго. Грузовик гремел за нами, как пустая бочка, и снова начал обходить слева и прицеливаться нам в бок.

И та же красная щека, напряженно вытянутые руки, немигающий глаз.

– Эх, жалко, что пленка кончилась! – сокрушался Левин. – Я бы сейчас его щелкнул, а потом сунул бы кому надо.

– Кто это?

– Гулин, из Тумы. Ездит по механическому оборудованию ферм.

– Кабы этот механизатор не смазал нас в кювет, – с опаской оглядываясь на грузовик, сказал Петр Арефьевич.

– Пропустите его вперед, раз ему так надо, – сказал я.

– Боюсь, кабы не промахнулся. Дорога узкая. Захочет пролететь мимо, да в нас ударит. Пьяному море по колено, – возразил Петр Арефьевич и прибавил газу.

Так мы и ехали до самой Тумы с ведомым спутником на хвосте.

На другой день в редкую по нынешнему лету солнечную погоду весело катил я на Касимов. Дорога шла чистым полем – ни деревень, ни переездов, и в поле пустынно, мертво; редко встретится грузовик или автобус, да какая-нибудь сонная телега на обочине плетется себе потихоньку. А дорога приличная, асфальт свежий, ровный – газуй на всю железку! И я газовал.

Первую остановку сделал в Гусь-Железном. Помню, в шестьдесят первом году мы приезжали сюда с главой Окского заповедника Владимиром Порфирьевичем Тепловым: его интересовала популяция выхухоля и гнездовья диких уток по берегам местного искусственного озера, запруженного двести лет назад заводчиками Баташовыми. Выхухоль – ценный пушной зверек третичного периода – в то лето переживал бедствие: многие озера и старицы на окских лугах, где издавна обитал этот зверек, были спущены усердными не в меру мелиораторами. Погибал не только выхухоль – тысячи гектаров лугов были обезвожены из-за спуска озер, то есть сильного понижения уровня грунтовых вод.

В пойме, напротив Кочемар, спустили целиком два озера, и даже самое большое в этих краях прекрасное Ерахтурское озеро с красным бором на берегу было непоправимо искалечено понижением на два с половиной метра водяного зеркала. А всего делов-то: в верховьях этого озера было небольшое, в тридцать гектаров, болото, вот его-то и осушали.

Насмотревшись на заиленные озера, на высохшие, опустевшие от птиц и зверья прибрежные камыши, перепотевшие, запыленные, с самыми решительными намерениями ввалились мы в Ерахтурский райком. Как раз заседала комиссия по приемке осушенного болота – на это заседание и торопился Теплов. Сидели все чинно вокруг длинного стола, в белых рубашках с закатанными рукавами; вентилятор мягко шумел, пошевеливал приготовленные для торжественной подписи акты. А еще посреди стола стояла запотевшая поставка холодного квасу. Жарынь!

– Заждались вас, Владимир Порфирьевич! – шумно встретили Теплова. – Вот квасок холодный. Не хотите ли?

– Квасу выпью, а подписывать акты не стану, – сказал Теплов.

– Почему? – лица у всех за столом вытянулись.

– А потому, что это не мелиорация, а земельное душегубство. Ладно, вам наплевать на всю эту дикую живность – на выхухолей, на уток, на гусей, куликов. Но луга-то хоть пожалейте! Что вы делаете с лугами? Болото в тридцать гектаров осушили, а тысячи гектаров прекрасных лугов обезводили!

– Нельзя ли без эмоций? – сказал один из членов комиссии, кругленький розовый колобок, представитель Мещерской мелиоративной станции, от науки, так сказать. – Мы привыкли с карандашом работать, выгоду считать. Вот и приплюсуйте тридцать гектаров бывшего болота к нашему земельному обороту. Это вам не дикие утки, товарищ Теплов, а культурная земля.

Теплов, весь какой-то серый от пыли, морщинистый и злой от застарелой мучительной болезни (увы, он давно уж умер), поглядел на это розовое яблочко и изрек хриплым, рыкающим голосом:

– Какая культурная? Это ободранная земля. С карандашиком привыкли работать? Все плюсуете? А кто ваши минусы учитывать будет? Тетя Мотя или дядя Вавил? Вы просуропили канал длиной в шесть километров. Да ширина его поверху тридцать сорок метров, да земляной отвал примерно такой же ширины. Вот и помножьте шестьдесят метров на шесть километров. Ну? Шестью шесть – тридцать шесть. Тридцать шесть гектаров прекрасных лугов выбросили кобелю под хвост. Это за тридцать гектаров болота? Да сколько тысяч обезводили? Считайте, считайте, во что обошлось ваше осушение болота!

– Вы интересно рассуждаете, – послышалось с другого конца. – Сегодня засушливое лето. А в обычное – влаги на лугах вполне хватает.

– А что делать в засушливое лето? – обернулся на тот голос Теплов. – К дяде Вавилу за сеном идти? Или коров в спячку укладывать?

– На травополье упор делаете, – сказал Колобок. – Мы осушаем болота для пропашных культур. Или что ж, по-вашему, не следует осушать болота?

– Делайте местную мелиорацию, дренажную систему, коллекторы, водоприемники. Насосные станции стройте, наконец, если понадобится. Но не смейте разрушать окружающую среду.

– А вы знаете, во что обойдется такая мелиорация?

– Так вы что ж, за дешевизной гоняетесь? – отбивался Теплов. – Тогда вспомните, что случилось с попом из сказки Пушкина, с тем самым, который за дешевизной гонялся.

Всю дорогу потом хмурился Теплов – и в лугах, и через Оку когда переправлялись, и когда по лесным кордонам шастали, – все ворчал, поругивался. Салтыкова вспоминал:

«Идите, говорит князь, передайте глуповцам: тех из вас, которым ни до чего дела нет, буду миловать, всех иных прочих казнить».

На озере в Гусь-Железном он даже повеселел: в камышах на разводьях было много уток с утятами, нашли мы несколько норок выхухоля возле самой воды, и не было следов ондатры и енота.

– Вы только подумайте, – говорил он мне. – Есть в нашем краю редкий, ценный выхухоль. Так, видите ли, мало этого. Дай-ка мы еще и ондатру сюда завезем. И завезли. Ондатра первым делом набросилась на выхухоль, стала изгонять его из норок и просто переводить, как соперника. Но выхухоль – редкость, и редкость – наша. Кроме как в средней полосе России, его нигде нет. А ондатра по всей земле пошла, из Канады завезли. Но к нам-то ее зачем, сюда? Чтоб выхухоль перевести? Вот пустые головы. Лишь бы отличиться, отрапортовать – развели ондатру. А зачем? На пользу это пойдет или во вред? До этого никому дела нет.

Или возьмите того же енота. На кой черт его к нам завезли? Ведь что получилось? Эта прожорливая собака пошла разорять гнездовья уток и гусей. Вред от нее колоссальный, польза – сомнительная. Вот и выходит – одна рука не ведает, что творит другая. А все оттого, что много развелось публики, которой ни до чего дела нет.

Была в нем какая-то апостольская прямота и строгость: он быстро накалялся, вспыхивал, вспоминая ерахтурскую комиссию:

– Ну что это за мелиорация? Какая это мелиорация?! Знаете, на что это похоже? На старый забавный анекдот, как мужик пошел даровой хлеб брать, да впопыхах худой мешок прихватил. Насыпает в мешок – а зерно в дыры вытекает. Некогда мешок починить – торопится, жадность заедает. Вот так и мы порой к земле, к природе относимся: все бы от нее взять, да побыстрее. Хоть в худой мешок, но толкаем. Мешок-то сначала сшейте какой следует, чтоб добро не пропадало.

Я частенько вспоминаю эти слова. И теперь вот пишу и думаю: провели в том же Клепиковском районе прекрасную мелиорацию, потратили на это дело миллионы рублей. Казалось бы, надо радоваться. И радовались целое лето… Но вот подошла осень. Заехал я в Спас-Клепики 6 октября, заморозки начинаются, зима «катит в глаза». А в полях все еще две тысячи гектаров зерновых не убрано и несколько тысяч гектаров картошки. И дождей с конца августа почти не было. Ладно, зерновые и по морозу уберут, а картошка пропала. Вот так… Миллионы рублей затратили на мелиорацию, но тысячи рублей на уборочную технику, на сушилки и прочее потратить недодумались. И гибнет, гибнет добро… на сотни тысяч… И ничего тут не сможет поделать секретарь райкома со всеми своими помощниками. Целыми днями мотаются они по полям, до глубокой ночи не вылезают из своих и чужих кабинетов. Да расшибись они в лепешку, треснись о мерзлую землю – не убрать им без нужной техники да без нужных людей вовремя урожая. Ведь не делают секретари райкомов на своих совещаниях ни жаток, ни картофелекопалок, ни комбайнов, ни тракторов. И специалистов не приготовишь на этих совещаниях. Кажись, это всем ясно. Пора снабжать районы средней полосы уборочной и прочей техникой в достаточном количестве. Может быть, мы уясним, наконец, и такую истину – никакая техника не способна творить чудеса без рук человеческих. Не на заезжего молодца рассчитывать надо в уборочную кампанию, а на своих чудо-богатырей. Но мало их, мало в деревне этой полосы нужных специалистов-механизаторов. Растеклись местные кадры, поразъехались, не сумели удержать в свое время. Уехали туда, где лучше работать и жить; туда, где светит и греет. В город они уехали. Маркс сказал: бытие определяет сознание. Бытие их толкнуло в город. А мы ждем, когда они откликнутся на призыв вернуться в деревню. Вот посовестят их пропагандисты: нехорошо, мол, родную землю оставлять вчуже. Писатели вдохновенное слово кинут: моя родная сторона червонным золотом полна! Сюда, ребятушки, сюда, к дедовским истокам! Живой воды испить да травушку-муравушку потаптывати!..

Нет, такими зазывами да посулами серьезных специалистов не завлечь в деревню. Там нужно создавать условия не хуже городских. В той же ставропольской или кубанской деревне люди живут не хуже, а лучше, чем в городе. И особняки есть, и машины есть, и дороги есть. И никто не зазывает туда специалистов, они сами держатся. И уборка проходит в нужные сроки.

Вот такие мысли приходят в голову, когда я вспоминаю те слова Владимира Порфирьевича.

А в тот солнечный день я приехал в Гусь-Железный полюбоваться на озеро, искупаться, поплавать в нем. Доехал до речки, поднялся на бугор, глянул и… о, боже! Нет озера. По широкой впадине, окаймленной дальней опушкой бывшего прибрежного леса, текла, извиваясь, узкая, местами пересыхающая речушка. И старинной плотины, высокой, кирпичной, с чугунными шлюзами, в темных казематах которой, по преданию, разбойная баташовская братия чеканила фальшивые деньги, тоже не было. Шлюзы, регулировавшие сток, убрали, засыпали – и затянуло озеро тиной да ряской. На месте этом проходила обыкновенная дорожная насыпь; дорога делала крутой поворот, огибала белый двухэтажный барский дом, похожий на длинную казарму, заломанный чахлый парк и снова вырывалась на простор.

Главный врач детского санатория, размещенного в барском доме, показывал мне давние фотографии этого исчезнувшего озера, высокой кирпичной плотины, игрушечных торговых рядов с доисторическими портиками, водил по внутренним покоям огромного дома, заново перегороженного, приспособленного для иных надобностей. Переделка и ремонт когда-то выполнены были наспех – половицы скрипят и хлябают под ногами, двери перекошены, в оконные рамы задувает свежий ветерок.

– Сохранилась хоть одна комната от давнего времени? – спросил я. – С полами, дверями и окнами?

– Полы, двери и прочее – все порастащили. А вот стены и потолок сохранились в одном месте. Идемте, покажу.

Он ввел меня в зал, кажется в теперешнюю столовую, с белыми строгими пилястрами, с лепным потолком.

– Полы здесь были, говорят, наборного паркета, двери орехового дерева с бронзовой инкрустацией, люстра позолоченная висела.

– Жалко, – говорю, – что не сохранилось все это.

– О чем жалеть? Архитектурной ценности этот дом не имеет, – сказал доктор.

Я взглянул на него с удивлением – не шутит ли? Нет, смотрит прямо в глаза, даже с каким-то вызовом. Задиристый светлый хохолок на лысеющем лбу топырился, как петушиный гребешок.

– Как не имеет цены? – говорю. – Это ж дом! Большой, крепкий, полный дорогого убранства.

– Барские покои, и больше ничего.

– Так ведь и народу пригодились бы такие покои.

– Народу нужны другие ценности. Вы еще храм пожалейте. Теперь это модно.

– А что, не жаль храма?

– И храм цены не имеет. Архитектура путаная. Специалисты приезжали, говорят – эклектика.

– И парка не жаль?

– Парк – природа, и больше ничего. В одном месте убавилось, в другом прибавилось. В любую минуту его насадить можно.

Мы стояли возле окна, внизу под нами раскинулся обширный поселок.

– Смотрите, – говорю, – сколько домов. Приличные дома, большинство новых.

– Здесь живет в основном рабочий класс.

– Вот и хорошо, – говорю. – Увеличился поселок за полвека?

– Увеличился.

– А теперь подумайте вот о чем: раньше, ну хоть в тридцатые годы, здесь меньше жило народу, но успевали не только свои рабочие дела делать, но еще и плотину чинить, озеро в берегах держать и парк обихаживать. А теперь что ж, времени на это не хватает или желания нет?

– А это, – говорит, – знакомый мотив. Это все ваше писательское ворчание. Что озеро спустили – это вы заметили, а что над каждой крышей телевизионная антенна торчит – этого вы не замечаете.

Спорить с ним трудно, почти невозможно: доводы ваши он не слушает, только глаза навострит, тряхнет головой и пойдет чесать без запинки, как на стене читает:

– Есть писатели-патриоты. Их книги читают, фильмы смотрят наравне с футболом и хоккеем, потому что яркие, незабываемые образы. И все играют против наших врагов. А есть писатели-ворчуны, которые всем недовольны. Вот одного такого лечили, а он нас же, медиков, опозорил в своем последнем сочинении. За что, спрашивается?

Да, кажинный раз вспомянешь и в дальней дороге бессмертного писателя земли русской Николая Васильевича Гоголя: «Россия такая уж страна – стоит высмеять одного околоточного надзирателя, как вся полиция обидится».

А хорошо ехать в летнюю пору по мещерской дороге, поглядывать по сторонам на красные боры на песчаных угорах, на хмурую таинственную чащобу чернолесья в болотных низинах, на светлые березовые рощицы на открытых холмах, на пестрые многоцветные поляны, или, как в старину называли их, переполянья, окруженные темными раскидистыми, раскоряченными дубами. Того и гляди, просунется сквозь ветви косматая голова дикого вятича, Соловья-разбойника, живущего тут «на девяти дубах», и оглушит тебя трехпалым свистом.

Этим затяжным непутевым летом любопытно было наблюдать, как перепутались все сроки цветения трав и кустарников: рядом с белой таволгой, с пурпурными головками кипрея, с кисейными зонтиками дудника все еще цвел весенний ослепительно желтый курослеп, и проглядывали розовые, затейливо изрезанные лепестки дремы; в низинах бледно-лиловые болотные фиалки, эти трогательные вестники весны, цвели вперемешку с желтыми лютиками, с синими касатиками и крошечными голубенькими незабудками. К 20 июля только-только начала краснеть земляника.

Перед Касимовом дорога ныряла в глубоченный овраг и потом долго петляла по высокому откосу, поросшему соснами. Вот он, город моей детской мечты, соблазн моей юности. Касимов той поры – это пароходы с хлопающими плицами колес, это пристань с пестрой горластой толпой пассажиров, с крутыми сходнями на булыжную мостовую, где все заставлено было телегами, дрогами, тарантасами с мешками, саквояжами, сундучками; сено повсюду: и в задках на телегах, и под телегами, и прямо на дороге; его едят лошади, им укрыты возы с добром, на нем спят, и пьют, и в карты режутся. А в воздухе тяжкое сопение и гудки пароходов, лошадиное ржание, поросячий визг, залихватские припевки-страданья под гармонь и проникновенный затейливый мат. «Срамословье в них пред отцы и пред снохами…» – изрек когда-то наблюдательный летописец о славянском племени вятичей.

Касимов – это крутые каменистые въезды на базарную площадь с тяжелой колоннадой приземистых торговых рядов, с блистающими главами шатровых церквей, с высокой кирпичной колокольней исполинского собора (ее уж разобрали), с чистыми мощеными прямыми улицами, с белой татарской мечетью, с минаретом, на шпиле которого ущербленный покосившийся месяц.

– Видал, месяц завалился набок? Это в него Петр Первый стебанул. Приехал сюда на своем ботике и спрашивает: «Что-то у вас за басурманская обитель?» – «А это, – отвечают, – молельня татарских царей». – «А ну-ка, – говорит, – и я помолюсь». Забил в пушку ядро, приложился ды ка-ак шандарахнет.

Касимов – это пряно и душно пахнущие овчины, и чищенные пемзой, отдающие подпалиной белые и черные валенки, тяжкие тулупы, сети, бубенцы, мерлушковые шапки и воротники, щегольские шевровые сапожки на высоком каблучке и яловые болотные сапожища.

Касимов – это самое заветное здание с высокими готическими окнами, с красным затейливым карнизом, с парадной двустворчатой дверью, возле которой учащенно и сладостно билось когда-то мое юное сердце, – Касимовский индустриальный техникум. «Чего робеешь? Входи, поступай!» – «А где жить? На какие шиши? На что ездить сюда за пятьдесят верст?» Так и не поступил – капиталу не хватило.

Летний Касимов был весь перекопан и закрыт для проезда. Долго объезжал город в длинной веренице рычащих грузовиков. При выезде на асфальт забуксовала моя «Волга», села в песке посреди проезжей части. Вмиг захлопали дверцы грузовиков, подбежали три шофера и с прибаутками, с матерком вытолкнули мою машину. Веселый, общительный народ мои земляки.

Переправа на реке стояла возле Толстикова, в двадцати пяти километрах ниже Касимова. Дорога до переправы – одно удовольствие, асфальт свежий, ни выбоин, ни ухабов. И снова пустынность, тишина. Зато уж после реки, от Толстикова до Потапьева, не только что асфальта, булыжника порой нет. И дороги нет. Ездят по полю: по овсам, по ржи, по картошке, по лесным вырубкам, по лесным полосам вдоль березовых рядков и даже по оврагам ездят, но только не по проезжей части. Здесь, на бывшей Муромской дорожке, сядешь за милую душу, и версты не проехав: ухабы крутые, глубокие, как воронки после беглого артобстрела; колеи – что траншеи полного профиля, ляжешь на дифер – ни один трактор не стащит. Двадцать семь километров до Потапьева ехал я три часа. А ведь не так давно, в конце пятидесятых годов, дорогу выложили заново камнем, в те самые годы, когда гремела Рязань, когда шумно строили большое Рязанское кольцо.

Я жил в ту пору, летом, здесь, в Высоких Полянах, у своего школьного товарища Петра Михайловича Бочкарева, завуча местной средней школы. Хозяйка его в Москву уехала сдавать экзамены в институт, а мы целыми днями пропадали на лугах, рыбу ловили. Вечерами заходил племянник Петра Михайловича, Иван, колхозный молоковоз, и заводил один и тот же спор: где лучше жить, в городе или в деревне? «В городе куда хошь можно пойти и чего хошь можно купить. А здесь куда пойдешь?» – «Отчего ж ты в город не едешь?» – «Чего там делать? Там, извини за выражение, по нужде сесть негде. Но жить там все равно лучше».

А то вдруг скажет: «Наверное, молоко потеряло питательную силу. Ну, куда его идет такая пропасть? Один я отвез его целое озеро. Город утопить можно в нем».

Он мог сидеть на завалинке часами, опершись на колени руками, смотреть вдаль. А то мечтательно высоким чистым голоском запоет: «Я одену тебя в темно-синий костюм и куплю тебе шляпу большую…»

– Энтузиазма не хватает у людей, – жаловался мне председатель колхоза Иван Павлович Комов. – На одних нас, на руководителях, только и едут.

Беспокойная была у него работенка, мотался он во все концы по этой каменистой тряской дороге и гордился:

– По этой дороге сам тамбовский губернатор ездил.

А то, выражаясь и кривясь, словно от зубной боли, признавался:

– Как съезжу в Рязань или в Сасово, так, веришь или нет, по трое суток животом маюсь. Хоть со двора не сходи.

Умер он на ходу: собрался идти на заседание правления колхоза послушать, что ему скажут «демократы», как называл он своих правленцев, вышел за калитку – и упал. Сердце не выдержало…

Дорожного полотна от той поры во многих местах почти не осталось. И куда только камень делся? Перемололи, что ли, или в землю вогнали? И только каменные мосты с железобетонными перилами все еще стоят невредимыми. Поставлены они сто лет назад, когда бетон и стальные балки только входили в модное и прочное сочетание, которое впоследствии будет названо железобетоном. Это память о той поре, когда ездил здесь тамбовский губернатор.

Да что там тамбовский губернатор! Царская невеста проезжала по этой дороге. Триста с лишним лет назад вот по этой самой дороге выехала из Высоких Полян в Москву на царские смотрины Евфимия Всеволожская. Ехали на долгих с чады и домочадцы, прихватили целый воз нарядов, белья, съестных припасов, кормов, лошадей табун гнали для перепряжек в пути. Эти выборы царской невесты, эти дворцовые смотрины дворянских дочерей на триста лет опередили известные европейские конкурсы красоты. По Оке, по Волге выбирать дворянских дочерей поехал боярин Пушкин. В Касимове, в доме архиерея, он увидел Евфимию Всеволожскую и тотчас пригласил ее на смотрины. Царевичу дал знать, что послал из Касимова такую красавицу, равной которой нет и не будет во всей Руси. И Евфимия стала царской невестой; оба круга прошла, победила московских красавиц, покорила сердце юного царевича.

Боярин Морозов, уязвленный этой победой (на тех смотринах была его племянница), приказал вплести в косы Евфимии весь ларец царских драгоценностей, а весом они были не менее пуда. Да прихватить, притянуть волоса-то потуже…

И не выдержала царская невеста. От волнения, тяжести и головной боли во время венчания упала она в обморок. Морозов объявил, что невеста больна падучей. Отца ее, Рафа Всеволожского, сослали в Сибирь за то, что хотел всучить царю-батюшке порченую дочь. Там, в Сибири, он и помер. Евфимию заточили в монастырь.

Но вот чудо – до сих пор в Высоких Полянах тот бугор, где стоял когда-то барский дом, зовут бугром Всеволожских. Удивительно, как живуче у нас предание!

Эти самые железобетонные мостки называют у нас екатерининскими. Я пытался не раз доказывать, что им всего сто лет, при Екатерине железобетона не было еще, не знали. Но не тут-то было.

Старики не верили мне: «Может, где и не было железобетона, а у нас был».

Под одним из таких мосточков, за Свищевом, убили моего прадеда Трофима Селивановича Песцова. Служил он у гавриловского барина и характером был крут…

– И как ему не быть, крутому характеру? – рассуждала мать моя. – Он двадцать пять лет в армии отслужил. Чай, не мед там пил. Николаевский солдат! До какого-то чина дослужился. Ну и старался.

– За что его убили?

– А кто его знает! Может, притеснял кого, а может, из-за бабы. Встретили его возле моста. Он был верхом. Говорят, кольями били. А он в седле удержался. Вырвался… И вот какой крепости был человек – полуживой, лег на холку и в поместье приехал. Сняли его, он тут же помер.

– Куда он ездил ночью-то?

– Поди, к полюбовнице. У него их было-то, господи! Он и дома редко жил, больше все у барина. А то и приедет – радость невеликая. Крутой был, царствие ему небесное… Будешь в Любовникове – сходи на его могилу. Он возле церкви похоронен, за оградой. Памятник стоял хороший. Повалили. Но могилу найти можно: от паперти на угол ограды сделай восемь шагов. Там стоит береза, а возле березы могила. Его могила.

Нет ни березы, ни могилы, ни церкви…

От прадеда остался в Мочилах большой пятистенный дом красного лесу. Сгорел он в тридцать третьем году у меня на глазах. На пепелище нашел я витую бронзовую рукоять от его солдатского тесака. Ухитрялся я насаживать на нее деревянные точеные лезвия. Это «оружие» служило мне и шпагой и шашкой в играх в мушкетеры и в казаки-разбойники.

От Потапьева я свернул с большака в лесную сторону – через Беседки, Пёт, Станищи на Веряево, на Гридино. Это уж суть мещерские села: отсюда и начинается разливанное море «непроходимых да непроезжих» лесов на Кочемары, на Ерахтур, на Копаново…

В Гридине в далекую довоенную пору я начинал свою трудовую самостоятельную жизнь учителем семилетки. Это было огромное село на три колхоза, с больницей, семилетней школой, клубом, избой-читальней, почтой. Три поместья когда-то стояло в нем, одно из них князей Волконских, с огромным садом, с липовыми и сосновыми аллеями, с тремя прудами, с тремя островами на прудах: жасминовый остров, сиреневые острова – белый да синие… Помню, у старой экономки, жившей напротив барского сада, хранились фотографии: двухэтажный дом с колоннами, кирпичные конюшни, серые в яблоках рысаки. И сам князь в резном кресле, при орденах, и борода, как покрывало, на груди… Да, все проходит. Ушло с ветром… Ни дома с колоннами, ни прудов, ни сирени, ни сада. Две голенастые заломанные сосны – и чистое поле.

И от села осталось не более четырех десятков домов. В одном из этих пятистенных домов, у Фрола Андриановича Муханова, я и проживал. Двое нас было, снимали горницу: «уцытель маленький» и «уцытель большой». «Уцытель маленький» был я. Мне в ту пору стукнуло всего семнадцать лет.

Останавливаюсь возле дома Мухановых; на высоком крыльце, на лавочках полно народу – все молодежь, дети и внуки-москвичи. Спрашиваю старуху, она стоит в дверях:

– Тетя Катя, не узнаете?

– Нет. Чей-то чужой, – отвечает уверенно.

– А ведь я жил у вас, в горнице.

– У нас учителя все жили. Много их было, всех не упомнишь.

– Так и не запомнили ни одного?

– Почему ж? Помним, знаем. Один учитель теперь кино делает.

– Вот он я и есть.

– Ба-атюшки мои! Как же я обозналась? Да у вас вроде бы не было бороды?

– Не было, – смеюсь, – замаскировался, чтоб не узнали.

– Где ж вас теперь узнать? Полжизни прошло.

В избе чисто, светло от белых кружевных покрывал, от тюлевых штор, от большого, во весь простенок, трюмо, от скатертей, от радужных половиков.

– Как живете?

– Хорошо живем. Ноне жить можно, слава тебе господи. Это не прежние времена.

Но вспоминают больше все прежние времена, на теперешних не больно задерживаются. Тут все ясно: деньги есть, хлеб есть, картошка, молоко. А чего нет – достанем. Там же было все куда сложнее. Фрол Андрианович маленький, сморщенный весь, как усохший, но говорит свежим тенорком:

– Теперь что, никаких волнений. А в тридцатом годе повеселились. В двадцать четыре часа провесть всеобщую коллективизацию!

Вот задача. У Гришки Лобачева на дворе решили стойла сделать, ко мне плуга сносить. А тут верявские пришли, соседи. И давай стойла ломать. И плуга порастащили. Тут Столярова забрали, подрядчика, в Кузнецкстрой отправили. Сына у Малышева забрали. Малышев мельницу деревянную держал, возле Борцов была мельница. Ханакова забрали Семена, сына Андрея Андреевича. Петрушин, колесник, ободья гнул… Вот какая история была. Васю Афонина поставили председателем колхоза имени Крупской. Вступил я только в тридцать третьем году.

– Отчего ж так поздно? – спросил я.

– Я на стороне был, все в отходе. Воевал опосля. В кавалерии, в артиллерии на конной тяге и в обозе. Всю амуницию в порядке содержал: чего чинишь, чего смазываешь, чего чистишь. Бывало, все горит! Трензеля, мундштуки с четырьмя поводьями…

Я выехал от Мухановых уже в сумерках. Остановился возле школы, обнесенной штакетником. Все те же два корпуса: один – с крылечком, обшитый тесом, выкрашенный бурой краской, второй – бревенчатый с огромными во всю стену частыми окнами. Как много здесь было ребятни! Четырнадцать классов! Занимались в две смены, до ночи. А теперь, сказали мне, всего сорок учеников. Это на все окрестные села. Сказали, что закрывать будут школу, если число учеников упадет до тридцати.

Я долго стоял, опершись на забор, смотрел на опустевшую школу с темными окнами, вспоминал прежние годы, слышал давно забытые голоса и видел самого себя в хромовых сапогах, в отцовской вельветовой тужурке, с серебряными часами, отцовскими, именными… Цепочка на груди, из петли в карман пущена, ворот хомутом, шевелюра до плеч. Иду в класс широким шагом, валкой походкой – для солидности. Вхожу. Шарканье ног, хлопанье парт, прысканье.

«Здравствуйте, дети!»

«Здравствуйте», – отвечают вяло, вразнобой, и все смотрят на доску.

Смотрю и я: через всю черную доску мелом, аршинными буквами: «Граф Можаев + Истомина». Стервецы! Мерзавцы! Это я про себя ругаюсь, а вслух что-то бормочу: «Откройте тетради, приготовьтесь к диктанту…» И малодушно стираю сам, стираю и чувствую, как позорно краснею, все лицо горит, и даже лоб вспотел. Больше всего боюсь, что передадут ей: я влюблен в нее по уши и стесняюсь ее, она – завуч и старше меня на целых два года… Мерзавцы! Откуда они пронюхали? И кто им выдал мое школьное прозвище? Ужасно я страдал от этого «графа». Это ведь когда было? В тридцатые годы! Обиднее прозвища в те поры и не выдумать.

Отсюда, из этой школы, из этого села уходил я на войну осенью сорок первого года. Много нас ушло отсюда: Коля Комаров, Иван Ханаков, Ваня Чуев, Шура Гуреев, Шура Егжов, Александр Александрович Жданов, Борис Хитров…

В один и тот же день по всеобщей мобилизации сгрудилось на этой самой Муромской дороге великое множество народу, шли на Нестерово, Любовниково, Сасово, к железной дороге. Шли медленно, с привалами, с ночевками – всего лишь по десять верст в день проходили. Обедали прямо в поле – разбирали с повозок свои мешки, располагались во кружок, по-артельному.

У нас с дядей Колей Можаевым мешок был на двоих. Припасы укладывали нам вместе по-семейному: я был еще молод и глуп, а он уже две войны прошел. Наложили мешок под завязку, проводили со слезами, с причитаниями.

И древней муромской дорогой

Пошли мы – млад и стар…

Где предки ехали на дрогах

Косами бить татар;

Где ратных проносили кони,

Хвостами пыль мели,

Где свист разбойничьей погони

Слыхали ковыли;

Где ехал на базар вчерашний

Тархан и коновал;

Где запах дегтя и ромашек

Я много лет вдыхал…

Прямая пыльная дорога,

Визгливый плач колес.

Тянулся медленно и строго

По ней войны обоз.

И люди шли, дымя махоркой,

Спокойно, как в извоз…

Да, мужики шли, спокойно покуривая, занятые своими разговорами. На обочинах стояли бабы с малыми детьми, девки, старухи; по ним плакали, рыдали, голосили, их отпевали, как покойников, а они шли, не оглядываясь, занятые своими мыслями, заботами. Молодежь, ребята куражились: шли кучно вокруг повозок, кто-то сидел на телеге, растягивал во всю грудь гармошку, наяривая страданье, из толпы же вперебой со свистом распевали соленые припевки.

Это было сильное племя. Да, «плохая им досталась доля, немногие вернулись с поля».

– Двести восемьдесят человек насчитали мы по Пителину, – рассказывал мне брат Иван. – Две недели сидели в военкомате, выписывали. Хотели, значит, памятник не безымянный, а чтоб с фамилиями, на каждого дощечку из нержавеющей стали. Но Кашинский запретил. Вы мне, говорит, не перемешивайте погибших и пропавших без вести. На которых, говорит, похоронки есть – вешайте дощечки. А на тех нельзя. Вдруг, говорит, кто-либо из них окажется не в том месте. Но так делить погибших мы отказались. Это значит обидеть добрую треть ни в чем не повинных солдат.

Кашинского теперь сняли, перевели из Пителина куда-то с понижением. А Пителино так и осталось с безымянным памятником.

Я остановился перед въездом в Пителино, на развилке дорог, на том самом месте, где мы долго топтались когда-то, не могли войти в общий поток мобилизованных, шедший по большаку. Было пустынно, темно и тихо; только уныло и ровно гудели провода на телеграфных столбах, да никла долу, чуть вздрагивая от легкого ветерка, высокая густая пшеница. Земля здесь добрая, и урожай в этом году был хороший.

Когда-то на этом месте стоял заезжий двор с трактиром; старики рассказывали, что будто хозяин держал патент на распитие русской горькой. И вывеска была по такому случаю: «Пить велено». Оттого и название ближнего села – Пителино.

«Сельцо Пителино на черноземах» – сказано в древней грамоте. Теперь это рабочий поселок с сыроваренным заводом республиканского значения. Вот он прямо отсюда, от большака, и начинается.

Я въезжал на освещенную асфальтированную улицу и твердил подвернувшийся стишок:

Вот моя деревня.

Вот мой дом родной…

А родного дома давно уж нету.

1976

Проданная деревня

Послушайте, ребята,

Что вам расскажет дед

Земля наша богата,

Порядка в ней лишь нет.

А. К. Толстой

«Здравствуй, дорогая редакция газеты “Труд”!

Пишет вам семья Агуреевых из села Дмитриева Рязанской области Скопинского района.

Дорогая редакция, просим разобраться и помочь нам.

Больше 30 лет отработали мы с мужем в совхозе “Культура” отд. № 2 село Дмитриево, я – мастером машинного доения, муж – механизатором, а последние 10 лет – возчиком молока. В апреле этого года наше отделение переименовали в акционерное общество “Агродрев”. Представители а/о проживают в Павловском Посаде – Даткаев Валерий Григорьевич и Федоров Владимир Михайлович. А какое предприятие они представляли для нас и чем они занимаются – мы не знаем. В апреле было собрано общее собрание жителей нашего села под руководством нашего директора совхоза “Культура” Новикова Николая Георгиевича в присутствии Даткаева и Федорова, которые решили купить наше отделение. Выступая перед нами, они наобещали “златые горы”, поверив им, мы дали согласие на продажу наших земель. Лично для меня они обещали улучшить труд доярки.

Даткаев В. Г. предложил всем рабочим написать заявление о переводе из совхоза “Культура” в а/о “Агродрев”. Заявления мы написали.

Отработав 10 дней в новой организации, мы получили первый обман – коров угнали в центральное отделение совхоза. Оказалось, что наше новое руководство их не купило. Хотя все рабочие писали заявление о переводе с указанием своей профессии, многие из нас оказались без нее и нас посылали на разные работы. Убрав урожай, мы остались без работы, а наше руководство нас покинуло. Забрав последний рабочий трактор, на котором работал Прохоров Анатолий Иванович, они оставили нас с двумя нерабочими тракторами. Не подумали они о нас, что мы жители глухой деревни, от которой до больницы 5 км, что нужно нам привезти и уголь, и дрова.

В сентябре – октябре мы являлись на работу и в ненастную погоду. Фронт работы нам не обеспечивали, но Даткаев В. Г. сказал, что кто является в плохую погоду на работу – будет ставиться 8-часовой рабочий день. Однако нас опять обманули – нам не оплатили эти дни. А в чем были виноваты мы?

А с ноября мы все остались без работы. Начальники у нас не появляются. А на собрании они нам обещали, что без работы никто не останется. И опять нас обманули.

Оформлялись мы в а/о “Агродрев” переводом из совхоза “Культура”, но вовремя не успели оформить трудовые книжки, и их бухгалтер сказал нам, что мы все временно работающие и ссылаются на это, не предоставив нам работу.

Не оплатили они нам и выходные дни по закону в двойном размере. Не платят они нам и “чернобыльские”, т. к. наша зона оказалась зараженной.

И оставили они нас у “разбитого корыта”. Рабочих нас всего 10 человек.

Дорогая редакция, просим вас разобраться в нашем вопросе и дать нам письменный ответ, т. к. подписаться на вашу газету нет денег – мы безработные.

Заранее вам благодарны».

Вот такое письмо вручили мне в редакции. Продали деревню – и шабаш. И поехал я в Скопинский район по знакомой дороге.

Когда-то в начале 60-х годов я частенько ездил туда в колхоз «Красный Горняк» к Якову Митрофановичу Савину. Какой был замечательный колхоз! Теперь развалина. Умер Савин – и колхоз лег на брюхо. А Яков Митрофанович был молодцом – один изо всей области выступил тогда против хрущевской дури: во-первых, – дать три плана по мясу, во-вторых – уничтожить травополье, то бишь клевера, заливные луга и даже севооборот. А ставку делали на «трех богатырей» – кукурузу, свеклу и бобы. Цель все та же, что и теперь: достигнуть изобилия за год, в один скачок: «Распашем заливные луга, клеверища, двинем на их место кукурузу, да свеклу, да бобы и на этой тройке не далее чем к Покрову с большевистским напором догоним и ухватим за хвост убегающее от нас изобилие, а там и Америку потреплем за холку. А на наш вековой опыт – тьфу!»

Я писал об этой авантюре еще в те времена, когда нонешние коренные демократы ходили в надежных партократах и крепко бдили; писал, обороняя от экзекуции честных и смелых людей вроде Савина, посмевших «всеобщий энтузиазм» назвать головотяпством. Шуму было! Меня, зав. отделом Г. Радова и главного редактора «ЛГ» В. Косолапова на ковер вызывали в «большой дом». Косолапову строгача влепили с последующим переводом на другой пост. А меня не печатали ажо до прихода нового вождя.

Мне припомнилась эта история вот почему: не кажется ли вам, ребята, что эта давняя погоня за «изобилием» чем-то похожа на теперешнюю? Все та же попытка пересесть на нового конька-горбунка или на борзую тройку, но теперь под названием не «передовой метод», а «частная собственность», и достичь наконец скорого блаженства по мечтанию Ивана-дурака: «Пил бы, ел бы что хотел бы, не работал никогда».

И ведь вот какая оказия – для такой-то великой цели и «зело изрядна мужа Господь нам ниспосла». В гонку той поры был нам явлен «аки свет зари» рязанский воевода Ларионов. Теперь закваска покруче, и замах повеселей, и чины повыше…

Вон, кремлевский визирь по части приватизации – Чубайс – намедни порадовал весь честной народ: за один год, говорит, все заводы и фабрики, все, что ни есть на земле и под землей, – все отдам в частную собственность! Враз и навсегда, как говорил один мой живучий персонаж по имени Семен Мотяков. А еще я вспоминаю при этом царицу Тинатин из «Витязя в тигровой шкуре»:

Улыбнулась Тинатина, поднялась из-за стола —

Все богатства раздарила, все народу отдала.

И все были счастливы? Ага. Это в сказке, а в жизни, особенно у нас, оборачивается все не тем боком. Вы не позабыли еще, чем кончилось «Рязанское чудо»? Лопнуло, как мыльный пузырь. Как это было? Прочтите хотя бы мою трагедию «Единожды солгавши», запрещенную к постановке во МХАТе в 1968 году (заодно с «Живым» на Таганке) и опубликованную в «Юности» только в 1988 году.

Такие дела… От сказочных рязанских заливных лугов остались жалкие обрезки. Поголовье скота в то время снизилось до 5 коров на сто га угодий… Вот так и слиняли чудотворцы той поры вместе с Никитой.

И нынешние просчитались – один гордо ушел двигать науку под названием политэкономия безо всяких там раскаяний; иные извинились: «Ошиблись малость, ребята, – обещали вам не позднее, чем к Покрову изобилие, а получился пшик…»

Мне это чистосердечное признание напоминает одну историю из очерка Василия Рослякова под названием «Добрая осень»: «Ошибся, Вась. Неграмотный же. По ошибке получилось. Тогда в колхозе я с лошадьми был, конюхом. А бабы пололи в степе. Серков, председатель наш, давай, говорит, Курдюшов, бери бочку, бензин слейте, выжгите ее да вези бабам воду в степь. А этот Серков только что председателем назывался, а сам же неграмотный, ну, ни бе ни ме, что я, что он, бери, говорит, выжигай бочку. Стал выжигать, ну и ошибся. Я не один был. Соломку подожгли, бросили в бочку, эти-то успели, отбегли, а я ошибся, не успел. Как она рванула, хуже бомбы. Ногу задело, кость пополам…»

Привожу этот живописный рассказ вовсе не с целью потешиться. Ни в коем случае! Речь идет о нашей всеобщей необузданной наклонности все делать с кондачка, на авось, а потом посмотреть – что вышло? – лепешка или блин… Не окажется ли наша суета вокруг приватизации похожей на возню росляковских героев с огнем вокруг бочки из-под бензина? Кабы не рвануло?!

Такие дела делаются с оглядкой; англичане вон тоже и отнимали частную собственность, и возвращали, то есть приватизировали, но делали это не в припляску «Гоп со смыком», а всерьез – не торопясь и с оглядкой.

И с рынком они не манипулировали. А мы хоть и делаем вид, что идем к рынку, но не простому, а советскому – с государственной монополией на цены. Что? Такого не бывает?! Ну, у кого не бывает, а у нас будет. Лишь нам одним, головотяпам, ведомо, каким быть ему. Вспомним это классическое рассуждение головотяпов, почти по Салтыкову-Щедрину:

– Надо все устроить так, чтобы одни мы, головотяпы, ведали, каким быть рынку. Как мы решим, так и быть по сему.

Н-да… Слова, слова, слова! Но вот что любопытно: как те реформаторы начала шестидесятых годов, так и эти имели «одну, но пламенную страсть», как сказал поэт, – сделаться владыкой. А там – хоть трава не расти. Те шуровали еще под одной крышей или за одним забором, но зато в каждой области, в каждом районе возникали два владыки и соответственно две власти – городская и сельская.

И у каждого – свои владения, и один другому не подчинялся. Ни-ни! Вот так… Жили на равных, как государи. И у каждого свой курс, а главное – свой шесток. Помните присказку той поры?

Пришла старуха в райком и говорит: «Родимые, помогите! Старик мой дерется». А ее вежливо спрашивают: «А чем он тебя бьет?» – «Палкой». «Э-э, это не по нашей части, мы – городской райком – управляем промышленностью. Вот если бы он тебя молотком ударил, тогда к нам. А палкой! – иди вон в тот, сельский, райком, что напротив».

Эти вчерашние секретари ныне перекроили всю державу, перегородили ее и стали называться «головами», по-царски. «Я царь или не царь?! Что хочу, то и колочу», – вещает каждый из них. И такой содом развели, а порой и такую потасовку, что всему миру тошно.

* * *

Такие-то веселые мысли одолевали меня по дороге в проданную деревню. А попутчиками моими были замечательные люди – наместник президента в Рязани Николай Васильевич Молотков и зам. начальника администрации Скопинского района Елена Николаевна Степанова.

Николай Васильевич – коренной рязанец, мой сослуживец по Тихоокеанском флоту и даже стихи свои печатал в нашей флотской газете, в «Боевой вахте», где и я начинал печататься лет за пятнадцать до него. О флоте напоминает его выправка и сухость, а еще – чуть седеющая скандинавская бородка. И нос с горбинкой. Еще бы трубку ему – и законченный портрет морского волка. Но, слава Богу, он не курит и не матерится.

Елена Николаевна хоть и молодая, но строгая, с гладким кипенно-белым лицом и темно-карими блестящими глазами, прямо как из украинской песни – «Черные брови, карие очи». Правда, родом она из Вологды.

Вот какие замечательные попутчики были у меня. С такими в дороге не соскучишься.

Центральная усадьба совхоза «Культура» поразила меня скопищем искореженной брошенной техники, ржавеющей под открытым небом, на глазом неохватном пространстве: тут и комбайны, похилившиеся на один бок, и трактора с разбитыми кабинками, а то и без колес, и сеялки-веялки всякого сорта, и плуги, и бороны, и культиваторы, и прицепы, и кузова да кабины от грузовиков, словно сорванные и разбросанные взрывной волной огромной силы. Щедро мы живем – ничего не скажешь…

В конторе с обшарпанными стенами и неровно настланным полом нас встретил главный инженер совхоза Игорь Георгиевич Новиков, брат директора. Я подал ему письмо. Он прочел, пожал плечами:

– Что делать? Мы не в состоянии обрабатывать свои поля: ни людей, ни техники не хватает. В том же Дмитриеве на семьдесят жителей всего человек семнадцать работающих. Остальные – пенсионеры. А там полторы тысячи гектаров земли. Вот и сдали мы ее в аренду акционерному обществу «Агродрев».

Вопросы мы задавали втроем, перебивая друг друга.

– Откуда арендаторы?

– Из Московской области. Заплатили нам два миллиона рублей.

– Зерно они сами убирали?

– И они убирали, и мы помогали.

– А скот?

– Скот они отказались покупать. Мы перегнали его на центральную усадьбу.

– А людей! То есть рабочих куда? Доярок, скотников?

– Человека три-четыре к нам перешли, на центральную усадьбу. В общежитии живут.

– А с другими как?

Только руками развел.

Человек он еще относительно молодой, чернявый, смотрит как-то в сторону, от неожиданного вопроса дергается, округляет глаза:

– Вы же лишили работы людей!… Сделали из рабочих безработных.

– Они добровольно пошли к арендаторам…

– Но вы предупредили их, что ферму заберете?

– Мы еще сами не знали – останется там ферма или нет.

– А трактора зачем забрали?

– Так наши трактора-то.

Круг замкнулся…

– Хорошо! Трактора ваши, скот ваш… Но и рабочие ваши. Они равноправные члены того же совхоза, что и вы. Уж если вы решили делиться, так на здоровье! Определите земельный пай каждого рабочего совхоза, имущественный пай. И делитесь на здоровье, если все этого желают.

– Дак они же вступили в акционерное общество… – монотонно повторяет он.

– Акционерное общество заплатило вам два миллиона рублей. Сколько вы дали из этой суммы ушедшим рабочим? А какую долю от стоимости скота? От техники?!

Молчание.

– Ведь их отцов и дедов насильно загоняли в колхозы и совхозы, отбирали у них не только землю, но и рабочий скот, инвентарь, а у многих даже коров, овец, телят отобрали… Имущество! Все до нитки! А теперь что? Скот и техника у вас, земля у арендаторов, а у них кукиш?!

– Дак им же по договору обязаны оплачивать простой арендаторы… Минимум зарплаты тоже. И чернобыльские!

– Но они же не платят! До них далеко… Арендаторы в Московской области живут, а вы под боком. Неужели не жаль их? Своих рабочих!

– Почему не жаль? Мы всегда, пожалуйста – примем на работу, хоть на ферму, хоть на разные… Приходи…

– Ага. За семь верст киселя хлебать.

Читатель может спросить: «А что же местная власть? Молотков, Степанова…» Молоткова никто не спрашивал, а Степанова тоже поверила арендаторам, что они станут и землю держать в порядке и рабочих оплачивать, и также была обманута. Привлечь за обман? Закона нет.

Беда не в том, что у нас землю отдают в аренду, а мука смертная от нашей безалаберности и безответственности.

Прежде чем вводить земельную аренду, необходимо принять жесткий закон землепользования, чтобы всякий арендатор, охочий до бесконтрольной эксплуатации земли и крестьян, неотвратимо представал бы перед судом как нарушитель закона. И каждому нарушителю да воздастся по закону.

Однако нарушителем оказывается не только арендатор, но и государство. Оно и заказчик, и снабженец, и кредитор. Оно не раз срывало поставки техники и запчастей, не выполняло собственные обязательства на поставку горючего, а в канун уборочной резко повышало цены на него, не предоставило обещанные кредиты на льготных условиях и даже повысило процентные ставки на ранее выданные ссуды и пр. И государственные ведомства надо привлекать к ответу. Перед законом все равны.

Так должно. А у нас что? Никто и ни за что не отвечает, не запомнили мы ни одного случая, чтобы какое-то государственное ведомство было осуждено и наказано за срыв сельскохозяйственного производства. Тут нарушителям все сходит с рук. Потому-то и акционерные общества так же отвратительно эксплуатируют землю, как и лежачие колхозы да совхозы.

Любопытно заглянуть в земельное законодательство крестьянской общины, оболганной и проклятой советскими борзописцами. Я уже писал не раз об этом и, тем не менее, повторюсь. Вот один из пунктов: «Если же для распашки требуется расчистка леса или осушка болот, то местности эти в вознаграждение за труды приговорами сходов отдаются в собственное пользование на сорок лет». («Документы по истории крестьянской общины 1861–1868 гг.» изд. Акад. наук.) Вот вам поощрение за трудолюбие.

А вот другой параграф: «Член общины, занявший никем не разработанную землю, хотя бы на сорокалетнем праве, может ее и отдавать в наймы, закладывать, менять и передавать в наследство, но продавать не имеет права…»

Оно и понятно – рядом кабатчик, скупит тут же и перепродаст с выгодой для себя. Один по пьянке продаст землю, другой от нужды. И пойдет свистопляска. Со спекуляцией землей, как со страшным злом, община боролась сурово. И с пьяницами обходились не менее строго – если крестьянин пил не в праздничные дни, его лишали на сходе прав хозяина в пользу старшего сына, а при малолетстве детей – в пользу жены. Если же и это не помогало, то лишали пьяницу членства общины и даже изгоняли из нее.

Вот так-то… А теперь? Многие вновь созданные «частные» хозяйства в этом году упустили под снег и картошку, и свеклу, и кукурузу, и даже хлеба.

По пути в «Культуру» мы видели огромное, заснеженное поле несжатой кукурузы; оно начиналось от придорожной канавы и охватывало все пространство до самого горизонта.

– Тут целую осень паслась скотина, и народ съезжался сюда отовсюду, – говорил шофер. – Тащили и мешками и возами.

Да и в эту декабрьскую стужу над кукурузой табунились, перелетывая с места на место, суматошные галочьи стаи. Поневоле вспомнишь бессмертные строки Некрасова о несжатой полосе. Вона! Одна жалкая полоска, оставленная на осень, наводила грустную думу. А тут море разливанное не то бедствия, не то головотяпства. А сколько прикрыто снежным покрывалом картошки да свеклы?.. Одному Богу известно. И никому до этого дела нет.

– Чьи хоть поля-то? – спрашиваю попутчиков.

– Акционерного общества «Кремлево», – отвечает Елена Николаевна. – Бывший колхоз «Восход».

– Да, хрен редьки не слаще, – говорю.

– Раньше хоть на ковер в райком вызывали за такое художество, – усмехнулся Николай Васильевич. – А теперь и этого нельзя делать. Все независимые.

– На то она и демократия, – соглашаюсь я. – Хочу – сам ем, хочу воронам оставлю. «Свобода, бля, свобода!» – как в блатной песенке поется.

– Ну, этим-то у нас никого не удивишь.

– И то правда…

* * *

Невольно вспоминаю тридцать третий год; насильно сколоченные колхозы упустили под снег огромные поля озимых хлебов, яровых, картошки. У редких единоличников все выгребли из сусеков вездесущие «сороки», так прозывали крестьяне доброхотов-активистов, нахлынувших из городов выколачивать хлеб у «злостных» неплательщиков. А весной начался голод. Крестьяне – и малый и старый – с кошёлками, с мешками подались на поля откапывать перезимовавшую картошку; вся эта мокрая, гнилая, вонючая масса текла ручьями из мешков, оставляя на спинах бурые полосы. Ее рассыпали, точнее, разливали на рогожах, ватолах, выпаривали на солнце досуха, толкли эту массу в ступах до серого порошка, похожего на дорожную пыль. Из такой-то «муки» пекли «оладьи» и ели. «Ничего, – говорили, – есть можно, только на зубах скрипит да пованивает».

Раньше «мудрейшие из мудрейших» говорили народу: «Вы – темная масса, потому как жили при старой и негодной системе, основанной на паразитизме, на частной собственности то есть. Давайте всех паразитов-частников уничтожим, ну, на худой конец оставив в голом виде за чертой, а сами сиганем через забор “в светлое будущее под названием социализм”». Когда же им возражали: «А по какому праву шуруете? Надо народ спросить: хочет он прыгать через забор или нет?» «Мудрейшие из мудрейших» отвечали хором, пели то есть: «Вышли мы все из народа…» А посему «одни лишь мы имеем право, а паразиты никогда».

Теперешние устроители экстренного счастья, заставляющие народ на крыльях спекуляции перепорхнуть через пропасть нашей безалаберности все к тому же призрачному изобилию, только под названием не социализм, а частная собственность, тоже могут запеть: «Вышли мы все из коммунистов…» Из социализма то есть. А те, которые остались с народом, в социализме замешкались по нерасторопности своей, пусть пеняют на самих себя. Буде вякать начнут насчет нашей резвости, мы им напомним знаменитое кредо двадцатых, тридцатых и иных годов: «Тот, кто сегодня поет не с нами, тот против нас». Мы оптимисты!

Тут невольно вспомянешь былое: «Веселая царица была Елисавет: поет и веселится, порядка только нет». Вот так и мы ноне веселимся. А кругом: «Все голо, бля, все голо».

Ну и что? Вина-то, мол, не наша, не тех, кто в голове колонны, а тех, которые темп не держат. Маршировать так и не научились. «Ну их к свиньям!…» Они какие-то в полоску: не то черно-белые, не то красно-коричневые… Ну, за версту же видно – неполноценные.

Не пора ли кончать с этой затяжной головотяпской замашкой – выбраковывать народ, как пестрых овец из басни Крылова?

От огромного когда-то Дмитриева, вольно расселившегося на живописных холмах посреди бескрайней степи, уцелели жалкие остатки; избы деревянные заметно обветшали: три-четыре окошка по фасаду, из-под тесовой обшивки кое-где проступают старые бревна; красные, источенные временем кирпичные дома, словно обгрызаны по углам неведомой скотиной с железными зубами. Их всего – десятка три-четыре, не больше. И только буйная поросль ветел и тополей, оставшаяся от старых усадеб, да одичавший непролазный ивняк, покрывший неоглядные холмы да распадки, да огромный обезглавленный остов кирпичного храма на самом видном холме – все это наводило на грустные мысли о том, какая обширная селитьба была на этой животворной и одичавшей земле.

Езда по селу немыслимая для любого транспорта – не дорога, а спаренная траншея, – канавы чуть ли не в пояс. И на всю глубину лоснящийся, как стыльный деготь, знаменитый русский чернозем. Перед отъездом я спросил главного инженера:

– Какой урожай сняли в этом году?

– Зерновых? На центральной усадьбе девять центнеров, в Дмитриеве, по-моему, меньше.

– А кто убирал его?

– И арендаторы… И мы помогали.

Всего девять центнеров на таких сказочных черноземах! Дожили до приватизации… Чем же такая приватизация отличается от бывшей коллективизации? Да ничем – и по форме, и по результату. Все та же команда сверху – и бесправие крестьян. Но раньше это делалось по «передовой теории Маркса» для счастья всего международного «проталерията», как говорил герой Бунина, а теперь делается по «передовой теории рынка». Для счастья кого? Обнищавших горожан или этих отощавших деревенских жителей? Им в самый раз теперь идти на рынок со своими шоболами. Какое счастье принес нам этот суматошный год, мы почуяли на собственной шее. Естественно, кое-кому и подфартило. Но кому? Или, может, ответят эти теоретики «нового большого скачка» и практики все того же бюрократического головотяпства?

Остановились у обветшалого кирпичного дома Агуреевых. У забора тявкают две маленькие собачонки. Каждая привязана к собачьей будке не то на шнурке, не то на бечевке; заливаются навзрыд и хвостиками виляют. Подхожу к одной, почесал ей за ухом, она – брык на спину и ноги врастопырку. Другая повторила в точности то же самое: иди, мол, куда хочешь и бери чего хочешь, раз ты такой ласковый. О, Господи! Расея-матушка… Как не любить тебя, не жалеть и не плакать о тебе?

Со двора вышел мужик неопределенных лет, ветхая примятая шапка сбита набекрень, стеганая «куфайка», штаны заношенные до лоска и растоптанные «валенцы». Лицо темное и не то что в глубоких морщинах, а в рытвинах. Приветливо подает широкую, как лопата, ладонь.

– Вы писали письмо в газету? – спрашиваю его.

– Я глухой, – отвечает с виноватой улыбкой, – оглох на тракторе да на комбайне… А хозяйка в церкви. Езжайте туда. Они там зерно лопатят.

Всех работников этого оскудевшего селения мы застали у врат старой церкви, обезглавленной и превращенной в зернохранилище.

Все в один момент побросали лопаты и окружили нас. Все в черном – в коротких пиджаках да в стеганках. И лишь одна Мария Григорьевна, автор письма, в сиреневом длинном пальто. Серые морщинистые лица и лихорадочный блеск в глазах не то вспыхнувшей надежды, не то злобы и отчаяния. И вперебой – вопросы, упреки, проклятья по адресу главного инженера.

– Что вы с нами сделали? Грабители!

– Где наша ферма, Новиков? Отвечай, мать-перемать…

– Где трактора? Разбойники!! Новиков лепечет в оправдание:

– Мы же вам оставили один трактор.

– Это не трактор, а калоша драная. Я его перебрал, отремонтировал, поставил на колеса, и у меня же отобрали его эти налетчики… Вот он, хмырь! Ездит теперь на моем тракторе, – кричит пожилой механик, указывая рукой на верткого парня.

– Я – исполнитель! – кричит тот. – Есть начальство… С них и спрашивай…

Среди рабочих оказались двое из «Агродрева», тоже трактористы, и те кричат:

– Работать надо лучше, а не кляузничать!

– А то вы наработали? Половину зерна в землю втоптали, – отвечают им. – Кажинный день не просыхаете. Мазурики!

– Успокойтесь, успокойтесь!… – обращается ко всем Молотков. – Разберемся. Все вам оплатят. Заставим.

Подаю письмо Марии Григорьевне:

– Вы писали?

Глянула и гордо головой тряхнула:

– Я! Все в точности описала… Хоть кого спрашивайте!

– А что тут спрашивать? – отвечаю. – И так все видно.

– Не жизнь, а слезы…

– Не плакать… Выть хочется.

– Москва слезам не потакает, – отзываются из толпы. – Пусть нам наместник президента скажет: оплатят нам многомесячные простои или нет?

– А чернобыльские кто платить будет?

– Попытаемся заставить оплатить, – отвечает Молотков.

– Они ж из Московской области и вам не подчиняются! У них в Москве свой наместник сидит.

– А нам к кому иттить? Где искать правду?!

– Желающие могут работать у нас на ферме, – сказал главный инженер.

– До вас пять верст с гаком. Ну-ка успей туда на ферму к шести утра! А ночью с дороги собьешься – замерзнешь в поле.

– Живите у нас. В совхозе, в общежитии…

– А дом на кого? Хозяйство, скотину?! На произвол судьбы? А жить на что? На ваше жалованье в девятьсот рублей не проживешь…

– Успокойтесь, пожалуйста! Будем разбираться. Найдем с кого спросить. Заставлю… – утешала их Елена Николаевна. – Я вам твердо обещаю.

– И на том спасибо.

– Ага. Обещанного три года ждут.

Возвращались мы молча, как онемевшие. И о чем тут говорить? Кого винить? Тех начальников, которые по дурости в аренду вляпались? Или тех крестьян, которые клюнули на соблазнительную приманку о грядущих привилегиях да выгоды от сдачи земли своей во владение заезжим маклакам?

О, эти оборотистые, вездесущие маклаки! Сами они не жнут, не сеют, только карманы набивают от всяческих сделок: перекупить, перепродать, обмануть, обсчитать, объегорить – вот их стихия. Как там у Даля? «Маклака не обойдешь, не объедешь».

Спрашиваю главного инженера:

– Кто землю эту пахал? Кто сеял?

– Ну, мы. Это еще до сдачи в аренду было.

– А кто урожай снимал?

– И мы, и они.

– А кто зерно продавал?

– Продавали они. «Агродрев». А нам указание хлебопоставки сдать. По твердой цене… Техники не хватает… И не укупишь ее. Она вон с весны поднялась в сотни раз. А цена на зерно была под контролем… Вот и выкручивайся.

Да, нужда гонит на подобные сделки. Сдали в аренду пол торы тысячи гектаров, глядишь – хлебопоставки по твердым ценам уменьшили. Какая ни на есть, а «выгода». А там за аренду земли получили – опять «выгода». А что урожаи плевые, что крестьяне отощали… Эка важность! Мужик, он и есть мужик. Ему не впервой воду в ступе толочь, да есть каменья, а испражнять поленья.

Так рассуждают начальники да маклаки. А что же мужик? Рвется ли он к земле? Рвется, да еще как! Но об этом поговорим в другой раз.

1991–1992

Связь времен

(триптих)

Высшая паза

Секретарь Брюхатовского райкома Черный Семен Иванович – квадратный мужик средних лет с блестящей, как полированный булыжник, лысиной – вылезает из голубенькой «Победы» перед правлением колхоза «Рассвет». У крыльца жмутся колхозники периода первой оттепели.

– Чего сбились в кучу, как овцы? – вопрошает весело Семен Иванович.

– Толпимся по причине сумления, – отвечает старик с жидкой бороденкой. Несмотря на теплый осенний день, на нем подшитые валенки и нагольный рыжий полушубок.

– Ты чего так приоделся? – спрашивает его Черный. – Лето тебе надоело, или зимы боишься?

– Это он от волнения! Поскольку переходим в другую, высшую пазу… Вот он и боится, кабы полушубок не отобрали, – загомонили в толпе.

– Не пазу, а фазу, – поправил оратора Черный. – Эх вы, грамотеи!

– Дак для вас она фаза, а для нас паз, – загудел бас из толпы. – Деньги наши колхозные куда ушли? В паз?!

– Деньги ваши в банке…

– Были, а теперь сплыли. Пятьсот тысяч.

– Легко сказать…

– А я говорю – положили их в паз, – твердит тот же низкий голос, – спрятали в надежном месте, прикарманили то есть.

– Темный вы народ… Вы же были колхозом, а теперь стали совхозом, т. е. государственным сектором. Это и есть высшая фаза развития. Государство забирает ваш счет и открывает новый с неограниченными возможностями… – Черный выкинул палец и помотал им в воздухе.

– Ладно… Насчет возможностей мы не против. А вот как быть с пензией, – вступил опять в разговор старик в полушубке. – Поскольку мы были колхозниками, нам начисляли пензию в 12 рублей. То есть миним. А ведь совхоз – рабочий класс! Тут миним выше – тридцать рублей. Как быть с нами дальше?

– Дальше в лес – больше дров. Деньги государственные… Поработайте на государство в новой фазе, тогда и о пенсии поговорим.

– Так вы нам пазу заменили, а деньги наши отобрали. Это как рассудить? – спросил бас.

– Далась вам эта паза!.. – взорвался секретарь. – Работать надо лучше, тогда и пенсия будет выше. Вот вам и весь закон.

– А ежели мы с ним не согласны?! Тогда как?

– Заставим!

Старик в полушубке ласково улыбнулся:

– Недаром вас Черным прозвали, гражданин начальник. Дозвольте вам задать вопрос?

– Ну…

– Чем отличается наше Брюхатово от Америки?

– Ну?! Сам и отвечай, – строго сказал Черный.

– А тем, что в Америке белые гребут черных, а у нас, в Брюхатове, наоборот…

– Вон вы куда метнули! – Черный обвел толпу тяжелым взглядом и добавил: – Ну что ж… Я могу и побелить кое-кого. Желающие, проходите в правление. Там и поговорим!..

Народ молча расходится.

Налетчики из перестройки

Мне позвонил прямо в номер гостиницы директор совхоза «Восход»:

– Хотите на операцию?

– В больницу, что ли?

– Да нет… В поле! Засечены налетчики. Вчера угнали два самосвала кукурузы прямо с тока. Машины бросили на дороге, а зерно исчезло. Сейчас получен сигнал от неизвестного лица – орудуют в поле, на мотоциклах с колясками… У нас там объездчик… Подробности расскажет.

Трясемся на газике по ухабистой полевой дороге; рулит сам директор – звероватый погибистый мужчина с желтыми раскосыми глазами и с копной нечесаных черных волос.

– Где-то тут они орудовали… Ага! Вот оно…

Мы останавливаемся у небольшого распадка на краю поля. Кукурузный клин здесь сильно потрепан, поломаны стебли, валяются втоптанные в землю кукурузные метелки. А в непаханой ложбинке в густой траве пасется лошадь под седлом, и поодаль от нее валяется человек, раскинув ноги и руки, лицом вниз.

– Дак это ж объездчик! – воскликнул директор. – Колька Прыщ…

– Фамилия такая? – спросил я.

– Да ну! Кого тут у нас по фамилии зовут? Прыщ, мать твою перемать! Прыщ?!

Ни ответа, ни шороха…

– Убили, что ли? – спросил я.

– Ды ну, напился… Счас я ему покажу убийство…

Мы вылезли из машины, у директора в руке оказался гибкий тальниковый прут.

– Случается – скот с полей гоняю. Вот и вожу с собой, – пояснил директор, перехватив мой вопросительный взгляд, – Счас я его подыму…

Хлысть! Хлысть! Хлысть! Директор ха-акает, бьет с потягом, прут свистит, а объездчик и не шелохнулся…

– Ты встанешь, мать твою перемать! – и пнул его в зад сапогом.

– Кого надо? – отозвался наконец объездчик.

– А ну подымайсь! Сейчас узнаешь, кого и чего надо…

Объездчик с трудом встал, отталкиваясь руками от земли, распрямился – взгляд исподлобья, глаза затянуты розовой поволокой.

– Нажрался, скотина!.. А у тебя под носом поле обирают… А ну, дыхни!

– М-м-м… – Объездчик помотал головой, отвернулся. – Не могу… Зубы болят.

– Я бы тебя вылечил… дубиной по башке.

– А за рукоприкладство дают срок.

– А за сговор с ворами – тюрьма! Понял?

– Какой сговор? Ты что! – пробудился наконец объездчик. – Я же их сам засек. Они меня чуть не убили…

– Как же они тебя убивали?

– Ну как?.. Махнули меня – и я память потерял.

– Ага! Заливай керосином… Где ударили? По какому месту?

– Чудак-человек… Разве я запомнил! – И ухмылка во всю рожу. – Вот то, что в зад пнули ногой, – это помню, – подмигнул воровато мне. – И свидетель есть.

– Он еще смеется… – свирепеет директор. – Под суд тебя отдам, стервеца, за сговор с ворами. Тогда запоешь другим голосом…

– С какими ворами?! – повысил голос объездчик и ноздри распушил. – Ты их поймай сначала… А меня застал на месте преступления потерпевшим. За это не привлечешь… Мы тоже законы знаем. Ноне с этим строго. Так что отлютовали…

Дурман

Председатель колхоза, высокий грузный мужик с красным лицом и седыми висками, стоит сбоку от начальственного стола и читает районному активу по бумажке:

– Довожу до общего сведения, что деревня Ольховка по колокольному звону ходит в село Пупки на Ильин день; но в церкви люди не появляются, а все предаются повальному пьянству, то есть по-прежнему отлынивают от работы в колхозе. Одним словом – дурман. Спрашивается: как поступать с этим пережитком прошлого? Ведь Пупки мне не подчиняются.

Молодой, тугощекий, тщательно выбритый и розовый, точно снежком умытый, начальник администрации сводит губы трубочкой и говорит, разводя руками:

– Ну-у, это, скорее, не пережиток старого, а примета нового: люди не отказываются работать в обиде на нас и уходят в Пупки не по своему желанию, а по призыву колокола, то есть церкви. Так что давайте не будем записывать на свой счет чужие грехи.

На стульях у стены завозились демократы-управленцы, послышались голоса:

– Это правильно!

– Откуда исходил раньше этот дурман, оттуда он и теперь приходит.

– Связь времен… Одно слово – диалектика!..

– Известно… На то она и демократия.

– Ага! Все складывается само собой.

– Высший закон развития!

– Да. Против науки не попрешь.

1992

Трава подорожная

Уличные разговоры

Затмение

– У нас в Сазоновке семь баб пьют запоем.

– Сговорились, что ли?

– Нет! Стихия повлияла. Говорят – лунное притяжение срабатывает.

– Уж не скажите. Луна влияет по части колдовства… А тут затмение! Оно-то и сбивает народ с панталыку. С Нового года пьют, и конца-краю не видно.

– Иде же это было затмение? И кто его видел?

– А в ночь на Новый год. Легли с одними ценами, проснулись с другими… Мать честная! Глазам своим не верили: все говорили: «С нами затмение!» Стихия…

– Стихия и есть… Надо же! Одним махом все наши карманы очистили. Инда дух захватило и в глазах потемнело.

– Небось запьешь.

– А на какие шиши? Водка-то нонче почем?

– Дак на сахар перешли. Из кила кило выходит… Пол-литру выпивают сами, пол-литру продают. Самогонка дороже сахара. Она это самое – оправдывает.

– Это точно… Оборот налажен.

Членовредительство

– Слыхали? Вальку Кустову посадили.

– За что?

– За членовредительство.

– Не-е! За неудавшееся покушение на жизнь человека, на мужа то есть.

– Муж – какой человек? Муж и жена – одна сатана. Если и судить их, то по линии личной жизни.

– Это раньше было. Личной жизнью занималось партийное собрание или дело шло в профсоюз. А теперь куда его посылать?

– В Верховный Совет!

– Ну не скажите… Они сами там грызутся как кобели.

– Дак их свезли со всего света на одно подворье, вот они и пробуют голоса.

– Посиди-ка там цельный год, небось закукарекаешь…

– Да перестаньте вы зудеть про Верховный Совет! Что случилось у Кустовых?

– Василий получку принес – и деньги считал. Нервничал: три тысячи рублей, а выдали пятерками.

– Не деньги, а видимость одна…

– Небось занервничаешь.

– А тут еще Валька подзуживала.

– Чего она?

– Нy денег просила… Ты, говорит, скаредник, совсем остервенел. Человек душой страдает, добром просит: купи четушку!

– Она ноне кусается, четушка-то.

– Во-во! Василий вроде того и брякнул: твоя четушка, мол, как воробей, – вокруг вьется, да в руки не дается. Ты бездельница – вот и лови ее, а мне некогда. – И даже головы не повернул.

– Да. Потерял противника из поля зрения.

– Это точно. Промашку допустил… Она и ахнула его топором по голове. Топор вскользь пошел – череп ему оскоблило, ухо надрезало да жилу на шее порвало. Кровища лилась… Как барана зарезали.

– Где он сейчас? В больнице?

– Да нет. Выписали. Сел на пенсию… Ногу волочит, и голова трясется. Теперь он неполноценный.

– Во-он что!

– Эх! За что народ страдает?

– Не говори… Четушка нами вертит.

– Дожили.

Приватизация

Перед колхозным клубом возле афиши толпится народ. Шум и гам. Каждый пробует голос, как тетерев на току, плохо слушая, что ответят. Тут главное – громче крикнуть, дать волю чувству и утвердиться.

– Чего? Землю делить будем?! – спрашивает очередной подбегающий. – Тронулось! Наконец-то…

– Ага! Тронулось… в твоей башке.

– А без оскорблений нельзя?

– Да не зудите вы в самые уши! Дайте вникнуть, про что собрание?

– Ты что, читать не умеешь или ослеп? Написано: при-ва-ти-за-ция…

– А что ниже? Ну, читай! Пре-обра-зова-ние… И даже: лик-ви-да-ция.

– Какая ликвидация? Чего?

– Ну, чего-чего, села баба на чело. Колхоза! Кого же еще?

– Не, не, мужики… Это в другой раз. Ноне надо брать быка за рога. Поскольку колхоз еще существует, надо нам сперва приватизировать его, то есть забрать кому что достанется. Пока не поздно.

– Ну приватизируй землю. А чем ее обрабатывать? Тракторов на всех не хватит, на бабе не вспашешь.

– Это точно. От нашей приватизации одна видимость.

– Во-во! Глаз видит, да зуб неймет.

– А что делать с колхозом дальше?

– Дак это решим на другом собрании – как его преобразовать.

– Аха! Ликвидировать то есть.

– Ну, ты ликвидируй колхоз, а сами куда денемся?

– Останемся на местах… При своих интересах то есть.

– Это правильно! У каждого есть свой пай – семь га. Разберем, и дело с концом.

– А у меня трое детей – и все мужеского полу. Мне четыре пая надо!

– Ну да… разевай рот пошире!

– Вынырнула, как пузырь из воды.

– Они у тебя еще под стол пешком ходят.

– Ты их где нажила, детей-то? На стороне?! Вот и топай туда. Ищи свои паи.

– Я же коренной житель.

– А как твоя фамилия?

– Она ее пять раз меняла: и Сидоркина, и Свистунова, и Матюха, и Клейстер…

– Все на стороне промышляла!

– Во-во! А мы чужие грехи оплачивай своею землею.

– И до чего все стали вострые! Вон, референдум в Москве да в Питере собирают, чтоб землю нашу забрать и поделить по себе.

– А нас куда?

– За кудыкины горы.

– Э-э, об чем забота? Нас всего и осталось-то Тюх, да Матюх, да Колупай с братом.

– Мы не то чтоб задом… Мы лицом оборачиваемся к тем, кто идет работать на земле. Милости просим!

– Страну поменяли, власть поменяли… Теперь население хотят поменять. Тьфу, мать твою перемать!

– Дак ведь сказано: эта самая идет – перестройка.

– Нас уже перестроили, аппарат все тот же. Вот они и взбрыкивают.

– Их тожеть понять можно – аппарат вон какой! Куда всех девать?

– А пусть они идут к…

– Погодите, мужики! Ну, поделим землю, станем работать на ней… А кто нам будет платить?

– А пенсионерам кто платить будет?

– Банк. Со счета.

– Ну, кто именно?

– Да никто. Какая плата? Девятьсот рэ на руки! Это ж куренку выбросить в виде крошек… И все тут.

– Ну, не скажи! Три бутылки водки купишь.

– Да, тебе три бутылки водки. А вон агроном сто сорок га отхватил.

– С энтим ты нас не ровняй; у них другой прицел: для нас идет приватизация, для них – прихватизация.

– Эт точно. Они идут по высшей фазе.

– Показатель гонят. Персональный сектор создают.

– Вот именно! У него другой замах.

– Сдалась ему наша приватизация, то есть эта самая дележка. Он получил комбайн, два грузовика, трактор. А теперь еще один – старый «ДТ» просит.

– Не давать!

– Дак он поломанный. Растащили его по частям, он не ходит.

– Ну и что? Магарыч поставит – ему не токмо что ходовую часть – мотор сменят. С нового сымут, а на его трактор поставят. Пойдет!

– Мужики, эх вы, растяпы! Этот же агроном Глаголин под видом приватизации совсем уходит из колхоза.

– А дом-то у него наш, колхозный! Это как рассудить?

– А вот так. Отобрать у него дом, тогда он небось и крутнется.

– Правильно! На нем надо показать пример воспитательной работы.

– Аха! Чтоб другим неповадно было.

– Эх! Одну и ту же шубу выворачивают наизнанку и на нас же примеряют.

– Ну да. Глаза затуманивают – только и всего.

– Оттого и грызня…

Трава придорожная

Из села Дерябина на рассвете, в хмурую осеннюю пору угнали весь скот: двести коров с молочной фермы и две с половиной сотни молодняка из телятника. Время выбрали самое подходящее – на стыке смены: ночные сторожа отдежурили и ушли по домам, а телятницы и доярки еще не успели приступить к делу – мало ли домашних забот по утрам?

Угонщики приехали на грузовике, но так торопились, что, угоняя скот, оставили в чистом поле грузовик со спящим в кабине пьяным шофером Сенькой Барабаном. Это был рыхлый малый с подпухшими веками и вечно красным лицом.

Он напивался так, что из кабины вылезти не мог. Но везти везет… Ни-ни! Все в порядке. Довезе-о-от! Только самого надо выносить из кабины.

Впрочем, вытащить из кабины захмелевшего Барабана – дело безнадежное и всем известное. Сам он про себя так говорил: «Я, мужики, не знаю – что за причина? Ни ноги, ни руки разогнуть не могу. Ну, как деревянные становятся. А соображать соображаю. Когда везу людей – дорогу чую хорошо. А вот когда надо вылезать из кабины – отключаюсь. Ничего не помню, будто в черную дыру проваливаюсь. Вот какое помутнение».

Из этого «помутнения» его долго пытались вытащить сбежавшиеся поутру дерябинцы, Особенно старался агроном Путятин, здоровенный погибистый мужик с ладонями в хорошую деревянную лопату. Он мял Сеньке уши, растирал виски – но разбудить Барабана, разогнуть затекшие скрюченные Сенькины руки и ноги не так-то просто. Агроному подсказывали из толпы:

– Ты ему в ноздри дунь! Прочисть сопелку…

– А то в уши… Матюгни его как следует!

– Не-е! Замкни ему дыхание! Небось встрепенется…

Путятин наложил свою обширную ладонь на Сенькин нос и рот.

Тот задергал кадыком и сдавленно промычал:

– Мм… Кого надо?

– А ну очнись, ошкурок!

– Не могу… У меня помутнение.

– Да черт бы побрал тебя с твоим помутнением! Вот трахну тебя по кумполу, небось просветлеет! – тряс его за шиворот агроном. – Ты можешь сказать толком – кто угнал скот? Или тебя холодной водой окатить? А ну тащите сюда конное ведро! Я его сейчас протрезвлю. Он у меня завизжит другим голосом.

– Я тебе кто, поросенок или человек? – вяло отбивался Барабан. – Чего ты меня за щетину дерешь?

– Кто угнал скот? Говори! Или мы тебе сейчас подпалим твою нечесаную щетину.

– Пусть назовет угонщиков!

– И по чьему приказу? – зашумели в толпе.

– Кто зачинщик? Персонально!

– Ну, чего вы орете? – огрызнулся Барабан. – Нужны мне ваши коровы с телятами?! Молоко не водка – лишнего не выпьешь.

– Брось придуриваться! Отвечай по-сурьезному: кто дал приказ насчет угона?

– Нехто! – петушится Барабан. – Едем мы по лесу – сидит ворон на дубу: «Карр!» Езжайте, говорит, в Дерябино там коровы ревут. Проголодались. А колхозники дрыхнут. Вот мы и свернули по призыву ворона и скота.

– Он еще издевается над нами!..

– Дай-ка я ему хрясну в пухлую гляделку!

– Осади назад! – отталкивает резвых Путятин и сам берет за шиворот: – Кто был у вас старшим?

– Ну не я же, – огрызается шофер. – Заместитель председателя. С него и спрашивай.

– Так это приказ самого председателя? – опешил агроном.

– А то мой, что ли? – усмехнулся шофер.

– Послушай, Семен! Мы с тобой не шутки шутим… Я за себя и за них не отвечаю, – кивнул Путятин на толпу. – Неровен час, что с тебя штаны сымут и публично выпорют. Или ты не знаешь, что мы отделились от вашего колхоза в товарищество? Дерябино – наше село… Шестьсот га земли, прилегающие к селу, и ферма – это наш пай на двадцать восемь колхозников и сорок членов их семей! Позавчера на общем собрании мы проголосовали за отделение. Решение утвердили большинством голосов. Это же закон! Да как же вы посмели нарушить его? Закон! Понимаешь?

– Закон, закон… Чего ты, как дятел, долбишь в одно место? Тебе же говорят русским языком: вызвал нас в контору председатель и приказал: забрать ваших коров на стыке смен, поутру, и пригнать их на центральную усадьбу. Приказ командирa – закон для подчиненного. Сам, поди, служил.

Агроном заковыристо выругался и спрыгнул с подножки, так и оставив шофера в кабине, и спросил озабоченно:

– Что будем делать, мужики и бабы?

– А что тут делать? В суд подавать!

– На кого?

– На председателя.

– Дак поскольку его не отстранили – он всем и распоряжается.

– Поди уж согласовал с энтими, из района?

– Ска-аркались…

– У них своя шатия.

– Известно… Они ж распорядители?

– А мы тогда кто?

– Мы никто…

– Вот именно! Трава подорожная… Топчут нас все кому не лень.

– Да. Кто правит, тот и топчет.

Покушение на самоубийство

– Из-за этой дороговизны как народ страдает! Как страдает!

– Не говори… Кому есть нечего, а кто и дурью мучается насчет выпивки. Вон Ивана Кожемякина привлекают.

– За что?

– За покушение на самоубийство.

– За что, за что? Это за вчерашний переполох?

– Ага… Судить хотят.

– Да что у них случилось?

– Ходили они с Марьей в гости. Вчера как-никак праздник был – Спасов день. А водки в магазине не было – шинкари расхватали. А у шинкарей водка ажно две с половиной сотни пол-литра. Не укупишь. Ну, посидели за столом, чайку попили да утерлись. Пришли домой – Иван и говорит: «Какой позор! На престольный праздник даже не пригубили… Купи у шинкарей бутылку! Душа горит…» А Марья ему: «Вон окуни голову в ведро, небось охолонешь». Иван и раскалился: «Ты меня утопить хочешь? Так я лучше повешусь…» – «Вон – возьми веревку», – бросила ему Марья поцепку от ведра. Он схватил веревку – да в погреб. Привязал за сцепу веревку, встал на кадку со свиным салом, продел под мышки веревку одним концом, привязался, а вторым концом захлестнул шею и крикнул во все горло: «Прощай, скареда! На том свете увидимся…» И повис… Марья услыхала, томором скатилась с крыльца, сунулась в погреб – увидела Ивана висящим в петле, закричала дурным голосом и упала в обморок. Внучка дома была – Наталька. Она увидела всю эту жуткую картину и стала звать соседку Матрену на помощь. Та прибежала, увидела в кадке сало и говорит: «Наталька, давай бабку унесем на кровать! А сама беги за дежурным милиционером». Милиция от них всего через три двора.

Наталька побежала за милиционером, а Матрена спустилась в погреб и стала набирать куски свиного сала, как беремя дров. Ивану стало жаль сала, он и сказал ей утробным, не своим голосом: «Ай, как нехорошо! Соседи в петле да в обмороке, а вы сало воруете». Тут и Матрена в обморок упала.

Пришла милиция – участковый да опер. Что делать? Акт составлять? На кого? Одна в обмороке валяется, другой в петле висит.

Ну, опер и говорит: «Снимай труп, а я акт буду составлять». А участковый ему: «Нет. Ты сперва веревку срежь, а я труп подержу». Ладно. Опер встал на кадку, веревку срезает, а участковый труп обхватил…

Иван испугался, что его уронят, да сам обнял милиционера за шею. И тот в обморок упал. Иван придавил его, как ягненка, да руку вывихнул милиционеру.

– Дак за что же привлекают? За членовредительство?

– Нет… Привлекают за покушение на самоубийство.

– Неправильно! Человек сам себе хозяин – чего захочет, то и сделает над собой.

– Это будет при капитализме… Надо еще дожить до него.

– Дак объявлено, что социализм мы уже миновали. Где ж мы теперь?

– В промежуточной фазе: между небом и землей в непокрытой улице.

– Не-е, бабы! Теперь у нас дымократия.

– Это точно…

– Напустили дыму, так что глаза застилает и дышать нечем.

– Дак все мы дымили, а теперь плачем.

– А всё дурость наша и больше ничего…

Падение

На улице, у старого ботанического сада, под вечер выстроилась длинная очередь: голова ее скрылась за дверным притвором хлебного магазина, а хвост шевелится у отхожего места.

От трамвайной остановки семенит очередной страждущий:

– Эт куда очередь? В уборную, что ли?!

– За хлебом. Или не видишь? Остолоп.

– А без оскорблениев можно? Я все ж таки инвалид войны.

– Довоевались… Отхожие места – и те приватизируют.

– Да-а… Теперь даром не облегчишься.

– Прежде чем ширинку расстегнуть, отдай рупь, а то и трешку.

– А ежели понос у человека? Тогда как?!

– Дома сиди.

– А у меня льгота – проезд в метро и на трамвае бесплатный.

– Трамвай – общественный сектор, голова – два уха, а сортир – частный.

– Точно! Сортир идет по другой статье. Более высокой.

– У нас все на высоте.

– Эге. Мы жили на верху человеческого воображения и сами не заметили, что подвешены.

– Вот и опускаемся в лягушиное болото.

– Не опускаемся, а падаем.

– Ка-ак шмякнемся! Па-атеха на весь мир.

– Дак падение же приостановлено.

– Кем? Когда?

– Нынче объявили… По телевидению. Министр какой-то, молодой и вострый, соблюдайте спокойствие, говорит. Поскольку завтра съезд, то падение нынче остановилось.

– Эт как же оно остановилось? По щучьему велению, что ли?

– А по указу.

– Это ж экономика, голова – два уха!

– Ну и что? Пусть она повисит. Не до экономики… Надо сперва с политикой разобраться. Очухаться – куда забрели?

– Ага! Наметить очередной этап. Куда пойдем то есть.

1992

Под сиянием огромной азиатской луны

Удэгейские сказки

Откуда земля появилась

Давно это было. Тогда еще жадная Ингя-Мама всю землю под собой держала, а людям негде было жить.

Добрый морской великан Эндули думает: «Как помочь людям?» Позвал он птицу Куай, своего сына, который жил на небе, и говорит ему:

– Может, ты долетишь до Ингя-Мамы? Взять надо землю у нее: негде людям жить.

– Уж очень далеко лететь, – отвечает Куай, – Ну ладно, попробую.

Семь лет без отдыха летел Куай. И вот видит он в море маленький островок. Сидит на нем Ингя-Мама, всю землю халатом накрыла. Перед ней костер горит.

– Ингя-Мама, уступи немного места! – говорит Куай. Устал я.

– Мне самой тесно, – отвечает Ингя-Мама.

Летает над ней Куай, кружится и говорит:

– Ингя-Мама, пусти погреться у костра. Я семь лет не грелся – озяб очень.

– Мне самой холодно, – отвечает Ингя-Мама.

Опять летает над ней Куай, кружится.

– Ингя-Мама, зачем одна живешь? Скучно, наверно?

– Что ж делать, когда никого нет?

– Давай вместе жить будем.

Тут Ингя-Мама откинула халат, подвинулась и говорит:

– Садись.

Сел Куай. Три года сидел – все отдыхал: так сильно устал. Три года молчал.

– Чего ж мы сидим да молчим, – сказала Ингя-Мама. – Над нами смеяться будут.

– Я все думаю, как на небо тебя и твою землю понесу, – отвечает Куай. – Может, тебя сначала отнести, а землю потом?

– Нет, я свою землю не оставлю.

– Тогда сначала землю отнесу, а потом тебя.

– Нет, я свою землю не отдам.

– Тогда держись крепче за землю, – говорит Куай, – а я понесу тебя вместе с землей.

– Хорошо, – говорит Ингя-Мама.

Вцепилась она в землю и ждет, когда Куай понесет ее на небо. Куай вонзил когти поглубже, рванулся и полетел. Много в когтях унес он земли, а Ингя-Мама на клочке в море осталась.

Долго летел Куай над морем. Земля из его когтей падала в воду; где большой кусок упадет – там большой остров появится, где маленький кусок – там остров поменьше. На тех островах теперь люди живут.

Откуда в тайге появились комары и мошкара

Давным-давно жили в тайге две сестры. Старшая сестра собралась за ягодами и говорит младшей:

– Разведи костер, а то Кугомни придет. Сказала и ушла.

А младшая сестра набрала ракушек, сидит и играет. Забыла про Кугомни и про костер.

А Кугомни ходит по тайге да юрты ищет, в которых костра нет. Боится Кугомни огня и дыма: от огня на нем шерсть горит, а от дыма глаза лопаются. А питается Кугомни кровью; когда сыт бывает, только языки вырывает и в запас откладывает.

Зубы у него большие, желтые, язык острый, как шило, на лице шерсть черная, а на руках – когти медвежьи. Идет по тайге и нюхает воздух. Видит Кугомни – юрта стоит, в юрте костра нет. Заходит, младшая сестра ракушками играет.

– Ты, девочка, немая? – спросил Кугомни.

– Нет, – ответила младшая сестра.

– Ну-ка покажи язык, – сказал Кугомни.

Высунула язык младшая сестра, а Кугомни схватил его когтями и вырвал.

– Ха-ха-ха! Вот будет у меня теперь вкусный ужин, – засмеялся Кугомни и ушел.

Возвратилась старшая сестра из тайги, видит: младшая сидит и плачет, а говорить совсем не может, нет у нее языка. Догадалась старшая сестра, кто это сделал, и говорит:

– Не плачь. Я найду твой язык.

Пошла она по тайге. Шла-шла – видит цзали Кугомни стоит, а рядом юрта, в которой он живет. Посмотрела старшая сестра в юрту – никого нет. Открыла она цзали, а там много языков висит. Выбрала она один, самый свежий. Возвратилась домой, примерила язык младшей сестре – как раз подошел: ее, видно, был. Обрадовалась младшая сестра, что с языком снова стала, говорит:

– Спасибо тебе, сестра, век твоей доброты не забуду.

Только она сказала это, как явился Кугомни.

– Ты у меня язык в цзали украла? – крикнул он на старшую сестру.

А та бросила кусок мяса в ступку и говорит:

– Вон твой язык, возьми его.

Залез Кугомни в ступку за языком, а сестры взяли пестики железные и начали толочь Кугомни да приговаривать:

– Вот тебе, кровожадный Кугомни, не вырывай языки у людей, не пей человеческую кровь.

Так сильно толкли сестры, что Кугомни в пыль превратился. Взяли они эту пыль и бросили на ветер. Только бросили, как из пыли появились комары и мошкара. С тех пор мошкара и комары налетают на людей, кровь пьют, а люди от них дымом избавляются.

Как две сестры за медведей замуж вышли

Жили в тайге две сестры Запхани и Учка. Спокойно жили. Людей не видели. Была у них собака. Залаяла один раз собака. Смотрят сестры – к ним два медведя идут. Младшая сестра, Учка, спряталась под одеяло из беличьего меха. А старшая, Запхани, говорит:

– Зачем ты спряталась? К нам люди идут.

– Это не люди, а медведи, – отвечает Учка. Впустила Запхани медведей в юрту. Медведи были братья. Старший брат сел на берестяную подстилку к старшей сестре, а младший сел возле одеяла младшей. Переночевали медведи в юрте и ушли.

Прошло много дней. Две сестры собрались рожать. Нельзя рожать в юрте: лесной закон не велит. Надо делать ятоу-цокани – родильный шалаш. Встают сестры однажды утром, смотрят – шалаши из прутьев стоят. Кто сделал – не знают. Запхани пошла в шалаш, там черемуховая стружка лежит. Ребенка обтирать этой стружкой. Обрадовалась Запхани.

– Это наши мужья приготовили, – говорит она.

– Нет у нас мужей, – отвечает Учка.

Запхани ушла в готовый шалаш рожать. А Учка сама сделала шалаш. Сама черемуховой стружки настругала. Родили сестры сыновей. Смотрят, а у них в шалашах лежат гнилушки ясеня[15]. Запхани взяла заготовленные гнилушки, растерла их и положила в них сына. А Учка пошла в тайгу, сама наломала гнилушек для своего сына.

Много лет прошло. Никто не приходит к сестрам. Дети уже большие стали. Игрушек просят. «Откуда же у нас дети появились? – думают сестры. – Кто их отцы? Разве что медведи?»

Один раз ночью видит Запхани сон. Идет она по тайге, видит юрту. В юрте сидят двое юношей и делают – игрушки: маленькие копья, маленькие баты и оморочки. Просыпается Запхани, рассказывает Учке, а Учка не верит. В другую ночь приснился сон Учке. Видит она юрту, в юрте два брата игрушки делают. Только младший брат сердитый. Сделает игрушку и поломает ее.

– Зачем ты ломаешь игрушки? – спрашивает его старший брат.

– Куда мне их девать! – отвечает младший.

Проснулась Учка и рассказывает сон Запхани. Вдруг собака залаяла. Посмотрели сестры – к ним идут два молодых охотника. Учка закуталась в одеяло и лежит молча.

Вошли охотники и говорят:

– Багдыфи[16], мы пришли вас сватать.

Обрадовалась Запхани и толкает Учку.

– Вставай! Почему молчишь? Гости пришли.

– Мой муж медведь, – отвечает Учка.

– Это мы были медведями. Нас шаман околдовал, – сказали охотники.

Не поверила Учка. «Как может человек в медведя обратиться?» – думает она.

Запхани говорит:

– Вставай, Учка, простимся. Я ухожу с мужем.

Ничего не ответила Учка. Лежит, закутавшись в одеяло.

Запхани поделила одежду и утварь пополам. Забрала свое и ушла с мужем. Младший брат с ними ушел невеселым.

Осталась Учка одна в юрте. Заготовила дров. Развела костер. Обмазала своего сына сажей. Завернула в рыбью кожу и говорит:

– Если правда, что медведь мой муж, пусть из костра выпрыгнет медвежонок.

Бросила она сына в костер. Выпрыгнул из костра медвежонок и заскулил жалобно.

– Раз так, – сказала Учка, – пусть я стану медведицей.

Обмазалась она сажей, завернулась в рыбью кожу и бросилась в костер. Из костра выпрыгнула медведицей.

Разбросала она юрту и ушла в лес со своим медвежонком. Шли они, шли, видят – берлога. Заглянули в берлогу – там медведь Одо лежит.

– Чего тебе надо? – спрашивает Одо.

– Пусти нас, – говорит по-медвежьи Учка, – у нас нет своей берлоги.

– Заходите, – отвечает Одо. – Не жалко мне.

Зашли они в берлогу и улеглись спать. Недолго они спали.

Напали на их след семь охотников. Подошли к берлоге. Стали шестом будить Одо. Крепко спал старик. Разбудили. Рассердился Одо, выпрыгнул из берлоги. У шести охотников копья поломал. А седьмой убил его. Стали вызывать охотники медведицу. Не идет. Бросили копье в берлогу, поранили ее. Выпрыгнула она. Седьмой охотник ударил ее в грудь. Слышит, под шкурой вроде побрякушки зазвенели. Упала медведица. Выпрыгнул медвежонок, и его убил охотник. Смотрит – медведица в женщину превратилась, а медвежонок в мальчика. Мертвые лежат.

Узнал тут в них седьмой охотник свою жену с сыном. Заплакал он. Положил их на нарты. Привез к себе в юрту. Сам пошел корень женьшень искать. Видит корень женьшень, что добрый человек его ищет. Показался он охотнику. Вырыл женьшень охотник, принес домой. Потер им раны жены и сына. Ожили они. С тех пор стали жить вместе.

Чертово озеро

Охотник Сангели полюбил Батыни, дочь старшего рода Пеонка. Куда бы ни пошла Батыни: черемуху собирать, хворост ломать или за водой на речку – всюду поджидал ее Сангели. Спрячется в кустах да на дудочке-кингуласти играет. Услышит его Батыни – все бросает и идет к нему.

– Зачем ты меня поджидаешь? – говорила ему Батыни. – Ведь я просватана за старшего рода Кончуга, за меня и калым уплатили.

– Разве ты любишь старого Кончугу? – спрашивал Сангели.

– Нет, я люблю только тебя, – отвечала Батыни.

– Тогда давай убежим. Будем жить в тайге одни, – уговаривал ее Сангели.

– Закон тайги нарушим, – отвечала Батыни. – Догонят нас и убьют.

– Тогда я украду тебя, – сказал Сангели. – Ночью, как услышишь дудочку в тростниках, – выходи на берег.

Но в ту ночь приехал за Батыни Кончуга.

Отец Батыни пир устроил в честь богатого гостя, Батыни усадили на шкуры со старым Кончугой. У Кончуги кожа корявая, морщинистая, как у рыбы-трескуна. Развеселился старик, живот поглаживает от радости, целоваться к Батыни лезет. Противно ей стало. «Пусть лучше умру вместе с Сангели, чем жить с Кочугой», – думает.

Вдруг слышат гости – кингуласти заиграла.

– Это черт Окзо на моей свадьбе играет, – засмеялся Кончуга.

– А я для тебя еще и спляшу, – говорит Батыни. – Сейчас в цзали за бубном схожу.

– Хо-хо! – смеется довольный Кончуга. – Моя молодая жена будет веселее старых.

А Батыни вышла из юрты – да бегом на речку. Там ее Сангели на оморочке поджидал. Увидел Кончуга, как Батыни села в оморочку, рассердился. Всех своих воинов собрал.

– Догнать! – кричит. – Убить Сангели! А Батыни ко мне в юрту отвезти.

И погнались воины Кончуги на семи батах за оморочкой Сангели. На переднем бате сам Кончуга сидит.

Только не так просто догнать было охотника Сангели. Улетела его оморочка, как чирок, по воде. Высоко-высоко в сопки уплыл он по гремучей речке – до самого Чертова озера. Лежит это озеро возле неба. Ничего не растет на его берегах: все гибнет от дыхания черта Окзо.

Ночь была, когда Сангели приплыл на оморочке к озеру.

– Спит, наверное, Окзо, – сказал он Батыни. – Не будем его тревожить. Пойдем на скалы солнце встречать.

Оставили они оморочку на озере, а сами полезли на скалы, чтобы утро пораньше встретить.

А в это время Кончуга со своими воинами тихонько подплыл к озеру и забрал оморочку Сангели. Потом выбрались воины на берег и стали подкрадываться к Батыни и Сангели.

Поздно заметил их Сангели. Все пути уже преградили воины. А копье Сангели в оморочке оставил. И стрел нет. Чем обороняться?

– Конец, видно, мне подходит, Батыни, – говорит Сангели. – Но не дамся живым в руки. Лучше в озере утону. Прощай, Батыни!

– Не буду я без тебя жить, – сказала Батыни. – Умрем вместе. Обнялись они и бросились в озеро.

Проснулся черт Окзо, заворочался – волны пошли по озеру. Увидел он на скале Кончугу и его воинов, дохнул на них – упали они. Кончуга только ногами задрыгал. Все померли.

А Сангели с Батыни стали жить в том озере. Пожалел их черт: уж очень любили они друг друга.

С тех пор они каждое утро солнце встречают, резвятся на озере. Редко кто видел их: только выносливый, да храбрый, да кто чертей не боится.

Власть тайги

1

Поздно ночью сильно постучали в окно избы участкового милиционера. Сережкины спали прямо на полу; широкую деревянную кровать вынесли во двор и пересыпали дустом – от клопов спасенья не было. Татьяна, приподнявшись на локте, будила мужа:

– Вася! Слышь, Вась! Да очнись ты, не маку же напился!

– А! – тревожно вскрикнул Сережкин и, сбросив теплое одеяло с лоскутным верхом, быстро вскочил на ноги. – Что случилось, Тань?

– Да ничего, – спокойно ответила жена. – Вон стучит кто-то. Опять, видно, по твою душу.

В окно снова настойчиво постучали.

– А-а, – равнодушно отозвался Сережкин, почесывая широкую волосатую грудь, и потянулся так, что захрустели суставы. – А я уж думал, не пожар ли?

В одних кальсонах и ночной рубахе он пошел в сени, шлепая по полу босыми ногами. В сенях Сережкин наскочил на ведро, чертыхнулся в темноту, обозвав Татьяну раскидухой, и на ощупь отыскал дверную задвижку.

– Кто там? – хрипло спросил он, выглядывая наружу из-за приотворенной двери.

– Василий Фокич! – метнулась от окна к Сережкину темная фигура. – Беда, Василий Фокич. Сплавщики у нас бузят. Из ружьев так и палят, так и палят…

– Постой, говори толком, – оборвал его Сережкин. – Где это – у вас!

– Да ты что, ай не признал меня? Я ж Усков из Переваловского сельпо.

– Николай! – удивленно воскликнул Сережкин. – Футы, дьявол! Спросонья-то никак не очухаюсь. Здорово! – Сережкин вышел на крыльцо и подал Ускову руку. – Откуда ты? Неужто в такую пору из Переваловского?

– А я на моторке… Еле утек. Так из ружьев и палят, варнаки.

– А что, задели кого-нибудь?

– Да нет, этого не было…

– Кто же сплавщиками верховодит, Рябой, что ли?

– Вроде его не видал. Больше этот, Варлашкин, шумит. Этот, что в картинках весь. – Усков показал рукой на грудь и живот.

– А, татуированный! – протянул Сережкин. – Известно. Ну, пошли в избу. Я в момент соберусь, и поедем.

На кухне или, как Сережкины говорили, в чулане, отгороженном невысокой дощатой перегородкой от остальной избы, Василий зажег лампу. Круглолицый толстогубый Николай с непривычки к свету сильно сощурился.

– Садись, – пригласил его к столу Сережкин и сунул табуретку.

– Вася, едешь? – спросила Татьяна.

– Да. – Сережкин ушел в темную комнату собираться.

– Поесть чего-нибудь собрать?

– Не надо.

– Куда ж ты теперь?

– В Переваловское. Опять сплавщики поднялись, – ответил Сережкин и закряхтел, с трудом натягивая волглые сапоги.

– Из ружьев так и палят, так и палят, – донеслось из чулана.

На пол, на постель, на стол падал от двери длинный прямоугольник света. Татьяна лежала, все так же опираясь на локоть. Ладонью другой руки она прикрывала лицо от света. Одеяло сползло на грудь, обнажая острые худые плечи и выпуклую ключицу.

– Ты бы погодил до свету, Вася, – упрашивала она тихим глухим голосом. – А то ведь, не ровен час, того и гляди… – она не сказала, что убьют, но он понял.

– Чудная ты, Татьяна, – нехотя ответил он. – А если бы, к примеру, в бою меня командир послал ночью в разведку, я бы ему что сказал? А? Молчишь? То-то и оно. А здесь я сам командир и солдат. Сам себе приказываю и выполняю, понятно? Если я не пойду, кто пойдет? В одну сторону на полсотни километров нет милиционера, а в другую, может, на пятьсот, а может, на тыщу… Аж до самого океана. Я один тут. А порядок все равно должен быть. Власть и в тайге власть, – заканчивал Сережкин всегда этой внушительной фразой, за что получил в округе прозвище «Власть тайги».

И Татьяна смирялась, затихала.

– Подай-ка мой портупей, – попросил он жену. – А то куда мне в грязных сапогах через постель?

– Папань, я подам! – неожиданно раздался из темного угла детский голос, и парнишка лет десяти, опережая мать, бросился к столу, где лежала отцовская портупея.

– Ах ты, кочедык! – ласково обругал отец сына. – Не спишь, мерзавец!

– Может, молочка попьешь, – предложила Татьяна.

– Это можно.

Сережкин уже в чулане, на свету, проверил пистолет – заряжен ли? Затем надел снаряжение. Приземистый, туго затянутый ремнями, он производил внушительное впечатление. У него все подалось вширь: скуластое с широкой переносицей лицо, угловатые тугие плечи и даже ступня была широкой, почти квадратной. Крупные черты его лица выражали степенное миролюбие, и только маленькие светлые глаза задорно поблескивали и хитровато щурились. Ему шел сороковой год, но выглядел он лет на десять моложе. Впрочем, молодила его короткая стрижка жестких рыжеватых волос.

Он выпил литровый горшок молока, предварительно предложив Ускову, который отказался, и, повернувшись к Татьяне, сказал на прощание:

– Ну, я поехал.

– Поезжай, поезжай, – ответила она, и это прозвучало и как прощание, и как доброе напутствие.

Сережкин с Усковым вышли на улицу. Небо затянуло плотными облаками, они куда-то спешили, наваливались друг на друга и клубились темно-бурыми клочьями. Иногда сквозь их рыхлую толчею проваливалась луна, и тогда видны были далеко разбросанные друг от друга деревянные дома Хохловки, за ними похожие на кочки стога сена, а еще дальше матово поблескивал плес Бурлита… Сережкин и Усков быстро шли по луговой тропинке к реке.

– Как думаешь, доберемся к утру до Переваловского? – спрашивал Ускова Сережкин.

– Сейчас два часа, светает в пятом… Думаю, доедем.

– Ну, давай, рассказывай по порядку.

– Пришли они, значится, с вечера, засветло еще, вроде как бы на танцы… – начал торопливо Усков, катя свое полное круглое тело по тропинке за размашисто шагающим Сережкиным. – Ну, и как водится, зашли ко мне в магазин, взяли водки. Человек пять их было. Я еще предупредил их: «Не много ли, ребята, будет три литра-то?» Не твое, говорят, дело. Ты знай продавай да посапывай. Меня, конечно, задела такая непочтительность, но я смолчал. Ладно, думаю, что будет дальше? Ушли они. Да, Варлашкин-то завернулся, скорчил рожу и говорит мне: приготовь, мол, нам местечко, дружок, мы погулять решили. Я думаю: тебе тот дружок, который на цепи сидит. Но смолчал. Ушли. А через час, в сумерках, закрываю это я магазин, слышу, возле клуба кричат. Я туда. Смотрю, дерутся на танцах. Девки с криком врассыпную, как горох. А потом и ребята наши разбежались. А что они сделают? Их меньше. К сплавщикам еще со станов подошли, да двое с ружьями. Ну, они как пальнут, пальнут! Куда тут деваться? У председателя Волгина собаку убили, а сам он в сопки чесанул, а за ним и мужики. Изобьют ведь! И пошли они по селу охальничать, заборы ломают, собак бьют. В избу ко мне вломились. Так я успел во дворе на сушилах спрятаться. В сено зарылся. Часа два пролежал там. А потом задами пробрался к реке, завел моторку и вот к вам приехал.

– А когда уезжал ты, они еще в деревне были? – спросил Сережкин.

– Да все там колобродили. А вот и лодочка моя, прошу!

Они подошли к реке. Усков вытащил кол, за который лодка была привязана на цепь. Вдвоем они столкнули лодку с мели, сели в нее и стали выгребать на быстрину. Течение подхватило лодку и медленно понесло ее вдоль темных лесных берегов. Вскоре заработал мотор, стало веселее. По реке Бурлиту от Хохловки до Переваловского было километров двадцать, и они надеялись добраться на место происшествия к рассвету. Мотор выбивал ровную пистолетную дробь, лодку, покачивая, легко несло по течению. На перекатах волны заливали выхлопную трубу, тогда от кормы веером разлетались брызги, а трескотня мотора становилась глуше. Усков сидел в корме, навалившись боком на изогнутый руль, и без конца говорил о том, как «палят из ружьев» сплавщики. Вдруг мотор несколько раз сильно выстрелил и заглох.

– Свечи замочило, – сказал авторитетно Усков. – Это мы сейчас.

Он засветил фонарик и начал копаться в моторе. Лодка еще несколько минут с тихим плеском летела по инерции и наконец застыла. Река в этом месте была широкая, течения не ощущалось.

После грохота мотора стало неестественно тихо, и лишь через некоторое время Сережкин услышал стрекот кузнечиков, доносившийся с берега, и даже шелест крыльев и попискивание летучих мышей, которые ловили над рекой невидимую мошкару. Медленно шли минуты ожидания. Звенел и кусался гнус. Сережкин хлопал себя широкой ладонью по шее, по лицу, отфыркивался, словно умывался, и говорил сердито:

– Ну скоро ли ты? Что, в самом деле, вывез на съедение, что ли?

– Обождите минуточку… Я скоренько… отсырели, проклятые, – отвечал виновато Усков и что-то брал на зуб, на язык, на что-то плевал и кряхтел.

А минуты, долгие, тягучие, все шли и шли. Сережкин уже стал проявлять заметное недовольство.

– Да ты что, смеешься надо мной? Может, за это время преступление случилось, а у тебя – свечи… Смотри, головой отвечать будешь!

– Ну что же мне теперь делать? – в отчаянии восклицал Усков. – Кажись, все на месте: искра, свечи, магнето… а не ревет, проклятый!..

Уже полнеба зарделось, заиграло зарей, уже верхушки деревьев стали ловить красноватые отблески восхода, когда наконец Усков понял причину отказа мотора: он повернул к Сережкину свое мокрое от пота одутловатое лицо и сказал жалобно и тихо:

– Бензин весь кончился.

– А, чтоб тебя рыбы съели! Тюфяк с мякиной, – обругал его в сердцах Сережкин. – К берегу давай. Пешком дойдем!

2

К Переваловскому подходили часам к одиннадцати пополудни. Вдоль по берегу Бурлита упорно месил глинистые отмели массивными сапогами Сережкин; шел погибисто, наклонив лобастую голову, и тянул на длинной веревке моторную лодку. По его следам устало и тупо переставлял коротенькие ноги Усков. Возле сельского водопоя на Бурлите их встретил конюх Лубников.

Этого человека не обходила стороной ни одна новость. У него был удивительный нюх на всякого рода происшествия; он страсть как любил все пересказывать, причем каждый случай в его устах получал необычную окраску и уходил от него по миру на самых фантастических ходулях. Вот и теперь, придерживая одной рукой вороного жеребца, он второй приветливо махал Сережкину. На нем, словно на колу, трепалась синяя рубаха и выпущенные поверх сапог серые штаны.

– Поймал его, голубчика! Ну, молодец ты, старшина! – восторженно изливался Лубников, подходя к Сережкину и с любопытством поглядывая на Ускова. – А ведь я так и сказал следователю: насчет побега Ускова не беспокойтесь… Его Сережкин из-под земли достанет. У него, говорю, у вас то есть, не сорвется. Поймал, поймал. Ну-к, подержи-ка жеребца-то, я на него полюбуюсь, на красавчика! – Лубников ткнул повод в руки Сережкину.

– Пошел ты к черту со своим жеребцом! – сердито оборвал конюха Сережкин. – Чего мелешь! Кто поймал Ускова? Я? С какой стати?

Лубников в крайнем удивлении отступил на шаг от Сережкина.

– Да ты что, старшина? – всплеснул он руками. – Дак он же магазин собственный обокрал… Его четыре часа ищут везде. А ты, можно сказать, с государственным преступником прогулки гуляешь…

– Какой магазин? – испуганно спросил Усков. – Мой?

– Да, твой, – передразнил его Лубников. – Держи карман шире. Был твой…

– Ты это правду говоришь? – снова спросил Усков, бледнея.

– Да брось ломаться! Старшина, арестуй его, а то убежит. У завмага затряслась челюсть.

– Василь Фокич, ты привяжи лодку-то, а я уж побегу, – взмолился он и, не дожидаясь ответа, катышем покатился по лугу к селу.

– Держи его! – гаркнул было Лубников и, закинув поводья на холку жеребца, хотел броситься вдогонку.

– Легче! – придержал его за локоть Сережкин. – Что у вас тут стряслось?

– Нет, уйдет, ей-богу уйдет!.. – сокрушался готовый сорваться в погоню Лубников, глядя, как бежит Усков.

– Успокойся, никуда он не денется. Рассказывай, что обокрали?

– Сельповский магазин и обокрали. Когда драку устроили сплавщики, наши-то все убежали в сопки. Я-то, конечно, остался на своем посту, в конюшне, значит. Думаю, нагрянут, живым не дамся. А к утру стихло все. Иду домой из тайги, то есть из конюшни, вижу: сквозь щели в ставнях магазина будто огонь светит. Кто такой, думаю, там? Одному-то мне нельзя: ну-ка что не в порядке? Протокол надо составить при свидетелях. Я к председателю. Пошли мы с ним к магазину, а там дверь-то не заперта. Смотрим – все три замка открыты честь по чести – ключами, а закрыть-то, видно, не успел вор. Наверно, я его и спугнул. Мы, конечно, тоже не вошли в магазин, а по телефону в район сообщили. И оттуда оперуполномоченный со следователем в момент прикатили к переправе, а с переправы мы их на машине сюда доставили. Как следователь-то посмотрел, так и сказал: мол, известное дело, кража сделана лицом причастным. И ключи у вора оказались: открыли-то ключами, а замки для видимости чуть помяли. Но это уж опосля. А оперуполномоченный говорит: использование ворами отвлекающих обстоятельств, то есть драки. Это я уж точно запомнил. Ну-ка, позвать сюда Ускова, говорит! Хвать-похвать, а Ускова и след простыл. Но вещей-то много украдено. Следователь говорит, тут не один работал. А я так полагаю: Усков, должно быть, навел воров, а потом глаза отводил.

– Кому? – спросил Сережкин.

– Известное дело, вам, – ответил Лубников.

– Чепуху говоришь, – пробасил старшина, но рассказ Лубникова заставил его задуматься. Загадочно теперь выглядела история Ускова с мотором и с бензином. «Странно, – твердил про себя Сережкин, – и подозрительно. Но не будем торопиться».

Возле магазина сельпо в огороженном неошкуренными жердями травянистом палисадничке толпился народ. В центре палисадника за непокрытым столом сидел мрачный седовласый районный следователь Перебейнос и писал протокол. Возле него стоял, переминаясь с ноги на ногу, Усков. На нем висел тот же брезентовый плащ. Он вытирал тыльной стороной ладони пот с лица, но только размазывал грязь и часто шмыгал носом. Худенький, светловолосый лейтенант милиции Коньков, поблескивая очками, говорил, осаждая толпу:

– Граждане, прошу податься! Назад, назад, еще немного…

Народ, увидев Сережкина, загомонил:

– А вот и Власть тайги!

– Эк, бедняга, уморился. Смотри, какой грязный!

– Говорят, его в болото Усков затянул ночью-то.

– Хитер… А прикинулся божьей коровкой.

– От закона не уйдет.

Сережкин медленно прошел мимо толпы, поздоровался с оперуполномоченным и следователем, посмотрел в упор на Ускова. Усков кашлянул в кулак и, разведя руками, сказал упавшим голосом:

– Вот оно как все обернулось-то.

– Что украдено? – спросил Сережкин следователя.

– Вот список, смотри. Пока предварительный, уточняем еще.

Перебейнос сунул в руки Сережкину лист с длинным перечнем украденных вещей. Старшина отметил несколько кусков крепдешина и драпа, беличью шубу, костюмы…

– В магазине не убрано еще? – спросил он Конькова.

– Нет еще, все так оставлено, – ответил лейтенант. Сережкин вошел в магазин. Там был относительный порядок.

На прилавке стояла керосиновая лампа, чуть поодаль распитая бутылка коньяку, а рядом банка недоеденных рыбных консервов. Видно было, что воры действовали наверняка и не торопились, даже за успех выпили и нагло выставили напоказ пустую бутылку и консервы.

Сережкин осмотрел бутылку и банку: нет ли следов пальцев? Нет, все было тщательно обтерто, «Опытные», – отметил про себя старшина. Затем он осмотрел замки. Было ясно, что они открыты ключами, а потом для виду помяты. Теперь эти ключи лежали на столе перед следователем как вещественное доказательство. Усков вынул их из кармана. Это были единственные ключи, других таких не было, по крайней мере в селе.

Усков отрицал всякую причастность к воровству. На вопрос, откуда же у воров ключи взялись, ответил:

– Не могу знать.

«Кто же мог обокрасть магазин? – ломал голову Сережкин. – Неужели Усков? Неужели он меня так ловко обманул?» – «Да нет, не может быть», – возражал он сам себе. Чутье человека, привыкшего разгадывать повадки преступника, отрицало эту возможность. «Ну кто же? Если Рябой с Варлашкиным, то откуда у них ключи? А может, кто еще в сговоре с Усковым? – снова сомневался он. – Вот и разберись тут…» Но разбираться надо. С особой силой почуял это Сережкин, когда следователь Перебейнос, закончив составлять протокол, сказал Ускову:

– Ну-с, а вас, дорогой-хороший, придется взять с собой… Расскажете нам что и как, и поподробнее.

– Чтоб сговору не было с сообщниками, – шепнул Сережкину Коньков.

Усков робко посмотрел в смоляные выпуклые глаза Перебейноса и, ссутулившись, покорно сказал:

– Ну что ж, раз надо – я пойду. Ты уж, Василь Фокич, извини, но я тебя попрошу, окромя некого… Не дай пропасть задаром!.. – растерянно и жалобно глядя на Сережкина, попросил Усков.

– Да ты что, чудак? Ты не того… тебя держать не станут. Допрос только снимут. Сам понимаешь, без этого нельзя, – утешал старшина Ускова.

– Да, да, как же, понимаю, – тупо глядя в землю, отвечал Усков.

Пока поджидали колхозный грузовик, чтобы доехать до переправы, оперуполномоченный Коньков говорил Сережкину с плохо скрываемой иронией о том, как они с Перебейносом определили возможного вора. Рассказывая, Коньков поминутно поднимался на носки и покачивался, словно от дуновения ветра: тоненький, аккуратно затянутый в темно-синий китель, с мягкими белокурыми волосами, выбившимися из-под фуражки, он рядом с массивным и прочно стоящим на земле Сережкиным казался хрупкой фарфоровой статуэткой.

– Неспокойно у тебя, Василь Фокич, неспокойно, – говорил, покачиваясь на носках, Коньков. – Сплавщики хулиганят на селе, по собакам стреляют. Этим шумом пользуются ловкачи и лезут в магазин, а ты, мой друг, в это время по тайге разгуливаешь с вероятным сообщником вора!

– Кто украл – это еще вопрос, – угрюмо сказал Сережкин.

– «Вопрос, которого не разрешите вы!» – продекламировал Коньков, любивший щеголять цитатами.

– А у сплавщиков были?

– Да, милый Вася. Ну и что же?

– Как что же? Они же скандал здесь учинили!

– А последствия? Одна убитая собака? За это, мой дорогой законник, не привлечешь. Так-то!

– Ну, присматривались хоть к ним? – настойчиво басил Сережкин.

– Мы ко всем должны присматриваться, – наставительно заметил Коньков. – Если и есть кто из них заодно с этим, – он кивнул в сторону Ускова, – то вряд ли расколется. Нет, смотреть надо за Усковым. Здесь верное дело. Вернется из района – ты с него глаз не спускай.

Наконец, разбрасывая подсыхающую дорожную грязь, подъехал грузовик. Следователь сел в кабину, Коньков с Усковым в кузов.

– Ну, действуй тут, – сказал Коньков на прощание Сережкину. – Адью!

Сережкин долго провожал глазами грузовик, пока он не скрылся за мелкой придорожной порослью. «Приехали, нашумели, взяли, что поближе лежит, и прощай, – думал старшина. – А ты возись тут».

Толпа после проводов Ускова быстро угомонилась, стала угрюмее, серьезнее – расходились молча.

– Что ж ты стоишь, Власть тайги? – сказал Сережкин сам себе. – Надо действовать, брат.

3

Сережкин давно знал Ускова. Лет пять назад он, возвращаясь из районного отделения милиции, был захвачен в Переваловском вечерней грозой. Тащиться двадцать километров по таежной дороге в темень да в грозу – не большое удовольствие. Он зашел в магазин переждать дождь. Разговорились с Усковым, тот и предложил заночевать у себя. Сережкин согласился. С тех пор они познакомились. Усков был холост, недавно возвратился из армии, где прослужил года три на сверхсрочной. Здесь поселился он на квартире, в незнакомом селе.

– А чего мне одному-то не жить, – говорил он, оглаживая себя по начинающему полнеть животу. – Девок много, а баб и того больше.

– Я это холостяцкое баловство не одобряю, – степенно возражал ему Сережкин. – Через это дело, может, и в историю какую попадешь.

– Да брось ты, чудак человек! – весело возражал Усков. – Она, баба-то, в воде не тонет и в огне не горит, а я как-нибудь за подол ухвачусь, и меня, глядишь, вытянет…

Вспомнив эту фразу, Сережкин грустно улыбнулся:

– Вот теперь и ухватись за подол-то… Он те вытянет из реки в болото.

Старшина знал, что последнее время Усков путался с Нюркой, поварихой сплавщиков. «А может, у нее рыльце в пуху? – думал Сережкин. – Уж больно баба-то разбитная. Чего она ластилась к этому увальню?» Он решил зайти на квартиру к Ускову.

Домик бабки Семенихи стоял на отшибе, возле ручья, под развесистым серебристым бархатом. Впрочем, здесь про каждый дом можно сказать, что он стоит на отшибе, потому что улиц в привычном понятии в Переваловском не было. Бабка Семениха, или, как ее звали в селе за гнусавый говор, Гундосая, встретила Сережкина у калитки палисадника.

– Заходи, родимый, заходи, – гнусаво приглашала она Сережкина. – Чай, забрали его, кормильца. А уж смирен-то он, смирен, батюшка! Ну чистое дите. Теленка не обидит… А поди ты, вот как вышло, – приговаривала она, идя в избу за Сережкиным.

В избе, усадив гостя на скамью, она тараторила без устали:

– Поверишь ли, как прибежал он, грешный, когда сплавщики-то буянили, так с перепугу-то на сушила в сено зарылся! Там и пролежал до полуночи. А потом сказал, мол, к милиционеру поеду… Вот те крест, никуда и не ходил он.

– Верю, верю, – остановил ее Сережкин. – Ты лучше вот что скажи мне: давно Нюрка не была у него?

– Да уж давненько, ден десять, почитай, как не было. И чтой-то она на него осерчала? Все с ним покончила, как отрезала. Он-то места не находил себе: за что, говорит, она на меня осердилась. Раза два к ней на стан норовил сходить, да будто и там не подпустила.

– Интересно, мать! – воскликнул Сережкин.

– Не говори! – взмахнула Семениха своими сухими желтыми руками. – Уж так интересно, что впору хоть самой сходить разузнать. А ты сходи, сходи, родимый.

– Ладно уж, схожу.

– Так-то, так-то. А его-то, сердешного, помоги ослобонить. Уж смирен – теленка не тронет.

– Ладно, ладно, ты уж сиди, – осадил он жестом Семениху, готовую проводить гостя. – Я сам тут похожу да на твои сушила загляну.

Тщательный осмотр двора ничего не дал Сережкину, и он возвращался от Семенихи в раздумье. Рассказ бабки о разрыве Ускова с Нюркой был загадочен.

«Почему она порвала с ним так неожиданно? – спрашивал Сережкин. – Кабы любовь была, уж тут ясно было бы. А что, если она от него добивалась чего-то. Допустим, ей нужны были ключи. А?»

Для Сережкина ясно одно, что кража магазина не дело рук Ускова. Конечно, он мог быть сообщником, но…

«Но ведь надо доказать, кто украл. Надо найти воров. А если не найду я, Сережкин, кто же их найдет? Кто же тогда поверит Ускову, что он честен? – думал Сережкин. – И, ясное дело, воры будут посмеиваться надо мной. Да и не успокоятся. Еще чего-нибудь украдут».

«А может, Нюрка с Усковым маскировку разыгрывали на людях? Мол, мы не знаем друг друга, а сами договаривались потихоньку насчет кражи… Как бы там ни было, а следы надо искать на стане сплавщиков».

Сережкин давно знал бригаду сплавщиков, кочевавшую в этих местах по Бурлиту. Ребята в ней были хоть и чудаковатые, – половина из них бороды поотпустила, – но смирные, баловства раньше за ними никакого не замечалось. Однако в прошлом году пришел к ним на работу Чувалов Иван. Сильный, сухопарый, широкий в кости, он быстро выдвинулся среди них и стал бригадиром. У него густо усеянное рябинами лицо, за что ему дали кличку Рябой, и он получил известность в округе больше по кличке, чем по имени.

Сережкина предупредили, что за Рябым водились раньше грешки по части воровства. Старшина присматривался к нему, но Рябой вел себя безупречно.

Однако бригаду сплавщиков словно подменили в последний сезон. Появились драки, набеги на село и даже одна крупная кража: двое сплавщиков обокрали рабочую кассу в леспромхозе. Сережкин нашел преступников, но у самих воров в стане выкрали четыре тысячи рублей – и никаких следов. Сережкин тогда сразу обыскал вещи Рябого, стал допрашивать его и… провалился.

Вот и теперь, чтобы не конфузиться, прежде чем пойти на стан, на сближение с Рябым, нужно самому точно убедиться, что воры скрылись в стане сплавщиков. Нужно было найти хоть маленькую, но явную улику, чтобы действовать наверняка. И Сережкин искал ее полдня. Он исходил тропинку, ведущую из села в стан, долго кружил поодаль от стана и обследовал каждый кустик. И уже под вечер, когда упорство его почти иссякло, он вдруг нашел под кустом жимолости, недалеко от тропинки, свежую, только что сорванную этикетку с черного куска крепдешина.

– Вот она, тикетка от крендэшеля, – ласково говорил Сережкин, с усмешкой разглаживая радужный бумажный лоскут на своей широкой ладони. – Ну, теперь мы посмотрим, кто кого одолеет!

Сережкин бережно положил этикетку в планшет и пошел на стан сплавщиков.

4

Километрах в двух от Переваловского на излучине Бурлита расположилась палаточным лагерем бригада сплавщиков. Здесь в жаркие дни сплава они ворочали баграми бревенчатые заторы, разводили по протокам легкие стайки бревен, а в большую воду вязали плоты. У них не было постоянного пристанища: в теплые времена бригада кочевала по берегам Бурлита, а с наступлением холодов размещалась обычно в поселках лесорубов.

Оторванная на многие месяцы от запани, бригада была предоставлена самой себе. Рябой по прибытии в нее сколотил вокруг себя звено из крепких парней. «Кто хочет заработать, становись в сторону, – говорил он, подбирая напарников. – Только не хныкать – кости трещать будут…» И они двинулись по реке, работая по шестнадцать часов в сутки, нередко и ночевали на бревнах, там, где темень застанет. Звено прогремело на всю запань, и Рябого избрали бригадиром. Он встретил это выдвижение просто, с такой внутренней уверенностью, с какой встречают наступление дня после ночи: мол, так и должно быть.

Рябой относился к тем властным и крутым натурам, которые не могут жить, чтобы не подчинять других, не распоряжаться ими. Всех людей он делил на два разряда: на тех, которых надо заставлять подчиняться грубо, вплоть до применения кулаков, и на тех, которых надо убеждать подчиняться.

Первым столкнулся с Рябым Варлашкин, когда они еще работали в одном звене. Напившись однажды, Варлашкин лег на плоту животом кверху и объявил, что больше не работает и Рябой ему не указ. Время было горячее, даже уход одного человека грозил провалить работу всего звена. «Ничего, – успокоил Рябой сплавщиков, – я его вылечу». Он прыгнул на плот к Варлашкину и, оттолкнувшись от затора, уплыл с ним по реке за кривун. Возвратились они на другой день пешком молчаливые и хмурые. Татуировка на голом торсе Варлашкина была подкрашена лиловыми кровоподтеками. Никто не знал, что произошло между ними, только с этого дня Варлашкин стал правой рукой Рябого и преданным ему по-собачьи.

Рябой действовал по своему неписаному закону: он думал, что самое важное – подчинить до раболепия хотя бы одного человека на глазах у всех, остальные станут либо заискивать перед тобой, либо почитать тебя, либо, в худшем случае, держаться в стороне. Таким сторонним в звене оставался один Ипатов, белобрысый детина, могучий, как сохатый. Но, сделавшись бригадиром, Рябой назначил Ипатова и Варлашкина звеньевыми. Ипатов поддался, стал послушным, но Рябой не доверял ему, хотя относился почтительно. Вообще Рябой не ругался, не кричал ни на кого в бригаде; эту «черную» работу, как выражался он, выполняли звеньевые. Но боялись его как огня: он мог непослушного рабочего лишить прогрессивки – в бригаде Рябого всегда поддержит большинство; по его указанию компания Варлашкина могла избить провинившегося, тихо, без свидетелей и синяков. Как бы там ни было, но трудовая дисциплина соблюдалась и бригада была не на последнем счету.

Сережкин хоть и не знал всех тонкостей жизни сплавщиков, но чувствовал волю Рябого в бригаде и понимал, что дело предстоит ему нелегкое.

Стоял тихий августовский вечер. Солнце, отяжелевшее за день, лениво опускалось на дальние в голубичном, бледно-синем налете сопки. Его темные клюквенные отсветы разбросаны были повсюду: на засыпающей переливчатой воде, на бронзовых кедровых бревнах, лежащих в завалах, на серых палатках, задравших высоко свои полы. Сплавщики, кончив работу, готовились к ужину.

Одни купались, другие лежали возле костра, где в котлах на треногах варилась уха и каша. Дым струился жидким сизым столбом, а над костром летала, толклась мошкара, смешиваясь с гаснущими пепельными искрами.

Первым Сережкина заметил малорослый мужичок в линялой гимнастерке и в кирзовых сапогах. Он с готовностью пошел навстречу старшине, улыбаясь всем своим морщинистым лицом, словно старому приятелю.

– Фомкин! – крикнул кто-то от костра. – Бригадир зовет!

С лица Фомкина мгновенно исчезла улыбка, будто ветром сдуло; он сухо и деловито кашлянул в кулак и свернул к костру.

Сережкин подошел к группе купающихся.

– Ну, как дела, ребята? – спросил он, присаживаясь.

Сидевший рядом широкогрудый светловолосый парень с маленькой кудрявой бородкой обернулся, молча посмотрел на Сережкина, затем, посвистывая, встал и пошел на другое место метров за десять. Это был Ипатов. За ним поднялись и остальные. Старшина остался один.

– Приемчик! – усмехнулся он и пошел к костру.

Увидев его, от костра повставали несколько человек и пошли к реке. Возле котлов остались только Нюрка и Рябой.

– А, Власть тайги! Здорово живешь! – воскликнул Рябой, кривя в приветливой усмешке тонкие губы.

Он лениво растянулся на траве. На нем была кремовая с манжетными резинками модная курточка и зеленые непромокаемые брюки. Рядом, помешивая в котле деревянной ложкой, сидела Нюрка, широкобровая щекастая молодуха в пестрой шелковой кофточке, туго стянувшей высокую грудь.

Сережкин сел возле костра, неторопливо раскрыл портсигар, достал папироску.

– Нюрка, огня старшине! – приказал Рябой.

Нюрка выхватила горящую головешку и услужливо подала Сережкину.

– Привет передает тебе Усков, – сказал старшина Нюрке, принимая головешку.

– Я с преступниками не вожусь, – бойко ответила кухарка.

– И давно ли?

– Да уж месяца два, почитай…

«Врешь ты, чертовка!» – хотелось сказать Сережкину.

– А мне бабка Семениха сказывала, что ты еще десять ден назад миловалась с ним, – заметил он.

Нюрка насторожилась. «А еще что ты знаешь?» – написано было на ее бровастом лице. Но Сережкин умолк.

– Семениха сослепу козу с коровой перепутает! – Нюрка засмеялась тоненьким, притворным смешком, запрокинув лицо.

«В пуху рыльце-то у тебя, в пуху, – думал Сережкин, прикуривая. – Ишь какого лебедя шеей-то выгнула!»

– А где десятник? – спросил он у Рябого.

– На запани. Здесь я за него, а что?

– Да вот потолковать надо. Кое-кто из вашей бригады замешан кое в чем.

– Уж не в воровстве ли? – хохотнула Нюрка.

– В воровстве?! – с ленивой усмешкой протянул Рябой.

– Нет, зачем же в воровстве? – равнодушно заметил Сережкин. – Здесь ни следователь, ни оперуполномоченный никаких подозрений к вам не имели. А вот хулиганством занимались ваши ребята. Пришел узнать, как вы с ними поступите.

– Да не говори, старшина, – озабоченно заметил Рябой. – Просто от рук некоторые отбились. Оторванность, понимаешь. Начальства никакого. Даже десятник не каждый день бывает. Ну и, сам понимаешь, трудно одному с ними управляться. Но мы их на собрании пропесочим.

– А кто был в Переваловском? – спросил Сережкин.

– Сейчас выясним, – ответил Рябой и крикнул:

– Варлашкин!

От группы купающихся отделился черноголовый парень в трусах. Рослый, отлично сложенный, он шел вразвалку. Когда-то перебитая и неровно сросшаяся переносица придавала его лицу свирепый вид. Весь торс, руки, ноги его были расписаны татуировкой. На спине выколота целая картина: собака воет на крест, а под этой картиной надпись: «И необмытого меня падлай собачий похоронят». Так и было написано: «падлай собачий».

Грамотность Варлашкина плакала на его собственной спине. Даже на ступнях вытатуирована надпись: «Они устали».

Сережкин не без любопытства рассматривал эти диковинные надписи и картины.

– Что, интересно, старшина? – спросил Варлашкин, перехватывая взгляд Сережкина.

– Ты лучше расскажи, кто вчера с тобой был в Переваловском? – строго оборвал Рябой Варлашкина.

– А что он, не знает, что ли? – ответил Варлашкин. – Ему все известно, он же власть тайги!

– А ты, может, перестанешь дурака валять? – спросил, недобро улыбнувшись, Рябой и показал рядом с собой на траву. – Садись.

Варлашкин сел.

– Ну?

– Ну, ну! Иван Косолапов, Костюков… Звено наше, все пятеро, да Ипатов с нами, – неохотно, поглядывая с опаской на Рябого, ответил Варлашкин.

– Запишите, товарищ старшина, и передайте в селе, что мы их строго накажем по общественной линии и прогрессивки лишим.

– А что мы, виноваты? – огрызнулся Варлашкин. – Они сами начали драку. Прогнать нас хотели.

– Ну, ваши объяснения пока не нужны, – прервал его Рябой и повернулся к старшине:

– Еще что у вас есть к нам? «Ах, хитрая бестия!» – думал Сережкин, глядя на Рябого, но вслух сказал:

– Я слышал, что ваша моторка сегодня пойдет на станцию?

– Да, пойдет, – ответил Рябой, немного помедлив. – А что?

– Да я хотел служебные письма с вами переслать. Мне самому-то нельзя отлучаться. Возись теперь с этой кражей.

– А что ж! Можно, конечно, – с веселым облегчением поспешно подхватил Рябой. – Я сам поеду. Можешь не беспокоиться, доставлю.

– Ну и хорошо! Я ночью занесу вам письма.

Сережкин, не прощаясь, встал и пошел от костра. За своей спиной он услышал подавленный смешок Нюрки.

– Заткнись! – цыкнул на нее Рябой.

«Смейся! – думал ехидно Сережкин. – Опосля плакать будешь. Крендешин у вас, но тикеточка у меня».

5

В хомутной пахло дегтем, конским потом и плесенью. Фонарь «летучая мышь» скупо освещал дощатые стенки, завешанные сбруей, земляной пол и сидевшего в углу на охапке сена за починкой недоуздка Лубникова. Сережкин тщательно прикрыл за собой дверь и сказал, присаживаясь к Лубникову:

– Запомни хорошенько: в час ночи ты выведешь двух заседланных лошадей, одну для меня, другую для себя… Выведешь их, значит, на Красный бугор к развилке, и ни гугу об этом.

Лубников слушал, раскрыв рот от удивления. Напряжение, любопытство и страх, написанные на его лице, придавали ему вид заговорщика.

– Понял? – строго спросил его Сережкин.

– А как жеть! – весело воскликнул тот, сдвигая на затылок фуражку.

Следует заметить, что фуражка эта была предметом особой гордости Лубникова. Настоящая фуражка, какую носят пограничники, но Лубников за пять лет так замызгал ее, что она из зеленой превратилась в грязно-серую.

– Как не понять! Стало быть, мы с вами оперативную выполнять будем?

– Потише ори, оперативный! – строго одернул его Сережкин. – Смотри, не проспи!

– Ну, Василь Фокич! Да в таком деле лучше как на меня не на кого положиться во всей округе. Я уж буду точно… Ходики свои настрою.

– Лошадей возьми получше, скакать долго придется.

– Да я вам самого Рубанка заседлаю. Вот оно, значит, как! Пригодился еще Лубников на оперативные дела! А ты знаешь, как я в тысяча девятьсот сорок пятом году шпиона поймал? Так вот, иду я, значит, по тайге. А Играй, пес мой, жмется и жмется ко мне. Уши навострил, да так отрывисто, не голосом, а чревом брешет: «ав! ав!» А хвост промеж ног держит. Что такое, думаю? Не тигра ли?

– Будя врать-то, – перебил его Сережкин. – Слыхал я твою сказку не один раз. Смотри, не усни! – бросил он на прощание.

– Ну что ты, право! Не первый раз на оперативной. Как-нибудь – люди привычные, – важно заверил Лубников Сережкина, провожая из конюшни.

Близилась полночь. Крупная белая луна пряталась в седловину черных сопок, и мрачные длинные тени все плотнее окутывали землю. Сережкин неторопливо шел по знакомой тропинке в стан сплавщиков. Замысел его был прост: показаться Рябому за несколько минут до отхода моторки и уйти. Вор, будучи уверенным, что ему теперь никто не угрожает, обязательно прихватит с собой краденые вещи и отвезет на станцию. Вот тут-то и надо перехватить моторку. А перехватить ее можно только у переправы, километров за двадцать пять от Переваловского, где лодка причаливает к берегу. По тайге верхом до переправы можно проскакать часа за полтора-два, а моторной лодке петлять по извилистому Бурлиту вдвое больше и по времени и по расстоянию.

Обычно моторка отходила от сплавщиков после полуночи, чтобы к началу работы попасть на станцию. На лодке они подвозили продукты, всякое оборудование и тросы, перевозили людей.

Сережкин, подходя к стану, увидел возле реки темные фигуры, освещенные фонарем. Кто-то размахивал фонарем, отчего огромные тени людей тревожно метались по земле, окружающим кустам и палаткам.

– Да свети лучше, дьявол! – услышал он голос Рябого, доносившийся из лодки.

Сережкин подошел к ним.

– А, старшина! – воскликнул Рябой. – Ну, как, принес письма? – На нем была брезентовая куртка, высокие яловые сапоги, а на голове, спадая на плечи, словно бабий платок, трепался удэгейский накомарник. – Вот вожусь с мотором, да едят комары, черти!

Сережкин открыл планшетку и подал Рябому два конверта.

– Ну, будь спокоен, сегодня получат твои письма! А может, с нами прокатишься?

– Да нет, куда мне от своих дел, – ответил старшина.

– А-а, жаль. Ну ладно, будь здоров. А насчет наказания хулиганов не беспокойся. Завтра вернусь, и мы займемся этим отсталым элементом.

Не успел Сережкин далеко отойти от стана, как зачихала, затарахтела моторка.

– Торопится, – сказал Сережкин и пустился бежать.

«Только бы Лубников не подвел, – думал он на бегу. – До лошадей бы добраться. А уж там не уйдешь от меня, голубчик».

Бежать к Переваловскому было все время в гору. Сережкин грузно перепрыгивал через ручьи и шумно отдувался.

– Уф, черт, жарко! – восклицал он, отирая ладонью пот.

Расстегнул мундир, снял фуражку, но легче от этого не было.

Чтобы сократить путь, он свернул с тропинки и по лугам бежал, огибая село, к Красному бугру, где должен ждать его Лубников.

Но никого на Красном бугре не оказалось. Сережкин, тяжело переводя дыхание, растерянно озирался по сторонам. Никого! В настороженной ночной тишине несмело пробовал свой голос одинокий перепел. «В путь пора!.. В путь пора!» – чудилось Сережкину. Злость, обида, отчаяние, словно пальцами, перехватили ему горло. Хотелось крикнуть, дать волю гневу, силе, но он только тихо выругался.

– Ах же ж ты, с-сукин сын! Прохвост проклятый! – и тяжело, размашисто побежал к конюшням.

Лубникова он застал в хомутной спящим; все так же тускло освещал его фонарь «летучая мышь» и мерно тикали над ним ходики. Взяв за шиворот обеими руками, Сережкин с силой тряхнул его.

– Что, что такое? Что такое? – забормотал спросонья Лубников и, увидев перед собой гневное лицо Сережкина, растерянно захлопал глазами.

– Ты что ж? Пособничать нарушителям решил! – кричал на него Сережкин. – Да я тебя под арест сейчас и в сельсовете запру. Понятно? До разбора дела, денька на два.

Лубников сидел перед Сережкиным неподвижно и ошалело смотрел на него.

– Да чего ж ты сидишь? Руки-ноги отнялись, что ли? Седлай коней скорее, тебе говорят!

Наконец Лубников сорвался с места и суетливо начал снимать седла и недоуздки.

– Я сейчас, сейчас… В момент…

Он сунул седла в руки Сережкину и выбежал из хомутной. Через несколько секунд в темной конюшне раздался его хриплый спросонья голос:

– Но, милок, но! Да ну же, дьявол! Чего уперся? – раздался удар кнута, и жеребец зафыркал, застучал о настил. Наконец Лубников вывел Рубанка на свет, падавший сквозь растворенную дверь хомутной: и начал седлать, одновременно разговаривая с Рубанком и Сережкиным.

– То-ой, черт! Чего мордой-то мотаешь? А то тресну вот по зубам. А насчет пособничества ворам, Василь Фокич, это ты напрасно. Тьфу, окаянная сила! Чего брыкаешься?.. Я, можно сказать, весь в ярости против них. А ты – пособник!

– Скорее, скорее ты седлай! – торопил его Сережкин. – Проспал, да еще копается.

– Проспал, – ворчал Лубников. – Вовсе и не проспал, а так, прилег только. Какой уж сон, когда ехать надо.

– Готово, что ли?

– Готово. А мне-то кого заседлать – Зорьку ай Буланца? – спрашивал, почесываясь, Лубников.

– Да хоть самого черта седлай! – крикнул, выйдя из терпения, Сережкин.

– Если через пять минут не будешь готов, один поскачу и брошу в тайге твоего Рубанка.

Лубников побежал к соседнему стойлу и в темноте ворчал:

– «Брошу Рубанка». Смотри-ка, пробросаешься… Где это видано, чтобы такое добро бросали.

Но оседлал он на этот раз быстро. Сережкин вывел Рубанка из конюшни, осветил карманным фонарем часы.

– Почти час потеряли. Ну, если не догоним!.. – Он не договорил и прыгнул в седло. Сытый жеребец отпрянул в сторону и пошел маховитой рысью.

Сережкин пустил лошадь галопом и долго, напрягаясь, прислушивался. Но, кроме глухого щелкающего стука копыт, ничего не слышал. Перед глазами бежала травянистая дорога, словно три параллельные тропы, где-то впереди совсем близко она пропадала и никак не могла пропасть. Изредка с боков набегали придорожные кусты так близко, что с непривычки Сережкину казалось, вот-вот смахнут они его своими черными мохнатыми шапками. Но кусты надвигались, вырастали до больших размеров и пропадали, и снова перед глазами были три тропы, коротко обрывающиеся впереди, и снова чмокающее щелканье копыт по грунту.

Так размеренным гулким галопом проскакал Сережкин, а за ним Лубников почти полпути до самой Каменушки, мелкой протоки Бурлита. И когда жеребец разбрызгивал на переезде речную воду, старшина уловил отчетливый стук мотора.

– Догнали! – крикнул он во все горло.

– Чегой-то? – переспросил, подскакивая, Лубников.

– Догнали, говорю! – Сережкин придержал жеребца и спросил Лубникова:

– Слышишь?

– Мотор, – сказал Лубников.

– Ну, теперь-то не уйдут, голубчики.

Сережкин знал, что от Каменушки Бурлит делает самую большую петлю, а дорога напрямую идет до переправы.

Дальше поехали медленнее. Несколько минут они слышали, как стучал мотор все тише и тише и, наконец, замер. Лодка ушла по кривуну.

Когда они подъехали к переправе, было уже совсем светло, хотя солнце не выкатилось еще из-за покрытых белой дымкой сопок. Вся переправа состояла из одного бата – длинной долбленой лодки. Батчик – сухонький пожилой нанаец Арсе, равнодушный и молчаливый. На противоположном берегу возле избы перевозчика сидели три человека. Двое поджидали оказию, третий был Арсе.

На переправу обычно заходят все лодки, идущие по Бурлиту, чтобы забрать или высадить пассажиров, заправиться горючим и просто порасспросить о таежных новостях.

Сережкин слез с лошади, передал повод Лубникову:

– Останься пока здесь, только в кусты уведи лошадей и сам спрячься.

Затем с высокого лесистого бугра стал махать фуражкой. Его заметили.

Арсе неторопливо столкнул в воду бат и, работая двухлопастным веслом, переехал реку.

– Не проходила лодка сплавщиков? – спросил его Сережкин.

– Нет, – ответил Арсе, посасывая трубочку.

– Хорошо. Перевези-ка меня, друг Арсе. – Сережкин прыгнул в бат, лодка осела под его грузным телом.

Нанаец молча оттолкнулся и направил бат поперек реки. Вода курилась молочным туманом, чуть розоватым на стрежне, подкрашенным зарей.

– А что эти двое, – кивнул Сережкин в сторону сидевших возле избы, – на станцию ехать собрались?

Перевозчик утвердительно кивнул головой.

– Ягоду синюю торговать, – сказал он, помедлив.

– Хорошо, – заметил Сережкин. – А ты, друг Арсе, как сарыч, неразговорчив. Скажи, у тебя бывали когда-нибудь радости, чтоб смеяться захотелось?

– Берег подходит, – ответил Арсе и указал трубочкой на нос бата.

– Ах ты, какой деревянный, ей-богу! – воскликнул Сережкин и с ходу выпрыгнул на берег. Он подсел на бревно к двум женщинам с большими корзинами.

– Ну что, бабочки, божий дар везете продавать? Одна, что помоложе, в пестрой косыночке, в синих резиновых тапочках, игриво прыснула в руку и спросила:

– А что – конфисковать хочешь?

– Будет тебе! Нашла с кем шутить! – укоризненно оборвала ее пожилая напарница в повязанном углом платке и в улах.

«Ишь ты какая баба-яга», – подумал про нее Сережкин и встал с бревна.

Он подошел к реке, вода все так же кудрявилась парным дымком, но уже того легкого настроения у него не было. Он вдруг почувствовал, как звенит голова, гудят и ноют отяжелевшие ноги, от жажды пересыхает рот.

– Эх, напиться, что ли? – Он зачерпнул пригоршнями теплую речную воду и внезапно услышал отдаленный стрекот мотора.

– Бабочки, идет моторка. Тащите сюда корзины! – скомандовал им Сережкин и сам побежал навстречу, подхватил корзины и поволок их к самому приплеску.

– Да будет вам, – гудела пожилая женщина и шла покорно за старшиной.

– Вот здесь садитесь и машите, кричите. Они обязательно возьмут вас. – Сережкин подбодряюще улыбнулся и пошел к прибрежным кустам. Там он спрятался в развесистом кусту жимолости и стал наблюдать за рекой.

Вскоре из-за кривуна вышла черная моторка сплавщиков. В ней сидели четверо. Сережкин сразу узнал Рябого, тот развалился, откинувшись на борт.

Положив голову на его колени, свернулась клубком Нюрка. Кроме них, в лодке сидели еще двое мужчин.

Ягодницы с берега замахали руками.

– Завернем? – спросил моторист Рябого.

– А чего ж, – ответил тот. – По десятке с носа – и то хорошо.

Лодка, разворачиваясь, заскользила к берегу. Мотор несколько раз булькнул, как бутыль, в которую наливают воду, и умолк. Затем лодка бесшумно ткнулась в песочную отмель.

– Заходи, пошевеливайся, – скомандовал Рябой ягодницам и осекся, увидев Сережкина, выходящего из кустов.

Если бы перед Рябым появился сейчас уссурийский тигр, он бы не растерялся так, как от появления Сережкина. Он так и застыл с открытым ртом и поднятой рукой, которой хотел принимать корзины.

– Не ждал? – спросил Сережкин, и его широкоскулое лицо расплылось в довольной улыбке.

– А, старшина! – наконец воскликнул Рябой. – Ты что, с неба свалился? Ну проходи, проходи… Тоже до станции?

– Да нет, подальше провожу вас, – ответил Сережкин и перешел на строгий начальнический тон. – Прошу всех разобрать свои вещи и вынести из лодки. Проверка.

В лодке лежало всего два объемистых рюкзака. Моторист и рабочий быстро выпрыгнули из лодки. Рябой и Нюрка замешкались на минуту, Нюрка взяла сначала один рюкзак, но Рябой выразительно посмотрел на нее, она потащила за лямку и другой.

– Товарищ старшина, эти вещи я везу начальнику районной милиции, – сказала Нюрка. – Поэтому вы их здесь не смотрите.

– А вот я есть здесь и начальник милиции, и участковый, вся власть тут… Давай, давай, – ответил Сережкин, подхватывая рюкзаки. – Смелее! Вот так.

Он рывком расстегнул первый рюкзак и воскликнул:

– Гляди-ка, хорошие отрезы вы начальнику милиции везете! Все из переваловского магазина. Вот он обрадуется. Это ты везешь такой подарок? – спросил он Рябого.

– Это ее вещи, – кивнул он на Нюрку. – Я к ним не имею никакого отношения.

Нюрка, заложив руки в карманы фуфайки, презрительно смерила Рябого взглядом:

– Проходимец ты, Рябой! Из воды сухим хочешь выйти? Думаешь, я такой же холуй тебе, как Варлашкин? Плевала я тебе в рожу!..

– Убью! – бросился на Нюрку Рябой, но перед ним встал с пистолетом Сережкин.

– Зачем же? Пусть живет, – сказал старшина. – Поехали, – пригласил он всех в лодку.

– Может, поинтересуешься своими письмами? – спросил Рябой.

– Возьми их себе на память, – ответил Сережкин.

Рябой бросил скомканные конверты и пошел первым в лодку.

– Нет, ты погоди, – остановил его Сережкин. – Ты ко мне поближе сядешь.

Сережкин пропустил на нос моториста и рабочего, затем подсадил Нюрку и ближе к себе Рябого. Сам старшина сел за руль, завел мотор, и тронулись.

Рябой молча смотрел в воду. Видно было по бугристым надбровьям, по сильно поджатым тонким губам, что он напряженно о чем-то думает. Наконец он повернулся к Сережкину и сказал:

– Не могу понять… как ты догадался?

Сережкин раскрыл планшетку, вынул этикетку, найденную под кустом жимолости, затем среди кусков крепдешина нашел один с белой меткой и, приложив к нему этикетку, спросил:

– Видишь? Тикеточку ты обронил на тропинке возле стана.

– Ну-ка, ну-ка! – Рябой ринулся к Сережкину, глаза его остро блеснули, словно вспыхнули, и увесистый кулак мелькнул в воздухе.

Старшина рывком уклонился.

– Еще одна попытка, – внушительно сказал Сережкин, – и ты приедешь на станцию дырявым. А я не хочу этого. Ведь тебе надо еще в тайгу съездить, показать, где остальные вещи спрятаны.

– Ничего я вам не покажу, – угрюмо и безнадежно ответил Рябой.

Лубников, привязав лошадей в кустах, побежал по берегу за лодкой.

– Василь Фокич! – крикнул он. – А мне-то какая задача дальнейшая?

– Домой поезжай, – ответил из лодки Сережкин.

Обратно конюх скакал с не меньшей скоростью, ведь он вез такую новость!

А к вечеру уже все Переваловское знало, как он, Лубников, на самом юру на Бурлите настиг контрабандита Рябого и передал его из рук в руки самому Сережкину.

6

Через день в районной милиции Рябой все-таки согласился идти в тайгу и показать спрятанные вещи. Запираться дальше не было смысла. Нюрка все рассказала, и ее выпустили накануне. В кабинете начальника милиции Рябой сказал ей на прощание:

– Ты передай Варлашкину, что я завтра вечером приеду на стан с кем-нибудь. Пусть все приготовит…

– Может, не стоило бы ее туда пускать? – осторожно спросил Сережкин Конькова.

– А что?

– Варлашкин вещи может перепрятать.

Коньков засмеялся:

– Неужто ты знаешь, где они спрятаны? – Затем он снисходительно оправил погон у Сережкина и добавил озабоченно:

– По совести говоря, милый Вася, не верю я Рябому. Прогуляемся мы с ним по тайге и ни с чем вернемся. А Нюрка убедить их сможет, она слово дала.

– Все-таки не надо было Нюрку выпускать, – с сожалением заметил старшина.

– Да что она тебе далась. Никуда она не денется до самого суда.

– Она-то не денется, да мы с тобой тайгой поедем, еще и вечером.

– Уж не боишься ли ты засады, доблестный лыцарь!

– Да ну тебя к черту! – выругался Сережкин.

Из показаний Нюрки, которые затем признал и Рябой, следовало, что Варлашкин по договоренности с ним устроил скандал на селе, а Нюрка недели за две принесла ему слепки с ключей Ускова. Прямого участия в грабеже она не принимала. Магазин обокрал один Рябой.

В коридоре милиции Нюрку поджидал Усков.

– Может, вместе поедем в Переваловское, а? Нюрка? – робко предложил он ей, когда она вышла из кабинета начальника. – Я и насчет подводы договорился.

Нюрка саркастически улыбнулась:

– Больше твои ключи не понадобятся… по крайней мере мне.

– Ну зачем ты об этом? – с мучительной гримасой сказал Усков. – Ну, был грех… Что ж теперь, через это и в душу плевать?

– Эх, грех! Мало бьют вас, дураков… Вот в чем грех-то, – сказала она с какой-то злобной горечью и пошла к выходу.

За ней посеменил Усков. Возле двери она обернулась к нему и процедила сквозь зубы:

– Не ходи за мной… Тошно мне, понимаешь, тыквенная голова.

Она быстро вышла, хлопнув дверью перед самым носом Ускова.

На следующий день Коньков и Сережкин сопровождали Рябого в тайгу на поиски вещей. До переправы они добрались уже в сумерках. На той стороне их поджидал грузовик из Переваловского. Шофер лежал на фуфайке под машиной, оттуда торчали его сапоги.

– Эй, шофер! – крикнул Коньков. – Машину готовь! – Но сапоги не пошевелились. – Спит, каналья, – беззлобно выругался Коньков.

Молчаливый и строгий, как бронзовый бог, Арсе усадил их в бат и оттолкнулся сначала шестом, потом взял весло.

Рябой, ехавший всю дорогу ссутулившись, в бату ожил и зорко посматривал на противоположный берег На середине реки он неожиданно навалился на один борт, ухватился за другой руками, и бат мгновенно перевернулся.

Первым вынырнул Арсе; маленький, с угловатым черепом и жиденькими белыми волосами, он был похож на старого водяного духа. Ухватившись за корму опрокинутого бата, он крутил головой, фыркал и никак не мог понять, что произошло. Коньков не умел плавать, он тоже держался за бат, высунув из воды свое острое лицо, и сокрушенно ахал:

– Ах, черт! Очки-то мои, очки! Как же я буду теперь без них? К берегу, вымахивая черными рукавами рубахи, плыл Рябой.

За ним в пяти метрах Сережкин. Поодаль мирно колыхались на волнах две милицейские фуражки. Течение уносило их от плывущих. Рябой первым достал дно.

Разбрызгивая воду, он бежал к берегу. Вот он уже выпрыгнул на зеленый откос, а там в десяти шагах и тайга… Но в это время грохнул выстрел.

Рябой обернулся и застыл. Сережкин стоял по грудь в воде с наведенным на него пистолетом.

– Правильно, – говорил, приближаясь к нему, старшина. – Зачем рисковать?

– Ну что ж, твоя взяла, – сказал Рябой.

– Моя всегда берет, – ответил Сережкин.

– М-да, – протянул Рябой и усмехнулся.

Выстрел разбудил шофера, он стоял теперь возле машины и тупо смотрел на происходящее. Это был молодой парень в облезлой сиреневой майке.

– Что смотришь? – окликнул его Сережкин. – Видишь, бат уплывает. Помочь людям надо.

– Это можно, помочь-то, – тихо сказал парень и стал неловко, будто стесняясь, раздеваться. Затем нагим забежал по берегу напротив бата и медленно пошел в воду, сводя лопатки.

Наконец бат вытащили. Коньков, весь мокрый, худенький, без очков, стал сразу меньше и теперь сильно смахивал на подростка в форме.

– Ты мне, сукин сын, ответишь за эту баню! – кричал он на Рябого. – Смотри, не вздумай еще чего учинить. Башку сниму!

Он сел с шофером в кабину. Сережкин с Рябым в кузов.

– Машину в тайге не останавливай, кто бы ни встретился, – наказал Сережкин шоферу. – Понял?

Тот согласно кивнул головой, включил зажигание, и поехали…

Из-за помутневших в белесой пелене вечернего тумана сопок выкатилась огромная красная луна. Она замелькала в ветвях придорожных деревьев, словно хотела заглянуть и получше рассмотреть, что же это за машина? Рябой сидел у кабинки и посматривал по сторонам. Сережкин подпрыгивал на корточках возле борта. Под каждым из них натекли и поблескивали черные лужицы.

– Держись крепче, старшина, а то, не ровен час, на ухабе выбросит, – мрачно сострил и усмехнулся Рябой.

Сережкин уловил в позе, в жестах Рябого какую-то настороженность, ожидание чего-то важного, внезапного. Эта настороженность передалась и Сережкину, взвинтила нервы, обострила внимание.

Когда переезжали мелкий серебристый поток Каменушки, Рябой вскочил на ноги и крикнул шоферу:

– Щука, щука на дороге!.. Останови!

Действительно, на каменистой дороге, возле самой воды, лежала огромная щука, будто сама выпрыгнувшая из воды.

Шофер притормозил машину. И Сережкин вдруг увидел, как в прибрежных кустах промелькнули тени, четко на луне холодным стеклышком блеснул ствол ружья.

– Гони! – гаркнул он на шофера и, выхватив пистолет, выстрелил поверх кустов.

Машина, взревев, рванулась прямо на кусты, в которых была засада.

Сережкин осадил Рябого и, припав к борту, отчетливо крикнул:

– Уложу первого, кто двинется!

Машина стремительно шла на засаду, тени в кустах скрылись… Секунда, две, три… но впереди все еще маячит этот проклятый куст. Как медленно движется и время и машина! Кровь в висках стучит так, что заглушает рев мотора, и Сережкину кажется, будто машина стоит на месте, а куст отдаляется и становится маленьким. «Когда-то я уже испытывал все это, – мелькнуло у него в сознании. – Но где?»

– Трусы! – прошипел Рябой. – Будьте вы прокляты!

Машина уже разбрасывала колесами последний галечник прибрежного откоса.

Вот она выскочила на лесную травянистую дорогу и понеслась. Засада осталась позади.

7

Всю ночь Сережкин просидел в стане сплавщиков, охраняя Рябого. Коньков, потеряв очки в Бурлите, сказал: «Я теперь все равно что обезоружен», – и ушел еще с вечера спать в палатку.

На рассвете лениво подошла к костру закутанная в шаль Нюрка. Присела.

– Что, не спится? – спросил ее Сережкин.

– Вот посмотреть пришла на вожачка, – усмехнувшись, сказала она в сторону Рябого. Тот отвернулся.

– Кто ж его избрал вожаком-то?

– Глупость наша да трусость, – ответила она, глядя в костер широко раскрытыми глазами. – А подлость поддержала… Как же! Каждому хотелось поближе быть к вожачку-то, позаметнее. – Она горько усмехнулась, встала и поплелась в палатку.

Варлашкин с компанией появились только утром. Они шли гуськом хмурые, молчаливые. Видно было по лицам, что они перебранились и были сильно не в духе.

– Сложите ружья! – приказал им Сережкин.

Они равнодушно положили ружья, даже не посмотрев ни на Рябого, ни на Сережкина. Старшина указал им место у костра рядом с Рябым, сам сел напротив.

Приятели Варлашкина были крупные, как на подбор, детины. Особенно выделялся светлобородый Ипатов, с лицом упрямым, но добродушным. Когда он запрокидывал от дыма лицо, шея троилась – такие бугристые сильные мышцы были у него.

Сережкин вдруг начал испытывать чувство крутой горячей злости. Он вспомнил свой приход сюда, их равнодушные уклончивые лица. Представил себе, как они с ружьями протопали за ночь двадцать с лишним километров.

Ради чего? Ради мести ему, старшине? Нет, к Сережкину они не питали никакой злобы. Это видно было и по их лицам, и по тому, что они не стали стрелять. Ведь легко могли бы застрелить его из кустов, оставаясь сами невредимыми. Значит, у них не было к нему злобы. Но что же тогда заставило их идти скандалить в село, чтобы помочь Рябому обворовать магазин и теперь вот пытаться освободить его? Что?

– Ну как, неудачной охота на Сережкина оказалась? – спросил старшина Ипатова.

– Какая там охота! – ответил тот. – Просто попугать хотели, да сами испугались.

– А рыбу где такую крупную взяли? Ту, что на дороге положили.

– Вон, Варлашкин достал, – ответил второй парень и усмехнулся. – Приманочка, говорит, клюнет, мол, Сережкин – тут мы его и накроем.

– Что ж вы, Ипатов, друзья с ним, что ли? – указал старшина на Рябого.

– У меня среди трусов нет друзей, – ответил за него Рябой, презрительно сплевывая.

Ипатов молчал, но Сережкин заметил, как заходили его узловатые желваки.

«Эге, брат, ты как бык – грозен, да ленив», – подумал Сережкин и решил расшевелить парня.

– Ну, может, были с ним друзьями?

– Нет, – угрюмо ответил Ипатов.

– Может, он тебе платил за помощь? – допытывался Сережкин.

– Он те заплатит! – криво усмехнулся Ипатов. – Да и не нужна мне его плата.

– Так что же ты, из интересу пошел скандалить на село?

– Пошел… просто так… – Ипатов помолчал и добавил: – Как все, так и я.

– Эх!.. – воскликнул Сережкин и выругался, скорее от удивления, чем по злобе. – И ты тоже пошел на село, как все? – спросил он Варлашкина.

– А то что ж, – ответил тот. – Приказано было… Ну мы и палили по верхам.

– Да кто же приказал-то?

– Рябой.

– Зачем же слушался?

– А как же не слушаться? У него сила…

– А у вас? Вот у него, у него, – показывал Сережкин на сидящих. – Разве у вас нет силы? Неужто послабее Рябого будете?

Рябой грыз ветку и смотрел на них, прищурившись. Ипатов по-бычьи исподлобья смерил его ответным взглядом и сказал, больше обращаясь к Рябому, чем к Сережкину:

– Наша-то сила не мерена…

Помолчали.

– Он вас гнул, а вы терпели, – снова заговорил Сережкин. – Так неужто ж вам нравилось его самоуправство?

– Не нравилось, – ответил Ипатов. – А если терпели, значит, свернуть ему шею время не подошло… не накипело.

– Под защитой старшины-то все вы смелые, – сказал Рябой, поджимая тонкие губы.

Ипатов снова исподлобья посмотрел на Рябого, но только глубоко вздохнул.

– Так что ж, он сам расправлялся с теми, кто не подчиняется? – спросил Сережкин.

– Нет, больше все вот этот, Варлашкин, – раздался голос сзади Сережкина.

Он обернулся. За ним стояли еще человек семь сплавщиков, незаметно подошедших к костру.

– Этот холуй продался Рябому, – пояснили из толпы.

– Нет, постой, постой, я скажу, – расталкивая людей, вырвался вперед узкоплечий мужичок в расстегнутой фуфайке. Сережкин признал в нем Фомкина.

– Он же, паразит, по отдельности нам бока мял. Дай-кась я ему в ломаную переносицу хрясну! Хоть разок! – рванулся он к Варлашкину.

– А что, и стоит пощупать их с Рябым-то, – поддержал его кто-то.

Толпа загудела и стала обступать Рябого и Варлашкина.

Варлашкин беспокойно заерзал, бросая из-под лохматых нависших бровей опасливые взгляды. Рябой не шелохнулся, все так же покусывал веточку, словно никого и не было.

– Вот паразит! Он еще и не замечает нас! Бей его, ребята!

– Стой! – крикнул Сережкин и поднял руку. – Осади назад! Храбрецы!

– Как же так получается? – обратился к ним старшина. – Вас много, и ничего сделать с Рябым не могли, а я один – и вот обезвредил его…

– Так на то вы и власть!

– Вам положено.

– Мы что? Мы – посторонние, – раздались возгласы из толпы.

– Значит, не накипело, – снова угрюмо пробасил Ипатов.

– Эх вы, люди-головы! – воскликнул Сережкин и почесал затылок.

8

Поздно ночью сильно постучали в окно избы милиционера Сережкина.

Татьяна вскочила с постели в одной рубашке, подошла к окну и, приложив ладони козырьком к щекам, стала всматриваться через стекло.

– Никак, Вася! – радостно воскликнула она и пошла открывать дверь.

– Ну, слава богу! – лепетала она сонным голосом через минуту, зажигая в чулане лампу. – Неделю не был дома. Ну, что там у тебя?

– Обыкновенно, порядок наводил, – ответил Сережкин, с трудом стягивая волглые сапоги. Он не любил расписывать дома о своих делах.

– Навел порядок-то? Ну и хорошо. Поужинаешь?

– Нет, молочка, пожалуй, выпью. Отнеси-ка мой портупей на стол, – сказал он, подавая Татьяне снаряжение. – Эх, хоть высплюсь! – Он аппетитно потянулся.

Татьяна поставила на стол глиняный горшок молока, сама ушла в соседнюю комнату.

Сережкин выпил залпом молоко, погасил лампу, постоял с минуту над кроватью сына.

– Спит, кочедык, – ласково пробасил он и положил на подушку мальчика горсть нешелушеных лесных орехов.

А через минуту всю избу заполнил громкий затяжной храп Сережкина, от которого тихо и жалобно тренькали оконные стекла.

1954

Наледь

1

Пасмурным майским утром в понедельник шел своим обычным рейсом из Приморска в Тихую Гавань чистенький морской катер, именуемый «трамвайчиком». Его сопровождала крикливая ватага чаек. Несколько молодых людей, стоявших на корме, кидали хлебные крошки и корки бананов; чайки с пронзительным криком суетливо толкались над волнами, шлепались в воду, торопливо заглатывали хлеб и, судорожно махая крыльями, повисали неподвижно в воздухе, словно привязанные на невидимой нитке.

Молодые люди, изловчась, в такие мгновения попадали кусочками бананов в чаек и, довольные, шумно смеялись.

– Ну, не бейте вы чаек! Это же дурная примета… – жалобным голосом упрашивала ребят круглолицая полная девушка в рыжей верблюжьей куртке.

– А ты не хнычь! – обрывала ее причитания подружка в коричневом платье и в синем распахнутом пальто. В этом платьице, в аккуратно заплетенных темных косах, в том, как она держала голову, слегка набок, было что-то ученическое.

Перед ней дурашливо выламывался высокий остроносый парень; он картинно размахивал руками, растопыривал длинные худые пальцы, встряхивал челкой русых волос, спадавшей углом на бровь.

Она плохо слушала его и часто поглядывала через плечо в сторону одиноко стоявшего возле борта рослого плечистого пассажира. Несмотря на свежий ветер, тот был в одной клетчатой рубашке, а легкий пиджак держал в руках.

– Хочешь, познакомлю? – внезапно предложил остроносый парень, перехватив один из ее взглядов и кивая головой в сторону одинокого пассажира.

– Ой, Миша, не дури! – потянулась к нему руками круглолицая.

– Была нужда, – сказала девушка в коричневом платье. – Захотела бы – и сама познакомилась… А тебе это не по зубам.

– Мне?! – протянул вызывающе парень. – Хорошо! – Он застегнул на все пуговицы светлый плащ и двинулся к одинокому пассажиру.

Тот стоял по-прежнему возле самого борта, опустив руки на поручни, и пристально всматривался в лесистые берега, чуть тронутые светлым налетом первой зелени. Широкие черные брови, распластанные в крутом взмахе, шишковатый лоб и густые, вздыбленные щетиной волосы придавали его лицу выражение властное, решительное и почти упрямое.

Парень в светлом плаще подошел к нему, но, посмотрев сбоку на сурово нахмуренное лицо, стал нерешительно переминаться на месте и насвистывать «барыню».

– Невесело, – произнес наконец парень и огорченно вздохнул. Незнакомец посмотрел на него и вдруг широко и добродушно улыбнулся:

– Трудно знакомиться с мужчинами, правда?

Парень растерянно пожал плечами, но затем тоже рассмеялся и согласился:

– Правда!

– Ветер-то с кормы. Так что теперь я все ваши секреты знаю, – подмигнул ему пассажир в рубашке. – Вы из Тихой Гавани, работаете на стройке? Точно?

– Точно, – подтвердил парень.

Незнакомец протянул руку:

– Меня зовут Сергеем Петровичем, фамилия Воронов. Еду к вам, тоже на стройку.

– Да? – Парень радостно потряс руку. – Михаил Забродин, прораб. – Затем он махнул рукой, и с кормы подошли две уже знакомые нам девушки и приземистый скуластый парень. – Вот, разрешите представить вам моих друзей. Все строители. Тоже из Тихой Гавани. В Приморск ездили на выходной.

Девушка в синем пальто назвалась Катей, полная в желтой кофте – Лизой, парень – Семеном. Воронов разглядывал Катю; у нее были серые глаза, резко очерченные густыми черными ресницами, прямой нос с очень подвижными, открытыми, точно рваными ноздрями. «Такое лицо не забудешь», – подумалось ему.

– А теперь позвольте заняться вами. – Михаил смешно округлил глаза, выпятил нижнюю челюсть; лицо его приняло выражение важное и строгое. – Вы институт кончали! Ваш аттестатик? – подался он грудью на Воронова. – А? Чего? Диплом? Все равно кладите на стол, мы проверим и окажем вам поддержку, – он сделал ударение на «е».

Лиза заливисто захохотала и, вытирая рукой выступившие слезы, сказала Воронову:

– Вы, пожалуйста, не обижайтесь. Это он нашего начальника кадров изображает, Михаила Титыча. Ужас как похоже!

– Перестань кривляться, – с раздражением заметила Катя.

– А? Чего? – Михаил встретился с ней взглядоми, решительно повернувшись к Воронову, спросил грозно, басом: – Ваше семейное положение?

Катя насторожилась, искоса глядя на Воронова.

– Да вроде женат, – отвечал с улыбкой Воронов и в свою очередь посмотрел на Катю.

– Очень хорошо! – важно произнес Михаил, оборачиваясь к Кате.

– Паяц! – Катя резко повернулась и пошла прочь.

– Катя, подожди! – крикнула Лиза и побежала за ней вдогонку. Затем ушел Семен. И наконец, извинительно разведя руками, удалился и Михаил. Он догнал их у дверей в носовой отсек.

– Пожалуйста… Что и требовалось доказать, – донесся до Воронова голос Михаила.

– Не нужны мне твои доказательства, – сердито отозвалась Катя и прошла в помещение.

Воронов невольно улыбнулся – он оказался свидетелем простодушной хитрости Михаила… Тот устроил целое представление только затем, чтоб разоблачить в глазах Кати своего возможного соперника. Вот, мол, он каков – женатый…

Еще на вокзале, возле причала, Воронов почувствовал на себе пристальный настороженный взгляд Кати. Он стал неподалеку от ее компании, возле борта, изредка поглядывая на нее, не решаясь подойти познакомиться.

«Экий донжуан неуклюжий! – посмеивался он над собой. – Такую отпугнул… Женатый! Кому нужна здесь анкета? Да еще фальшивая».

Глядя на далекий гористый берег, он продолжал думать о ней, пытаясь отгадывать – кто она? Чем занимается? Есть в ней что-то еще от школярской нетерпимости. Должно быть, из техникума? А может, и по вербовке приехала, из десятилетки… Счастье искать…

Ветер, отбушевавший за ночь, теперь дул ровно, мягко и гнал с моря лохматые тяжелые облака. Они текли навалом, точно овечье стадо, сбивались у прибрежных островерхих сопок. И волны, нагулявшиеся за ночь, шли так же спокойно и лениво: были они крупные, гладкие, а на мягких округлых гребнях тускло и ровно блестели, точно слюдяные. Все в море было солидно, невозмутимо, свежо, как на душе хорошо поработавшего, а потом отдохнувшего человека.

Кроме суетливых чаек Воронов заприметил несколько стаек припоздавшей чернети; но утки, еще издали завидя катер, кучно поднимались, мельтешили над гребнями и западали в волны. Маленькие пегие нырки подпускали катер близко и перед носом его ныряли, прощально махнув желтыми лапками, исчезали совершенно, словно растворялись в воде.

Воронов оглядывал всю эту благодать, вдыхал свежий арбузный запах моря и радовался безотчетно широко, всем существом. Ему приятно было сознавать, что наконец-то он вернется на «большую землю» и заживет жизнью женатого человека. Пора уже, пора. Тридцать пятый пошел…

«Все будет хорошо», – твердил он про себя. На Камчатке кочевал по мелким стройкам, а ей – проектировщику – на них делать было нечего. В Тихой Гавани другое дело – здесь строится целый город. В совнархозе ему сказали, что строительство крупное, многоотраслевое, что его посылают пока на участок, но многие участки в недалеком будущем превратятся в отдельные строительства.

– Так что готовьтесь на большее, – сказал ему начальник управления совнархоза. – Стаж у вас приличный. К тому же вы не только производственник, но и проектировщик в прошлом. Для нас это ценно…

Воронов из расспросов успел узнать, что начальник строительства в Тихой Гавани человек опытный, в годах, и оттого, видать, спокойный. Про главного инженера Синельникова говорили разное: одни уверяли, что это инженер с большим размахом и что из него выйдет крупный руководитель, другие отмалчивались, пожимая плечами, или отвечали ничего не значащей фразой: «Поезжайте, сами увидите…»

Тихая Гавань показалась совершенно неожиданно. На траверсе выступающего далеко в море скалистого мыса катер дал гудок – тягучий звук сирены был густой, дребезжащий, словно придавленный низко ползущими серыми облаками.

Катер поравнялся с навесной скалой и юрко свернул за нее, как пешеход за угол дома. Затем он обошел огромный камень, отдаленно похожий на силуэт корабля, и оказался в гранитных воротах обширной бухты, по лесистым берегам которой были редко разбросаны аккуратные белые домики, дощатые бараки и строящиеся корпуса с черными глазницами пустых оконных проемов.

Из отсеков на палубу вывалила шумная толпа; покрикивая, расталкивая людей, вдоль борта пробегали матросы. Среди пассажиров Воронов вскоре отыскал новых знакомых.

– Подходим! – весело приветствовал его Михаил. – Держитесь с нами. Мы вас живо передадим в руки самому начальнику.

– А где ваши вещички? – спрашивал Семен.

– А вот. – Воронов указал на фибровый чемодан, стоявший возле борта.

– Богато живете, – сказал Михаил, и Воронов заметил, как бросила Катя в сторону Забродина быстрый и сердитый взгляд.

«С характером девочка…» – подумал он.

Катер подходил к единственному в этой обширной бухте причалу, заваленному грудами кирпича, железобетонных плит, стальных балок и ферм.

Возле причала тесно, в два ряда, стояли черные неуклюжие баржи с низкими грязными бортами. К одной из этих барж пришвартовался катер; бросили дощатые сходни, и народ повалил на берег.

2

Воронов поселился на время, до получения квартиры, у Михаила Забродина, того самого парня с белесой челкой, с которым познакомился на катере. Жил Михаил в собственном доме вместе с отцом Иваном Спиридоновичем, на отшибе от городских кварталов в маленьком поселке, прозванном Нахаловкой.

Эта Нахаловка разместилась, вопреки всем и всяческим генпланам, поближе к бухте, на жирной пойменной земле вдоль таежной речки Пасмурки. Нахаловку еще называли поселком «индусов»; разумеется, не в честь выходцев из далекой Индии, а оттого, что осели там индивидуальные застройщики.

Откуда они? Из каких концов света? Неведомо. Они приехали без договоров, без путевок, и в то время когда на месте будущих городских улиц еще бились на ветру рыжие полотнища палаток, здесь, в Нахаловке, уже светились солнечной желтизной новенькие стены добротно срубленных домов, а на выгоне паслись на приколах коровы, сушились рыбацкие сети. И с рассветной зорькой раздавалось на всю округу заполошное пенье петухов.

– Когда же вы успели все это построить, отец? – спросил Воронов Ивана Спиридоновича, оглядывая уютный, перегороженный на три части дом Забродиных. – И перегородки, и сени, и веранда!

– Э, милый! Долго ли умеючи сотворить, – говорил старший Забродин, накрывая на стол по случаю гостя. – Я сам и плотник, и штукатур. Михаил иногда помогал!

Тронутый густой проседью, но еще по-молодому синеглазый и рыжеусый, он говорил с чуть заметной иронией:

– Приехал я еще в прошлом годе к сыну. И вот ведут меня в палатку. Сунули топчан: «Располагайся, отец!» Да что я, цыган, что ли? Прости меня, господи. Среди лесу да среди камня и жить в палатке! Ну, нет. Пошел в контору, выписал бруса, гвоздей и всякой иной мелочи. Да и ссуду дают каждому. Только стройся. Я и управился без малого за три месяца со своим домом. А на миру можно и быстрее отстроиться. Так что ж это у вас за мода такая заведена на стройках? Заводы всякие строят – и камня и бруса завались. А люди, это строители, стало быть, живут в палатках годами. Срам!

Воронов смущенно кашлянул в кулак.

– Ты ничего не понимаешь, отец, – отозвался из кухни Михаил. – Все это – временные трудности.

– Какие там временные! – возразил Иван Спиридонович. – У нас вон уж третий год в палатках живут. А на другое место переедут – опять палатки. Так и жизнь вся пройдет. А ведь она у меня не временная.

На столе между тем появлялись тарелки с картошкой, с огурцами, с копченой скумбрией. И все это было нарезано крупными кусками, как режут только мужики.

Широкий в кости, сутуловатый и крепкий, весь свилистый, как осокорь, Иван Спиридонович ходил мягкой медвежьей походкой, и голос его, глухой и хрипловатый, звучал мягко, без укора:

– Ну, я понимаю, дом каменный со всякими удобствами не враз построишь. А деревянный-то сколотить для самих себя нешто долго? Так нет, живут в палатках, по-цыгански. Что за корысть? Не понимаю.

Пол-литра водки он разлил по стаканам. Получилось почти по полному.

– Ну, с приездом вас! – чокнулся он с Вороновым, потом с Михаилом и сказал, как бы оправдываясь: – Я меньше ста пятидесяти не принимаю, не то изжога мучает. От малой дозы, должно быть. Значит, начальником над Михаилом будете? – Иван Спиридонович наклонялся к Воронову и весело подмигивал ему. – Хоть бы вы помогли оженить его. Тут девка одна есть добрая… И прыткая, что коза.

– Ладно глупости-то говорить. – Михаил старался держаться степенно, хотя выпитая водка нет-нет да и растягивала губы его в широкой беспричинной улыбке.

– А что! Либо неправду говорю? – подзадоривал его отец. – Нешто плохая девка? Или не нравится?

– Да при чем тут она? Нравится, не нравится!.. Ты бы лучше о деле поговорил, – пытался Михаил отвести отца от этой темы.

– Про дело и говорю. Вон какие хоромы отстроил, а толку-то что.

– Шел бы на стройку работать, вот и толк был бы.

– Эка невидаль твоя стройка! А мне и сторожем на вокзале неплохо. День отстоял – трое суток свободный. Хочу рыбу ловлю, хочу на охоту в тайгу иду. И мясо и рыба не переводятся. А много ли я там на стройке заработаю?

– Не в рыбе суть, – не сдавался Михаил.

Воронов вяло ел, рассеянно слушал Забродиных и чувствовал, как тяжелеют его веки и невольно щурятся глаза. Всю ночь он не спал; корабль в Приморск пришел поздно, в гостиницах мест не было, и он до самого утра бродил по вокзалу.

– Вам поспать с дороги-то нужно, а мы вас, простите, болтовней донимаем. – Иван Спиридонович заметил наконец сонное состояние Воронова. – Проходите в Михайлину комнату и располагайтесь без церемоний.

От койки Воронов отказался; он с трудом снял запыленные сапоги и сладко растянулся во всю длину на кушетке, прикрыв полотенцем лицо. В нахлынувшей дремотной волне ему показалось, что накренилась под ним кушетка и поплыла в размеренной корабельной качке.

Проснулся он от звонкого окрика:

– Есть кто-либо живой в этом доме?

В первое мгновение Воронов подумал, что он и не спал вовсе; но, сдернув с лица полотенце, заметил, что в комнате было сумеречно. За перегородкой кто-то ходил.

– Кто там? – хрипло спросил Воронов, еще толком не понимая, где он сам находится.

В комнату просунулась маленькая рука и решительно отдернула пеструю штору. Потом показалось девичье лицо.

– Простите. – Воронов быстро встал и никак не мог сообразить, где он видел эту, казалось, такую знакомую девушку с серыми глазами.

– Извините за беспокойство, товарищ инженер. Вы что же, за хозяев остались?

В вопросе сквозила явная ирония.

– Одну минутку. – Воронов стал обуваться и вдруг вспомнил, что это же Катя и пришла она, должно быть, к Михаилу.

– Как почивали на новом месте? – звучал ее насмешливый голос из соседней комнаты.

Воронов наконец вышел и столкнулся с ней лицом к лицу; она стояла возле шторы в синем нараспашку пальто, с открытой белой шеей, тоненькая, стройная, игриво поводила плечами и дерзко смотрела ему в глаза. Воронов смутился от этого открытого вызывающего взгляда, невольно посмотрел вниз и увидел черные туфельки, сухие статные лодыжки, сильные икры… и еще больше смутился.

– Что же мы стоим? Может, вы проводите меня? Дорога дальняя, время к ночи идет… А я все-таки девушка. – Катя говорила с легкой улыбкой недоумения.

– Я бы с удовольствием. Но видите, какая история – кроме меня, никого нет в доме. И ни ключей, ни замков…

– Не беспокойтесь. Во дворе старик сети вяжет.

«Значит, она знала, что Михаила нет, – подумал Воронов. – Зачем же она вошла? Странная девица! И удобно ли мне провожать ее? У всех на глазах… но и отказаться нельзя».

– Сейчас! – Воронов снял со стены плащ, перекинул на руку. – Пошли!

С крыльца Катя помахала Ивану Спиридоновичу:

– Дядь Иван! Мише – приветик.

Забродин встал с чурбака, бросил сеть и долго смотрел им вслед, прикрываясь ладонью от закатного солнца. Воронов, не оглядываясь, чувствовал на себе этот пристальный взгляд и шел с таким ощущением, будто его раздели до пояса и льют ему на спину холодную воду.

От Нахаловки на стройку шла извилистая каменистая дорога в ухабах и рытвинах. Но Катя свернула на тропинку в сторону моря.

– Куда же вы? – спросил Воронов.

– Я в город по дороге не хожу: пыльно, а я, видите – в новых туфлях. – Она внезапно рассмеялась. – У вас такой вид, будто вы босиком остались. Пойдемте! Здесь не колется. – Она протянула руку.

Воронов взял ее и крепко пожал:

– Пойдемте!

Тропинка нырнула в густые заросли лещины. Воронов шел впереди, отводя от лица мягкие податливые ветки с молодыми липкими листочками. Пахло нежным с горчинкой запахом распустившихся листьев и парным сыроватым духом раздобревшей весенней земли.

– Вы, должно быть, Михаила искали? – спросил Воронов, стараясь этим разговором смутить свою не в меру смелую спутницу.

– Нет.

– Гм. Хороший он парень.

– Жидковат.

Воронов засмеялся и все с большим любопытством смотрел на Катю.

– Это не беда. Возмужает.

– Не в том смысле. Характером жидок. Клонится, как березка на ветру… То к Лукашину, то к Синельникову. А может быть, и к вам потянется, если вы окажетесь достаточно устойчивым. Если сами не погнетесь.

– Ого! Что же здесь, погода бурная?

– Всякое бывает.

– Вы говорите так, словно в управлении работаете.

– А я там и работала… старшим нормировщиком.

– А теперь?

– У Михаила сварщицей.

– Отчего же в прорабстве оказались?

– Видите ли, рука у меня слишком тяжелая. Носила я наряды на подпись к главному. И однажды ему захотелось поцеловаться. Ну я и отпечатала ему поцелуи из пяти пальцев на щеке. Пришлось переучиваться на сварщицу.

Они вышли на прибрежный откос, спустились к морю и пошли неторопко по галечной отмели вдоль самого приплеска.

– Откуда вы приехали? – спросил Воронов.

– Из Красноярска, от тетки сбежала.

– А где же родители?

– Мать умерла, отец в войну погиб.

– А что же тетка?

– Добрая душа. Все хотела меня устроить, как она говорит, по торговой части. А мне вот море нравится… – Катя усмехнулась. – Только с берега.

Она вдруг тоненько, заливисто запела:

Волны знают, волны говорят: вернется…

И оборвала песню на высокой ноте:

– Глупо все это. Никто ничего не знает. – Посмотрела на Воронова. – У вас нет одышки?

Воронов оглушительно захохотал:

– Зачем это вам понадобилась одышка?

– Так. Может, придется бежать от вас.

– Ну, брат, от меня не сбежишь.

– Я это и раньше заметила.

– Что?

– Что вы самоуверенный.

– А вы мне нравитесь.

– Целоваться не будете?

Воронов прислонил ладонь к щеке и покачал головой.

– Тогда пойдемте вон за ту скалу. Там бухточка есть маленькая. В ней по вечерам дельфины рыбу ловят.

Вход в бухточку преграждал высокий и острый выступ скалы; черный и гладкий, лоснящийся от воды, гранитный гребень, словно лемех, разваливал набегавшие на него волны. Они сердито шипели, отступая, пузырились крупной рыхлой пеной, таявшей на галечной отмели, и снова набегали, покрывая блестящую гальку, и лезли по черным бокам неподатливого утеса.

– Ого! Тут, брат, не прыгнешь. Давайте перенесу. – Воронов потянулся к Кате; он был в сапогах.

– Посторонитесь! – Катя отвела руку Воронова и отошла на несколько шагов от скалы.

– Раз, два, три… – Она считала волны и отшатывалась при каждом шумном ударе. – Оп-ля! – Катя рванулась по мокрой галечной отмели вслед за отползавшими пенистыми бурунами и в одно мгновение оказалась за скалой.

Воронов побежал за ней, но следующая волна настигла его на полпути, упруго ударила в ноги, обдавая холодными брызгами. Он зашатался, потеряв равновесие, и еле устоял на ногах.

«Что за глупости я вытворяю! – с досадой подумал Воронов. – Занимаюсь каким-то нелепым ухаживанием… И еще недоставало искупаться…» Он отряхивал с себя воду и хмуро исподлобья смотрел на смеющуюся Катю.

– О, какой вы сердитый! Идите сюда, здесь сухо. – Она сидела на высокой отмостке из булыжника, выложенной чьей-то заботливой рукой. – Вот сюда! И давайте глядеть на море. Только не говорите. Ничего не говорите…

Воронов зябко передернул плечами, накинул плащ и сел на камень в ногах Кати. Она сидела рядом, обхватив ноги и уткнувшись подбородком в колени, сжалась в комочек и казалась совсем маленькой, худенькой. Но смотрела она строго, сведя брови, и ее большие серые глаза были совсем черными от расширенных зрачков. И нечто властное, повелительное исходило теперь от нее, точно все, что она делала, было очень важным, необходимым; и Воронов подчинился этому и стал смотреть на загустевший в сумеречной хмари горизонт, и оттого казавшийся совсем близким, на темнеющее с каждой минутой море, все выше и выше обманчиво поднимавшееся в тяжелое облачное небо. Где-то у выхода в залив стоял сторожевой корабль, заметный только по кормовым огням. Вдруг оттуда взметнулась зеленая ракета; она быстро осветила низкие сизые облака и, словно оттолкнувшись от них, долго падала, печально угасая.

Воронов следил за ракетой с каким-то странным чувством; ему показалось на мгновение, что все это он когда-то уже видал: и тусклое холодное море в этом дрожащем изменчивом свете, и далекий расплывчатый кораблик с красными огоньками… И она, сидевшая рядом, тоже была тогда, давным-давно, с ним.

И тогда он испытывал такое же томительное чувство светлой и легкой грусти…

Он потянулся к Кате, взял ее руку – прижался к ней щекой. Ее шершавая рука была холодной и вялой. Он прикоснулся к ней губами и начал осыпать легкими поцелуями.

Катя резко отдернула руку и встала.

– Зачем вы это делаете?

– А?! Извините, я пошутил. – Воронов пожал плечами и вдруг понял, что сказал совсем не то.

Катя вскинула голову.

– Спасибо за шутку.

Быстрым упругим поскоком, словно кабарга, она полезла по высоченному глинистому откосу.

– Куда же вы?

Она обернулась и сказала, прищуриваясь:

– Я тоже хочу пошутить.

Воронов кинулся за ней:

– Подождите, Катя!

Он хватался за какие-то кривые корявые ветки кустарников, разбивал сапогами податливые глинистые комья, спотыкался и лез на четвереньках, стараясь догнать ее на откосе. И в тот момент, когда он уже поравнялся с ней и до вершины оставалось всего шагов пять, тонкая черная березка, за которую Воронов ухватился, выдернулась с корнем. Он, широко раскинув руки, опрокинулся на спину и покатился по откосу. Когда он наконец задержался, зацепившись за кустарник, и посмотрел наверх, то увидел на самой вершине утеса смеющуюся Катю.

– Подождите меня!

Она приветливо помахала рукой. Но когда Воронов вылез на откос, ее уже не было. Он пытался кричать – безответно. Несколько минут он простоял неподвижно, ожидая, что Катя появится откуда-нибудь из-за темной стены кустарника, прислушивался, но ни хруста веток, ни шороха сухой прошлогодней травы – тишина. Лишь тоненько и насмешливо позванивала заряночка, словно дергала балалаечные струны: «Динь-динь, трень-брень набекрень».

– Подходящая шутка, – произнес Воронов вслух и пошел напрямую на эту темную таинственную стену, по-медвежьи подминая хрупкий кустарник, обдававший его горьковатой свежестью.

Плутал он долго и только к полуночи пришел в Нахаловку. Возле забродинской избы он тщательно обтер глинистые следы на плаще, на брюках, на сапогах и после этого постучался в дверь.

3

Через несколько дней Воронов принимал отдельное прорабство Михаила, которое находилось на отшибе, в строящемся рыбном порту. Пока что на месте будущего порта рыбников стояло полдюжины дощатых бараков да возле самой кромки моря маленький слип – несколько рельсовых путей, уходящих под воду, на которых неуклюже громоздились высокие, с двухэтажный дом, деревянные ящики – опалубка под будущие массивы-гиганты. Бухта была с обрывистыми скалистыми берегами.

– Интересный здесь профиль работ, – говорил Воронову главный инженер Синельников, статный, моложавый, с черными усиками, с карими подвижными глазами. – Пирсы будем строить, да еще из массивов-гигантов, скалу убирать… Подземные склады. Жилищное строительство. Словом, здесь целый участок. Ну как, справитесь?

– Постараюсь.

Воронов жадно оглядывал с пологой лесистой сопки черные угрюмые берега небольшой бухты. К ним вплотную подступала светлая поросль тайги, местами уже порубленной; на этих проплешинах одиноко и удивленно тянули в небо сухие черные шеи башенные краны. А под ними, если приглядеться, полускрытые свежей листвой подлеска, проступали красные остовы будущих зданий. Дальше, туда по горбатым увалам, уходили в густую синюю дымку городские кварталы, оторванные друг от друга, словно залитые этим зеленым половодьем тайги. Словом, города в обычном понятии здесь еще не было – он пока только проступал, проклевывался из-под земли на огромной площади и назывался в каждом месте по-разному: рыбный порт, судоремонт, рудник, вокзал и т. д.

«Ну что ж, начинать, так уж здесь, – думал Воронов. – Участок здесь будет действительно интересный». Затем он вместе с главным инженером прошел по всем объектам. Их сопровождал Михаил Забродин и торопливо, потряхивая своей белесой челкой, давал пояснения.

– Первый жилой блок, – остановился он возле строящихся домов, замкнутых в большой четырехугольник. – Квартиры однокомнатные, с отдельным входом. Заселены будут строителями. В центре, во дворе, будут ясли и детсад. Все вокруг было перекопано, огромные отвалы земли доходили до окон второго этажа; отрытые траншеи под канализацию, под водопровод были завалены битым кирпичом, мусором и осыпавшимся грунтом. Местами через траншеи были проложены мостки, по которым рабочие подвозили к крану кирпич в тачках. Люди ходили резво, весело, и со стороны казалось, что дела идут прилично. Но Воронов смотрел не со стороны. «Черт возьми! – думал он. – Это же надо так обвалить себя со всех сторон землей, что ни подъехать, ни подойти. А ведь в каждом приказе долбят, что коммуникации надо заканчивать вместе с фундаментами, потом уже приступать к кладке стен. На словах одно – на деле другое… Ведь на подготовленном месте и разворот другой. А тут попробуй покрутись…»

– Хоть бы транспортеры установили, – сказал Воронов Михаилу с плохо скрытым раздражением. – Чего людей зря гонять с этими тачками?

– Нет транспортеров, – развел руками Михаил.

– Как нет? – Воронов недоуменно смотрел то на Забродина, то на Синельникова. Еще сегодня утром он был на складах и собственными глазами видел целую шеренгу новеньких транспортеров, стоящих во дворе под надежной складской смазкой. – А там, на складе, не годятся, что ли?

– Там годные, – сказал Михаил. – Но это резерв.

– Чей?

– Главного инженера, – ответил Синельников, беря Воронова под руку. – Скоро бетон пойдет в доке. Вот и берегу для этого. Раздай по участкам – потом соберешь поломанные. А рисковать перед бетоном не имею права.

Затем они спустились вниз, туда, где о береговую кромку сутолочно бились волны. Здесь, на рельсовых путях, на низких тележках стояли высоченные ящики – опалубка под будущие массивы-гиганты. Их было восемь штук. По узенькой шаткой стремянке все трое поднялись на один из гигантских ящиков. Внутри ящика, в частых переплетах арматурных сеток, лазали монтажники, вязали проволокой стальные прутья. В двух местах вспыхивали округлые языки сварочного пламени, при солнечном свете они казались осколками синеватых стекол. Ближняя сварщица в синем комбинезончике, сидевшая прямо на арматурных прутьях, откинула защитный козырек, и Воронов узнал Катю. Он приветливо кивнул ей. Катя внезапно, словно не по своей воле, улыбнулась и быстро на тянула на лицо козырек, точно хотела скрыть эту непрошеную улыбку.

– Вот из каких красавцев пирсы-то будем строить, – окидывая взглядом огромные ящики, говорил Синельников. – Это же настоящие корабли из железобетона!

Главный инженер гордился массивами-гигантами, потому что они были его детищем. Проекты на них до сих пор не прислали из Ленинграда, поэтому Синельников запросил разрешение в совнархозе и спроектировал сам за несколько бессонных ночей.

Воронов слышал это и теперь придирчиво осматривал опалубку, поглядывая изредка на уверенное, решительное лицо Синельникова. Массивы ему нравились.

Однако на скальных выработках они снова сцепились.

В неглубоком скальном забое только что подорвали очередной отвал, и теперь камень лежал грудой, завалив все подходы. Здесь же, возле бурового станка, возился уже знакомый Воронову Семен; его скуластое лицо было потным и злым.

– Разве это забурники? – спрашивал он, сердито перебирая кучу стальных стержней. – Это стамески, а не забурники! Два раза повернешь – и выбрасывай.

Но Воронова удивили не столько забурники – тут заводской брак, – сколько разборка и отвозка подорванного камня: и здесь разбирали вручную, а отвозили теми же тачками.

– Неужели экскаватор нельзя поставить? – спросил Воронов с заметным оттенком горечи.

Михаил молчал, поглядывая на главного инженера. Воронов понял, что это разговор уже не новый, и ждал теперь ответа не от Михаила, а от Синельникова.

– Я не против экскаватора, – ответил главный инженер, – но на этом карьере его можно использовать часа четыре в смену. А остальное время что он будет делать?

– Подумать надо, – сказал, насупившись, Воронов.

– Подумайте, – обронил главный инженер.

И Воронов уловил иронию.

– Заботиться прежде всего следует о том, чтобы избавиться от этих тачек, – ответил Воронов запальчиво.

– А коэффициент использования техники? Кто будет об этом заботиться?

– Это все для бумажной отчетности…

– Простите, что именно – «это»? Простои вы считаете бумажной отчетностью? Но за простои платить надо? За чей счет?

– А на чей счет запишем эту ручную маету?

– Так вы теперь хозяин, вы и решайте, – учтиво улыбнулся Синельников.

В последнюю очередь осматривали жилье: несколько дощатых бараков и оставшийся еще с зимы палаточный лагерь. Палатки были высокие, длинные, пожелтевшие от дождей и солнца и чем-то напоминали соломенные скирды. В каждой такой палатке тесно стояло на дощатом полу четырнадцать коек, а проход почти полностью занимали две громоздкие печи да длинный стол, похожий на топчан. В палатке было чисто и душно от нагретого солнцем полотна.

– Холостые в палатках живут? – спросил Воронов.

– В основном да, но есть и семейные, – ответил Михаил.

– Да, временные трудности, – озабоченно сказал Синельников.

– Ох уж эти временные трудности! – заметил Воронов. – Иногда они очень затягиваются.

– А что же вы хотели? Людей, которые строят город, сразу поселить в новые дома? Кто же для них должен построить эти дома? – спрашивал Синельников, и в его голосе опять послышалась ирония.

Воронов вспомнил, как вчера, знакомясь с титульными списками управления, всюду встречал одну и ту же картину – планы в целом выполнялись, а строительство жилья отставало. Перекрывалось это отставание за счет производственных объектов. «Легче уложить лишний кубометр бетона в док, чем возиться с отделкой домов, – думал Воронов. – Легче и спокойнее. А то, что люди живут в палатках, так это временные трудности!..»

И он сказал как бы между прочим:

– Так-то оно так… Но вот эти дома… Когда их должны построить?

– Еще в первом квартале сдать должны, – торопливо ответил Михаил.

– Что вы говорите? – удивленно воскликнул Воронов. – Вот ведь они какие, эти временные трудности…

– Людей у нас не хватает, – вяло ответил Синельников. – Вы же понимаете, что жилье требует большего количества людей, чем, допустим, бетон…

– Еще бы!

– То-то и оно… А впрочем, вы теперь командуете здесь, вам и карты в руки. Покажите, как надо избавляться от этих временных трудностей.

Синельников коротко попрощался и прошел к своему «газику». Шофера у него не было, он водил машину сам. Через минуту его «газик», оставляя рыжие клубы пыли, катил по разбитой грузовиками дороге.

Не понравился ему этот новый инженер. «Тоже мне ревизор… – думал он про Воронова. – Все с подвохом норовит. И кажется, склонный к демагогии…» Синельников в общем был доволен тем, что ему быстро удалось отделаться от Воронова. Вчера всю ночь главный инженер кутил с друзьями, а теперь у него трещала голова. Ему хотелось бы свернуть домой и поспать немного, но он опасался, что начальник ждет его специально и хочет проверить: когда уходит главный инженер на обед. А потом при случае напомнит ему: «Мы должны уходить с работы последними. Мы – руководители. За нами смотрят, равняются по нас…» Синельников быстро гнал машину по красновато-желтой пыльной дороге с шершавым щебеночным покрытием к центру города, как условно назывался в Тихой Гавани район Управления. Здесь, среди двух этажных домов на увалистой, точно спиленной сопке красовалось трехэтажное белое здание с тяжелым фронтоном. Оно строилось под трест, и теперь его просторные кабинеты, кроме Управления, занимал Дом техники, а на первом этаже расселились еще и монтажники.

Синельников быстро поднялся к себе на второй этаж. Его кабинет находился рядом с кабинетом начальника, а промежуточную комнату, как и обычно, занимала секретарша. Она встретила его приветливой улыбкой, кокетливо откинув голову и подставляя щеку для поцелуя.

– Что за глупости, Неля! – строго сказал Синельников.

– Да никого нет.

– Черт знает что! – недовольно проворчал он и торопливо поцеловал ее в щеку.

Это была совсем еще юная девушка с копной коротко остриженных черных волос, тонкошеяя и оттого похожая на черную хохлатую птицу. Она приехала сюда два года назад по комсомольской путевке, перебрала несколько профессий, пока Синельников не приютил ее у себя.

– Где Лукашин?

– Только что ушел на обед.

– Пешком?

– Разумеется.

– Моционит… Успею догнать?

– Конечно.

– Ну пока! Ступай обедать, Неля, – бросил на ходу Синельников.

Начальника догнал он на просеке, проложенной под высоковольтную линию.

Лукашин стоял на тропинке возле стальной опоры и, прикрываясь рукой, смотрел наверх – там сидел, нахохлившись, ястреб возле свитого на самой макушке гнезда.

– Неплохо приспособился, а, деятель?! – заметил он, радостно щурясь. – Умнейшая тварь.

Лукашин любил прогулки – его сухое, серого цвета, словно пропыленное цементной пылью лицо выражало постное благодушие.

– А может быть, он подстерегает владельца этого гнезда? Кто знает, – поддержал разговор Синельников.

– Отвез новичка?

– Ознакомил.

– Ну, какое впечатление?

– Да не поймешь его: на вид – битюг здоровый, а ломается, как разборчивая барышня, – то ему не по душе, это не по сердцу!

Лукашин безмятежно улыбнулся.

– Да, на вид он ничего парень. Что ж, поживем – увидим.

4

Надежды Воронова на семейную жизнь не оправдались. Его невеста, или полужена, как он говорил, ответила, что приехать не сможет – очень занята…

И теперь он помимо воли своей в часы тягостного вечернего одиночества думал о ней, об их встречах, о прошлой ленинградской жизни.

Его поездку на Камчатку некоторые из друзей, и особенно она, назвали в свое время бегством сумасшедшего. В самом деле, доказывали они, уезжать из Ленинграда, из проектного института к черту на кулички рядовым производственником – дело совсем неразумное. К тому же Воронов занимался по вечерам в консерватории, и друзья видели в нем будущую музыкальную знаменитость. А она именовала его «мой композитор», и то, что это произносилось сперва в шутку, а потом вполне серьезно, было естественным.

Воронов и не оспаривал их, он потихоньку от друзей завербовался на Камчатку и покончил с этой «музыкальной комедией», как он сам говаривал…

Воронов вспомнил тот летний день, когда он в расшитой рубашке с закатанными рукавами зашел в последний раз в проектный институт. За одним из столов с ним по соседству сидела она, Марина.

– Пошли, – поманил он ее.

– Куда ты меня ведешь? – спросила она в коридоре. – Что-нибудь случилось?

– Потом, потом скажу.

И только на улице, когда она отказалась идти дальше, он показал ей направление и билеты.

– Ты что, с ума сошел? – Она растерянно смотрела на него. – А как же я?

– Ты? – Он в недоумении пожал плечами. – Если захочешь, то приедешь.

– Ты в самом деле уезжаешь? – спрашивала она с испугом. – Послушай. Сейчас же иди и сдай билеты.

– Марина, это невозможно…

– Как невозможно?! Что ты говоришь? А я для тебя ничего не значу?

Она вдруг закрыла лицо руками и заплакала по-детски навзрыд. Он не ожидал такого исхода и растерялся. Женатыми они не были. И пожениться не собирались. По крайней мере в ближайшее время. «Не к чему нищету разводить», – думал Воронов. И в самом деле – получал он всего тысячу двести рублей, жил в каком-то чулане, видов на прибавку и на квартиру – никаких. Идти в зятья, в директорскую квартиру папы, не хотел, гордость не позволяла… Так они и жили недолгими встречами наедине да надеждами. И вдруг эти слезы при расставании!..

– Ну ничего, ничего, – он неуклюже утешал ее. – Пока поживешь здесь… А там видно будет, захочешь – приедешь.

– Поживешь, приедешь… – говорила она, вытирая слезы. – Как все просто! И он все уже решил за меня.

– Да ведь я один уезжаю.

– Боже мой! А я тебе просто знакомая? Да?

– Ну, виноват… Извини.

– Так почему же ты не посоветовался со мной?

– Я знал, что ты будешь против, – простодушно ответил он.

– И это говорит человек, с которым столько пережито!.. А до него ничего не доходит! Спокоен, как деревянный истукан.

– Успокойся, успокойся. – Он попытался обнять ее за плечи.

– Не трогай меня!

– Ну, хорошо, хорошо…

– Чего же хорошего?! – Она обернулась к нему, тревожно смотрела в глаза. – Да что с тобой случилось? Какая тебя муха укусила? Зачем тебе нужна эта поездка? Зачем?

Что он мог ей сказать?

– Ты словно бежишь от чего-то? Может быть, от меня?

– Мариша! – он взял ее руку. – Я не могу тебе ответить так просто… Я еще сам многого не понимаю. Но ты здесь ни при чем. Тебя я люблю по-прежнему. Только не по себе мне как-то здесь. Будто я на чужом месте сижу и не своим делом занимаюсь.

– Почему не своим? Может быть, ты имеешь в виду консерваторию?

– Я – инженер, друг мой, и пора с этой художественной самодеятельностью кончать.

– Ну бог с ней, с музыкой! Но ведь ты проектировщик! Чего тебе здесь недостает?

– Какой я проектировщик! Я негр. И с меня хватит.

– А там тебе что, златые горы приготовлены?

– Мне уже тридцать лет… Я хочу жизни… Или по крайней мере настоящей работы.

– Пойми, Сережа, нам нельзя расставаться.

– Хочешь – я вызову тебя.

– И я стану домашней хозяйкой. Спасибо!

– Что-нибудь придумаем и для тебя.

– Сергей, не уезжай!..

Как давно это было! Казалось, не два года прошло с той поры, а целые десятилетия… Жизнь на пустынных морских отмелях, в глухих камчатских поселках, в заснеженных зимовьях. И все один, один… На Камчатку он не вызывал ее: боялся, что не приедет. Вот теперь позвал…

И все-таки он твердо знал, что поступил тогда правильно. Попав сразу по окончании института в проектный отдел, он смутно чувствовал какую-то скованность, неловкость, будто на него силком натянули тесный костюм и посадили в приличную незнакомую компанию. Его, деревенского парня, ширококостного, буйного, не могли приковать к месту расчетные нормативы, чертежная доска и справочники. Он потянулся к музыке – вспомнил увлечения детства: виртуозную игру на балалайке, гитаре… И даже духовой оркестр! На чем он только не играл. А потом и сочинять пробовал – песни, вальсы… Но суть оставалась все той же: полуголодная жизнь в чулане и все те же расчеты опорных узлов, подкосов, стоек…

Друзья коллекционируют марки, книги, значки и наклейки со спичечных коробок, мечтают о диссертациях и туристических походах, пьют по вечерам кофе с ликером. Воронов знал и чувствовал, что где-то рядом, как за стенкой, ворочается, шумно дышит, точно бык, другая – сложная и трудная жизнь с месивом и грязью, с нуждой и заботами. Живешь как в затоне, думалось иногда, и грызла душу растущая тревога. Так прошло четыре с лишним года. И наконец он решился.

Почему же в Сибирь, на Камчатку? Почему? Да разве так просто ответишь! Может быть, потому, что трудно начинать вторично с азов там, где неудачно сложилась твоя первая работа? А может быть, оттого, что его деревенскую натуру тянула из города та любовь к вольготной жизни на диких просторах, которая вековым корневищем проросла в душе русского мужика?

Он только знал, что его не тронула зависть к успехам товарищей. Не был он захвачен и этой газетной романтикой. Не подвига в борьбе со стихией искал он. Ему просто нужно было такое дело, чтобы совесть заглушить. Но разве там, в институте, не было дела? Было. Но не его, не его… Это он точно теперь знает. Каждый человек рождается для своего дела. Дело – это как жена. Много женщин на свете, но ты ищешь свою, единственную. Бывает, увлекаешься. Но все не то. Настоящая жена всегда только одна. Найдет ли он ее?..

Воронову неловко было стеснять Забродиных, да и скучно по вечерам торчать в Нахаловке. Он встретил как-то своего камчатского приятеля инженер-капитана Юрия Полякова, по прозвищу Юпо. Тот вечно участвовал во всяких комиссиях и постоянно принимал от Воронова построенные морские объекты.

– Душа моя! Какими судьбами? Где остановился? – засыпал Юпо вопросами Воронова. – Ну как, женился? Не приехала? Тогда переселяйся к нам, на «Монблан». У нас – общество…

«Монбланом» в Тихой Гавани назывался гарнизонный поселок – несколько двухэтажных домов, ютившихся по склону Вороньей сопки. Дома деревянные, грязные, с длинными коридорами, с косыми дверями и дырявыми дощатыми перегородками. Это были обыкновенные бараки, построенные каким-то рыболовецким трестом для вербованных рыбаков. Но один чудак завербовал в Молдавии три цыганских табора. Кочевать цыганам запретили. И не все ли равно куда было им ехать. Идти в море, ловить рыбу они наотрез отказались. «Мы ее туда не пускали, начальник…» А недели через две переселились в Приморск. Опустевшие бараки самовольно захватили офицеры и сверхсрочники…

Воронов с радостью переехал к Юпо и по вечерам пропадал теперь в бильярдной Дома офицеров.

Однажды он встретил там Синельникова.

– Хочешь с ним сыграть? – шепнул Юпо Воронову, кивая в сторону Синельникова. – Вот соперничек… Пантера, тигра!..

– Не хочу.

– Почему?

– Не нравится он мне.

– Глупости! Он отличный мужик, – сказал Юпо. – Я вас сведу сейчас.

У Синельникова как раз окончилась партия.

Юпо быстро подошел к молоденькому лейтенанту в артиллерийских погонах и что-то шепнул ему на ухо.

– Чья очередь? – спросил Синельников.

– Я свою уступаю, – сказал, краснея, лейтенант.

– Очередь моя… Но я передаю кий лучшему игроку. – Юпо демонстративно отдал кий Воронову и крикнул маркеру: – Папаша, открывай новый сеанс! Шарики запасные сюда! Новенькие!

Подошел маркер, молчаливый, горбатый старик, прозванный Квазимодой, и вывалил на стол из мешка все шары разом, словно картошку. Шары и в самом деле оказались новыми, без единой выбоинки. Юпо поставил их треугольником и подозрительно повел горбатым носом.

– Братцы, жареным пахнет. Кажется, кто-то горит. Это не ты, случаем, Петя?

– Цыплят по осени считают, – ответил Синельников и разбил шары.

Игра началась. Воронов ходил вокруг стола молчаливый и сосредоточенный. Он подолгу приглядывался к шарам, потом как-то внезапно сгибался и мгновенно бил, выбирая только крупные очки, на мелочь совершенно не обращая внимания. Удары его были резкие, сильные, красивые. Во всей игре чувствовался особый шик уверенного в себе и щедрого игрока. Он совершенно не интересовался битой, или, как говорят бильярдисты – «своим» шаром. И в этом был тоже шик. Играть с ним было легко. Синельников подбирал его небрежности и держался по счету вровень. Этот Воронов сегодня нравился ему, и, против обыкновения, за игрой он изредка перекидывался с ним фразами.

– Все в Нахаловке обитаете?

– На днях переехал.

– Где поселились?

– Пока на «Монблане».

– Значит, в гору пошли.

– Повезло.

– А какие у нас охотничьи угодья! – сказал Юпо.

– Это не по моей части, – ответил Воронов.

– А рыбалка?

– Не интересуюсь.

– Петр Ермолаевич, в таком случае покажите ему сикамбриоз. Все засмеялись.

Это слово на языке Юпо означало – крышка.

Счет у Воронова перевалил за шестьдесят. На столе осталось всего два шара. И тут Синельников применил жесткую тактику – он стал придерживать свой шар у торцовых бортов. Это он умел делать отменно. Дело в том, что с торцов бильярдный стол подходил близко к стенам, и поэтому с торца приходилось играть коротким кием. Для Воронова это было неожиданностью; коротким кием он бил плохо, начал нервничать и проиграл.

– Еще одну партию? – спросил Синельников.

– Нет, – отозвался Воронов. – Удар потерял. Утомился, должно быть.

Они втроем вышли из бильярдной.

– Что бы нам этакое сотворить, друзья мои? – сказал Юпо.

– Может, выпьем ради знакомства? – предложил Синельников. – У меня здесь машина. Заедем ко мне, посидим.

– Идея! – сказал Юпо. – А там видно будет.

– Я не против, – согласился Воронов.

– Пошли.

Возле Дома офицеров стоял «газик» Синельникова. Они сели в машину.

– В магазин завернем, – бросил через плечо Синельников.

– Как будем пить? – спросил Юпо. – Может, малую шведскую эстафету осилим?

– Ну тебя к аллаху с твоими эстафетами, – сказал Синельников.

– Мельчает народ, – мрачно изрек Юпо. – Раньше мы уж если сходились, так минимум брали большую шведскую. А малую шведскую всякий начинающий сопляк пил.

– А что это такое? – спросил Воронов.

– Слышал, Петя? Он спрашивает! Вот что значит гражданка – непросвещенный народ. – И, обернувшись к Воронову, Юпо пояснил: – Очень просто, малая шведская эстафета значит – три по двести. По стакану.

– А большая?

– А большая – три по триста.

В магазине взяли три бутылки коньяку, или, как выразился Юпо, – три банки. В дороге он предавался счастливым воспоминаниям.

– Н-да, было время… Понимали, что мальчикам повеселиться надо. Рестораны до четырех часов утра открыты… Бывало, придешь после культпохода: «Лялечка, три по три!» И несет она, моя милая, на подносике три пол-литра водочки и три огурца. Шик!

– Чему ты радуешься! – перебил его Воронов. – Тут плакать надо, а не радоваться. Все эти забавы от скуки нашей, а главное – от бедности. Кутеж с огурцом и водкой для нас уже событие. Высшую математику изучили и технику знаем, а вот по-человечески даже пить не умеем.

– Ого, да ты из современных! – воскликнул Юпо. – Эх, вы, бдительные. Что вы понимаете? Раньше мы в столовой коньяк распивали и служба шла. А теперь в проходной обнюхивают тебя, как бобика: не пахнет ли спиртным? И чуть что, трах – и за борт. Каких людей посписывали с флота!

Синельников занимал половину небольшого коттеджа, обнесенного высокой оградой. В трех маленьких комнатах было тепло и уютно; на стенах висели рога сохатого, изюбря, косули, совиные чучела. Возле дивана и кровати валялись медвежьи шкуры; над кроватью висели ружья, охотничьи ножи и кортик.

Разглядывая все эти богатства, Юпо каждый раз говорил одно и то же:

– Живут же люди! Прямо черный барон этот Синельников.

На Воронова охотничье оружие и трофеи не произвели никакого впечатления, и он молча сидел на диване. Синельников возился над банками крабов и скумбрии.

– Петя, а чего бы тебе не жениться? Имея твои хоромы, можно такую птичку певчую отхватить! Прямо московскую канареечку.

– Птички хороши те, что на воле порхают. А канарейки, мой милый, нравятся тогда, когда они в чужих клетках. Своя быстро надоедает. Знаю по личному опыту. Я еще не настолько стар, чтобы довольствоваться одной и той же клеточной канарейкой. Кстати, а почему ты без своей канарейки?

– Пока обхожусь ширпотребовской… И потом, у меня есть невеста… Ребенок! Да. С первого курса… И представь – письма мне пишет. Эпистолярная любовь – это, братцы, деликатес.

– Бедный ребенок, – сказал Воронов.

– Ба! – воскликнул Юпо. – Я совсем забыл предупредить тебя, Петр. Осторожно, здесь присутствует возвышенная любовь.

– Перестань паясничать! – Воронов зло посмотрел на Юпо.

– Ну, баста! – Юпо растопырил пальцы. – Кроме шуток, тут дело серьезное. Мы люди свои, и нам нечего таить друг от друга. А ты, Серега, извини. Не при тебе бы так пошло чесать языки. – Он обернулся к Синельникову. – Ну, где же коньяк?

– Есть такое дело! – Синельников разлил коньяк по высоким рюмкам.

– Ну, братцы, за радости и горе! – Юпо поднял рюмку. – За нас самих. За то, что мы живем.

Выпили.

– Налей еще по одной, – сказал Юпо. – У меня после первой во рту образуется какая-то пустота, словно я язык проглатываю. Поэтому совершенно не могу разговаривать, пока вторую не выпью.

Выпили еще.

– Теперь другое дело. – Юпо пожевал крабы. – Так вот, Петя, у нашего друга горе не горе… Но причина для того, чтобы выпить и сказать: «Авдотью мне, Авдотью!» И только ты один можешь помочь ему…

Синельников удивленно пожал плечами, Воронов поморщился.

– Да не в том смысле, черти окаянные! – сказал Юпо. – Слушай сюда, как говорят в Одессе. Петя, надо провести боевой смотр нашей кавалерии. И выбрать направление главного удара…

– Дело знакомое, – отозвался Синельников, разливая коньяк. Выпили.

– Может, к Нельке закатим? – спросил Юпо.

Синельников покосился на Воронова.

– Туда нельзя… Давай к вороным.

– В стойло геологов? Идея! – подхватил Юпо. – А что? Машина на ходу… Петя, голубчик! Да ты настоящий джинн из этой волшебной бутылочки. – Юпо поцеловал бутылку коньяка. – Выпьем за набег!

– Ну, положим, пить-то за это еще рано, – сказал Синельников.

– Славная эта штука, целебная, – сказал Юпо, ставя пустую рюмку. – В нашем положении только буйволы могут не пить. Живешь как на лесной порубке, было время – стояло дерево к дереву, а теперь кругом щербины. Того убрали по чистой, тот в запас ушел, того списали за водку… И все за каких-нибудь пять лет… К черту философию! К вороны-ым!

Воронов захмелел, и ему было все равно, куда ехать. К вороным так к вороным. Поехали!..

Они снова заехали в магазин, купили коньяку, вина, каких-то консервов в стеклянных и жестяных банках, а потом долго тряслись по ухабистой лесной дороге. Остановились где-то на краю поселка; возле самой речушки притулилась деревянная халупа. Посигналили. Женский голос из открытого освещенного окна крикнул:

– Наши все дома!

Потом зашипела радиола, и гнусавый не то мужской, не то женский голос запел на японском языке.

– Все в порядке, – сказал Синельников. – Пошли!

Их встретили у порога дружными криками: «Хозяин пришел! Хозяин!» За столом сидели четыре девушки и два бородатых парня в ковбойках и джинсах. Среди застолицы Воронов с удивлением увидел Катю. Он в момент протрезвел и замешкался у порога…

– Чего же вы, товарищ инженер, остановились? Иль не узнаете? – Она пьяно улыбалась и с вызовом глядела на него. На ней был теперь модный светло-серый свитер с оленями на груди, на плечи падали крупные волны распущенных кос. – Идите ко мне!.. Не бойтесь… Место свободное. – Она хлопнула по стоящему рядом стулу и во все горло захохотала.

Воронов отступил в сени и впотьмах стал нащупывать наружную дверь. За ним вышел в сени Юпо.

– Ты куда?

– Я уйду!.. Не могу. Противно…

– Дурак! Х-хе. А мне нравится эта эпистолярная любовь.

5

Весна в этом году на Тихом океане была ранняя; еще в апреле на речных разводьях и по болотистым распадкам зазеленели красноталы, потом тронулся, закурчавился подлесок – черемуха, жимолость, амурская сирень; но монгольский дуб долго еще держал прошлогоднюю жухлую листву, отчего прибрежные сопки до самого мая сохраняли красноватый ржавый оттенок, точно они были железными. Но майское солнце здесь горячее, и, несмотря на холодные ветреные зори, мало-помалу доверчиво раскрылся и монгольский дуб и сразу все заполнил своей широкой густой листвой, и скрылись в его округлых кущах все еще нагие голенастые ветки маньчжурского ореха и колючие сучья аралии, цепкие, точно пальцы. А к июню не выдержали и эти нежные недотроги и выбросили, как стрелы, редкие перистые листья.

– Ну, теперь жди погодки, – говорили старожилы.

И она пришла. По утрам высокое белое солнце так пригревало палатки, что в них становилось душно, как в парной на верхней полке; люди просыпались рано и выходили наружу с красными опухшими лицами, с тяжелой пьянящей одурью в голове. Ругали и палатки, и не в меру холодные ночи, и жаркое, как раскаленная сковорода, утреннее солнце.

Зато под вечер, когда яркие малиновые зори блестели на полированной от безветрия поверхности моря, дышалось легко и радостно. Люди становились добрее, общительнее. Они карабкались на лобастые прибрежные кручи, бродили по таежным сырым распадкам или собирались на заманчивые озорные причитания гармони, превращая бетонированные отмостки возле новых домов в танцплощадки. Особенно веселы и общительны были вечера получек или собраний в Управлении. В такое время стекались со всех участков минчане и туляки, краснодарские и приморские и гуляли, колобродили до самого утра.

Маленький дощатый клуб, а точнее – плохонький барак, не вмещал всех танцоров и гуляк; тогда осаждались и брались с бою еще не заселенные новые дома, школы, и в вестибюлях, коридорах, комнатах, пахнущих известью, краской, гулких, как барабаны, гремели сапоги, выбивали дробную чечетку туфельки, пели, смеялись, целовались, плакали и дрались. Здесь были свои законы и порядки, свои герои и усмирители. Тревожные трели милицейского свистка здесь значили столько же, сколько воробьиное чириканье на базарной толкучке. Что мог сделать участковый с громогласной танцующей оравой людей, порой уносившей на своих подошвах свежую окраску полов? Да и никакой оплошавший прораб не обращался за помощью к милиционеру. Для такого дела была более надежная сила – целая команда отоспавшихся за день пожарников или бригадмильцев – ударная сила Синельникова, как звали ее на стройке. Главный инженер подбирал в нее рослых отчаянных парней из владивостокских портовых грузчиков. Платил он им хорошо и требовал, когда нужно, навести порядок. Они отлично понимали его.

Под вечер второго июня рабочие вороновского участка собирались на стройку за получкой. Возле конторы их ждали грузовые машины. Те, кто постарше, наскоро сполоснув лицо и руки, лезли в машины в чем были на работе, поторапливали друг друга, покрикивали на шоферов:

– Поехали! Нечего ворон ловить…

– Журавля в руку захотелось.

– Ну, кому журавля подадут, а кому и синицу сунут.

– Кто на что горазд.

Торопились, предвкушая скорую выпивку, побаивались, что закроются магазины либо не достанется того, что следует.

А те, что помоложе, тщательно умывались, причесывались, надевали галстуки, яркие платья, пудрились… Погода стояла ясная, теплая. Значит, будут танцы, встречи, гуляния.

Лиза уже успела забежать в барак, надеть свое любимое васильковое платье и теперь вся трепетала от какого-то радостного возбужденного нетерпения.

– Ой, мальчики, ну где же Катя? Позовите ее.

– Придет, – равнодушно отзывался Семен. – Сварку последнего узла запорола… Вот и задержалась. Да и куда торопиться? Лишнего все равно не дадут.

Он не любил эти суматошные вечера, и вид у него был самый будничный: белесые кирзовые сапоги, видавшая виды репсовая курточка и выглядывавшая из-под нее какая-то рыжая застиранная ковбойка. К тому же первое жаркое солнце всегда отражалось, как говорили в шутку, на Семеновом лице: и его острые скулы и короткий толстый нос каждую неделю меняли новую кожу – то краснели, то синели, напоминая порой перезревшую сливу.

– Сеня, ты бы хоть сапоги кремом почистил, – сказала Лиза. – Они у тебя точно брезентовые.

– Брезентовые и есть. Не нравится?

– Бирюк ты.

– А ты пуговица. Сияешь, как будто тебя суконкой начистили. Лиза не умела сердиться и прощала Семену всякие дерзости.

Она считала его ужасно умным человеком и предана была ему, как отделенный ротному командиру. С ним она приехала из десятого класса на стройку и, когда распределяли их по участкам, не задумываясь пошла вместе с Семеном. Благодаря ему она и крановщицей стала. Втайне Лиза влюблена была в него. За что? А кто его знает! Наверно, за то, что он постоянно чем-то был занят: он и моторист, и механик, и студент-заочник, и даже изобретать может. Она все ждала, когда Семен объяснится ей в любви, но он звал ее по-смешному то пуговицей, то кнопкой, часто грубил ей. И Лиза потихоньку ото всех плакала. Но она совсем не умела сердиться, душа ее быстро обретала радость и спокойствие, как хорошо укрытое камышом светлое озерцо; кинешь в него камень – всколыхнется оно, подернется мелкими колечками, зарябит, потемнеет. Но быстро уляжется мелкая дрожь, и глядишь, снова голубеет эта глубинная чистота, и снова разливается спокойная гладь от берега к берегу. И опять звенит ее детский заливчатый смех, и снова раздаются ее наивные упрашивания: «Ох, мальчики, не надо так!», «Ой, девочки, миленькие, не сердитесь!».

– Миша, Миша, скорее сюда! – вдруг закричала она. – Вон видишь – Катя идет!

Забродин отправлял машины с людьми, но, увидав Катю, подошел к конторе.

– Ты еще не переоделась? – удивился Михаил.

На Кате был комбинезон; она широко распахнула ворот, запрокидывала голову, выгибая свою тонкую шею, озорно поводила глазами и говорила, кокетливо обмахиваясь платком:

– А вы меня ждете?

– Не валяй дурака. Осталась последняя машина, – Михаил говорил строго, но, встретившись с ее взглядом, невольно улыбнулся: – Ждем, да не тебя.

– Что ж это за важная персона появилась?

– Тебе хорошо знакомая. – Михаил помолчал. – Начальника участка ждем.

– Так я сейчас! Подождите минутку…

Но Воронов приоткрыл дверь конторы и сказал:

– Поезжайте, ребята. Я сегодня занят.

– Как же, Сергей Петрович? – невольно спросила Катя и, словно опомнившись, сказала другим тоном, улыбаясь, нарочито растягивая слова: – Ведь у вас первая получка… Кажется, с вас положено…

Воронов после того вечера избегал ее и на вызывающие насмешливые улыбки, которые она бросала при встрече, хмуро отворачивался. Его мужское самолюбие было уязвлено – какая-то пьянчужка из притона «вороных» разыграла перед ним сценку увлечения недотроги-десятиклассницы. И он поверил… Болван!

– Спасибо, что вы надоумили меня, – сухо ответил ей Воронов и крикнул в сторону машины: – Поезжайте, ребята! Не держите машину.

Затем он ушел в контору и тщательно притворил за собой дверь.

– Ну что ж, поехали, – равнодушно сказала Катя, комкая платок в опущенной руке.

– Ты что, Катька, с ума сошла! Ведь мы же в клуб пойдем. Танцевать будем, – набросилась на нее Лиза.

– Ну и что?

– Беги переодевайся.

– Если тем, которые в галстуке, стыдно танцевать со мной, так пусть не танцуют.

Все посмотрели на синий галстук Михаила, словно впервые заметили его.

– Если он не подходит к твоему комбинезону, то я сниму. Ну? – Забродин наклонился к ней, взял галстук за узел, потом произнес повелительно: – Поехали!

– Да что вы в самом деле! – взмолилась Лиза, округляя глаза. – Я хоть за твоими туфлями сбегаю.

И, боясь, что ее задержат, она опрометью бросилась к бараку.

Туфли Кате пригодились. На этот раз танцевали в спортзале новой школы.

Полы еще не успели покрасить, поэтому никто особенно не возражал. Правда, здесь жили монтажники. Но их попросили перенести свои матрацы и рюкзаки в соседнюю классную комнату. И они уступили.

– Только до десяти часов, – сказал бригадир монтажников, флегматичный рябой детина. – У меня ночная смена. Проводку ведем. Нам тут не до танцев будет.

– Милый, по ночам работают слоны да китайцы, ибо первые сильны, а вторых много, – возразил ему косматый горбоносый парень, известный на всю округу по кличке Дербень-Калуга. – А порядочные люди веселятся. Может быть, тебе меню не подали? Так я распоряжусь. Выбор у нас подходящий. – Он положил на плечо монтажнику сухую костистую ладонь. – Ну, как? Твое помещение, наш продукт… Гуляем?

Монтажник хладнокровно снял руку Дербень-Калуги со своего плеча:

– Я предупредил вас. Только до десяти.

– А-я-яй, какой несговорчивый!

Дербень-Калуга появлялся на стройке, или, как здесь говорили, «спускался вниз», дважды в году – весной и глубокой осенью. Все остальное время он пропадал в сопках, работая экспедитором геологических партий. Появлялся он всегда с деньгами; одни говорили – с крадеными, другие утверждали, что деньги он заработал, накопил. Приходил он каждый раз на стройку с желанием осесть, закрепиться… Но всегда пропивался и после скандалов, драк снова уходил в сопки. На стройку его влекла еще давняя властная страсть к Неле. Но он скрывал эту страсть и говорил о своей возлюбленной нарочито пренебрежительным тоном: «Старуху пришел навестить».

На танцы привела его Неля. Семен заметил, что был он выпивши. Неля шептала ему что-то на ухо, он усмехался, подозрительно поглядывал в сторону Кати и Михаила. Все это настораживало Семена, и он старался ближе держаться к Забродину.

Танцевали под баян. Пол был шершавый, сухой, весь заляпанный известью и краской. Взбитая сапогами и туфлями известковая пыль белесым туманом висела в воздухе, садилась на разгоряченные лица, першила в горле. Но люди не замечали ее; тесно прижимаясь друг к другу, обхватив руками талии и спины, покачиваясь и шаркая ногами, они награждали друг друга довольными бессмысленными улыбками. В эти минуты, танцуя с Лизой, Семен думал о том, как люди ухитряются терять свои лица и делают это с радостью, словно облегчая себя от ненужной ноши. Как все мы теперь похожи друг на друга! И даже эти пестрые девичьи платья так уныло однообразны. А вот Катя в комбинезоне. Молодец! Но понимает ли она это? В один из перерывов Неля оказалась рядом с Катей. Скользнув пренебрежительно своими смоляными глазами по Катиной одежде, она сказала:

– Ударница и в комбинезоне! Что это? Пренебрежение к людям?

– Не ко всем.

Они были одинакового роста и теперь с ненавистью смотрели друг на друга, глаза в глаза. Но говорили спокойно, учтиво улыбаясь.

– Пожалуй, за такую демонстрацию, неуважение к массе могут попросить.

– Главного инженера здесь нет.

– Найдутся и другие.

– Я знаю, что вы услужливы.

– Вы пожалеете… – Неля вспыхнула, не выдержав, и отошла. У них была старая вражда. Неля ненавидела Катю за то, что она была ее вечной соперницей, и за то, что Катю обожали все геологи, и за то, что она не уступила главному инженеру и с той поры смотрит на Нелю с нескрываемым презрением.

– Что у вас тут случилось? – спросил Михаил, ходивший покурить. – Ее как ошпарили.

– Хочет попросить меня из зала.

– Почему?

– Одежда моя не понравилась.

– Говорили же тебе, что нужно переодеться… Ты все любишь делать напротив. Еще только скандала не хватало. – Михаил, увидев, как направились к ним через весь зал Неля с Дербень-Калугой, взял Катю за руку и потянул на выход. – Пошли, пошли… Нечего на скандал нарываться.

Катя почувствовала, что рука Михаила дрожит. «Трусит», – подумала она.

И ей стало противно. Она с силой вырвала руку.

– Пошел от меня прочь!

– Послушайте, девушка! Вы, простите, не по форме одеты, – говорил с наглой любезностью подошедший к Кате Дербень-Калуга. – Общественность просит вас удалиться.

– Что вам от нее надо? – сказал Михаил.

Но Дербень-Калуга, не оборачиваясь, небрежно оттолкнул его, словно чучело.

– Вы слышите, дорогуша?

– Я вам не дорогуша. И проваливайте своей дорогой, самозваная общественность.

– О, да вы дурно воспитаны! Придется поступить так. – Дербень-Калуга взял Катю выше локтя.

– Не трогай меня, мерзавец! – Катя свободной рукой наотмашь хлестнула его по щеке.

– Ах, так! – Дербень-Калуга сграбастал своими длинными ручищами Катю и бросился к дверям.

– Стой! – Семен откуда-то сбоку по-петушиному налетел на Дербень-Калугу и ударил его в скулу.

Дербень-Калуга лязгнул по-волчьи зубами, бросил Катю и, рванувшись к Семену, поддел его правой рукой, словно крюком, и бросил в дальний угол зала. Семен отскочил от стенки, как резиновый, и снова бросился на противника, осыпая его молниеносными ударами.

Дербень-Калуга, не ожидая такого напора, стал по-бычьи отступать и, наконец, страшным ударом в лицо опрокинул Семена на пол.

– Уймите этого крокодила! Он убьет его! – закричала Лиза. Кто-то сзади взял Дербень-Калугу и в железном замке сцепил руки.

Дербень-Калуга попробовал присесть, кинуть его через себя. Но тот был тяжел, как слон. Дербень-Калуга обернулся и узнал рябого монтажника.

– Чего тебе надо? – хрипло спросил он.

– А ничего, – ответил монтажник и легко поднял Дербень-Калугу. – Иди-ка, милок, остынь.

Он вынес Дербень-Калугу на лестничную клетку:

– Ступай!

– Ах, вы все тут заодно! Ну, так пожалеете.

– Иди, иди. Поговорили и будет.

– И я здесь не один. Скоро узнаешь, тертая морда.

Монтажник вернулся в зал и объявил тоном начальника:

– Танцы окончены. Прошу расходиться.

Семена и Катю он задержал.

– Вам нельзя уходить. Пока останетесь здесь.

С ними вместе остались Лиза и Михаил. Лиза все смотрела на разбитое Семеново лицо и всхлипывала.

– Перестань! – сердито унимал ее Семен. – Что я, покойник, что ли?

– Тебе больно, Сеня? – спрашивала она жалобно и еще пуще заливалась слезами.

Катя была бледная, глаза ее горели и казались теперь совершенно черными. Михаил держался поодаль, старался не смотреть на нее, отшучивался:

– Ничего себе история с географией. Придется ночную оборону вести.

В зале осталось еще несколько монтажников. Ими распоряжался бригадир:

– Запереть дверь! А теперь парты сюда! Живо! Дверь забаррикадировать!

Из классной комнаты стали сносить к двери парты и громоздить их друг на друга. Работали молча, в томительном ожидании, что скоро придут. И они пришли. Сначала по лестнице громыхали сапоги, потом сгруживались перед закрытой дверью, и слышно было тяжелое дыхание поднимавшихся людей.

Наконец раздался громкий стук в дверь и голос Дербень-Калуги:

– Рябой, открывай!

Из зала никто не ответил.

– Послушай, бугор! – примирительным тоном сказал Дербень-Калуга. – Ты нам не нужен, и людей твоих мы не тронем. Выпусти этого щенка, я с ним посчитаюсь. И девчонку: проучить надо. Ну?

– Пеняй на себя. Навались, ребята!

В дверь начали ломиться; она глухо задрожала от сильных ударов, но выдержала напор.

– Ну-ка вниз за бревном, живо! – кричал Дербень-Калуга. – Да потяжелее принесите.

Бригадир отвел Михаила к окну.

– На улице никого не видно?

Михаил приоткрыл створку, посмотрел:

– Никого.

– Нужно бежать в клуб. Там сейчас народ. Позвать сюда… И кого-нибудь из начальства.

– Но ведь отсюда не спрыгнешь… Тут, слава богу… – Михаил снова опасливо посмотрел в раскрытое окно. – Метров двенадцать будет.

Бригадир сходил в классную комнату и принес моток электрошнура.

Привязав один конец за радиатор, он бросил второй в окно:

– Спускайся!

– Господи благослови! – Михаил криво усмехнулся и осторожно полез на подоконник.

Шнур показался ему слишком тонким. Он глубоко, до режущей боли впивался в руки. Михаил кряхтел, корчился и отталкивался от стенки коленями. Но его снова тянуло к стене, словно кто-то толкал его, хотел вдавить в эту шершавую, обдиравшую руки и лицо штукатурку. Наконец он почувствовал ногами землю, бросил шнур, огляделся – никого. Быстро отряхнул с пиджака белый известковый налет и побежал.

Недалеко от школы ему встретилась на дороге большая толпа. Впереди шли Синельников и комсорг Пятачков, быстрый круглолицый крепышок.

– Забродин, вы из школы? – спрашивал он своим пронзительным тенорком. – И вы допустили драку? Кто участник? Саменко? Безобразие! А еще член бюро…

– Саменко тут ни при чем, – пытался возразить Михаил.

– Молчите! Нам все известно.

– Пошли! – сказал Синельников. – Скорее, ребята!

Эти «ребята», молчаливые пожарники, держались кучно возле Синельникова, как телохранители. Толпа двинулась к школе, сохраняя свой особый порядок: впереди Синельников, за ним пять молодцов, Пятачков и Забродин, а уж потом все любители потешных зрелищ.

Дербень-Калуга со своими приятелями, выломав дверь, уже разбрасывали парты, когда подоспела неожиданная помощь. Увидев перед собой хладнокровно приближавшегося Синельникова, он понял, что терять ему больше нечего.

– Ах, главный инженер! – осклабился Дербень-Калуга. – Давно не виделись… А поговорить есть о чем… Свет! – вдруг рявкнул он и бросился к Синельникову.

Два пожарника, словно по команде, выдвинулись вперед и через мгновение сидели верхом на Дербень-Калуге.

– Тихо, милый, тихо, – ласково уговаривали они его, связывая. Один из приятелей Дербень-Калуги, толстошеий, с медвежьим загорбком, побежал к выключателю, но там его встретил появившийся из зала рябой монтажник. Он поднес к его лицу увесистый кулак и сказал:

– Чуешь?

Синельников, кивнув на Дербень-Калугу, распорядился:

– В холодную его! – Потом через пролом в дверях вошел в зал. За ним двинулась вся толпа.

– Кто еще виновен? – строго спросил Синельников, останавливаясь взглядом на Семене.

У Семена опух разбитый нос, на верхней губе остались следы крови. Он зло смотрел на Синельникова и вдруг сказал с вызовом:

– Вы виноваты.

– Я? – Синельников повернулся к комсоргу. – Пятачков, этот парень, кажется, из вашего бюро?

– Да, к сожалению, – быстро подтвердил Пятачков.

– Я повторяю, что виновны вы.

– Что это значит? – строго сказал Синельников. – Может быть, вы поясните?

– Да, я поясню. У нас вместо клуба – барак. В прошлом году должны были построить клуб. Но где он? Нет клуба. А деньги, отпущенные на клуб, вы вложили в док. Вы план выполняете… А мы вынуждены подобные сборища проводить… По углам! В этой пыли, с драками…

– Послушайте, вы, любитель увеселений! Зачем вы сюда приехали? Город строить? Или для приятных развлечений? Вы знаете, что такое док? Это – ремонтная станция кораблей. Это – тысячи рабочих!.. А вы хнычете, что вам танцевать негде. Забыли, чьи вы дети! Ваши отцы с ножовками и топорами города строили. Пайки хлеба, как мыло, нитками резали. Создали для вас, вручили вам лучшую в мире технику… – Синельников прервал свою речь, махнув рукой… – О чем тут говорить.

– Мне очень жаль, что этот парень из вашего бюро, – сказал он Пятачкову иным тоном.

– Обычная философия виноватых, – снисходительно заметил Пятачков. – Я займусь. Саменко! – крикнул он вслед уходившему Семену. – Мне поговорить с тобой нужно.

– Не о чем.

Семен быстро спускался по лестнице и вдруг услышал за спиной характерные щелчки высоких каблуков.

– Что ты за мной бегаешь! – сердито обернулся он к Лизе. – Что я тебе, нянька-воспитательница?

– Сеня, не надо так. – Ее пухлые губы жалко задергались, в глазах появились слезы.

– Отстань!

Семен выбежал на улицу и быстро пошел в рыбный порт. Но частый топот Лизиных каблучков неотступно следовал за ним. Она всхлипывала и говорила одно и то же:

– Я же знаю, тебе так тяжело…

– Отстань!

– Ты бы не сказал такое Синельникову, кабы не драка.

Семен остановился:

– Дура ты. При чем тут драка? Такие, как Синельников, жизнь нашу обкрадывают. Пойми ты.

– Я понимаю. Только ты не прогоняй меня.

Она прижималась к нему, обнимая его за шею, и шептала:

– Не прогоняй меня, Сеня…

Он вдруг обнял ее и поцеловал в губы.

– Ничего ты не понимаешь. – Поцеловал снова и рассмеялся. – Дура ты, Лизка… Но хорошая и умнее меня.

6

Квартиру Воронов получил на втором этаже с балконом, с видом на море. Он купил кое-какую мебель: диван, стулья, два стола, шкаф для одежды, – но все это куда-то растеклось по углам, и обе комнаты казались пустынными и неуютными. И пахло в них, как на складе, – известью, клеем и чем-то похожим на жженую резину, должно быть, от новой мебели. И все-таки это была его квартира, первая в жизни. Она казалась ему непомерно большой, со множеством дверей, раковин, конфорок. И Воронов впервые почувствовал себя богатым.

А еще он купил пианино Приморской фабрики, тяжелое, как сейф, с глуховатым звуком, но мягким и приятным. Почти все накопленные на Камчатке деньги он пустил в расход и испытывал теперь некоторое облегчение. «В отпуск туда не поеду – не на что. Бросаем якорь здесь. Точка…»

За этими квартирными хлопотами пришло и душевное спокойствие. Хоть женитьба не состоялась, зато квартира есть. Тоже неплохо.

На новоселье нагрянуло много гостей. Пришел и Юпо, и Синельников с Лукашиным, и начальник производственного отдела Зеленин, и Мишка Забродин вместе с Катей, к удивлению Воронова. Но главное, пришел старый друг Воронова – Володька Терехин, тот самый Володька, с которым они хлебали армейский суп из одного котелка и который теперь стал вездесущим дальневосточным журналистом – он и корреспонденции пишет, и очерки, и черт знает чего только не пишет.

После нескольких шумных тостов, когда за столом стало оживленно и говорили кто во что горазд, Терехин потянул за собой Воронова, прихватил бутылку, и они вышли в обнимку в соседнюю комнату.

– Ну вот, старик, мы с тобой снова вместе. Встретились на краю земли. – Терехин поставил бутылку на стол и взял Воронова за плечи. – Дай-ка я на тебя погляжу.

– А ты вроде еще длиннее стал, – сказал Воронов, улыбаясь. – И уши у тебя будто отросли.

Терехин ощупал руками свои большие оттопыренные уши, беззлобно засмеялся:

– А ты все такая же язва! Эх, старик! Сегодня с рыбаками прихожу с моря, устал, как черт. Думаю, только бы дотащиться до дому. А мне говорят, что появился в нашей гавани Воронов, получил участок и уже шумит. Сколько же мы не виделись? Почти три года.

– Да, почти три. На Камчатке я изредка почитывал твои длинные очерки.

– Не могу коротко писать, беда моя.

– А ты восторгайся поменьше, оно и выйдет короче.

– Нельзя не восторгаться, Сергей. Ты смотри, что делается кругом. Вот на этом месте, где мы сейчас с тобой стоим, два года назад шумела тайга. А в бухте? Давно ли на рейде покачивались только старые кунгасы? А теперь пирсы железобетонные, новенькие сейнера! А молодежь! Сколько к нам едет орлов с запада! Это воспевать надо. Газета, братец мой, это – гимн нашему труду, а журналисты – поэты в прозе. – Он выкинул длинный худой палец. – О! Выпьем за журналистов!

– Ну ладно, давай выпьем, а там разберемся. – Воронов налил в стаканы водку. – Будь здоров!

– Как твои успехи в музыке? – спросил Терехин.

– Так же, как твои в поэзии. – Воронов ткнул его в бок, и оба засмеялись.

– Мы с тобой, так сказать, нештатные творцы. С нас взятки гладки, – сказал Воронов.

– Славно сказано. Выпьем за творцов. Терехин разлил остаток водки, выпили.

– А помнишь, Сергей, День Победы? Вечерняя Дворцовая площадь, море народу и сверкающий в огнях купол Исаакия!

– Врешь, бродяга! Купол Исаакия был весь заляпан серой краской.

– Ну, значит, мне показалось. Не в этом же суть, это детали. Главное – мы с тобой, два солдата-сапера, два будущих студента – строитель и филолог, идем вдоль Невы и мечтаем.

– Опять врешь! Мы просто горланили и были пьянее, чем сейчас.

– Не придирайся к деталям. Ты сказал, что, пока не построишь сотню домов, – не сядешь за пианино, а я поклялся написать сотню очерков, потом взяться за стихи.

– И полгода сочиняли песню, – усмехнулся Воронов. – Помнишь? «Ты далека, Россия, с ветрами буйными, с вихрями снежными…»

Он подошел к пианино и взял несколько резких аккордов.

– Помнишь? Кроме этих двух строчек, кажется, так и не продвинулись…

– Зато с каким жаром сочиняли…

– Кстати, почему – «Ты далека, Россия»? Этого я так и не понял.

– Мода была такая… Все куда-нибудь уезжали, кто в Германию, кто в Китай… Ну, как на стройке? Освоился?

– Вроде бы. Все тихо и гладко. Все как будто довольны, а особенно Лукашин.

– Я решил написать о нем очерк. Примерный руководитель.

– Не руководитель, а начальник. Разница! Эх, хороший бы из тебя богомаз вышел… в старину.

Терехин засмеялся.

– Люблю тебя, Серега, хоть и грубиян ты. Давай споем приморскую.

Воронов одним пальцем стал аккомпанировать, и они запели:

За мысом песчаным погасла заря,

В дозор вышел месяц, подняв якоря,

В лучах его тусклых лежит, молчалив,

Широкий Амурский залив.

Они не заметили, как в комнату вошел сильно захмелевший Зеленин.

– Хм, слова-то какие, – ухмыльнулся он за их спиной. – «Месяц, подняв якоря». Уж эти поэты – и якоря месяцу навесят, и рога приставят, и еще черт знает что. – Он подошел к столу, наклонил бутылку и, убедившись, что она пуста, поставил на место. – М-да… Вы здесь поете, а там начальство сердится. Начальство любит почет и внимание к своей персоне, даже в гостях.

– А твоя персона что любит? – спросил Воронов.

– Водку.

– Вот учись у него краткости, – сказал Воронов Терехину. – Все ясно, ничего не убавишь и не добавишь.

– Нет, почему ж не добавить, – возразил Зеленин. – Пошли к столу и добавим.

Их встретил Лукашин поднятой стопкой:

– Вы что ж это прячетесь, деятель?

– Виноват! Друг с Фонтанки утащил… – сказал Воронов, наливая себе.

– А мы здесь как раз отмечали вашу домовитость. Значит, с Фонтанкой покончено навсегда. За дальневосточное пополнение!

Все выпили. Лукашин, поддевая вилкой заменитель шпротов – местную корюшку, развивал свою тему:

– Если с Камчатки заезжают к нам, это, значит, серьезно. Обычно на Камчатке отрабатывают срок и едут на запад.

– Все мы человеки и стремимся туда, где лучше, – вполне естественно, – сказал Юпо.

– Это еще вопрос – кому где лучше, – сказала Катя.

– На твоем месте я бы вернулся в производственный отдел, в контору… – подмигнул ей Зеленин. – А то осенью холодно станет.

– Боюсь, что меня Сергей Петрович не отпустит. – Катя озорно поглядела на Воронова.

– Кто из вас кого боится – это тоже вопрос, – сказал Юпо. Воронов сердито посмотрел на него и, не скрывая раздражения, ответил Кате:

– Сдается мне, что вы держите курс на Фонтанку, только ждете попутчика. Уверяю вас – у Зеленина в конторе проще найти, чем у нас на участке.

– Мерсите за совет. Может быть, я им и воспользуюсь. – Катя мило улыбнулась, но ее слегка вывернутые ноздри округлились.

– Да бросьте вы. Далась вам эта Фонтанка. – Терехин не понимал причины неожиданной вспышки и с недоумением глядел то на Воронова, то на Катю.

Синельников решил отвлечь от назревающей перепалки и, откинувшись на спинку стула, заговорил:

– А я вот не знаю, где лучше: там – на западе, или здесь. В самом деле, чем хуже здесь? Тайга, море! А этот соленый дух! От него так и распирает грудь… Конечно, интересно строить дома где-нибудь на московской улице: техника, все образцово. Тут тебе и метро, и в театры ездишь. Но если ты расчищал кусторезом тайгу под будущую улицу, если ты переселялся из палатки в квартиру с паровым отоплением и с ванной… Ты этого никогда не забудешь. Здесь ты лучше видишь свою силу… на что способен.

– И давно вы переселились из палатки? – любезно спросила Катя.

– Ну зачем это? – Михаил взял ее за руку.

– Что? – Синельников смотрел на нее, словно не понял, о чем его спрашивают.

– Ну, деятели, что-то у вас все на личности переходит, – сказал Лукашин. – Надо говорить по существу.

– По существу и говорить не о чем, – сказал Юпо. – Это все слова, Петя. Все значительно проще. Одни едут сюда за чинами, другие – за рублем, третьи – выполнять свой долг. Земли осваивать. Хорошо! Значит, надо. При чем же тут чувство? Я долг выполняю и буду служить, сколько потребуется. Но восторгаться, говорить: приезжайте, мол, сюда, потому что на кабана ходить интереснее, чем в Мариинку, – не стану. Это фальшь, извините.

– Можно подумать, деятель, что вы сомневаетесь в чьей-то искренности, – сказал Лукашин.

– Не то, Семен Иванович, – вступилась опять Катя. – Просто надоела философия горожан, попадающих на лоно природы. Ах, море! Ах, тайга! А море, между прочим, соленое и мокрое. А в тайге комары водятся. Ну, мне пора! Извините, и так засиделась. – Она встала. За ней поднялся и Михаил.

– Мне проводник с вашего участка не нужен, – остановила она Михаила, но говорила, обращаясь к Воронову. – Спасибо за угощение. – И потом Зеленину:

– Я, кажется, воспользуюсь вашим советом и перейду к вам в производственный отдел. Надо же чем-то и мне отблагодарить гостеприимного хозяина. Сделаю ему приятное. До свидания!

Она вышла, стуча каблучками.

– Извините, – сказал Воронов.

Он встал из-за стола, догнал Катю на лестнице и проводил ее до порога.

Дальше она не позволила.

7

Вместе с горячкой дел нахлынула на участок и жара. В солнечные полдни от нагретой опалубки, от арматурных прутьев, от всего этого скопища железа и бетона исходил тягостный жар, и даже порывистый морской ветерок не приносил прохлады. Обычно непоседливые крикливые чайки в такие часы лениво покачивались на волнах. И когда глухие вязкие удары стального штыря в обрезок рельса, висевшего на углу конторы, возвещали обеденный перерыв, люди с наслаждением сбрасывали пропыленные рубахи, комбинезоны, обливались водой, ухали, притворно захлебываясь. Пищу привозили в термосах, разливали под открытым небом на столах, вынесенных из палаток и бараков.

Обычно в обеденное время Воронов, наскоро проглотив тарелку супа, уходил в бухту, заплывал далеко в море, потом загорал где-нибудь в укромном затишке.

Однажды, лежа за выступом скалы, он задремал; разбудили его резкие голоса споривших:

– Я тебе дело говорю, – убеждал хриповатый басок Семена. – Воронов прав – у нас лишние люди на объектах.

– Может, я тоже лишний? – зазвенел возбужденный тенор Михаила. – Может, и мне кельму взять и становиться на кладку домов? Так, что ли?

– Ты подожди, выслушай, – твердил Семен. – Посмотри как следует.

– Отстань!

– Давай сделаем, как прошу. Ведь пойми ты: двенадцать бетонщиков высвободим! На дома пошлем… Квартиры строить!

– Эх, Семен, Семен! Нам надо массивы бетонировать, а ты с чем носишься?

– А дома не надо?

– Все надо. Но ведь не это главное.

– Конечно. Особенно после того, как мистер Забродин себе собственный дом построил.

– Я не меньше твоего в палатках прожил.

– Скажи, чем хвастается! А я вот не хочу больше в палатке жить!

– Так заведи себе тещу с блинами и полезай на печь.

– А зачем мне теща? Может, я к себе жену хочу привести.

– Ну и приводи.

– Куда? В палатку?

– Слушай, жених! Ты что-нибудь про город Комсомольск слыхал?

– Например?

– Например, любителей мещанского уюта там презирали.

– А еще то, что там мерзли в землянках?

– Мерзли!

– А потом в сороковых годах мерзли в окопах?

– Было и такое.

– А теперь, в пятидесятых, ты предлагаешь мерзнуть в палатках? Прямо сплошная Антарктида. Да, энтузиаст ты с довольно однообразным воображением.

– А ты нытик.

Семен коротко хохотнул:

– Эге! Просто я хочу, чтобы люди не располагались на каких-то биваках и не занимались всякими штурмами. Время теперь не то. Не штурмовать, а работать надо и жить.

– Кончай философию! – неожиданно предупредил Михаил.

– Чего это Катерина сюда идет? – спросил Семен. – К тебе, что ли?

– Наверно, Воронова ищет. Хочет проститься, – тоскливо ответил Михаил.

Воронову стало не по себе: вставать теперь – неловко перед ребятами. Оставаться – Катя может найти… Еще хуже! Она и в самом деле взяла расчет – уходила в производственный отдел.

Сегодня она все ходила вокруг конторы, видимо, хотела наедине поговорить с Вороновым. Но он все время просидел в конторе в окружении то десятников, то экспедиторов… Он избегал этого прощального разговора, – еще сцену какую-нибудь разыграет. И теперь он решил притвориться спящим, – может, не найдет. А так выйдешь – и тут как тут: «Здрасте… я вас давно ищу»…

– Ты чего не уехала? – спросил ее Семен. – Обеденные машины уже ушли.

– Ей карету надо… – сказал Михаил. – С принцем на запятках.

– И запряженную двуногими ослами, – подхватила Катя.

– Да что в самом деле? Иль обходной лист не подписали? – спросил опять Семен.

– Какое тебе дело? – ответила Катя. – Я вот, может, с Мишей хочу побыть наедине. В укромном местечке… Отвернитесь! Видите, я раздеваюсь.

– Хоть донага, – сказал Семен и пошел прочь, грохая сапогами.

– А чего ты по сторонам смотришь? – спросил Михаил. – Или ждешь кого?

– А ты чего не раздеваешься? Или боишься?

– Пожалуйста! Как тебе угодно. Я тень души твоей.

– Какая несуразная тень!

– Это я заморился. – Михаил скинул майку и заботливо осмотрел свои крупные выпирающие ребра. – От любви сохну.

Катя залезла на скалу и оглядывала дальние извивы бухты, не догадываясь, что тот, кого она искала, лежит тут же, в пятнадцати шагах, за выступом.

– Ну что, не видать его… в «тумане моря голубом»? – спросил Михаил.

– Кого это?

– Ну, этот самый… парус одинокий.

– Давай сюда… Погляди – во-он он…

– Я за тобой и в небо поднимусь.

– А вот посмотрим, как ты летаешь, сокол небесный. Лови! – Катя прыгнула, вытянувшись ласточкой, с отвесной скалы. А через минуту, вынырнув, потряхивая блестящей, черной от воды головой, позвала его: – Ну, что же ты?

Михаил набрал побольше воздуха, угрожающе надул щеки, потом вытянулся во весь свой длинный рост и выбросил из руки камень.

– Подходящая высота, – произнес он, прислушиваясь к падению камня и, кряхтя, медленно стал спускаться вниз; потом поплескался возле берега и вылез за Катей.

– Какой ты все-таки трусливый, – сказала она пренебрежительно.

Михаил произнес миролюбиво:

– Выражайся точнее: благоразумный. Мне нельзя прыгать с большой высоты потому, что я руководитель. Мне положено занимать высоты, а не прыгать с них.

– Ну, будь здоров, руководитель!

– Подожди.

– Что еще?

Он подошел к ней, взял ее за руку и заговорил иным тоном:

– Зачем ты себя унижаешь?. Почему бегаешь за ним? Ну кто он тебе? Что он такого сделал?

– Ах вон ты что? Хорошо, я тебе отвечу… У него есть совесть и мужество. Хотя бы для начала… Он не хочет мириться с бараками, например.

– Барак! А что такое барак с общественной точки зрения? – перебил ее Михаил опять шутовским тоном и назидательно ответил: – Барак – это временная трудность.

– Может, пояснишь, что сие значит?

– Пожалуйста! Представь себе, что один человек любит другого, но открыться пока не может. Вот это и есть временная трудность. Сейчас одни страдания, а впереди – блаженство.

– Боюсь, что такому человеку придется долго ждать.

– Э-эй! Лукашин приехал!.. – закричал кто-то от конторы.

– Ладно, мы еще поговорим о показной храбрости и о трезвости, – сказал Михаил. – А сейчас пошли в контору. Начальство ждет.

– Торопись… не то вдруг чего подумают, – ответила насмешливо Катя, удаляясь.

Через несколько минут вышел из своей засады Воронов.

«Скажи ты на милость, она еще и в делах разбирается… Тоже следит», – подумал он.

Против желания своего ему было приятно услышать от нее лестный отзыв о своих начинаниях. Дело в том, что он, собрав бригадиров и десятников, предложил отжать «лишки» с промышленных объектов на жилье. Из-за этого, собственно, и спорили Семен с Михаилом. Ради этого Воронов увез потихоньку от главного инженера его резерв транспортеров. Увез без накладных, нахрапом. Стояли они на наружном дворе под навесом, и завскладом просто просмотрел их. Воронов понимал, что это ему не простят, но ради пользы дела он готов и взыскание получить. «И зачем это Лукашин пожаловал? – думал он. – Не из-за этих ли транспортеров?»

Там, возле конторы, стояли окруженные рабочими начальник строительства Лукашин, главный инженер Синельников, секретарша Неля. Среди этой разноголосой шумной толпы Лукашин ходил по кругу, пожимал каждому руку, приговаривая:

– Здравствуйте, труженики, здравствуйте! Нуте-ка, стол сюда! – весело крикнул он. – Мы вам привезли, товарищи, так сказать, производственный подарок – ордера на квартиры. Многие из вас переселятся завтра в благоустроенные дома.

– Сколько?

– Кто именно? – послышались голоса.

– Только десять ордеров, – предупредил Синельников.

– А на очереди полторы сотни…

– Ничего себе – многие…

– Кто списки составлял?

– Товарищи, списки составлены в порядке строгой очередности месткомом. Прошу. – Лукашин передал лидериновую коричневую папку Неле. Та уселась за стол и стала выписывать ордера.

Синельников взял под локоть Воронова и отвел тихонько в сторону:

– Пройдем к карьеру.

– Пожалуйста! – сказал Воронов.

В неглубоком скальном забое только что подорвали очередной отвал, и теперь камень лежал грудой, завалив все подходы. Но ни одного грузчика не было. Ни тачек, ни носилок… Лишь около бурового станка возились двое бурильщиков. А над катальными ходами тянулась целая вереница только что установленных транспортеров.

– Значит, сняли грузчиков? – насупившись, спросил Синельников.

– Да. Поставлю на жилье.

– Все лишки отжимаете, – усмехнулся Синельников и спросил:

– А где остальные транспортеры?

– На домах.

– Почему не выписали на них накладные?

Воронов отлично знал, что никто бы ему таких накладных не подписал, но ответил с извинительной улыбкой:

– Не успел в суматохе.

– Партизанщина…

– Но ведь они стояли без дела!

– А вы знаете, что это резерв? Через три недели пойдет бетон в доке…

– За день освобожу.

– Думаете, их так просто перебросить и установить?

– Я надеюсь, что вы это сможете.

– Надейтесь… – сухо сказал Синельников. – Но за самовольство получите взыскание.

Они вернулись к столу, когда уже началась выдача ордеров.

Неля выкликала рабочих, те подходили к столу, Лукашин вручал им ордера, пожимал руку, произнося свое неизменное: «Поздравляю, труженик, поздравляю».

Синельников стоял рядом, скрестив на груди руки; и каждая пуговица его светлого френча ослепительно блестела. И выражение лица его было снисходительно-степенным, полным собственного достоинства; и весь он был похож на маршала, принимающего парад. «Точно похвальные грамоты раздают. Духового оркестра лишь нет… Вот комедианты! – думал Воронов, глядя на застывшего в важной позе Синельникова. – Ведь уже сколько домов-то нужно было сдать и заселить!.. А они привезли десяток ордеров… Смотрите, какие мы добрые! Любим вас, заботимся…» И Воронову захотелось нарушить это парадное настроение Синельникова какой-нибудь неожиданной выходкой.

Дождавшись, когда назвали последнюю фамилию; он повернулся к толпе и сказал громко:

– Товарищи! Вы знаете, как нужны нам квартиры. Я подсчитывал – людей для строительства жилья дополнительно можно найти на участках.

– Что?

Воронов, даже не оборачиваясь, почувствовал, как вытянулось вместе с возгласом лицо Синельникова.

В толпе кто-то крикнул, кажется, Семен: «Правильно!» На него зашикали.

Покрывая шум, Воронов сказал:

– Я выделяю со своего участка сорок человек. Если так поступит каждый участок, к зиме у нас не останется ни одного барака!

Он повернулся к Лукашину. На лице начальника не осталось и следа от давешнего благодушия. Синельников прищурил карие глаза и с легкой иронией смотрел на Воронова.

– Как вы думаете, товарищ начальник? – спросил Воронов Лукашина.

С минуту длилось напряженное молчание. Но вот Лукашин улыбнулся, развел руками и произнес тихим добродушным голосом:

– Да что ж я! Давайте послушаем производственников. У нас здесь главный инженер Синельников.

– Я возражаю, – резко заявил Синельников. – Надо собрать совещание, обсудить. Нельзя же с ходу решать такие важные вопросы. План под угрозу ставить.

– Я обязуюсь выполнить его без сорока человек, – упрямо настаивал Воронов. – На наших участках лишние люди. Резерв на всякий случай.

В толпе послышался гомон, и Воронов понял, что выходка ему удалась.

– Кого ты хочешь снять? – спросил Лукашин.

– Часть землекопов, грузчиков, плотников. И потом часть бетонщиков.

– А бетонщики согласятся? Ведь они лишатся своих высоких заработков.

– Они сами предложили. – Воронов отыскал в толпе Семена Саменко: – Подойдите! Где ваши подсчеты? – спросил Воронов подошедшего Семена. – Изложите, в чем суть.

– Понимаете, мы предлагаем двенадцать бетонщиков высвободить, – смущенно заговорил Семен, обращаясь к Лукашину.

– А кто будет массивы бетонировать? – спросил Синельников.

– Справимся! Я тут одно приспособление придумал…

– Как план завалить, – вставил, улыбаясь Лукашину, Михаил.

– Извините… У меня даже чертежик есть. Вот! – Семен вынул тетрадный листок, пересыпанный хлебными крошками. Синельников усмехнулся. Семен заметил это, покраснел и стал торопливо пояснять:

– Вот что я предлагаю! Все вибраторы намертво прикрепить к опалубке массивов, соединить параллельно – и на один пульт управления. Понимаете? Только опалубку прочнее обычной надо сделать. И оставить по одному бетонщику на массив. Тут вся хитрость в вибраторах…

– Ну-ка! – Лукашин взял листок и с минуту разглядывал его.

– Ну что ж, дельно! – сказал он, передавая листок Семену, и спросил Воронова: – А как же все-таки бетонщики? Согласятся на жилье?

– Как, ребята? – обернулся Воронов к толпе.

– Выделим… Пойдем… Дело доброе.

– Ради жилья стоит и нам не поскупиться.

– Дело, дело, ребята, – загомонили в толпе.

Лукашин, улыбаясь, протянул Воронову руку:

– В таком случае – я ваш. Рабочие стали расходиться.

Синельников, о чем-то разговаривая с секретаршей, прошел мимо Воронова, не прощаясь. Лукашин, наоборот, задержался и, пожимая на прощание руку Воронову, одобрительно заметил:

– Хвалю, деятель, хвалю! Ответственное дело взял на себя. Только, чур, пока не подбивать другие участки. Посмотрим на твой эксперимент. Смотри не подкачай! – И, погрозив пальцем, пошел к машине, где его поджидали Синельников и секретарша.

Когда Воронов остался один, к нему неожиданно подошла Катя. Она как-то неестественно опустила руки по швам и сказала, чуть нагибая голову, словно кланяясь:

– Я теперь жалею, что ушла от вас. Но все равно, спасибо вам за все. Вы прекрасный человек! И если вам будет трудно, если потребуется чья-то помощь – позовите, я всегда приду, – и она побежала прочь, не дожидаясь его ответа.

8

Никакой тетки в Красноярске у Кати не было. И в жизни никогда не была она в этом городе. И тетку, и Красноярск она выдумала для Воронова. Нельзя сказать, чтобы сделала она это с умыслом… Просто у нее была пора, когда она играла роль бойкой десятиклассницы. Она всегда кого-нибудь играла. Перед родителями-педагогами, жившими в далеком городе Златоусте, она играла роль педагога. «Мы, Ермолюки, люди твердого характера, – говорила она. – И фамилия у нас мужская. Катерина Ермолюк звучит мужественнее, чем какой-нибудь Иван Наволочкин… Самое подходящее дело для нас учить людей…»

Но в Свердловском педагогическом институте она проучилась всего полтора года. Как-то, уезжая в колхоз на копку картошки, она познакомилась на вокзале с художником, писавшим на стенах и на потолке исполинские фигуры рабочих и крестьян и груды золотых плодов изобилия… Художник был седой и неопрятный, с очень длинными волосами, в вельветовой куртке, а на шее у него был повязан какой-то чудной пестрый шарф. Одет ну точно как в старину… Позже Катя узнала, что этот шарф он повязывал потому, что ходил без рубахи. Неожиданно художник открыл у нее талант живописца и позволил ей расписывать яблоки и груши. Она так влюбилась в художника, что ушла из пединститута и поступила в художественно-профессиональное училище ФЗУ. Но, расписав вокзал, художник бесследно исчез, а Кате до чертиков надоело шлифовать гранитные плиты и вырубать каменные цветочки на фризах.

На счастье, она познакомилась на главном почтамте с кинооператором местной студии. Этот был молодой, но опытный. Наметанным глазом он определил, что у Кати фотогеничное лицо и что она вообще обладает талантом актрисы. Ее пригласили на пробы – сниматься в каком-то художественно-документальном фильме, рассказывающем о красотах Урала. Там две студентки-выпускницы должны совершать путешествие по родному краю и часто купаться на фоне красивых гор. Художественная комиссия нашла, что у Кати для этой роли подходящая фигура, и особенно ноги. В эту пору Катя носила пальто без пуговиц, придерживая левой рукой борта, точно так, как носят знаменитые актрисы свои роскошные манто. Но кто-то где-то не отпустил на этот фильм денег, а ее знакомый оператор влип в какую-то коллективку по общежитию. Их разбирали на бюро за лозунги, вывешенные в коридоре: «Перекуем мечи на ключи» и «Да здравствует Манолис Глезос – почетный член нашего общежития!..» Оператора услали куда-то в Татарию, а Катя осталась без копейки в кармане, без работы, без жилья.

Тогда она махнула рукой на это искусство и завербовалась на Дальний Восток, на годичные курсы старших нормировщиков. Надо было иметь профессию, идти снова в институт не хватало ни сил, ни терпения… Хоть и горько было убедиться в бесплодности своих притязаний на артистический успех… Да ведь голод не тетка. Нужда заставит сопатого любить, как говаривал ее отец. И потом, еще не известно, что там ждет ее на Дальнем Востоке. Курсы она окончила успешно и попала на стройку в Тихую Гавань…

Она довольно быстро раскусила Синельникова – что он за тип и что ему надо от нее. Она уже испытала удовольствие – быть на положении полужены. С нее хватит! Ее больше устраивали геологи; они неожиданно приходили и уходили – ничего не обещали и с нее ничего не спрашивали. Она была почти счастлива – по крайней мере выбирала того, кого хотела. Осечка у нее произошла впервые в жизни – с Вороновым. И она ушла с его участка; ушла еще и потому, что работа сварщицы дурно сказывалась на лице и на руках и вообще оказалась вовсе не такой денежной, как об этом трепались.

Единственно о чем сожалела она теперь – так это о том, что отдалилась от Воронова и не станет видеть его. Но неожиданно для себя она обнаружила, что даже здесь, в Управлении, Воронов присутствовал незримо, о нем говорили почти во всех отделах; он будоражил, вызывал споры.

Начальник отдела кадров Михаил Титыч Дубинин, по прозвищу Поддержка, крупный, сырой мужчина со щеткой седых волос и с каким-то недоуменным выражением на лице, переписывая ее учетную карточку, обронил как бы вскользь:

– Вовремя сбежали вы от этого Воронова.

Катя вопросительно посмотрела на него.

– Говорят, он план заваливает… А это значит – сидеть его рабочим без денег.

В производственном отделе о Воронове заговорил Леонид Николаевич Зеленин.

– А начальник-то ваш бывший с бесинкой, – посмеивался он, поглаживая лысину. – Все лишних людей отыскивает. А главный инженер ему лишние объекты подкидывает. Интересное состязание получается – кто кого.

– И он берет? – тревожно спросила Катя.

– Бере-от! – весело протянул Зеленин. – Он все берет: и вокзал, и новый жилой квартал, и рудники ему хотят подкинуть. Раза в полтора программу увеличили его участку, а люди почти те же.

– Но ведь он сорваться может!

– Все может быть… Но он старается – мечется с объекта на объект, как торпедный катер. Но если еще и рудники получит, то уж сорвется наверняка.

– Почему?

– У нас эта площадка называется чертовым колесом. Так что кого хотят прокатить по наклонной плоскости – туда посылают.

– А что же такого непозволительного сделал Воронов?

– Ого! – воскликнул Зеленин. На его желчном сухом лице изобразилось удивление. – Вот что значит быть нормировщиком в чистом виде. Слушайте, вам это полезно знать. Вся примудрость состоит в том, что наше хозяйство всегда выполняет производственный план. Заметьте – всегда! И это главный наш козырь. За это нас хвалят и даже премируют. Правда, по вводу объектов в эксплуатацию, особенно жилья, мы отстаем – это наш минус. За это нас даже и критикуют. Но что за беда! У кого нет минусов?! Кого не критикуют?! А что хочет Воронов? Он решил снять часть людей, ну кой-какой резервишко, с основных объектов на жилье. Понимаете, чтобы и то тянуть и другое. Словом, за двумя зайцами решил погнаться. Ай-я-яй, какой неопытный! – Зеленин защелкал языком и покачал головой. – На пределе захотел работать. И думает, что все последуют его примеру, вся стройка. Но ведь работать так – значит смотреть надо в оба. А то, не ровен час, и сорваться можно. Разве могут рисковать такими вещами разумные люди? А во главе стройки у нас люди стоят очень даже разумные. Впрочем, вы и сами убедились в этом.

Желчная речь Зеленина делала свое дело, и Катя все больше тревожилась за Воронова. «Надо непременно поговорить с ним, – думала она, – убедить его, чтобы он поступал более осторожно…»

Но в эту минуту в кабинет Зеленина вошел высокий беловолосый паренек лет восемнадцати в вельветовой курточке, из которой он заметно вырос. По светлым голубым глазам, по густому щетинистому бобрику Катя уловила в нем сходство с начальником отдела кадров. Это был его сын Толя, работавший лаборантом.

– Леонид Николаевич, ну что это за безобразие?! – сказал он, капризно наморщив лоб. – Меня Воронов выгнал из лаборатории.

– Воронов? Тебя? Выгнал? – качал головой Зеленин, поджимая свои тонкие губы. – Как же он тебя выгнал, интересно?

– Я им приготовил состав бетона для массивов-гигантов. А он приехал с этим рецептом и как заорет: «Кто подписывал этот рецепт?» Я отвечаю: «Я, потому что начальник в отпуске». А он говорит: «А кто составлял его?» Я говорю: «Тоже я». А он как гаркнет: «Вон из лаборатории, чтобы ноги твоей здесь не было! Тебе, говорит, не состав бетона готовить, а мякину для коров». Я ему сказал, чтобы он сам убирался подальше. Он тогда схватил меня за руки, повернул и коленом… вытолкал.

– Какая непочтительность!

– Если его не накажут, я не буду работать в лаборатории.

Зеленин развел руками.

– Ну зачем же так пугать, Толя? Ведь ты только подумай – на тебе вся лаборатория держится. Как же без тебя будет существовать стройка?

– Вы все шутите, Леонид Николаевич! Я вижу – мне тут делать нечего.

На пороге с Толей столкнулся Воронов, хмуро посмотрел на него и вдруг, заметив Катю, смутился.

– Что этот недоросль у тебя делал? Жаловался? – спросил он Зеленина.

– Нет, восторгался твоей силой.

– А черт с ним! Все равно его нужно выгонять.

– А ты об этом поговори с Синельниковым либо с начальником.

– И поговорю. – Воронов набычился и сурово смотрел на Зеленина.

– Что ты на меня уставился? Может, и меня выгнать хочешь? Воронов вскользь посмотрел на Катю.

– Массивы бетонировать скоро. А этот недоросль прислал такой состав гравия, что им не тонкие стенки бетонировать, а фундаментные башмаки.

За дверью раздался трубный голос жены Дубинина:

– Идем, идем! Это ему так не пройдет. Я покажу ему…

Могучая, пышущая гневом, она ворвалась, как пожарный, почуявший запах дыма. За руку она тянула сына и с ходу пошла в атаку на Воронова:

– Ты что же это безобразничаешь? Думаешь, на тебя управы не найдется? Врешь! Я в суд подам! Я до Верховного Совета дойду!..

– Что случилось, Ефросинья Ивановна? – перебил ее Зеленин.

– Как, что случилось? И ты еще спрашиваешь? Он, злодей, осрамил моего сына. Толя, расскажи, как он тебя ударил. Ну, чего стоишь? Рассказывай!

Дверь снова распахнулась, и вошел сам Дубинин.

– Фрося, у тебя совесть есть?

Дубинин говорил глухо, просительным тоном, и чувствовалось, что подобные сцены для него не впервой и что ему стыдно.

– Ты не у меня совесть спрашивай, а у него, – она гневно показала на Воронова. – Вот кто бессовестный.

– Ну, кто здесь какой – это наше мужское дело, разберемся. А ты ступай, ступай домой. Толя, бери мать!

Они вместе с сыном взяли ее под руки, но в самых дверях Ефросинья Ивановна остановилась и крикнула Воронову:

– Мы еще посчитаемся!

– Ступай, ступай… – Дубинин аккуратно притворил дверь и сказал, неловко переминаясь у порога: – Я случайно заметил, как жена-то к вам пошла. Ну и почуял, что недоброе учинит. Вот оно как… – Он неуклюже повернулся и вышел.

– Кой черт меня дернул! – досадливо произнес Воронов. – И как это я не сдержался?

– Да ничего… Нет худа без добра, – сказал Зеленин. – Ему в школе надо учиться, а не в лаборатории работать. Все синельниковская протекция. Пусть теперь почешет себе мягкое место.

– А чего ради он старается? – спросил Воронов.

– Э, брат! Здесь – тактика. Михаил Титыч и начальник отдела кадров, и парторг по совместительству. Для Синельникова Дубинин – находка. Человек он простой, честный, лет двадцать с лишком прослужил в армии на каких-то складах, старался. И здесь вот старается.

– Постой! – перебил его Воронов. – Разве у Дубинина нет технического образования?

– Какое там образование!

– Но ведь его же избирали?!

– Конечно. Начальство предложило, мы поддержали. Да и чего возражать? Человек он простой, честный.

– Но ведь одной честности мало. Это же стройка!

Зеленин пожал плечами.

– А что же Лукашин? – спросил Воронов.

– А ничего. Живет. Спокойно, хорошо живет. Работа идет как по маслу, план выполняется. Чего еще надо? Невозможно было различить, где кончался серьезный разговор и начиналась желчная зеленинская ирония.

– Можно подумать, что вам очень весело от всего этого, – сказал Воронов.

– А вы-то чего нос повесили? – обратился Зеленин к Кате, молча сидевшей в стороне. – Работать будете здесь, в моем кабинете, вон в стеклянной кабине, – он кивнул в сторону застекленной перегородки. – Будете сидеть как на командном пункте. Вся стройка видна отсюда как на ладошке. Извините, друзья мои, – Зеленин округло развел руками, – я на минуточку отлучусь… – И он вышел.

– Ну, как вы здесь устраиваетесь? – спросил Воронов.

– Спасибо, все хорошо. – Она как-то напряженно посмотрела на него, словно колебалась – говорить или нет – и наконец спросила: – Сергей Петрович, может быть, я не в свое дело суюсь… Но тут Зеленин много говорил про вас. Послушайте, зачем вы берете новые объекты? Ведь это же с целью делают…

– Наплевать… Под большой нагрузкой жить веселее.

– Опять это не мое дело… Но я хочу вас предупредить – вам хотят рудники подсунуть. Не берите их.

– Спасибо, Катя, за участие. – Он мягко посмотрел на нее и ободряюще улыбнулся. – Все будет в порядке… Но отказываться не в моих правилах.

За дверью послышались шаги, и Воронов направился к выходу.

9

Если бы Синельникову сказали, что он противник так называемой инициативы снизу, он бы от души рассмеялся. В самом деле, он много возился со всякими изобретениями: он первый, например, поддержал идею создания безманжетного краскопульта. Никому не известный рядовой механик участка Иван Селянин принес ему однажды в кабинет модель такого краскопульта, сделанную из портативного огнетушителя. Краскопульт был вдвое меньше обыкновенного, прост и безотказен в работе, а главное – не имел манжетного насоса, этого бича маляров. Синельников вмиг оценил его достоинство. Он сам помог Селянину сконструировать шаровой клапан и, не дожидаясь утверждения в совнархозе, заказал пятнадцать образцов в своих мастерских.

А теперь и в совнархозе знают, что этот самый краскопульт куда лучше патентованного. Да и того же Селянина не кто-нибудь, а он, Синельников, поставил главным механиком. Нет, инициативных людей он умел ценить, и в совнархозе это знали.

Но Воронов!.. Это совсем другое дело. Воронов пытается доказать, что планы строительства перевыполняются за счет жилья, что эти планы попросту занижены. Словом, он бросил вызов ему, Синельникову. Работать на пределе захотел? Хорошо! Получит рудники…

В самом деле, в будущем оловянные рудники станут не только отдельным участком, но и, по всей вероятности, самостоятельным управлением. Пока там строится только жилой поселок, да фабрику нужно закладывать. Так что если Воронову отдать эти объекты, он и увязнет в них, и участок его будет там.

И пусть себе в горах вытворяет свои чудачества. Все подальше. А Лукашин должен согласиться с этим. И уж если придется, Синельников сможет настоять на своем.

Лукашина он знал хорошо. Когда-то очень непоседливы, «летучий голландец», как именовали его на стройках, Лукашин исколесил весь Дальний Восток, и не было, пожалуй, ни одного шпунта, забитого в набережные дальневосточных портов без его участия. Он был и гидротехником, и фортификатором, и аэродромы строил. Синельников впервые увиделся с Лукашиным, когда лицо у того было уже в глубоких старческих морщинах. И он «пристал к берегу», как шутили в тресте. Его назначили начальником производственного отдела. Невысокий, узкоплечий, как подросток, но с большой угловатой головой, Лукашин говорил с инженерами высоким голоском и смотрел при этом куда-то вниз, в сторону, словно стеснялся. Ко всем у него было одно и то же обращение – либо «деятель», либо «труженик», в зависимости от занимаемой должности. Еще у него была поговорка – «Всего дела хрен да копейка». И в тресте звали его за глаза – капитан Копейкин.

Когда организовался совнархоз, ему предложили должность заместителя начальника управления по делам строительства, но он отказался и уехал в Тихую Гавань «на самостоятельную работу». Здесь ему построили отдельный дом, обнесли высоким забором, и вскоре он весь заполнился многочисленной лукашинской семьей. Возле дома осталось много нетронутых деревьев. Лукашин разбил цветник и зажил на славу.

– Я уж, деятели, и помирать здесь буду. Никуда больше отсюда не поеду.

Синельников видел, что Лукашин ценит свой покой и уж, конечно, не станет ломать копья из-за какого-то Воронова. И потом Синельников понимал, что такой заместитель, как он, нужен Лукашину. В производственном опыте он не мог с начальником соперничать, зато тонко знал планирование. Он отлично умел извлекать деньги из выгодных объектов, очень хорошо знал свои резервы, редко пускал их в ход и никогда не работал на пределе. Эти резервы Лукашин в шутку называл «запасами прочности». «Ну, как там наши запасы прочности? – говаривал он. – Не худо было бы нажать в этом месяце».

И они «нажимали», перекрывая план в отдельные месяцы, за что получали благодарности и премии.

Строительство все разрасталось, и теперь уже каждому понятно, что вместо управления создадут трест. Вот почему Лукашин и Синельников отказались передать все портовые объекты Тихой Гавани – док, пирсы, набережные стенки – субподрядчику. Словом, всю гидротехнику оставили за собой. Это были все выгодные объекты с железобетоном, с металлом, с богатым «запасом прочности». И вот этот Воронов первым делом стал прощупывать их «запасы прочности». Но Синельников умеет дать по рукам… И Лукашин должен понять это и поддержать главного инженера.

Если бы Синельникова спросили, чему он завидует, он бы ответил: только одному – производственному опыту Лукашина.

Война застала его на студенческой скамье. Прямо из института Синельников завербовался в Дальстрой. Это была крупная строительная организация с основным «строительным кадром», так шутили инженеры, – то есть с заключенными. Там работникам выдавали бронь, и Синельников всю войну проработал на стройках. Правда, непосредственно на участках работал мало. Быстро попал в плановый отдел и, уже будучи инженером планового отдела, заочно окончил институт. Потом многие годы просидел в отделах треста. И теперь, наверстывая упущенное, постоянно бывал и в доке, и на рудниках, и на строительстве пирсов. Ему хотелось, чтобы все видели, как сведущ он в любом деле. Он охотно брался за проектирование тех объектов, на которые еще не было технической документации. Так спроектировал он массивы-гиганты, работая по ночам не жалея сил.

И вот это налаженное с таким трудом дело мог развалить какой-то пришлый человек. Словом, неприятности могли быть только со стороны Воронова. Но они появились совершенно неожиданно для Синельникова с другой стороны.

Однажды Лукашин ездил осматривать массивы-гиганты и возвратился озабоченный.

– Деятель, зайди ко мне, – позвал он Зеленина и уже в своем кабинете спросил: – Ты считал массивы-гиганты на остойчивость?

– Нет.

– Почему?

Зеленин развел руками.

– В суматохе-то времени не нашлось. А потом, проект составлял главный инженер. Что же я его буду проверять?

– Ну, ты эти экивоки брось, деятель. Не к делу они. Посчитай. Долго провозился Зеленин с расчетами и, когда подвел итог, – ахнул.

Метацентр массива-гиганта оказался чуть ниже центра тяжести. Значит, массив должен перевернуться. У него отрицательная остойчивость.

Лукашин тщательно проверил расчеты и вызвал Синельникова.

– Петр Ермолаевич, тебе знаком этот массив-гигант? – Лукашин подал ему чертеж с расчетами Зеленина. – Полюбуйтесь! – Он смотрел по своему обыкновению вниз в сторону, но голос его звучал повелительно.

– Расчет? – спросил Синельников, недоумевая. – Я считал уже.

– Посмотрите! Если нужно, еще раз посчитайте.

Синельников с минуту просматривал расчеты и вдруг густо покраснел. Его самоуверенное холодное лицо изменилось, на губах появилась виноватая, просительная улыбка.

– Нет, не может быть, не может быть, – проговорил он, переводя глаза то на Зеленина, то на Лукашина, словно ища поддержки.

– Ну что ж, докажите обратное, – холодно заметил Лукашин.

– Постойте, постойте… Здесь что-то не то. – Он склонился над расчетом, стал быстро проверять формулы, прикидывал на логарифмической линейке, и чем дальше, тем все суетливее становились его движения. Наконец он распрямился, растерянно пожал плечами.

– Черт знает что! Не понимаю, как это могло произойти.

– Садитесь, – указал Лукашин рядом на стулья Зеленину и Синельникову. – Что делать? Как будем выводить массивы-гиганты в море?

– Единственный выход – на понтонах, – сказал Зеленин.

– Понтоны мы не достанем, по крайней мере, в эти месяцы, – возразил Лукашин. – А массивы ставить нужно.

– Придется изготовлять деревянные, – заметил Синельников, все еще виновато улыбаясь.

– Правильно мыслишь, деятель. Но деревянные понтоны – лишний расход. На него могут обратить внимание, и потом неприятностей не оберешься. Стало быть, этот расход нужно оправдать.

Лукашин долго выводил карандашом какие-то затейливые каракули; его большой палец смешно отгибался и был похож на кочедык, которым в старину плели лапти. Лукашин сидел сбоку стола, заплетя ногу за ногу штопором, и впереди вместо одного носка торчала пятка. «Как это он ухитряется так вывертывать суставы?» – думал Синельников и отмахивался от этих неуместных мыслей и досадовал, что в голову не приходило ничего путного.

– Вот что, деятели, – заговорил наконец Лукашин, – массивы-гиганты мы потом должны добетонировать на месте – голову пирса делать. Работа будет идти медленно – волны мешают. А понтоны нам позволят еще на берегу поднять стенки чуть выше проектной отметки, да и в море будут ограждать от волнения. Значит, дело пойдет быстрее. Вот и надо подсчитать, сколько дней мы сможем таким образом сэкономить, выиграть. И написать надо официальный документ, что за счет этого выигрыша во времени мы идем на дополнительный расход. На изготовление понтонов. А теперь ступайте и действуйте.

Уходя, Синельников подумал о том, что эта неприятность при разумном подходе еще и пользой обернется.

10

После работы в контору к Воронову сходились десятники, механики, мотористы – велись подсчеты сделанного за день, закрывались наряды, выписывались новые. Затем он ехал с рапортом к начальнику Управления на летучку.

Лукашин собирал всех к девяти часам вечера. «Время теперь горячее, деятели, извольте докладывать лично, что сделано и что намечено». Домой возвращался только к одиннадцати, наскоро перекусив сыром или копченой кетой, засыпал тяжелым тревожным сном.

По утрам вставал рано с неприятной вялостью во всем теле и, перекусив тем же сыром или кетой, бежал на работу. К семи часам, когда еще на объектах, не было ни души, надо успеть в гараж – выколотить грузовики, разослать экспедиторов по складам, подписать путевки и накладные. Потом мчаться на груженом самосвале с каким-нибудь цементом или кирпичом на далекий объект, где уже началась работа и ждут его указаний, расстановки.

Все это и называлось – «войти в дело» или «горячим временем»…

В последние дни они готовились к бетонированию массивов-гигантов. Бетон решили изготовлять на месте. Для этого сколотили дощатый навес и установили под ним три бетономешалки. Воронов сам тщательно осматривал опалубку каждого массива, проверял прочность арматурной вязки, сварные узлы… И вот, когда эта подготовительная работа подходила к концу, вдруг прислали на участок новое распоряжение.

Воронов вместе с Семеном лазили в сложном плетении арматурных сеток и проверяли электропроводку для вибраторов.

– Ну как? Не подведешь с бетонированием? – спрашивал Воронов. – Смотри, опозоримся на всю стройку.

– Что вы, Сергей Петрович!

По лестнице на опалубку поднялся Михаил Забродин.

– Сергей Петрович! – крикнул он, помахивая чертежом. – Новость! Вот! – Он подал Воронову чертеж.

– Что такое?

– Приказано понтоны деревянные делать для массивов, – ответил Михаил.

Воронов развернул чертеж, внимательно посмотрел его и озабоченно свел брови. Потом вынул карандаш и начал быстро набрасывать цифры на обратной стороне чертежа.

– Я поехал в Управление, – сказал он наконец Михаилу и сунул чертеж в планшетку. – Надо выяснить, в чем дело.

В кабинете начальника производственного отдела он увидел уже готовый макет деревянного понтона. На столе перед Зелениным стоял миниатюрный массив-гигант с этим деревянным кольцом поверху. Воронов мельком взглянул на Катю, сидевшую за стеклянной перегородкой, и быстрым шагом, наклонив голову, пошел к Зеленину. Тот встретил его понимающей едкой улыбкой.

– Чего это ты как на ринг вышел? Зубы-то стиснул. Иль вправду хочешь подраться?

Воронов показал на макет массива-гиганта:

– Кто придумал массивы-гиганты на деревянных понтонах выводить?

– Лукашин.

– Что он – с ума сошел?

– Почему?

– К чему огород городить? Выведем в море как обычно, без понтонов.

– Видишь ли, – дипломатично произнес Зеленин. – С понтонами мы быстрее соорудим из них пирс. Восемь дней экономим. Это подсчитано.

– А не подсчитано, во что обойдется эта экономия? Сколько стоит каждый понтон? Тысяч пять?

– Примерно, – утвердительно кивнул Зеленин.

– А их нужно восемь штук, – горячился Воронов. – Восемью пять – сорок тысяч. Хорош выигрыш! Нет, тут что-то нечисто. Ты не хитри.

– А ты об этом с Лукашиным поговори.

– И поговорю, в кулак шептать не привык.

– Геройствуешь? – улыбнулся Зеленин.

– По крайней мере, не ехидничаю. Смотрю я на тебя, Леонид Николаевич, и удивляюсь – человек ты деловой, видишь все несуразности на стройке, но прячешься от них в насмешки, как черепаха в панцирь.

– В панцире жить можно, – сказал Зеленин и продекламировал:

– Из чего твой панцирь, черепаха? —

Я спросил и получил ответ:

– Он из мной пережитого страха,

И брони надежней в мире нет.

– Цинизм – это следствие озлобленной души, – отчеканил Воронов.

– Замолчи! – Зеленин встал и вышел из-за стола. – Озлобленный, говоришь? – Он остановился перед Вороновым. – Ты здесь работаешь пятую неделю, а я четвертый год. Главным инженером был. Геройствовал так же вот. А теперь в производственном отделе сижу. Ниже катиться не хочу… Понял?

Катя во время этой перепалки в напряжении застыла над столом. В кабинет вошел Лукашин.

– А, деятель, здравствуй! – обратился он весело к Воронову. – Что это у вас тут за шум, аж в коридоре слышно? – ласково взяв Воронова под руку, он подвел его к макету массива. – Ну, как тебе наше изобретение на понтонах, нравится?

– Нет.

– Почему?

– Ненадежно и дорого. Буду категорически возражать.

– За дешевизной гоняетесь, – сдержанно возразил Лукашин. – Кстати, издержки производства неизбежны в любом деле. А время нам дороже денег.

– Особенно когда они государственные, – отрезал Воронов. Катя даже зажмурилась.

– Вот что, деятель! – холодно сказал Лукашин. – Я двадцать пять лет трудился на стройках и за это время не раз встречал таких речистых обличителей, которые живут в коллективе без году неделя. Извольте делать то, что вам поручено. – И уже на ходу, возле двери, не оборачиваясь, добавил: – Вперед советую выражаться уважительнее, хотя бы по долгу службы.

– Ну как, поговорил? – спросил Зеленин, почесывая лысину.

– Поговорил, – сквозь зубы произнес Воронов и, не простившись, ушел, хлопнув дверью.

Катя вышла из-за перегородки, взволнованно прошлась по кабинету.

– Не понимаю, – остановилась она перед Зелениным, пожимая плечами. – Зачем понадобились эти понтоны?

– М-да, – улыбнулся Зеленин. – Видишь ли, у массивов отрицательная остойчивость. Они перевернуться могут. Потонут!.. Без понтонов нельзя.

– Как так? Это же недопустимо!

– Да вот так. Их главный инженер спроектировал. Блеснул!

– А что же Лукашин?

– Дал втихую нагоняй мне и Синельникову. Но ведь он и сам виноват. Просмотрел! Не станет же он оглашать этот конфуз. Авторитет свой бережет. Да и выход искать надо. Вот он и сделал ход конем: на понтонах выводить массивы. И оправдание нашел – в семь дней экономии. Вот как жить-то учитесь!

– Но ведь их опасно устанавливать. Перевернуться могут! Зеленин остановил ее:

– Это – кабинет, а не площадь. Не кричи!

Она молча ушла за перегородку, надела свою клетчатую шляпу, взяла сумочку и направилась к выходу.

– Куда ты? – крикнул ей вслед Зеленин.

Но она даже не обернулась.

– Да что вы – с ума, что ли, посходили все? На площади перед Управлением она села в автобус и доехала до старого порта. «А теперь недалеко, пешком вдоль берега», – решила она и пошла торопливо по каменистой тропинке. Почему он все-таки согласился устанавливать массивы-гиганты с отрицательной остойчивостью? Ведь это опасное дело! Зачем он берет на себя такую ответственность? Или он не догадывается, в чем дело? Нужно предупредить его, поговорить с ним. Она понимала, что ее поспешный побег мало что изменит, и все-таки торопливо шла к нему на участок.

Тропинка вилась по оголенным, словно ободранным, отрогам большой сопки вдоль самого берега бухты. Внизу с шумом колотились волны, и Кате казалось, что это бьется ее сердце. Ветер трепал на ней спадающий воротник серой кофты, плотно лепил на ноги узкую юбку, и было трудно идти на спусках. «Словно спутанная», – подумала она.

Ее одинокая фигура, спускавшаяся с голой обрывистой сопки, была хорошо видна со строительной площадки, от массивов. Лиза ее узнала сразу по клетчатой шляпе.

– Сергей Петрович! – крикнула она, запрокинув голову. Сверху, из-за опалубки массива, высунулась сначала голова Воронова, потом Михаила.

– Что такое? – спросил Воронов Лизу не совсем любезно.

– Катя Ермолюк! – Лиза показала на подходившую Катю.

– А-а. – Воронов вылез из опалубки массива-гиганта, спустился на землю по лесенке и пошел навстречу Кате.

Лиза ушла за массив и стала подсматривать за ними из-за угла опалубки. Вдруг ей на голову свалилась щепка. Она вздрогнула и вскинула голову: там, на высоте семи метров, сидел Михаил и хитро подмигивал ей: «Ай-я-яй!»

– Подумаешь, важность какая. – Лиза и не стронулась с места.

– Сергей Петрович, я пришла вам кое-что сообщить про массивы-гиганты, – говорила Катя, все еще волнуясь и тяжело дыша от быстрой ходьбы. – У них отрицательная остойчивость. Зеленин сказал.

Воронов взял ее за руку, с минуту шел молча к морю.

– Знаю, – наконец произнес он. – Уж проверил.

– Но ведь их опасно устанавливать!

– На то я и инженер, чтобы не бояться таких опасностей. – Воронов сорвал тальниковый прут, подошел к самому приплеску. – Присядьте. Чего вы волнуетесь? – указал он на большой валун.

Катя села и невольно оглянулась – отсюда их не видно было – заслоняла скала.

– Я вас не понимаю, – сказала она, с недоумением пожимая плечами.

– А чего же тут понимать? Кому-то надо исправлять ошибки. Дело стоять не должно.

– Но нельзя же молчать!

– А я и не собираюсь молчать, – задумчиво произнес Воронов, чертя прутом по влажному песку.

Они старались не смотреть друг на друга, испытывали какую-то странную неловкость, молчали… Но говорить ему хотелось с ней, только совсем о другом, о том, что она пришла к нему, пришла сама, и массивы тут ни при чем… Все проще и важнее – он ждал ее, ждал последние дни и ночи, и сам хотел к ней, и пошел бы, если бы не эта дьявольская занятость, если бы знал, что она выйдет навстречу…

– Значит, зря я сюда шла, – сказала она наконец.

– Нет, почему же! Очень даже не зря… Очень. – Он смотрел на нее как-то растерянно и робко улыбался. – Хотите знать – я бы сам к вам пришел.

Она встала.

– Сергей Петрович! Сережа, милый!.. – Она бросилась ему на грудь и вся тряслась и плакала, приговаривая: – Прости меня, прости…

Он целовал ее прохладные, отдающие морской влагой волосы и бормотал:

– Ну что ты, что ты, глупая! За что же? За что?

11

Голубые стены лукашинского коттеджа в летний день совершенно тонули в густой листве амурских бархатов, кленов и ясеней. Здесь, у бугристых, выпирающих из земли корней таежных исполинов, было тихо, свежо и тенисто.

Лучшего места для отдыха и не найдешь. Лукашин любил под вечер растянуться в гамаке с газетой в руках, слушать заливистый хохот своей многочисленной неугомонной детворы и добродушную воркотню дородной супруги, оберегающей цветники.

Вечернее солнце с трудом пробивалось сквозь заслон деревьев: в подсвете красноватых лучей трепетали серебристые перистые листья бархата и мельтешили в глазах, как морская рябь. Лукашин отложил газету и, закинув руки за голову, долго смотрел на протекающее сквозь листья синее небо и думал о том, что вот прошел еще один день, что завтра будет новый, что дни, в сущности, так мало отличаются один от другого, как и эти листья.

– Сеня! – послышался от цветников голос жены.

– Аиньки!

– К тебе Петя пришел.

– Так пусть проходит, – не вставая, сказал Лукашин.

От дома шел Синельников, одетый, как всегда, щеголевато – он был в светло-сером костюме и кофейного цвета шляпе.

– Ну, что стряслось? – спросил Лукашин. – Ты, деятель, и после работы не даешь покоя. – Он, кряхтя, стал подниматься.

– Да вот распоряжение о закладке фабрики пришло, – подал Синельников депешу. – Пришел посоветоваться, кого послать завтра на рудники.

Лукашин прочел бумагу.

– Ну и кого думаешь? – спросил он.

– Мне думается, Воронова надо послать, – предложил Синельников. – Закладка фабрики – дело ответственное. К тому же там строительство жилого поселка идет скверно. Может, пристегнем ему и поселок? Я думаю, он двинет дело.

– Правильно мыслишь, деятель. Он потянет. Феня! – крикнул Лукашин, обернувшись к жене. – Принеси-ка чего-нибудь из графинчика!

– Сейчас.

Над гамаком, раскинув свои пестрые крылья, спланировал дятел и, усевшись неподалеку на толстый ясень, начал деловито постукивать носом.

Лукашин с минуту наблюдал за ним. Потом перевел свои робкие глаза на Синельникова, усмехнулся:

– Видал, птаха какая? Порхает, суетится, а дело свое делает и место свое знает. Не лезет в соловьи. Так вот и в жизни, деятель, важно занять свое место.

– Правильно, Семен Иванович! Да не каждый знает, какое место отведено ему, – сказал Синельников в тон Лукашину, с оттенком многозначительности.

Жена Лукашина, седеющая женщина с могучим тройным подбородком, принесла графинчик густой вишневой наливки, две рюмки и тарелочку свежих парниковых огурцов. Лукашин снял с себя полосатую куртку, расстелил на траве, разложил на ней все это богатство и присел на колени.

– Давай сюда, деятель! – Он налил обе рюмки.

Синельников, боясь запачкать костюм, присел на корточки.

– За новую фабрику, – поднял рюмку Лукашин.

– И за успех Воронова, – добавил, улыбаясь, Синельников.

На следующий день он занес в производственный отдел папку с чертежами фабрики, положил на стол Зеленину.

– Вот, передайте Воронову чертежи. Пусть отправляется завтра закладывать обогатительную фабрику.

– Значит, Воронова решили на рудники послать?

– Да, Воронова. И передайте ему, чтобы он принял там еще жилой поселок.

– Но почему же Воронова? – вышла из-за своей перегородки Катя. – Ведь у него план повышенный. Он сорок человек отпустил с основных объектов!

– Вы напрасно беспокоитесь за него, – любезно возразил Синельников. – Он отличный производственник. И потом, если ему не под силу, он может сам отказаться. – Синельников слегка кивнул головой и вышел своей легкой походкой.

– Леонид Николаевич, да что же это такое? – с бессильной горечью спросила Катя. – Он план может провалить.

– К этому и ведут, – зло ответил Зеленин.

– Но зачем?

– Чтоб не лез поперед батьки в пекло. Вы знаете, что будет, если ваш Воронов выполнит план без сорока человек? Строительству удвоят жилищную программу. Понятно? А от Синельникова потребуют выполнить ее. – Он взял оставленную Синельниковым папку и сердито вышел.

В вестибюле за длинным некрашеным столом одиноко сидел шофер дежурного «газика» и выкладывал столбики из домино.

– Поехали в рыбный порт, к Воронову, – сказал ему Зеленин и, не задерживаясь, пошел к машине.

«Ну, Аника-воин, – невесело подумал он про Воронова, – вот теперь ты попрыгаешь!» Ему нравилась открытая, горячая натура Воронова и эта ничем не поколебленная вера в правоту дела, в свои силы. А он давно уже растерял свою уверенность. Жизнь обходилась с ним далеко не любезно, она тискала его, точно пресс-формовочную глину, и Зеленин не раз удивлялся своей выносливости. Первый удар обрушился на его голову совершенно неожиданно: это было в тридцать восьмом году. Он был тогда еще совсем юнцом, только что окончившим институт. Работал в Белоруссии, неподалеку от границы, на строительстве небольшой гидроэлектростанции. Грунты были болотистые, тяжелые, речушка своенравная, лесная. После сильных дождей размыло временную фашинную перемычку, залило котлован с оборудованием, посрывало насосы. Словом, убытки были большие. Началось расследование. И посадили за вредительство кое-кого из инженеров, в том числе и его, ответственного за перемычку. В сорок втором выпустили, и он сразу попал в армию. Потом бои, три раза был ранен и под самый конец войны получил тяжелую контузию – два с лишним года провалялся в госпиталях – и опять встал на ноги. Куда податься? Жена с маленьким сыном была угнана в Германию и пропала без вести. Знания порастерял настолько, что на большую стройку идти было стыдно. Он и подался на край земли, сюда, на Дальний Восток. И здесь начал все сначала: и стаж производственный зарабатывать, и семью наживать.

Четыре с лишним года назад его послали главным инженером в Тихую Гавань. Здесь тогда было маленькое строительство по реконструкции старого рыбного порта, кое-что закладывалось в рыбацком поселке да строился рыбоконсервный заводишко. Но уже через год строительная программа увеличилась в несколько раз… А потом по соседству было открыто оловянное месторождение и запроектированы рудники с горняцким поселком. Прислали изыскательскую группу с представителем от заказчика.

Зеленин выбрал под будущий поселок широкую солнечную долину, километрах в пятнадцати ниже того ущелья, где должны быть рудники. Он составил проект и послал его на утверждение в совнархоз. И вот приехал сам председатель с начальником управления горнорудной промышленности и начисто забраковали зеленинский проект, приостановили уже начатые работы по закладке поселка и приказали перенести строительство ближе к рудникам в целях экономии и удобства. Зеленин пытался возражать, но его не поддержал Лукашин. «Не все ли равно, деятель, где нам строить. Мы подрядчики».

А через два месяца в Тихую Гавань приехал на должность главного инженера Синельников – автор нового проекта горнорудного поселка. В приказе говорилось, что, в связи с увеличением объема работ, целесообразно сосредоточить усилия Зеленина на производственном отделе, и далее в таком духе… Зеленин отнесся к этому философски спокойно, только чаще стал выпивать и насмешливее, желчнее получались его рассуждения. Собственный горький опыт научил его прозорливости. Он и теперь видел, чего добивается Синельников, и ему было жаль запальчивого в своем упорстве Воронова. А впрочем, ну их всех к чертям! Жизнь идет своим ходом. И все, в конце концов, в порядке вещей.

Воронова он застал на участке, в конторе.

– Привет передовикам! – воскликнул Зеленин, входя. – А вот и добавочная нагрузка. – Он подал папку с чертежами сидящему за столом Воронову. – Велено ехать завтра на рудники фабрику закладывать.

Воронов с недоумением принял папку, раскрыл ее и озабоченно стал рассматривать чертежи.

– Да, но ведь у меня план под угрозой! И потом, массивы-гиганты бетонировать надо.

– У всех план. У тебя есть заместитель, вот и поручи ему.

– У меня же повышенные обязательства!

– Вот тебе и отдали фабрику. Почетное дело! Кстати, горняцкий поселок тоже примешь.

Воронов испытующе посмотрел на Зеленина.

– Понятно! – наконец тяжело произнес он и встал.

С минуту ходил, подминая скрипучие половицы.

– Что делается! Что делается! И все довольны.

– Почему все? Вот ты, например, недоволен.

– А ты доволен?

– А я посмотрю, как ты теперь план будешь выполнять. А не выполнишь – уж на тебе отоспятся.

– Спасибо за откровенность… Все равно, рано или поздно, а нам с Синельниковым придется столкнуться.

– Да дело-то не в Синельникове, голова. Ведь Синельников не сам по себе, а при Лукашине. Но попомни меня, если Синельников будет проигрывать – Лукашин пожертвует им.

– Почем ты знаешь?

– По личному опыту. Он даже поддержит тебя.

– Почему – даже?

Зеленин усмехнулся.

– Поддержать может. Но учти, Лукашин никогда не поставит тебя главным инженером.

Воронов в недоумении пожал плечами.

– Не догадываешься? У тебя слишком много самостоятельности. Ты можешь гнуть свою линию. Нет, таких в заместители не берут. Впрочем, желаю тебе удачи.

12

Воронов выехал на рудники ранним утром. Впрочем, рудников никаких не было; так называлось прорабство в верховьях речки Снежинки на месте оловянного месторождения. Воронов ехал закладывать первую обогатительную фабрику для будущих рудников. Там уже строился жилой поселок для горняков, но, судя по донесениям, дела шли из рук вон плохо.

Дорога в верховьях Снежинки проходила по таежной долине и была в летнее время доступна только для тракторов, да, в порядке исключения, пробивались к рудникам грузовики – «татры».

Машину, на которой ехал Воронов, основательно загрузили кирпичом, так что рессоры вытянулись в стрелочку.

– Надо, чтоб лесная жижа вылетала из-под колес, как из-под пресса, – пояснил шофер, конопатый худенький паренек в солдатской гимнастерке. – Чтоб до корней пробивало.

Грузовик был высокий, тяжелый, как танк, с двумя ведущими мостами да еще со свободной подвеской четырех спаренных задних скатов. В его тупорылом корпусе глухо рокотал могучий дизель.

– Цепи возьми на всякий случай, – сказали шоферу в гараже. «Черт возьми! Словно на штурм Казбека собираемся», – невесело подумал Воронов.

Сразу же за поселком, как только въехали в березовое мелколесье, дорога запетляла. Первый мосток через Снежинку, выложенный из кривых, неошкуренных бревен, под тяжелыми колесами грузовика забился, как в ознобе. Воронов опасливо покосился из кабинки на стремительный, бугристый, словно перевитый, поток:

– А не провалимся?

– Тут неглубоко, – равнодушно отозвался шофер. – Мы раз десять будем переезжать ее, Снежинку-то.

И в самом деле, километра через полтора невыносимо тряской дороги грузовик на мгновение застыл на гравийном речном откосе, словно приглядываясь, и, раскатисто всхрапнув, смело пошел в речной поток, шумно разбрызгивая воду. Потом этих бродов и через речку, и через потоки, и через болота было столько, что Воронов сбился со счета. Ехали по двум широким колеям, оттиснутым зубчатыми гусеницами. На корневищах и выворотнях могучий грузовик кренило и бросало с боку на бок. Воронов упирался обеими ногами в пол кабинки, держался за скобу, и все-таки его сильно потряхивало. «Эдак всю душу вымотает, пока доедешь, – думал он. – И что у нас за народ! Фабрику закладывают, а дороги к ней нет… Давай, давай! Будет и дорога. Разумеется, будет когда-нибудь. Но почему не с дороги начинать? Почему начинаем закладывать фабрику, когда еще поселок не готов?

Ведь и дорога и этот поселок нужны позарез, и, рано или поздно, они будут! Так почему их до сих пор нет? Ведь давно известно, что фабрику там ставить надо. Почему же рабочие, строя фабрику, теперь должны жить в палатках? Почему сначала не построить этот поселок? И рабочих завезти в те дома столько, сколько нужно для строительства фабрики. И поселить их в настоящие квартиры. И работа пойдет веселее и куда легче. А так мы ломаем машины на этих вот дорогах, несем убытки на временном жилье… А люди? В какие убытки уложишь их лишения?»

Широкая лесная долина, по которой петляла Снежинка, все выше поднималась в горы. Они тянулись двумя ровными хребтами, увалистыми, пологими, затененными дремотной таежной синевой. Куда ведут они и где окончатся – кто знает? Их мягкие от лесного покрова, словно шерстистые, спины пропадали где-то высоко в лиловом мареве горизонта. А машина все упорно шла, подпрыгивая, решительно ревела, и можно было подумать, что она в самом деле хочет забраться куда-то на небо.

Мысли Воронова от этой беспрестанной тряски постоянно прерывались, и в памяти возникал вчерашний вечер, Катя и как привел он ее домой.

Он ввел ее в квартиру по-смешному торжественно: оставил чемодан на лестничной площадке и повел ее, открывая двери и в комнаты, и на балкон, и в ванную – отчего квартира казалась больше и внушительней.

– Это все наше! – говорил он, радуясь, чувствуя, как смотрит она больше на него самого, чем на эти двери, белые раковины и блестящие краны.

– Наше, – тихо повторяла она. – Наше… я как во сне.

Потом они пили водку и смеялись, что на закуску нашлась только копченая кета. Они обдирали сухие вязкие волокна и складывали их в кучку, на столе перед собой, точно щепки. «Мы биндюжники!» – засмеялась Катя, не особенно представляя себе смысл этого слова. «Мы охотники, – возражал Воронов. – У нас есть юкола, но нет собак, поэтому мы поедаем ее сами…» Он наливал водку в высокие пластмассовые стаканчики. Каждый раз после выпитой стопки он обнимал ее за плечи и притягивал к себе. Она запрокидывала голову, закрывала глаза и жадно, торопливо целовала его.

Он вдруг легко поднял ее на руки и понес в спальню.

– Боже мой, в комбинезоне? – прошептала она.

– Наплевать! – он совсем позабыл, что не переоделся с работы.

– Наплевать, – повторял он, торопливо сбрасывая одежду с ее обмякшего податливого тела… У него дрожали руки и щемило где-то в горле, точно от испуга. Его и в самом деле охватил на какое-то мгновение страх – а вдруг всего этого не будет, не состоится? И то, к чему он теперь стремился, чего так жаждал, казалось важнее всего на свете. И он всем существом своим чувствовал, как сильно забилось сердце, как отдавались эти удары гулом в ушах, как от радостной тревоги распирало грудь. «Ну, скорей же, скорей!» – все кричало в нем в какой-то слепой ярости. Катя, Катюша… Катенька…

А утром, когда он чуть свет очнулся от короткого сна, то увидел, как разбросанные на полу вперемешку валялись простыни, сапоги, одеяло, черный комбинезон и розовая сорочка. Катя спала совершенно нагой, свернувшись калачиком, положив голову ему на руку. Она показалась ему теперь худенькой и совсем небольшой. Он стал тихонько гладить ее ноги и удивился, что бедра были теплые, а голени каменно холодными…

Потом на балконе в пестрых халатах они пили кофе, и он удивлялся свежести ее лица – как будто и не было беспокойной ночи, словно проспала она восемь часов беспробудным сном.

– Ну, обживай здесь… хозяйка, – сказал ей на прощание Воронов.

Она долго не отпускала его у порога:

– Приезжай скорее, Сережа!..

Грузовик, натужно ревя, медленно выползали с болотной гати; застоявшаяся зеленоватая жижа быстро затягивала следы, и только по хрусту фашин под колесами можно было предположить, что под ними есть все-таки какая-то твердая основа. Вместе с болотом внезапно окончился лес. Машина весело катила по мягкой, черной, взбудораженной тракторами дороге. На травянистой широкой впадине вовсе не было леса, и оттого казалось, что горы здесь внезапно расступились, отдав этот простор солнцу, ветру и веселым серебристым волнам, несущимся по высокому травостою в оранжевых пятнах саранок и синих вкраплинах касатиков. Посреди этой пестрой цветочной благодати серыми кочками возвышалось несколько заброшенных развалюшек, полузаросших бузиной и бурьяном.

– Что это за местечко? – спросил Воронов у шофера.

– Солнечное. Раньше здесь подсобное хозяйство леспромхоза было.

– Солнечное! – Воронов вспомнил, что в этом Солнечном по первоначальному проекту Зеленина и должен был строиться поселок горняков.

– А ну-ка останови!

Он вылез из кабинки как раз напротив невысоких куч битого кирпича.

Осмотрелся. Здесь же, недалеко от дороги, чернели когда-то вырытые под фундамент траншеи: теперь они обсыпались, отвалы их позаросли травой. Да, в этом самом месте по замыслу Зеленина закладывался поселок. Сомнений не было. Ну что ж, по крайней мере, место выбрано подходящее. Посмотрим, что там. Воронов влез в кабинку.

– Поехали!

И снова пошел густой подлесок, только не светлый березовый, как в низовьях, а темный кедрач. По уступам скалистых отрогов карабкались островерхие ели; свилистые ветви ильмов и трескуна безжизненно свешивались над дорогой, точно перебитые. Высокие хмурые хребты, словно в отместку за приволье Солнечного, сошлись теснее, громоздя друг перед другом угловатые гранитные плечи. Долина перешла в горное ущелье. Снежинка зашумела тревожнее и вся растеклась по каменистому ложу на десятки пенистых ручьев.

Вскоре скрылось за одним из хребтов солнце, и со дна ущелья, там, где сгрудились темные кедры, потянуло острой погребной сыростью. Чем выше поднимались в горы, тем все теснее становилось ущелье, все беспокойнее металась река по своему изменчивому руслу.

На рудники приехали лишь за полдень. Сперва показались дома так называемого аварийного поселка, то есть поселка, располагающегося у самой фабрики, в котором будут потом размещаться дежурные службы. Он был в основном уже построен. Воронов насчитал шесть восьмиквартирных двухэтажных домов, прижатых Снежинкой к самому подножию хребта. Чуть на отшибе стояло обнесенное забором деревянное здание школы. Полускрытая елями, виднелась белая коробка котельной, черная труба вровень с макушками елей. Прорабская дощатая контора вместе с двумя сараюшками-складами притулилась под самым скальным навесом. Воронов поставил машину под разгрузку, а сам пошел в контору.

Здесь, вокруг стола на табуретках, сидели человек пять ребят и отчаянно ругались. В конторе было сумрачно от табачного дыма и голо, как в проходной. В одном углу стоял грубо сколоченный из неоструганных досок стеллаж, на его полках валялись чертежи. Возле стеллажа виднелось ведро, в котором плавал ковш.

– Что это у вас за спор? – спросил Воронов, поздоровавшись.

Один из споривших, с редкими рыжими волосами, сквозь которые просвечивался шишковатый череп, словно булыжник сквозь клок сена, сердито вскинул на Воронова голубые глазки с белыми ресницами и вызывающе произнес:

– А вы кто такой, чтоб отчитываться перед вами?

Воронов представился, показал направление, подписанное Лукашиным. Рыжий парень сразу как-то обмяк, и его белые ресницы часто замигали.

– Прораб Белкин, – протянул он руку и заговорил быстро, заикаясь, словно его подстегивали: – Что ж это за работа! Надо фундаменты закладывать, траншеи копать, а наши бригадиры только и знают, что скандалить…

– Да ты обеспечь нас насосами!

– Ломы давай нам, клинья! А потом работу спрашивай, – загудели все разом.

– Стойте! – Воронов поморщился. – Выкладывай по очереди. Кто первый?

Но все умолкли, как по команде. И снова заговорил Белкин:

– Насосов у нас не хватает. Да разве их напасешься! Ведь мы здесь только и делаем, что воду качаем. – Он огорченно махнул рукой. – Да и наледь замучила. Хватишь грунт штыка на полтора, а там – лед: ни киркой его, ни лопатой не возьмешь.

– Это где же наледь?

– Да по всему ущелью. Особенно на месте будущего главного поселка.

– В июне – и наледь? – удивился Воронов.

– Ого! Она тут до самого августа держится, как в хорошем погребе.

Один из сидевших, черноусый, с намотанным на голову полотенцем, похожий на турка, зло сказал, ворочая синеватыми белками:

– Мы ехали сюда за десять тысяч километров не воду качать, а работать.

– Так не будешь же в воде фундамент класть! – крикнул с каким-то тоскливым бессилием Белкин. – Или тебе все равно, лишь бы траншею завалить и деньги получить?

– Ты нас деньгами не попрекай, – угрюмо пробасил широкоскулый с облезлым носом рабочий в засаленной гимнастерке. – Много мы у тебя тут заработали денег-то?

– У меня заработали? Ты так же у меня работаешь, как я у тебя, – отбивался и наскакивал по-петушиному Белкин.

– Ты нас работой должен обеспечить, а не мы тебя, – упрямо твердил свое рабочий в гимнастерке.

– Поди ты, докажи ему, что здесь не частный сектор! – Белкин всплеснул руками и просительно посмотрел на Воронова в надежде получить поддержку.

Воронов знал, что подобные препирательства затягиваются надолго и тут порой трудно бывает не только разобраться, кто прав, кто виноват, но и доискаться до причины споров. Поэтому он решил попросту перевести разговор на другую тему. Посмотрев на широко скулого, он спросил дружелюбно:

– Где это вы так нос перекалили? Вроде бы вас не балует здесь солнышко.

Парень в гимнастерке пощупал свой облупленный сизый нос.

– А вон там, на верхушке, – он поднял кверху палец.

– Он к нам недавно из экспедиции перешел, – пояснил Белкин.

– А что ж в экспедиции? Харчи кончились?

– Работу завершают геологи, – отозвался беловолосый паренек в розовой рубашке, – запасы пересчитали. Колоссальные залежи!

– Ну вот и мы к сроку поспели. – Воронов положил папку с чертежами. – Фабрику закладывать будем.

– Вот это дело!

– На сопке?

– Вот это можно рвануть…

– Да уж не воду качать.

Черные, мозолистые, заскорузлые руки потянулись со всех сторон к папке.

– Э, нет! – Воронов придавил ее ладонью. – Фабрику строить будут другие рабочие. Специально приедут сюда шестьдесят человек. Так что надо приготовить место для палаточного лагеря, – сказал Воронов Белкину. – А у вас же есть работа! – обернулся он к примолкшим рабочим. – Вы строите жилые дома… целый городок с клубом, с магазином и даже с центральным проспектом.

– Этот городок на воде вилами писан, – усмехнулся похожий на турка парень. – Пополоскать бы в этой воде тех, кто проектировал его.

– Ну что же, разберемся, товарищи! – Воронов посмотрел на часы. – Обед кончился, пора за работу.

Загремели табуретки, и рабочие стали расходиться нехотя, вразвалочку, засовывая руки в карманы.

– Новый начальник, новые обещания…

– Все они хорошо поют первое колено, – раздавались голоса в дверях, и Белкин настороженно посмотрел на Воронова: «Ну-ка, что ты возразишь?» Но Воронов равнодушно выкладывал из папки чертежи, словно ничего и не слышал. Потом посмотрел на стеллаж – куда все это положить? Там валялись замусоленные и протертые на сгибах чертежи, пухлые растрепанные книжки «пояснительных записок» и смет с оборванными корочками, «единичных расценок» – и все эти стопки были придавлены то счетами, то арифмометром, то какими-то ржавыми железными болтами. Перехватив тяжелый вороновский взгляд, Белкин бросился к стеллажу наводить порядок.

– Ладно, чего уж там, – примирительно сказал Воронов. – Есть и поважнее дело. Пошли-ка на строительную площадку. Что у вас там за веселье?

13

Будущий главный поселок лежал выше аварийного, за Снежинкой, на том месте, где виднелись разваленные избы и дворы, оставленные экспедицией. Через Снежинку переходили до середины по бревнам, дальше – вброд.

В одном месте Воронов оступился и залил сапог. Вода оказалась холодной до ломоты в костях.

– А, черт! – выругался он. – Хоть бы мосток уложили.

– Укладывали не один раз, да сносит, – уныло отозвался Белкин. – Сумасшедшая река. После дождей здесь такое творится, что и не подступишься. Море-окиян…

От самой кромки противоположного берега, сплошь покрывая неширокую речную пойму, поросшую низкорослым жиденьким леском, потянулась наледь. Из ее ноздрястой грязной поверхности торчала клочковатая бурая щетина застарелого бурьяна, отчего наледь смахивала на шелудивую шкуру издыхающего зверя. Она все еще была толстой и крепкой, от нее веяло холодной сыростью и горьковатым грустным запахом оттаивающей ольховой коры. Все эти прихваченные наледью деревца стояли трогательно обнаженными и по сравнению со своими рослыми зелеными собратьями на склонах сопок выглядели какими-то жалкими недокормышами. Все здесь было запоздалым и почти ненастоящим: ольха казалась голенастой, и крохотные зеленые листики удерживались на ней рядом с черными прошлогодними шишечками; тонкие, словно вымученные березки росли кустами и были похожи на картофельные побеги, вытянувшиеся из подполья; на них тоже еле распускались листочки; багульник стоял совершенно голый и цвел вовсю, хотя пора его цветения прошла уже давным-давно – месяца два назад. И только темные ели, равнодушные и к теплу и к холоду, сохраняли свой обычный вид и достоинство, одиноко возвышаясь остроконечными макушками, да вокруг них теснились стайками маленькие лиственницы, опушенные налетом мягкой хвои.

Воронов долго оглядывал эту непривычную для глаз картину и наконец произнес сочувственно:

– Ничего себе кладовая! Холодильника держать здесь не надо.

– За зиму ее столько намерзнет, что дома по крышу закрывает. Из-под каждого камня прет.

– А ну пойдем, показывай свои дома. – Они пошли по наледи к подножию того хребта, на склонах которого будут карьеры и фабрика. Здесь, внизу, всюду остались следы от геологической экспедиции: валялись вмерзшие в лед ящики, бревна, остатки разваленных и растащенных сараев; а там, возле самого устья Снежинки, в редком ельнике, Воронов заметил три вмерзшие по самые крыши избы – их так и бросили, поснимали только кровлю да на одной разобрали верхние венцы сруба.

– Есть здесь кто-нибудь из экспедиции? – спросил Воронов.

– Есть. Кажется, главный инженер. Там, наверху, возле штольни обитает.

Весь будущий поселок горняков состоял пока из одного двенадцатиквартирного дома, выведенного почти под стропила. Здесь работали десятка два каменщиков и плотников: одни заканчивали кладку стен, другие трудились над чердачными перекрытиями. Окна первого этажа наполовину были скрыты наледью, междуэтажного перекрытия не было; изнутри здания десятка полтора рабочих вырубали лед.

– До сих пор не могли лед вырубить! – с заметным раздражением сказал Воронов.

– Так ведь рабочие заняты были в аварийном поселке. – Белкин по-девичьи заморгал своими белыми ресницами.

«Не в том беда, что лед поздно вырубают, а в том, что на этом месте дома строят», – с досадой подумал Воронов и пошел к траншеям, вырытым под новые дома.

Закладывалось четыре фундамента: они вытянулись по наледи, окруженные кучами бутового камня и кирпича, завезенного зимой и снизу наполовину все еще скованного льдом. Под наледью шли тяжелые глинистые грунты, перемешанные с булыжником. Вода хлестала по дну траншей сплошным потоком, и насосы, установленные на фундаментах, не успевали откачивать ее. Люди ходили грязные и злые – одни ругались, вычерпывая воду ведрами, другие курили и, казалось, равнодушно смотрели, как вода затапливает только что уложенные стенки фундамента.

Здесь Воронов встретил тех ребят, что шумели в конторе; они выжидательно смотрели на него и тяжело молчали.

– Надо все насосы поставить на один фундамент, – сказал Воронов Белкину.

– А что будут делать люди на остальных фундаментах? – спросил Белкин. – Куда я их поставлю? Эх! – воскликнул он в сердцах. – Пока аварийным поселок строился, еще дело шло. А теперь вот сгрудилось все здесь…

– Ведь это же Снежинка, Снежинка бьет здесь из-под каждого камня! – выкрикивал он с каким-то злорадством, тыча рукой в траншеи. – Просто какая-то подземная река. Разве ее перекачаешь?

– Верно говоришь, река и впрямь будто подземная, – согласился Воронов.

– Тут одними насосами не обойдешься. Здесь канал отводной нужно рыть. Сверху, на перехват воды.

– Да кто ж нам заплатит за такой канал? В проекте он не предусмотрен…

– Придется заняться этим проектом, – раздумчиво заметил Воронов. – Вот что, распоряжайся здесь. А я схожу к геологам, у них должен быть точный дебит Снежинки. А потом вместе подумаем, что можно сделать.

Он несколько раз пересекал ущелье, поднимался наверх к геологам и тщательно изучил многочисленные промеры Снежинки. Река действительно оказывалась, по меткому определению Белкина, подземной. Ее поверхностный дебит был в девять раз меньше грунтового. Она имела капризный, своенравный характер: постоянно меняла русло и гуляла в пределах ущелья как ей вздумается.

Характер наледи оказался тоже очень неприятным.

Если бы она имела определенное направление, ее можно было бы преградить барьером. Но она вырастала повсюду и принимала самые неожиданные формы.

Здесь, в ущелье, били сотни ключей – грунтовые воды выбивались повсюду.

Они неслись в Снежинку и наращивали наледь. «Очень сложные условия. И не столько для строительства, сколько для жизни здесь», – думал Воронов.

Существующий проект, по его глубокому убеждению, не устранял этих трудностей. Снежинку, например, предлагалось взять в глубокое русло. Но это было б целесообразно, если бы река являлась обыкновенной, а не с подземным дебитом. А так она может пробиться в любом ином месте и попросту обойти уготовленное ей русло. Другое дело, если ее взять в огромную дренажную трубу, но это будет стоить колоссальных денег! И даже в таком случае трудно застраховаться от наледей.

Вечером Воронов долго просидел с Белкиным над генеральным планом поселка. Чертежи Белкин прихватил с собой на дом. Он занимал комнату в коммунальной квартире нового дома. В комнате Белкина было так же голо, как и в конторе: вся мебель состояла из койки, стола с двумя табуретками и грубо сколоченного стеллажа под книги. В углу висели фуфайка, комбинезон да валялись резиновые сапоги, прикрытые портянками.

– Вы расположились как временный постоялец, – сказал Воронов, осматриваясь.

– А я и так временный, – весело отозвался Белкин. – Меня уж два раза снимали отсюда. И опять посылают… Видать, лучше подыскать никого не смогли. Наверно, подыщут.

– За что же вас снимали?

– План заваливал. И в этом месяце завалю. – Белкин говорил с отчаянной веселостью, но за этой веселостью чувствовалась невысказанная горечь.

– Отчего же так примирился?

– А, шут с ней, – он равнодушно махнул рукой. – Сначала-то вроде хорошо шло. А впрочем, все мы начинаем хорошо, да вот не все тянуть умеем.

– Вы здесь с самого начала?

– Да. Сразу после института сюда попал.

– Как же вас загнали в это ущелье? Ну-ка расскажите.

– Очень просто. Мы начинали строить поселок в Солнечном. Видели травянистую ложбину? Ну вот. В начале позапрошлой зимы приезжает к нам председатель совнархоза Мясников, а с ним начальник управления горнорудной промышленности да еще наши братья-строители. Председатель совнархоза, такой солидный, в бобровой шапке, – говорят, начальником главка был, – но мужик веселый, все с шутками да с прибаутками прохаживался. «Вы, говорит, хутора, что ли, здесь строите?» – «Нет, – отвечаем, – поселок для горняков». – «Для горняков? – он вплеснул руками. – А я и не догадался. А чем же здесь будут заниматься ваши горняки? Может, коров пасти?» – «Руду добывать», – говорим. «Ишь ты, руду!.. А где же рудники будут?» – «Да километров пятнадцать отсюда по ущелью в горы». – «Вот бы проектировщиков заставить бегать на работу за пятнадцать километров, да еще в горы». – «Для рабочих автобусы будут», – сказал Зеленин. «Ага! – иронически согласился Мясников. – А возить их за счет государства? Вот умники! Ну-ка, поехали к рудникам…» И все подались сюда. Здесь красиво было. Все снежком припорошено. Наледь еще не успела образоваться – начало зимы. «Вот здесь и строить нужно поселок, – сказал Мясников. – Тут тебе и работа, и жилье под боком. И возить их никуда не надо. Экономно и для государства, и для рабочих удобно».

– Да неужто никто не возразил ему из строителей? – спросил Воронов.

– Зеленин возражал. Здесь, говорит, условия трудные, наледи много. А Мясников ему: «А вы что, трудностей испугались? Наледи устранить и строить поселок. Орлы горные будут здесь жить!» Вот так сказал да уехал. А потом уж появились и проект Синельникова, и рабочие чертежи домов из проектного института.

Воронов встал и, заложив руки за спину, крупно зашагал по комнате.

– Но солнце-то, неужели они не заметили, что солнца здесь нет! – воскликнул Воронов.

– Солнца? – переспросил Белкин. – О солнце ничего не говорили. День был пасмурный, его вообще не было, солнца-то.

– Ну а что ж заказчик? Будущие горняки! Они тоже молчат? Ведь им здесь жить! Рудник рядом и на высоте… Значит, пыль от выработки породы будет оседать в ущелье. Это ж верный силикоз!

– Заказчики каждый месяц возмущаются. Как приезжают принимать работы, так все грозятся прикрыть это дело и перенести поселок в Солнечное. Вы, говорят, построили да уехали, а нам силикоз наживать… Вроде в Москве хлопочут… Ну, заговорились мы совсем, спать пора. – Он встал из-за стола и лениво потянулся. Потом принес откуда-то раскладушку для Воронова и одну подушку.

– Вот оказия-то, – виновато говорил он, – забыл я совсем про постель. Надо бы у коменданта взять. А теперь придется кое-как. – Белкин достал из чемодана одну простыню и кинул Воронову еще свой облезлый плащ. – Больше ничего нет.

А через минуту он уже захрапел на своей кровати, сраженный мгновенным сном. Воронов долго еще не спал и думал о том, что Синельников расчетливо занижает планы жилья, шоферы надрывают моторы на расхлябанной дороге, Белкин строит неразумно поселок и тратятся впустую трудовые копейки. «Это как наледь, – думал Воронов, – прет из подземных глубин в лютые морозы и находит теневые ущелья, где скапливается, мешает работе и жизни. Вокруг горы великого дела, а в ущелье наледь… И ведь не в том особая беда, что ошибается Мясников. Он не семи пядей во лбу. К тому же и не специалист. А беда в том, что тотчас же находятся ловкие сообразительные люди вроде Синельникова, которые любую ошибку могут преподнести в ореоле гениального открытия. И уж конечно, не без выгоды для себя…»

14

Весь вечер у Семена было скверное настроение. Завтра бетонировать массивы, а сегодня выяснилось, что не хватает вибраторов. Звонили на склад – там сказали, что разобрали по участкам… Прислали какой-то жалкий десяток. А их нужна чертова уйма. Вот и выкручивайся как знаешь. Был бы Воронов, тот что-нибудь придумал бы. А Михаил замахал руками, расшумелся: «Комитетчики! Суетесь не в свои дела. Вот и расхлебывай за вас эту кашу. Как хотите, так и бетонируйте». Теперь он и не смотрел на Семена и разговаривать не желал.

В первые дни их знакомства Забродин работал десятником, а Семен крановщиком у него на объекте. Жили они в одной палатке – койки рядом и харчи пополам, по-братски. Семен хоть и носил украинскую фамилию Саменко, но был коренным дальневосточником, из Ханкайского района. Его родители по доброй украинской привычке присылали ему ежемесячно свиное сало, которое, впрочем, поедалось сообща. И за Семеном с той поры прочно закрепилось прозвище Салменки. Его компанейский нрав, безобидный юмор и простецкая физиономия с комично вздернутым носом – все это располагало к нему и малого, и старого. Вскоре его избрали комсоргом прорабства, а потом и в бюро ввели.

На стройку он пошел работать после окончания десятилетки. Говорили, что теперь так положено, что нужно зарабатывать трудовой стаж. К тому же весь класс после выпускных экзаменов решил ехать на стройку в Тихую Гавань.

Чего ж еще искать? Куда ребята, туда и он. Ему везде было интересно: и на курсах, и теперь вот, в механизаторах. Поступил он еще и на заочное отделение в институт. Надо ж чем-то заниматься по вечерам.

Семен сидел в палатке за длинным столом перед расчетными схемами.

– Что же придумать? А? – поминутно спрашивал он вслух.

Собранные со всех объектов шланговые вибраторы и даже старые вибробулавы закрепили всего на трех массивах. А их еще пять. Да сколько башмаков для отмостки! Эх, если бы бетонщиков не отпустили! Но они теперь на кладке. Снимать их оттуда – значит кладку срывать. И так план полетит и эдак. А там скандал на всю стройку. И во всем виноват он – Семен. Его идея… И чего это Воронов застрял на проклятых рудниках? Тут без него хоть на стенку полезай…

Позади Семена лежал на койке арматурщик Бойков и наигрывал на балалайке «польку-бабочку».

Балалайка была расстроена, струны дребезжали и зудели, словно осы.

– Да прекрати ты эту дурацкую игру! – крикнул Семен, обернувшись. – И так тошно!

Бойков положил балалайку, поскреб небритую щеку.

– А чего ж не играть? Нынче праздник. Аванс – это, понимаешь, звезда пленительного счастья. Она взошла.

– И ты доволен?

– На сегодня? Да.

– Очень хорошо! Вместо того чтобы задержаться часа на два, подвезти вибраторы да закрепить их, все разбежались до конца работы. Бегут за авансом, как на пожар. Ведь никуда же не уйдет от вас.

– Сеня! – раздался в углу из-за полога слабый женский голос. – Ты бы поискал моего Федьку. Получил он ай не получил деньги-то.

– Ну где я его найду, тетка Марья?

– Получил ай не получил, – бормотала женщина за ситцевым пестреньким пологом.

Федька – ее сын, с которым она приехала из-под Калуги и с полгода как поселилась здесь, отгородив для себя палаточный угол.

– Насчет аванса ты, Семен, не прав, – сказал Бойков. – Аванс – это, понимаешь, как свидание с любимой девушкой. Никто ничего с тебя не спрашивает. Благодать! А вот получка – это как отчет перед женой. За то удержат, за другое высчитают… Н-да. Поэтому спеши за авансом, как на свидание, ибо оно может и не со стояться. Уж тут поверь мне, старому строителю.

– Поискал бы Федьку-то, – доносилось из угла. – Кабы не пропил, родимец его взял бы.

– Да ведь эдак с ума можно сойти! – Семен стукнул карандашом.

– Мы все сойдем под вечные своды, – бормотал Бойков. – И я, несознательный, и ты, передовой. Все мы – одна ступень к счастью, так сказать, грядущих поколений.

Расхлестнулась дощатая дверь, и в палатку ввалилась целая ватага ребят с гармоникой.

– А, привет нашей технике!

Федька сорвал с головы серую шестиклинку и приветливо помахал Семену с порога. Полог в углу дернулся, сначала высунулась сухая коричневая рука, потом показалась и тетка Марья.

– Федька, иди сюда! Нализался? Так я и знала. Ах ты, черт сопатый.

– Да ты что, мамка! Я не пьяный… А денег у меня хватит. Вот они, во!

Он блаженно улыбался, вынимая из кармана деньги, и совал их в материнские руки.

– А чего это наш Саменко сердитый? – ребята окружили Семена. – Ну-ка, играй туш!

– Да пропадите вы все пропадом! – Семен схватил свои папки и выбежал из палатки.

Наутро, еще задолго до работы, он взял одну из занаряженных участку машин и прямо из гаража поехал на центральный склад. Но и там вибраторов не оказалось. Они были розданы по участкам.

– Когда? – спросил Семен.

– Да вот развезли… На днях. По разнарядкам Синельникова. Больше нет. – Тучный краснолицый завскладом с недоумением поглядел на остолбеневшего Семена и спросил: – Да что у вас там за прорва такая?

– У нас? Нет, это у вас… – Семен тяжело поплелся к поджидавшему грузовику. Что теперь делать? Куда податься? Конечно, можно, скажем, бетонировать и по два массива, но этак они протянут волынку до конца месяца.

– Куда? – спросил шофер влезавшего в кабинку Семена.

– Давай к Управлению.

Семен решил зайти к главному инженеру. «Авось распорядится собрать вибраторы с участков, – подумал Семен. – Хоть он и подложил нам свинью, но дело-то не должно страдать».

В приемной посетителей не было. Секретарша, постно поджимая губы, минуту с любопытством осматривала Семена, словно впервые видала его. Потом воинственно тряхнула своим черным хохлом и спросила с усмешкой:

– Как доложить?

У Семена была с Нелей старая тяжба помимо драки с Дербень-Калугой, и если бы не этот исключительный случай, он бы лучше с вышки без парашюта прыгнул, чем пошел к ней на поклон.

Долгое время она была главным прогульщиком на стройке и вечно околачивалась возле Дома офицеров. Ее вызывали на бюро. «Надо работать, а не дефилировать», – обвинял ее Семен. Но Неля ничуть не смутилась: «Саменко хочет, чтобы девушки построили для него коммунизм, а он за моторами приглядывать станет. У нас девчата всю грубую работу выполняют, а ребята поближе к технике лезут». И все заседание бюро она тогда в сумбур превратила. Ловкая, черт! И к Синельникову подлизалась. Семен смотрел на нее с чувством скрытой досады, что не может послать ее ко всем чертям вместе с этим ехидным «как доложить?».

– Скажите, что с участка Воронова, – хмуро ответил он наконец.

– Вон что!.. А я и не знала.

Через минуту она вышла от главного инженера и сказала с издевательским поклоном:

– Просят войти…

Синельников сидел за столом своего обширного кабинета и молча указал на длинный ряд стульев, стоящих у стены.

Семен сел, убрав под стол свои пыльные сапоги, и, тиская в руках серую кепку, стал смотреть куда-то поверх головы Синельникова.

– Чем могу служить? – спросил главный инженер.

– Вибраторов у нас не хватает для бетонирования массивов.

– Возьмите на складе.

– Мы уже забрали.

– И все еще мало?

– Да. Мы ведь почти всех бетонщиков отпустили.

– Слышал. Ну, а чем же я могу помочь?

– Прикажите взять вибраторы с других участков.

Брови Синельникова поползли кверху.

– То есть прекратить работу на остальных участках? – спросил он с веселым удивлением.

– Ведь не везде же бетон идет, – простодушно уверял Семен.

– Может быть. Но для того чтобы выяснить, где что идет и что можно забрать – нужно время. И думать об этом следовало раньше. А впопыхах такие вещи не делаются. Понимаете?

– Ясно! – Семен мотнул головой.

Синельников сделал неопределенный жест рукой, как бы давая понять, что раз все ясно, о чем же говорить? Семен встал и распрощался.

В коридоре он остановился возле двери начальника производственного отдела и нерешительно переминался. Зайти или нет? Там работала теперь Катя. Может быть, она поможет? Ведь попадет-то больше всего не ему, Семену, а Воронову. Должна же и она беспокоиться! Он робко постучал и, не дождавшись ответа, открыл дверь. В кабинете у телефона стоял Зеленин и громко разговаривал. Тут же у стола стояла Катя и с напряжением следила за разговором.

– На складе вибраторов больше нет! – кричал в трубку Зеленин. – Где же я вам возьму? А? На других участках? С других участков главный инженер забирать не разрешил. Что вам делать? Так вы же сейчас начальник участка, товарищ Забродин, вам виднее. Раньше надо было думать, – и он с силой придавил трубку.

Семен понял, что звонил Михаил, по той же самой причине, по которой и он пришел сюда. Его по-прежнему не замечали, и он оставался возле двери, не осмеливаясь подать голоса.

– Что у них? – спросила Катя Зеленина.

– Бетонирование массивов заваливают, вот что, – сердито ответил Зеленин.

– Им надо помочь!

– Чем? Мудрыми советами?

Зеленин отошел к окну и демонстративно повернулся к Кате спиной.

Катя выдвинула верхний ящик стола, достала чистый лист бумаги, потом взяла ручку и протянула все это Зеленину.

– Леонид Николаевич, напишите распоряжение участкам – пусть передадут все свободные вибраторы. Я сама поеду и соберу их.

– Что? – спросил удивленно Зеленин, оборачиваясь. – Решить за главного инженера, самовольно?

– Хорошо, – сказала Катя. – Тогда я сама пойду к нему. Вы хотите этого? – Она положила на стол ручку и направилась к двери.

– Подожди! – окликнул ее Зеленин. Он сердито написал распоряжение, размашисто расписался, затем подал ей листок. – На!

Катя быстро прочла распоряжение.

– Спасибо!

– А! – кисло скривился Зеленин и, заметив Семена, спросил: – Что вам нужно?

– А вот то же самое, что и Ермолюк.

– Что?

– Я с участка Воронова.

– А, тоже, поди, из героев, – усмехнулся Зеленин. – Дело это решенное. Ступайте на участок.

– У кого машину взять? – спросила Катя.

– У меня бери, – торопливо ответил Семен. – Возле Управления стоит.

Зеленин снова криво усмехнулся и сказал Кате, все еще стоявшей у стола:

– Ступайте, ступайте. И действуйте.

Семен добрался до рыбного порта на попутных кузовах.

Под бревенчатыми сводами бетонного завода среди грохочущих бетономешалок он столкнулся с Михаилом. Тот был весь перепачкан цементной пылью, точно мельник мукой, и слушал Бойкова, только что поднявшегося на средний помост.

– Придется бетонщиков снимать с кладки, – кричал тот. – Бетон застаивается.

Михаил отрицательно покачал головой и поманил пальцем рабочего-дозировщика.

– Отключите две бетономешалки, – приказал он.

Тот пошел к щитку и выключил рубильники. Грохот стал значительно слабее: теперь в ряду бетономешалок вращалась только одна. Ее пронзительный скрежет разрывал Семену душу.

– Ну, экономист, видишь? – произнес Михаил, указывая на бетономешалки.

– Эдак мы с тобой до зимы пробетонируем.

– Ермолюк скоро привезет вибраторы, – виновато ответил Семен.

– Вибраторы! – передразнил его Михаил. – Считать надо было лучше. Разогнал бетонщиков…

Катя появилась только к обеду. Грузовик с полным кузовом вибраторов, вихляя на ухабах, катил по участку. Рабочие шарахались в стороны с дороги, прикрываясь ладонями от густых клубов поднятой пыли. Первым заметил его Семен.

– Приехала! – закричал он во все горло и опрометью бросился вниз с высоченной опалубки массива.

15

Переполох в Управлении поднялся с самого утра. Сначала в производственный отдел вошел Синельников и, сердито покосившись в сторону Кати, сухо сказал Зеленину:

– Зайдите к начальнику.

Потом прибежала Целикова из технического отдела, про которую говорили: «Ее ни объехать, ни обойти», разумея при этом не только ее тучность, но и яростное любопытство. Несмотря на свою раннюю полноту, она сохраняла удивительную подвижность, и ее заплывшие, но острые, как гвоздики, глаза впивались в лицо Кати.

– Что это натворил Воронов на руднике?

– Понятия не имею, – Катя растерянно пожала плечами.

– Да не притворяйтесь!

– В самом деле, что-нибудь случилось? – уже тревожась, в свою очередь спрашивала Катя.

– А ну вас! – разочарованно махнула рукой Целикова. – Все равно ведь будет известно.

– В самом деле я ничего не знаю, – с досадой уверяла ее Катя.

– Да? – Целикова огорченно вздохнула и произнесла: – И я ничего не знаю.

– Так в чем же дело?

– Пришел к нам Синельников и потребовал все чертежи по рудничному поселку и сказал еще сердито нашему начальнику: «Я никому не позволю своевольничать». Как будто мы-то и были виноваты. У нас решили, что это Воронов расшевелил их.

Потом по коридору бегала секретарша, хлопали торопливо закрываемые двери, и в кабинет к Лукашину спешили сотрудники их отделов с папками в руках.

Наконец вернулся Зеленин. Вид у него был нарочито торжественный, словно он только что побывал на важном приеме.

– Ну, можете поздравить своего… мила дружка. – Его тонкие губы привычно кривились в усмешке.

– С чем? – спросила Катя.

– Он остановил строительство рудничного поселка.

– Как остановил?

– Очень просто. Запретил строить поселок на том месте.

– А разве у него есть такие права? – Катя еще не понимала, шутит Зеленин или говорит правду.

– Вот именно – права! – Зеленин сел за стол и, разглядывая свои руки, заговорил: – У некоторых это слово, как хлыст у погонщика, вечно под рукой для устрашения. С этого, между прочим, Синельников и начал. «А по какому праву?» – Зеленин резко откинулся назад и, глядя на Катю исподлобья, сердито отвечал: – А по тому праву, что Воронов инженер и гражданин. В том ущелье, точнее – в ледяном колодце, должны люди жить. А Воронов этого не может допустить. И поступил на свой страх и риск. Конечно, на него семь собак повесят и «за самовольство», и за срыв плана, и за все смертные грехи. Но и мы не лыком шиты. – Зеленин все более воодушевлялся, и его желчное лицо преобразилось – глаза гневно сверкали, на впалых щеках проступили бурые пятна.

Катя еще не видела его таким возбужденным и теперь все острее понимала, что дело не шутейное затеял Сергей и что быть буре.

Потом Зеленин показал ей свой старый проект строительства рудничного поселка в Солнечном. Потом долго рассказывал, сопоставлял оба варианта – старый и новый, синельниковский.

– Ну, как? – спросил он наконец.

– По-моему, Сергей прав. Зеленин усмехнулся.

– Это еще ничего не значит. Вот если он выстоит, тогда другое дело.

– Так надо помочь ему!

Зеленин пристально посмотрел на нее и серьезно сказал:

– Да, надо. Кстати, Синельников срочно отозвал Воронова с рудников. Завтра он приедет. Так что будем готовиться.

Они расстались по-дружески.

Воронов приехал с рудников пополудни и, не заходя домой, явился прямо в кабинет Лукашина. Его зеленая куртка была заляпана белесой подсыхающей грязью.

– Эко тебя разукрасило, деятель! – встретил его Лукашин.

– С самого рассвета добирался. – Воронов потянулся к графину с водой.

– Может, отдохнешь с дороги-то? А вечером поговорим.

– Чего ради откладывать? – возразил Воронов, выпив одним махом воду из стакана.

– Ну, как знаешь. – Лукашин нажал кнопку, и немедленно вошла секретарша. – Неля, позови Синельникова, Дубинина и Зеленина.

– Хорошо, Семен Иванович! – Неля вышла.

Лукашин усадил Воронова в кожаное кресло, а сам зашагал вокруг стола, заложив руки за спину.

– Признаться, не ожидал я от тебя такого. – Лукашин, по своему обыкновению, смотрел куда-то в сторону, мимо Воронова. – Ну что ж, будем решать совместно. Дело-то серьезное.

«Не скоро тебя склонишь к решению», – думал Воронов, оглядывая кабинет начальника. Все здесь было солидно, внушительно: и длинные столы, покрытые зеленым сукном, и массивный из серого мрамора чернильный прибор, изображающий маяк, и над столом морской пейзаж с портальными кранами, подаренный заезжим художником, и мягкая мебель, и бархатные коричневые шторы. Среди всего этого внушительного великолепия сухонькая фигура Лукашина чем-то смахивала на тихого служителя музея. Воронов перевел взгляд на свои болотные запыленные сапоги и вдруг заметил, что каблуки его как раз придавили голову жар-птицы в малиново-синем оперении с огненным венчиком. Он невольно подобрал ноги. «Черт возьми, а уж ковер зачем? Только и ходить по жар-птицам в наших сапожищах».

В кабинет вошли сначала Дубинин с Синельниковым, потом Зеленин, он незаметно подмигнул Воронову. Они уже виделись. Перед тем как зайти к Лукашину, Воронов на минуту заскочил в производственный отдел и на тревожный Катин вопрос: «Ну, что у тебя?» – ответил скороговоркой: «Все будет хорошо…» Ему хотелось увидеть ее, успокоить. Хоть бы руку пожать… Деликатный Зеленин вышел из кабинета, и они обнялись.

– Сережа, милый, я боюсь за тебя…

– Все обойдется, – утешал ее Воронов.

– Рассаживайтесь, – предложил Лукашин, – да к столу поближе. И давайте начинать без лишних слов.

Он удобно уселся на свой высокий жесткий стул; его голубые кроткие глаза привычно отыскали ближнее, справа, окно, а там – в синеющей дымке дальнюю полоску берега и сосредоточенно застыли: со стороны казалось, что он весь ушел в себя, что ему нет никакого дела ни до собравшихся, ни до этих разногласий.

– Будете сообщение делать, Петр Ермолаевич? – спросил он, не меняя позы.

– Да! – Синельников встал. – Собственно, делать подробное сообщение нет смысла. Причина нашего маленького заседания всем известна. Мы имеем дело с совершенно беспрецедентным фактом – начальник участка Воронов самовольно, превысив не только свою власть, но, я бы сказал, власть начальника Управления, приостановил строительство рабочего поселка на рудниках. Это не просто недисциплинированность – здесь срыв плана. Поэтому мы должны крайне серьезно подойти к выяснению мотивов поступка Воронова и, по возможности, принять согласованное решение по этому вопросу. – Синельников думал, что мягко выраженной объективностью речи он будет выгодно отличаться от неизбежных резкостей Воронова и тем самым даст почувствовать, что это он – Воронов – невозможен в своих выпадах и волей-неволей обходиться с ним надо строго.

Зеленин, разгадав скрытый замысел Синельникова, усмехнулся; Дубинин старательно потер пятерней свои щетинистые волосы, и недоуменное выражение на лице его еще больше усилилось. И только Лукашин оставался совершенно непроницаемым.

Воронов встал, расстегнул планшетку и выложил на стол пачку чертежей.

– Главный инженер обвинил меня в превышении власти, в срыве производственного плана. – Он тяжело придавил кулаком чертеж и поглядел исподлобья на Синельникова. – Я ездил на рудники не затем, чтобы показать свою власть. И не задумывался над тем, какой у нее предел, у этой моей власти. И нужно ли задумываться о пределе власти, когда требуется разумное решение?

– То есть, по-вашему, что разумно, то вам и подвластно? – спросил его Синельников.

– По крайней мере, я не пройду мимо головотяпа, бьющего оконные стекла или уличные фонари, – повысил голос Воронов. – Пусть на мне нет милицейского мундира, но я схвачу его за руки.

– Ну, с точки зрения милицейского мундира легко установить предел разумного, – насмешливо заметил Синельников.

– Я две недели прожил на руднике не как праздный соглядатай. – Воронов поднял чертежи. – Я изучил и эти проекты – старый и новый варианты – и в большой мере ту местность, где должен строиться поселок. Разумеется, все это я делал не с той целью, чтобы показать свою власть.

– Какие же мотивы руководили вами? – спросил Синельников.

– Очень простые. Я думал о том, что в этом каменистом ущелье должны жить люди. Да, да! Жить на тех булыжниках, где и цветника не разобьешь, не говоря уж об огороде.

– Да, это верно – огородникам там делать нечего, – заметил Синельников.

– Изложите, деятель, свои выводы, – попросил Лукашин, которого стала раздражать эта перепалка.

– Основной вывод заключается в том, что строить поселок в ущелье нельзя. И вот почему. Ущелье это не только каменистое – оно лишено солнца. Три часа в сутки, и то летом, бывает там солнце. А самое неприятное – ущелье подвержено сильной наледи. Толщина льда весной местами достигает трех-четырех метров. До самого августа залеживается там лед, и с ним вместе держится погребная сырость. А там будут жить рабочие, вырастать их дети. Мы должны построить там школу, детские сады. Сами подумайте, товарищи, что это за детский сад, куда солнце и не заглянет? Что это за поселок, где летом вместо мягкой травы оледенелые булыжники? Я полностью разделяю протест наших заказчиков – рудокопов. Они не хотят жить в том ущелье. К тому же там возможен силикоз из-за близости рудника. Они требуют строить поселок в Солнечном. И я согласен с ними. Нельзя лишать людей солнца и радости во имя грошовой экономии на автобусных перевозках. И к тому же строительство поселка в ущелье обойдется значительно дороже. Вот мои подсчеты. – Воронов вынул пояснительную записку, сшитую из нескольких листков. – Можете познакомиться с ними. Строительство в речном ущелье вести неизмеримо труднее, чем в сухой долине. Рабочие буквально в воде тонут. Вот почему я прекратил строительство поселка.

Лукашин наконец перевел взгляд на Воронова.

– Ну-ка, деятель, дайте ваши подсчеты!

Воронов подал ему пояснительную записку и сел. Дубинин с удивлением посмотрел на Лукашина. Этот лукашинский жест, кажется, удивил и Синельникова, он заговорил с еле заметным раздражением:

– Наконец-то Воронов объяснил истинную причину того, что заставило его столь энергично принять запрещенное решение, или, иными словами, ради чего он сорвал производственный план. Строить или не строить там поселок в конечном счете определяет не начальник участка, а совнархоз. И поскольку совнархоз уже решил, то, стало быть, поселок строить там будут, не Воронов, так другие. Почему же Воронов прекратил временно строительство? Дело-то в общем не в горняках. О них позаботиться есть кому. И нечего на силикоз сваливать – поставят фильтры, и вся недолга. Дело в том, что строить там, возле рудников, значительно труднее, чем в другом месте. Вот оно что, оказывается!

– Да, и поэтому! – воскликнул Воронов.

– Вот-вот. Сегодня Воронову показалось трудно строить на рудниках, и он закрыл поселок. Завтра ему покажется трудным строительство рыбного порта. Он и его прикроет. А послезавтра он, может быть, перенесет свой участок куда-нибудь в Подмосковье под тем предлогом, что там строить легче. Так, что ли? Нет, так не пойдет, товарищ Воронов. Значит, там, в ущелье, – вода, работать тяжело? А в Комсомольске в непролазной тайге, в болотах, в бездорожье, порой без куска хлеба… легче было?

– Правильно, расскажите ему о строительстве Комсомольска, – перебил Зеленин.

Синельников строго посмотрел на Зеленина и продолжал с прежним напором:

– Мы строим, не выбирая легких путей. И живем не нынешним днем. Нам важнее конечный итог труда, а не его сегодняшние тяготы. И прав был председатель совнархоза, который отдал предпочтение строительству поселка в горах. Рабочие будут жить рядом с рудником. И никаких перевозок. Экономия в государственном деле – вещь немаловажная. Земли пахотной нет? Ну так что ж? Не огородники там будут жить. Председатель совнархоза, конечно, не пожалел строителя Воронова, которому, видите ли, трудно придется. Что ж поделать, такой уж мы народ – не жалостливые! – Синельников сделал паузу. – Вот мое главное возражение. Детские сады и школу можно вынести на солнечный склон. Это вопрос не принципиальный. А что касается наледи, в проекте предусмотрена борьба с ней путем углубления русла Снежинки.

– При условии сохранения постоянного русла Снежинки? Так? – спросил Воронов.

– Разумеется, – небрежно согласился Синельников.

– Но ведь за последние десять лет Снежинка трижды меняла русло! – воскликнул Воронов. – Где же гарантия, что она и впредь не станет менять его?

– Мы прикажем не менять русла, – заметил Зеленин.

Синельников холодно посмотрел на Зеленина, но возразил с раздражением:

– У нас нет таких сведений.

– Это установила геологическая экспедиция, – пояснил Воронов. – Сведения точные, можете удостовериться.

Синельников не ожидал такого удара и с минуту растерянно молчал, втянув голову в плечи, словно погружался в холодную воду.

Лукашин просматривал расчеты Воронова. Зеленин с блуждающей улыбкой поглядывал на стены, и только Дубинин внимательно смотрел то на Воронова, то на Синельникова. По всему было заметно, что спор захватил его и он никак не может решить, на чьей стороне истина.

– Вам известно, что Снежинка – река подземная? – продолжал спрашивать Воронов растерявшегося Синельникова.

– Разумеется.

– Ее подземный дебит в девять раз превышает поверхностный. Так согласитесь сами, что простым углублением русла мы от наледи не избавимся.

– Ну что ж, может быть, придется в таком случае брать реку в подземную трубу, – Синельников снова вернулся к своему испытанному снисходительному тону.

– Это верно! Только строительство этой бетонной трубы будет стоить примерно столько же, столько и весь поселок. Вот посмотрите подсчеты.

Синельников вспылил:

– Что вы мне суете свои подсчеты! Прошу избавить меня от этой экзаменовки. Я не спорю, что отдельные детали технического проекта не решены еще. Но следует искать решение в заданном проекте, а не отвергать утвержденный совнархозом план работ. А все эти рассуждения о детских садах и о солнышке просто непринципиальны.

Воронов резко встал.

– Конечно, для вас не принципиально, где будут жить горняки – в солнечной долине или в ледяном ущелье! Это, мол, не наше дело, мы – подрядчики!

– Я довольно ясно сказал, что вы попросту спасовали перед трудностями, – перебил его Синельников.

– Да, вы ловко отвели спор от существа вопроса. Вы переключились на обвинение меня в том, что я боюсь трудностей. Дело не в трудностях, а в равнодушии к людям. Почти два года многие рабочие живут у нас все еще в палатках! Вас это не трогает. Вас не смущают невыносимые лесные дороги, где калечатся машины и надрываются люди. Все это вас мало заботит не потому ли, что вы избавлены от многих тягот? Это не вы стоите в ледяной воде на закладке фундаментов. И в палатке вы не живете. И не из вас вытрясают душу ежедневные рейсы по таежному бездорожью. И тем не менее вы говорите от имени этих людей, что нам важен конечный итог нашего труда, а не его сегодняшние тяготы. По какому праву вы говорите от имени других?

– Однако мы отвлекаемся, деятель, – перебил его Лукашин.

– Я кончил. – Воронов решительно сел и нахмурился.

– Мне думается, что нам следует попытаться найти какое-то общее решение, – предложил Лукашин. – Как вы полагаете, Петр Ермолаевич?

– Решение очень простое, – уверенно заявил Синельников. – Строительство поселка продолжать, а персональное дело Воронова разобрать на бюро. Что же касается некоторых предложений Воронова, то пусть ими займутся производственный и технический отделы.

– В таком случае я вынужден буду обратиться в крайком, – сказал Воронов.

– Не надо торопиться, деятель, – досадливо поморщился Лукашин. – Как вы думаете, товарищ Зеленин?

– На днях у нас будет производственное собрание по итогам месячного плана, – ответил Зеленин. – Вот и пусть выступит Воронов. Обсудим и решим, что делать. Если нужно будет, пошлем в совнархоз резолюцию собрания.

Лукашин хорошо понимал, что от вороновских расчетов так просто не отмахнешься. И уж если узнают об этом горняки, то заварится каша. Значит, на тормозах надо съезжать. Мысль Зеленина показалась ему стоящей. Выступит коллектив Управления, а там пусть разбираются, пусть решают.

– А что! Это заслуживает внимания. – Лукашин посмотрел на Синельникова.

– При чем тут собрание? – резко возразил тот. – Мы сами в состоянии известить об этом совнархоз.

Синельников больше всего не желал этого коллективного обращения – оно неизбежно вызвало бы широкую огласку и могло спутать все карты. На худой конец, ему нужно успеть съездить в совнархоз, подготовить почву.

– С мнением коллектива следует считаться, – бросил Зеленин. Синельников вызывающе промолчал.

– А как вы, Михаил Титыч? – Лукашин повернулся к Дубинину. Дубинин так и не мог разобраться, кто же прав, Синельников или Воронов, поэтому охотно согласился обсудить этот вопрос еще и на собрании.

– В таком случае давайте соберем специальное собрание, – предложил Синельников. – Приготовимся как следует, пригласим представителей совнархоза…

– А зачем второй раз беспокоить людей? – простодушно возразил Дубинин.

«Ох, идиот!» – выругался про себя Синельников.

– В самом деле, деятель, – согласился и Лукашин. – Давайте послезавтра и поговорим.

«И эта старая лиса заюлила», – зло подумал Синельников, а вслух сказал:

– Как хотите.

Само собрание для него, в конце концов, не страшно… Лишь бы успеть убедить кое-кого, что дело тут не столько в престиже Синельникова, сколько в авторитете самого совнархоза. А свою позицию он отстоять сумеет.

Он пришел к себе в кабинет и тотчас заказал билет на вечерний поезд до Приморска…

16

На другой день утром Лукашин вызвал к себе Воронова. Там уже сидели Дубинин и Зеленин.

– Вот так, деятели… Только что звонили из совнархоза. Приказано явиться туда сегодня же. Я заказал билеты на самолет. Поедете все втроем, сразу же, от меня.

А после обеда они были в приемной председателя совнархоза. Зеленин отказался идти в Управление строительства к Пилипенко.

– Только к самому председателю… – настаивал он. – Иначе дело наше дрянь.

Их вызвали первыми.

Высокий крутоплечий Мясников встал из-за стола и пошел к ним навстречу. У него было широкоскулое лицо, слегка рябоватое, редкий седеющий бобрик и рыжие густые брови, придававшие ему выражение насупленное и властное.

– Строители? Привет, привет, – говорил он, здороваясь. – Чего это вы всем колхозом пожаловали? Проходите к столу, проходите.

«Эх черт! Вот так медведь! – подумал Воронов, пожимая объемистую ладонь Мясникова. – Такого не скоро собьешь и не свалишь…» Воронов питал слабость к людям крупным, напористым и теперь не без удовольствия поглядывал на Мясникова, на обстановку кабинета. В центре стоял огромный на толстых дубовых тумбах стол, обтянутый сверху зеленым сукном – настоящее бильярдное поле, возле стола – старомодные черные кожаные кресла с высокими резными спинками…

– Садитесь, – приглашал Мясников, указывая на кресла, потом сел за стол, вынул расческу и сперва причесал брови, затем волосы.

Воронов посмотрел на эти диковинные брови, вспомнил из истории, что какого-то Цимисхия, византийского императора, звали «Бровастым», и улыбнулся.

– Ты чего это заранее веселишься? – грубовато спросил его Мясников.

– А потом, может быть, поздно будет, – ответил Воронов. Мясникову шутка понравилась, он пошевелил насупленными бровями, и из-под них весело блеснули светлые голубые глаза.

– Ну, с кого начнем? Вы, кажется, парторг Управления? – спросил он Дубинина.

– Да.

– Ну, давайте вы.

Дубинин пожал плечами.

– Вопрос-то у нас сложный. Я, право, не знаю, как попроще изложить суть дела. Вот тут специалисты сидят. Может, с них начнем.

– А вы разве не инженер? – брови Мясникова удивленно взметнулись.

– Нет, – ответил Дубинин.

– На стройке-то? Парторг! Н-да, – Мясников перевел взгляд на Зеленина.

– Говорите.

– Речь идет о строительстве жилого поселка для оловянных рудников. – Зеленин говорил, чуть растягивая слова, стараясь скрыть проступавшее волнение. – На этот поселок было два проекта; по первому проекту предлагалось строить поселок в пятнадцати километрах от рудников, в долине Солнечное. Это был мой проект, – его отвергли. По второму проекту поселок перенесен к рудникам в ущелье. Но строить в том месте нецелесообразно. По нашим расчетам строительство обойдется значительно дороже, чем в Солнечном. Вот наши расчеты. – Зеленин взял папку из рук Воронова и передал ее Мясникову. – А главное – жить в том ущелье очень неудобно. Мы предлагаем пересмотреть это решение, пока еще не поздно.

– Любопытно. – Мясников стал бегло просматривать расчеты. – А почему же вы ко мне-то сразу обратились? Ведь у нас есть в совнархозе и строители, и горняки… целые управления!

– Потому, что поселок в том ущелье строится по вашему распоряжению, – сказал Воронов.

– Как? По моему распоряжению? Вот это новость! – Мясников захлопнул папку и с любопытством уставился на Воронова.

– Для вас это новость? – переспросил Воронов.

– Разумеется. Ведь я председатель совнархоза, а не проектно-изыскательская контора. Я места для городов и поселков не выбираю.

– Но вы же были у нас на рудниках года полтора назад, – сказал Зеленин.

– Был… Теперь я припоминаю эту поездку. Я еще критиковал вас за то, что слишком далеко отнесли поселок от рудников. Большие расходы придется нести на перевозку рабочих… Вот и предложил вам перенести поселок поближе. Предложил… Понимаете?

– Да, но потом был проект Синельникова, утвержденный совнархозом, – возразил Зеленин.

– Совершенно верно. Мне докладывали потом, что поселок решили строить рядом с рудниками – удобнее.

– Там жить нельзя! – громко сказал Воронов. – И я остановил это строительство.

– Одну минутку. – Мясников нажал на кнопку звонка.

Вошла высокая худая секретарша в черном костюме.

– Пригласите ко мне Пилипенко.

– Почему же там нельзя жить? – спросил Мясников у Воронова после ухода секретарши.

– Ущелье очень сырое, до августа месяца держится в нем наледь и солнце бывает часа три в сутки. Потом, строительство поселка обойдется в том месте слишком дорого.

Мясников покачал головой.

– Значит, строят по моему распоряжению. Интересно… очень. В кабинет без стука вошел начальник Управления строительства Пилипенко.

Он был высокий, очень моложавый, с белоснежными висками.

– Знакомьтесь. Строители из Тихой Гавани, – сказал Мясников.

– Знаю. – Пилипенко приветствовал их легким наклоном головы. – У меня сидит главный инженер Синельников.

– Они доказывают, что поселок возле рудников строить нельзя. Вот расчеты. Просмотрите. – Мясников подал ему папку с расчетами.

– Я уже знаком с ними, – сказал Пилипенко, мельком взглянув на расчеты.

– Горняки, наши заказчики, прислали мне их вместе с жалобой. Правда, жалоба направлена в министерство, а мне копия.

– Вот как! Как же попали к ним эти расчеты? – спросил Мясников.

– Я им дал, – ответил Воронов. – Еще неделю назад.

– Однако вы разворотливый, – усмехнулся Мясников. – А что они в жалобе пишут? – спрашивал он.

– То же самое, что в расчетах. Пишут еще, что поселок попадет в зону силикоза и воздух там будет загрязнен, вреден для здоровья, – отвечал Пилипенко, стоя как на строевой линейке.

– Н-да. – Мясников встал из-за стола. – Вот что, сегодня же свяжитесь с проектными отделами и немедленно создайте комиссию. Пусть хорошенько займутся этим делом. А выводы доложите мне.

– Слушаюсь, – сказал Пилипенко.

Мясников провожал посетителей до двери. Прощаясь с Вороновым, он задержал его руку.

– Ну как, строптивый? Доволен?

– Разумеется, – ответил Воронов.

– Вот так… Разберем, уладим.

В приемной Зеленин тронул Воронова и Дубинина:

– Смотрите, Синельников!

Главный инженер сидел возле стола и что-то на ухо нашептывал сухопарой секретарше. Она вытягивала к нему шею из широкого воротника, точно из хомута, и как-то заливисто, по-лошадиному, взвизгивала и смеялась. Заметив своих сослуживцев, Синельников даже бровью не повел – продолжал свое нашептывать. И они прошли мимо него, не окликнув, не поздоровавшись…

– Ну, а теперь и по маленькой пропустить не грешно, – сказал Воронов, беря под руку Дубинина и Зеленина. – Пошли в гостиницу!

– Не с чего веселиться, – возразил Дубинин. – Мне, по крайней мере.

– Чего это вы нос повесили, Михаил Титыч?

– Видал, как Мясников посмотрел на меня, когда узнал, что я не инженер, – сказал Дубинин. – То-то и оно. А мне совестно: сидишь как чучело. Ведь это мое дело разбирать – кто прав, кто виноват. И где поселок строить, где не строить… Но у меня багаж не тот. А на одном старании далеко не уедешь. Того и гляди, шею сломаешь и себе, и другим. Вот так-то. Ступайте пейте. А я в крайком схожу, в промышленный отдел. Попрошусь, чтобы освободили… С меня хватит!

– Но ведь мы вас избирали, – сказал Зеленин.

– Ничего, переизберете. – Дубинин насупился и тяжело, грузно пошел на выход.

– Черт возьми! – развел руками Воронов. – Товарищи называются. Неужто и ты мне не составишь компанию? Ведь это законное торжество… как фронтовые сто граммов. Мы их взяли с бою…

– Погоди веселиться. Смотри не прослезись, – сказал Зеленин. – Не нравится мне этот Пилипенко.

17

Комиссия была создана на другой же день под председательством Пилипенко и немедленно выехала на рудники. Делом этим заинтересовалась краевая газета, и к работе комиссии подключился ее собственный корреспондент Терехин.

Лукашин потребовал от Воронова письменного объяснения о причине простоя на рудниках. Воронов подал ему рапорт. В нем написал он и про горнорудничный поселок, и про массивы-гиганты, доказывал, что наблюдаются непроизводительные резервы и что отставание жилищных объектов ничем не оправдано. Синельников окрестил это заявление поклепом на весь коллектив и требовал строго наказать Воронова. Поговаривали, что сам Пилипенко остался очень недоволен резкостью Воронова. Корреспондент Терехин вернулся с рудников, прочел вороновский рапорт и явился к Лукашину.

– Здравствуйте, Семен Иванович! – шумно приветствовал он Лукашина от самого порога и, размашисто пройдя через кабинет, журавлем перегнулся над столом, с улыбкой выкинул руку.

Лукашин слегка приподнялся.

– Привет, привет советской печати! Садитесь. Чем могу служить?

– Да вот очерк собираюсь написать о вас, – сказал Терехин, усаживаясь в кресло. – Вы на счету, так сказать, примерного руководителя.

– Ну, что вы, деятель! Какой я примерный руководитель? Так, стараемся по малости.

– Как у вас с планом в этом месяце?

– В целом неплохо. Но участок Воронова не выполняет.

– Воронова? – удивленно спросил Терехин. – Вот оно что! А я только что читал его заявление о неполадках на стройке. Что вы об этом думаете?

– А что же тут думать? Я начальник… Вы послушайте, что об этом говорит коллектив.

В кабинет неслышно вошел предупрежденный секретаршей Синельников.

– Петр Ермолаевич! – сказал Лукашин Синельникову. – Вот корреспондент интересуется заявлением Воронова.

– Заявлением Воронова? – переспросил Синельников.

– Да. Это интересно и, по-моему, важно! – воскликнул Терехин, поздоровавшись. – Вы можете сказать что-либо поподробнее об этом?

Синельников отошел на два шага в сторону, заложил руки за спину и озабоченно потупился.

– Видите ли, я в этом деле, так сказать, лицо заинтересованное, – начал он, смущенно улыбаясь. – Мне трудно быть объективным, но я постараюсь. Воронов – человек новый в нашем коллективе, и вполне понятно, что многое видится ему в ином свете. Это – нормальное явление. Было бы более странным, если бы все непривычное для него он принимал безоговорочно. Ну-с, ближе к делу. Воронов решил, что мы быстрее можем двинуть жилье. Он отжал кое-какие резервы, попросил еще техники. Мы дали. Пожалуйста, как говорится, ему и карты в руки! Но эффект получился не тот. Он распылил людей и, попросту говоря, не выполнил плана. Вы понимаете, разумеется, что не можем мы по примеру Воронова снимать людей с основных производственных объектов и ставить на жилье. Мы просто оголим участки и завалим план.

Терехин сделал несколько пометок в блокноте.

– Собственно, Воронов на этом и настаивает в своем заявлении. Судите сами!

– Да, интересно… Ну, а насчет рудничного поселка? – Терехин смотрел на Синельникова.

– Несколько месяцев управление совнархоза и мы – проектировщики – выбирали место для рудничного поселка. Чем мы руководствовались? Естественно, близостью к рудникам, а стало быть, малыми затратами, связанными с перевозкой рабочих. А Воронов предлагает вернуться к старому проекту. За пятнадцать километров возить горняков на работу! И это называется создать удобства! А с какими расходами будут связаны перевозки? Они в копеечку будут обходиться государству. Тут, видите ли, еще одно обстоятельство следует учесть: около рудников условия для строительства более трудные, чем в Солнечном. Воронов столкнулся с грунтовыми водами ну и забил тревогу.

– А что вы скажете о массивах-гигантах?

– Здесь Воронов прав в том, что мы пошли на сооружение дорогостоящих коробов. Но зато потом, при бетонировании головы пирса, мы не будем делать опалубки, и эти короба нам позволят на десять дней сэкономить время. Как видите, расходы окупаются.

– Да. Интересно. Еду к Воронову. – Терехин встал и пожал руку Синельникову. – Увидимся еще, – сказал он Лукашину. – До вечера! – И стремительно вышел.

Лукашин снял трубку телефона.

– Зеленин? Сделали подсчет выполнения плана по участку Воронова? Занесите ко мне.

– Я посмотрел твой доклад, – сказал Лукашин Синельникову, положив трубку. – Обдуманно составлен.

– Стараюсь, Семен Иванович.

– Заметно.

– Ничего не поделаешь, таков уж я. Терпеть не могу людей без такта и меры.

– Говорить ты умеешь, деятель.

Синельников вопросительно посмотрел на Лукашина и сказал, словно оправдываясь:

– Жизнь учит.

В кабинет вошел Зеленин.

– Давай сводку! – протянул к нему руку Лукашин. Зеленин подал.

– Итак, девяносто два процента, – заявил Лукашин, просматривая сводку.

– На восемь процентов не дотянули. Причины?

– В суммарном выражении Воронов дал больше, чем остальные, стало быть, фактически…

Синельников перебил его:

– Спрашивают о причинах невыполнения плана!

– Воронов рассчитывал на вашу помощь, а вы ему пристегнули рудники. – Не дожидаясь возражений, Зеленин вышел.

– Слишком много он стал брать на себя, – заметил Синельников, глядя ему вслед.

– Жизнь учит, – сказал Лукашин.

Синельников уловил скрытую иронию и спросил:

– А вы подготовили доклад для комиссии?

– Нет.

– Как же так?

– А вот так. Достаточно и твоего.

– Да?

– Да, деятель.

– Ну что ж, пока.

«Заюлила старая лиса. Трусит», – думал Синельников, идя к себе в кабинет. Еще во время спора с Вороновым он почувствовал шаткость своего проекта. Если он проиграет дело с рудничным поселком – ему конец. Но когда он прочел заявление Воронова, то воспрянул духом. Глупец этот Воронов! Все свалил в одну кучу: и рудничный поселок, и резервы, и планы, и жилье. Синельников рассчитывал, что это вызовет и раздражение Лукашина, и протест начальников участков. Но главное – это взбесит Пилипенко… Чего это Воронов суется один за всех решать? К тому же сам не выполнил план. В такой обстановке Синельников сможет разбить Воронова, а комиссия среди прочих вопросов похоронит дело и о рудниках.

Терехин зашел к Зеленину, отозвал его в сторону и спросил:

– Как дела у Воронова?

– Неважно. А что говорит комиссия? Пилипенко?

– Будут отстаивать свой проект… Экономия государственных средств – прежде всего. А наледь и силикоз – это, говорят, временные явления. Устранятся.

– Понятно… Как бы не пала тень на Мясникова.

– И я так думаю.

– Значит, у Воронова – дело табак. Отсюда его ударят и за невыполнение плана.

– Свезите меня к нему, – попросил Терехин.

Они нагрянули в Рыбный порт на лукашинской «Победе».

– Вот ты где засел, Аника-воин! – воскликнул Терехин, входя в контору.

– Да это настоящий дот! Смотри – не окна, а бойницы, щели!

– Читал поклеп на коллектив, как теперь называет мое заявление Синельников? – спросил Воронов, тиская руку Терехина.

– Читал.

– Ну?

– Все это надо доказать.

– Люди докажут, – сказал Воронов.

– Ишь ты какой! Хорош, хорош… – покачал головой Терехин.

– Милый, люди бывают разные, – сказал Воронову с обычной своей усмешкой Зеленин. – А если ты окажешься в меньшинстве? Что тогда?

– Это пустая формальность. Истина не знает ни большинства, ни меньшинства.

– Ну, а если ты все-таки не сумеешь доказать ни Синельникову, ни Лукашину?

– Ну, это уж пусть они мне докажут, что я не прав, – горячился Воронов.

– Нет, он законченный борец, – важно сказал Зеленин.

– Да, конечно… – кивнул Терехин. – Он могуч… Ну кто тебе будет доказывать, если комиссия решит не в твою пользу. Надо подчиниться. Дисциплина!

– Дисциплина?! Тот дисциплинирован, кто добивается правды, а не безмолвствует лукаво ради служебных выгод.

– Да пойми ты, голова! Надо не только воевать за свою правду, но еще и уметь слушать противника. Понимать его, – сказал Терехин.

– Это кого, Синельникова, что ли?

– Хотя бы его.

– Я давно его понял. Он – фокусник.

– Ну, фокусниками ты никого не удивишь. А я вот слушал недавно его, и говорит он, между прочим, убедительнее тебя. И комиссия больше к нему прислушивается, а не к тебе.

– Да! – крикнул Воронов. – В таком случае нам не о чем с тобой разговаривать. – Он замолк и, сердито нахохлившись, сел за стол.

– Чего ты на меня набросился? – сказал Терехин. – Я же тебе не Синельников. Может быть, ты и прав. Но ты не видишь – позиция твоя не прочная. И не лезь ты на рожон.

– В предостережениях не нуждаюсь, – сердито пробурчал Воронов. – И в сочувствии тоже.

– Ну, ладно, ладно, – похлопал его по плечу Зеленин. – Поехали с нами. Остынешь немного, а там заправимся… Потолкуем.

– Не хочу и не могу.

– Бирюк! – беззлобно выругался Терехин. – Ну и оставайся, дьявол с тобой. Счастливо тебе шишек набить! – крикнул он с порога. – Авось поумнеешь, трезвенник.

В машине Зеленин сказал.

– Сейчас ему можете помочь только вы.

– Каким образом?

– Выступить в газете, защитить его.

– Интересно! Работает целая комиссия, выводы складываются не в его пользу. И нате вам! Местный корреспондент – великий специалист – все опрокидывает вверх дном…

– Но ведь вы ему друг!

– А при чем тут друг?

– То есть как при чем?!

– Это совсем другое, – уклончиво ответил Терехин. – Дружба дружбой, а служба службой…

– Да… Встречаются и такие, кто дружбу на службу меняет. Ну что ж, поезжайте, служите…

Зеленин тронул за плечо шофера, попросил остановить. Тот затормозил. Зеленин открыл дверцу.

– Куда вы? – спросил Терехин.

Но Зеленин не ответил; он вылез из машины и пошел по откосу, поросшему кустарником, в сопки, напрямик, домой.

18

– Ну-с, деятель, комиссия работу окончила. Внесла, как говорится, полную ясность. Спорить больше не о чем. Будем трудиться, – говорил Лукашин вызванному с участка Воронову.

Выводы Пилипенко Воронов прочел в производственном отделе, на вопрос Зеленина: «Что будешь делать?» – только поскреб небритую щеку и мельком взглянул на Катю. Она улыбнулась ему виновато и жалостливо… Что делать? Он и теперь еще не знал, сидя в кабинете Лукашина и слушая ласковый успокоительный тенорок начальника. Шуметь, доказывать, что они не правы? Но перед кем шуметь? Кому доказывать? Лукашину? Снова крутить карусель? Но дело-то не должно стоять. Строить поселок надо… Тут уж Лукашин медлить не станет.

– Как вы сами смотрите на выводы комиссии? – спросил наконец Воронов Лукашина.

– А что ж, деятель! Не глупо… Перебазировать жилой поселок в Солнечное – хлопотно. Много времени потеряем. А у нас и так планы под угрозой… Твои замечания частично учтены – детские ясли, школа выносятся на солнечный склон. Поставим фуникулер. Реку возьмем в трубу. Денег добавят. Что еще нужно?

– Вы говорите как производственник. А я вас по-человечески спрашиваю: как жить в таком поселке? Вы бы туда переселились? Вместе с женой, детьми!

– Пустой вопрос… При чем тут я? Мы с вами строители. Наша обязанность – делать то, что нам заказывают. Мы строим по проектам. А проект для нас – приказ. За приказ отвечают вышестоящие инстанции, а мы обязаны выполнять его.

– Нет уж, извините. Отвечает не только тот, кто приказывает, но и кто исполняет.

– Не собираюсь спорить с вами на отвлеченные темы. Извольте выслушать мое распоряжение: с сегодняшнего дня вы являетесь начальником участка на рудниках. Вы лучше всех изучили этот участок – вам и карты в руки. Отныне программа его увеличивается втрое. Деньги отпущены. Сдавайте Рыбный порт Забродину и переселяйтесь на рудники.

– Строить самому то, что я считаю ошибочным?! Спасибо!

– В таком случае вы будете уволены.

– Я сам уйду.

К вечеру они уехали вместе с Катей… Уехали из Тихой Гавани налегке, как уезжают для того, чтобы вернуться…

1959

Лесная дорога

– Как у вас голова насчет качки, крепкая? – спросил меня шофер Попков.

– А что? – Я подозрительно посмотрел на его суровое, цвета кедровой коры лицо.

– Так, на всякий случай.

Я пожал плечами: вроде нам не по морю плыть, а ехать по таежной дороге. Но шофер больше – ни слова. Он, видимо, сердился на то, что пришлось меня ждать, а тем временем ускользнул его начальник лесопункта Мазепа. Лови его теперь на заснеженных лесных времянках!

Ехать нам далеко, километров за сто, до Ачинского лесопункта, аж в предгорья Сихотэ Алиня. Попков повезет туда сено на своем грузовике. Где-то ему еще надо нагрузиться – не то в Улове, не то в Баине. «Уточним на месте, – сказал ему Мазепа. – Заедешь – найдешь меня».

Мне тоже нужен был этот самый Мазепа. В редакцию пришло письмо от рыбнадзора: «На Теплой протоке гибнет кета… Мазепа уничтожает нерестилища. Помогите! Чуряков».

Накануне я звонил из редакции директору леспромхоза, просил с утра задержать Мазепу, разумеется, не сказав – по какой причине.

Мазепа у газетчиков был на хорошем счету. И директор, видимо, понял, что будет очередная похвала. Поэтому он не стал задерживать своего начальника лесопункта. А когда увидел меня, только руками развел: «Поздно прилетел самолет… Опоздали, дорогой мой. Мазепа-то уехал…» – «Какая жалость!» – «Ну ничего – нагоните. Я задержал тут грузовик».

День выдался морозный, солнечный, с тем необыкновенно чистым и бодрым снежным духом, который бывает только в начале зимы.

Дорога из Трухачева потянулась к сопкам, пропадая в частом буром мелколесье. Грузовик шел резво по накатанной снежной колее. Хотя еще и октябрь не кончился, но снегу в тайге навалило по колена. Ранняя зима выпала. Дубы стояли огненно-рыжими, не потерявшими ни единого листика; и даже голенастый маньчжурский орех топырил еще в зеленоватое холодное небо поредевшие, свернутые в трубку длинные листья.

Клубились паром незастывшие бурные таежные протоки, а на обмелевших речных перекатах, мотая обнаженными спинными плавниками, обдираясь о коряги и камни, на брюхе ползла, пробираясь вверх, кета. Нерест все еще продолжался.

Мой попутчик сидит за баранкой прямо, вытянув вперед подбородок, словно правофланговый в строю, по которому все должны равняться. И фуфайка на нем защитного цвета, и шапка серая армейская; будто он и впрямь только со службы. Но ему уже за сорок – баранку он крутит нехотя, как бы между прочим; и, глядя на его строго сведенные брови и немигающие глаза, можно подумать, что машину ведут не руки, а вот эти насупленные брови.

– Давно здесь работаете? – пытаюсь я завести беседу.

– С детства.

– И все шофером?

– Раньше плоты гонял по Бурлиту.

– Какие плоты?

– Леспромхозовские, какие же еще? Раньше в плотах сплавляли лес-то. А мой батя вроде за лоцмана был. И меня держал при деле…

– Что ж вы ушли? Шофером выгодней?

Он как-то искоса смерил меня взглядом, криво усмехнулся:

– Ты что, нездешний?

– Да вроде бы…

– Чудак. Ныне одни кедры валят… А кедра и молем плывет. Зачем же ее в плоты вязать?

– Почему же вы одни кедры берете?

– Такой порядок, – ответил он просто.

– Но это же вредно для тайги…

– Само собой. Заламывается…

– Почему же вы не протестуете?

– Чего?! – Он опять удивленно искоса посмотрел на меня.

– Протестовать, говорю, надо. Тайга мертвой станет. Кедр уничтожат – зверь уйдет…

– Из одного места уйдет, в другое придет. Зверь – он и есть зверь. Намедни вон старуху волки съели. Одни валенки остались…

В Баин шла из Улова… К фельдшеру. Да сбилась с дороги-то. Они ее и вылечили.

Дорога начинает показывать свои первые лесные капризы. Вот она, вырвавшись из мелкого ельника, неожиданно ныряет в глубоченный ухаб. Ухаб настолько крут, что мне из кабины кажется он обрывом. Я невольно хватаюсь за держальную скобу; но грузовик на мгновение будто застывает на откосе и плавно съезжает вниз. Я с удивлением смотрю на Попкова, но он по-прежнему невозмутимо суров. Машина встает на дыбы, с ревом вырывается из ухаба и облегченно мчится под откос. Вдруг – поворот, и перед нами темная полоска полыньи, клубящейся паром, – а глаза шофера уже отыскали желтую ленту бревенчатого моста и гонят к нему машину. Короткая встряска – и снова грузовик летит по извилистой коварной дороге.

Вскоре я заметил, что все эти бесчисленные бревенчатые мосты имеют совершенно одинаковый характер: чуть только дотронутся до них колеса грузовика, как они начинают трястись, точно в лихорадке; и чем длиннее мост, тем он трясучее.

– А не провалимся? – спрашиваю я.

– Бывает, – невозмутимо отвечает Попков, подпрыгивая за рулем, точно верховой в седле.

– А дальше лучше?

– Дальше хуже.

Грузовик размеренно ныряет в ухабы, точно плывет по волнам, и до меня доходит предупреждение шофера насчет качки.

– Ничего себе качка!

– Подходящая. Это у нас «шифером» зовется.

– Неужто нельзя выправить его?

– Почему же нельзя? Можно. Прицепил нож к трактору да и посрезал бы ухабы.

– А что ж, тракторов нет?

– Есть! Как же так? Леспромхоз – и без тракторов?

– Отчего же не исправите дорогу?

– Приказа нет.

– А если без приказа? Прицепили бы нож и попутно посрезали бы ухабы…

– Чудак! Нож – это ж государственное имущество. Его просто не возьмешь! Порядок заведен!

– Какой же это порядок?! – указываю я на ухабы.

– Ничего, проехать можно… Конечно, без привычки трудновато… Ежели голова слабая насчет качки. А привыкнешь – ничего. Зимой-то еще благодать. Вот уж летом не прыгнешь.

Говорит об этом Попков вроде бы и с радостью, словно ему доставляет удовольствие ежедневно нырять по этим выбоинам.

На одном из крутых поворотов, посреди самой дороги, стоит ясень, в наезженном прогале намертво села машина, груженная какими-то бочками. Мы еле выбираемся из месива новой колеи, вылезаем из кабины, осматриваем место аварии. Машина карданом сидит на пне, рядом валяются рассыпанные передние рессоры.

– Крепко сел… – удовлетворенно замечает Попков. – Теперь без домкрата его и трактором не стащишь.

– Неужели трудно срубить этот пенек?

– А зачем? Проехать можно. В лесу пеньков много… Что ж теперь? Ты их и будешь всех рубить?

– Так пень-то посреди дороги стоит!

– Возьми да объехай… Кто тебя на него толкает? Мы усаживаемся в свою машину и едем дальше.

– Я вот тоже один раз на пенек сел, – сказал шофер. – Ночь, зима… Крутился я, крутился возле машины, взял да и лег в кабинке. И вот слышу, будто во сне, трубы играют, а очнуться не могу никак. Потом вроде меня несут на носилках санитары, и пение кругом… А это, оказывается, проезжий шофер меня вытаскивал из кабины и матерился. Чуть не замерз. Еле очухался…

Он ловко, орудуя одной рукой, достал папироску, зажег спичку и прикурил; второй рукой держал баранку и правил, не сбавляя скорости.

– Зимой у нас рай. Хоть плохая, да есть дорога. Вот с весны и такой не будет. Здесь только пеший да верховой и проберется.

– Сколько же лет здешнему леспромхозу?

– Да уж больше двадцати лет.

– И все без дороги?

– Лет пять назад начали было строить. Да вон, видите просеку? Под дорогу делали.

Эту просеку я заметил раньше, она тянется от самого Трухачева.

– И далеко ее прорубили?

– Аж до Бурлита… Километров на двадцать пять, – отвечает Попков. – И кюветы под дорогу прорезали… Делов наделали тут, да все и бросили.

Проскочив одну из проток, Попков свернул направо.

– Заедем в Улово, – сказал он. – Здесь недалеко, Мазепу надо разыскать, чтоб сена отпустил.

– Прямо гетман ваш начальник, – сказал я.

– Гетман у нас лесником работает.

– Прозвище, что ли?

– Может, и прозвище, может, фамилия… Кто его знает! Вскоре в стороне от дороги показалась приземистая избушка; она была так сильно завалена снегом, что издали походила на сугроб.

– Это и есть Улово?

– Здесь конюшня, – ответил Попков. – А Улово чуть подальше – два барака… Там, за протокой.

Мы остановились напротив избушки. Попков посигналил; сиплый, словно простуженный гудок коротко оборвался, как будто утонул в снегу.

– Дрыхнут, как медведи, чтоб им через порог не перелезть… – незлобиво выругался Попков; но и сам не стронулся с места, только поглядывал на избушку вроде бы с завистью.

Между тем мы остановились на самой границе леспромхозовских владений – там, за широкой, скованной льдом протокой, начинались приметы недавнего разгула пилы и топора.

За частой щетиной невысокого прибрежного краснотала виднелись обломанные, похожие на черные костыли, ясени; покосившиеся в разные стороны со сшибленными верхушками лиственницы; корявые толстенные ильмы с белеющими ранами отодранных сучьев толщиной с доброе дерево. Сердце сжималось от этой мрачной картины.

– Что сделали с лесом? Заломали и бросили… Негодяи! – не выдержал я.

– Одни кедры рубили. А кедра, я те скажу, что колокольня… Все деревья ей вот до сих пор, – Попков ребром ладони провел по ремню, – то есть по пояс… Кы-ык она шарахнет наземь… Всем макушки посшибает.

Наконец из избушки вышел старик в нагольном полушубке, в малахае с одним ухом, торчащим в сторону, как вывернутое крыло у заморенного гусака; сначала он было двинулся к нам, но, видимо передумав, остановился, достал кисет, стал закуривать.

Шофер опять посигналил.

– Чего орешь? – крикнул старик.

– Мазепа здесь?

– Утром был, – ответил тот. – На Баин подался.

– Догоним его? – спрашивал Попков, высунувшись из кабины.

– Пожалуй, не настигнете.

Грузовик разворачивается долго, словно норовистая лошадь, не желающая пятиться задом. Колея была сдавлена наметенными сугробами, и грузовик осторожно тыкался в них тупым рылом, словно принюхивался. Наконец мы развернулись и покатили к Баину быстро, в надежде настигнуть ускользнувшего от нас Мазепу.

Вскоре пошли бывшие поселки лесорубов: один, другой, третий…

Скучно они выглядят! Покосившиеся заборы, пустые, с выбитыми окнами избы, почерневшие от времени бревенчатые амбары без крыш и дверей… Тишина и запустение. Да и кому нужны эти поселки? Лесорубы покинули их, ушли вместе с тракторами, пилами, подвижными электростанциями в более глухие и нетронутые таежные дебри, а здесь остались либо кородеры, либо охотники, либо рабочие тощих подсобных хозяйств, любители огородничества и «самостоятельной» жизни; в леспромхозе их зовут иронически «пенсионерами». А те, которые рубили эти избы, где-то в новых местах снова строят бараки, избы, также наспех и также вскоре бросят их, чтобы идти куда-то дальше на временное житье. Куда они идут? Куда торопятся? Зачем бросают столько добра в тайге? Здесь бы жить и жить да работать на славу еще десятки лет. Кругом стоят исполинские ильмы, лиственница, маньчжурский орех и, наконец, золото нашей тайги – ценнейшее дерево – ясень! Но сплавлять их нельзя – тонут. А вывозить – нет дороги. И вот их заломали, захламили и бросили чахнуть да гнить…

Баин ничем особенным не отличается от других поселков. Те же маленькие, кособокие бревенчатые избы с неаккуратно обрезанными углами, те же длинные приземистые бараки, срубленные из толстых красных бревен, с окнами без наличников, с безобразно частыми переплетами, похожими на тюремные решетки. В Баине было побольше застекленных изб и бараков, да чаще над тесовыми крышами кудлатились жидкие дымки. Здесь расположилось подсобное хозяйство ОРСа, осели многие семьи далеко откочевавших лесорубов.

Мы остановились на конном дворе. Возле ворот две бабы навивают воз сена.

– Мазепа здесь? – спрашивает у них Попков.

– Кажется, на Мади уехал, – отвечает ему женщина в фуфайке и, сняв рукавицы, дует на руки.

– Тьфу, дьявол! – плюнул шофер и, повернувшись ко мне, сказал: – Посидите в сторожке, а я тут поразведаю.

Под сторожку была отведена половина пятистенной избы, во второй половине помещалась шорная. Я рванул дверь в сторожку – не поддается.

– Она примерзла! – кричит кто-то со двора. – Ногой ее долбани! Я бью ногой в притвор, дверь с сухим треском распахивается.

В сторожке никого не было. Посреди избы топилась плита, в углу стоял топчан, у окна – стол с табуреткой. Через минуту в сторожку вошла та самая женщина в фуфайке, что отвечала Попкову.

– Окаянный мороз, – сказала она беззлобно, протягивая над плитой большие иссиня-красные руки. – Аж с пару сошлись.

– Вы что, конюхом работаете? – спросил я ее.

– Да где поставят, там и работаю. Заработки у нас ни к черту. Одно слово – подсобное хозяйство. – Она нагнулась и начала заметать щепки травяным веником.

– А на лесозаготовках зарабатывают?

– Там зарабатывают.

– Что ж вы там не работаете?

– Да куда мне с детьми скакать с места на место? У меня их двое. Я уж здесь привыкла.

– А что, мужа-то нет?

– Нет мужика… – Она аккуратно собрала щепки, бросила их в печь. – Старший-то у меня семилетку кончил и в город подался на каменщика учиться. Вызов ему пришел оттуда. Уж так рад! Да и я радехонька – лишний рот с плеч.

В дверь вошел сухощавый мужик средних лет с таким выражением лица, как будто он знает что-то такое, от чего все могут ахнуть.

– Саня, – обратился он к женщине. – Поди навивай, Мазепа приказал.

– Он здесь?

– Нет… Давеча верхом на Мади подался. А мне наказал распорядиться…

Женщина натянула тряпичные рукавицы и пошла на двор.

– Механизация механизацией, а все равно без лошади и в лесу ни шагу, – прищуриваясь, словно оценивая меня, хрипло заговорил вошедший. – Шорник в колхозе первый человек… А здесь…

– Вы, должно быть, шорником работаете? – спросил я его.

– Без расценок какая работа! Я тебе, положим, клещи переберу, а ты опиши все как есть. Или возьми потник – он у тебя сопрел, а ты с ним возись.

В сторожку вошел плечистый человек в новом полушубке.

– Вот это Евстафий Дмитрич, ветврач, – сказал шорник. – На него все лошади замыкаются.

Мы поздоровались.

– Ты ему расскажи насчет поросят, – попросил шорник ветврача. Евстафий Дмитрич вдруг заговорил очень тихим, тонким, не по комплекции, голосом:

– Видите ли, ОРС тут бракованных поросят продает по дешевке. Вот рабочие жалуются.

– На то, что дешево?

– Нет, на то, что поросята потом дохнут. Видите ли, для отчетности ОРСу выгодно проводить поросят проданными, пусть даже дешево. Это значит – помощь населению. А какая же это помощь – одна видимость. Я им запрещал, да не слушают меня. – Он говорил равнодушно, не веря, что его слова что-то могут изменить.

– А Мазепа знает?

– Мазепа все знает.

– Почему же он не запретит?

– Невыгодно ему с ОРСом ругаться. Без мяса оставят… Рабочие и так разбегаются. А план выполнять нужно.

Вошел Попков, за ним высоченный мужчина в тулупе с кнутом в руках. Это и был Гетман, здешний лесник. Он уже собрался ехать на Мади, вслед за Мазепой.

– Зачем вы за ним гонитесь? – спросил я лесника.

– Ему новые лесосеки дали… Не проверишь – он обязательно лишку прихватит. Да выберет, что получше.

– Возьмите меня… Мне он тоже нужен.

Гетман критически осмотрел мою куртку.

– В этой одежке до пупа только за девками бегать – полы в ногах не путаются. А в санях да по тайге тулуп нужен.

– Тулупов у нас нет, – сказал ветврач. – Так что поезжайте с Попковым до Ачинского.

– За Баином перемело дорогу? – спросил Попков.

– Перемело. Но с утра машины пробили, проедешь, – успокоил его лесник.

– Вот опять же непорядок, – снова сердито заговорил шорник, поглядывая с неодобрением на меня. – Ведь каждый день за этим Баином машины вязнут. Переметает не больше километра. Что бы плетень там поставить? Нет никому до этого дела… – Он смотрит на меня с такой укоризной, словно я-то и есть главный дорожный мастер.

Чтобы как-то оправдать себя в глазах шорника, я спросил Евстафия Дмитриевича:

– А почему снегозадержатели там не поставят?

– Не знаю, – пожал плечами ветврач. – Оно дело-то пустяковое, да сверху никто не распоряжается… Видать, привыкли.

– Теперь дорога сносная, – возразил свое Попков. – Зачем понапрасну обижаться. Вот летом фасон другой…

– Это уж точно… Летом тяжельше.

– Сахару месяцами не было.

– Что там сахар! Хлеба не подвозили…

– А ныне и хлеб и сахар… Магазин вон торгует. Чего еще надо?

– Зачем обижаться? Теперь жить можно.

– Точно, точно, – повторяли со всех сторон, и даже шорник согласно кивал головой.

Километровый участок дороги за Баином мы пробивали медленно, метр за метром; машина дрожала от рева и напряжения, продвигаясь мелкими рывками по заметенной колее. И когда уже оставалось рукой подать до лесной опушки, грузовик затрясся, как в ознобе, и стал.

– Так… Понятно! – Попков выключил зажигание и вылез из кабины.

С минуту он осматривал задние скаты, зачем-то бил каблуком по неподатливой, как дерево, резине и наконец изрек:

– В колесник сели… Это мы си-ичас.

Он полез в кабинку, сдвинул сиденье и выбросил оттуда грязную брезентовую куртку, топор, пилу и лопату.

– Дай покопаться, – попросил я.

– Сиди! – Он взял лопату, встал на одно колено и начал откидывать снег из-под задних колес. – Это еще ничего… Снег ноне неглубокий. Вот в марте сядешь – беда. Не докопаешься.

По словам Попкова получалось так, что я попал в самую счастливую пору его шоферской жизни. Вот комедиант! Меня это стало раздражать.

– Значит, у вас теперь самая легкая пора?

– Чего? – Он перестал копать и глядел на меня с недоумением.

– Легкая пора, говорю, у тебя.

– Ага! И у тебя сейчас будет легкая пора, – подмигнул мне Попков. – Ну-ка, подай куртку! Та-ак… А теперь лезь под машину! Полезай, полезай! Во-от… Протаскивай рукава скрозь колесо… Таак! Ташши, ташши! Чего смотришь? Ну-к, дай сюда.

Он, сердито сопя, стал повязывать брезентовую куртку на заднее колесо. Рукава протянул между скатами и скрутил их жгутом. Потом залез в кабину, громко хлопнул дверцей. Заурчал, завизжал мотор, затряслась машина, и бешено закрутились задние колеса, поднимая снежную пыль. Ни с места…

Попков высунулся из кабинки:

– Эй, из конторы! Возьми топор и дуй в лес. Вагу сруби подлиньше… Да еще чурбак! Вывешивать машину будем.

А потом негромко матюгнулся вслед мне:

– Легкая пора! Язви тя…

Странно, меня ничуть не обидела ругань Попкова. Мне даже доставляло какое-то непонятное удовольствие его озлобление. Еще несколько минут назад я думал о скверной привычке человека довольствоваться малым.

Но это была привычка циркача, танцующего на канате. А что нам стоит? Перекувыркнуться? Пожалуйста! Все очень просто… Но не вздумай сказать ему, что работа его и в самом деле простая и легкая.

Пока я вырубал вагу и чурбак, пока нес их из лесу, обливаясь потом, возле грузовика уже крутился «газик», а мой шофер командовал, размахивая руками:

– Давай назад! Осади, говорят!! То-ой! Эй, из конторы! – крикнул он, увидев меня. – Ты что, в лес по грибы ходил, что ли ча? Давай сюда! Чего остановился? Обрубок клади под колесо… Та-ак! Да это ж нешто вага? Это ж бревнище! Хоть в венец укладывай… Эх, заставь богу молиться… медведя.

Он подошел к «газику», открыл правую дверцу:

– Как вас по имени-отчеству, извиняюсь?

– Иван Макарович, – раздалось из «газика».

Потом тяжело вылез хорошо одетый грузный мужчина. Я узнал директора леспромхоза Пинегина. Мы поздоровались.

– Берись за верхушку, Макарыч! – подвел Попков Пинегина к ваге. – И гни, дави ее! Из конторы! – обернулся он ко мне. – А ты поддерживай ногой чурбак и тоже на вагу ложись… Брюхом. Та-ак! – Попков залез в кабину и продолжал оттуда командовать. Он включил мотор. – Ну, взяли. Р-раз два! Эй, поехала…

Мы подняли засевшее колесо, «газик» натянул трос, и грузовик медленно выполз на пробитую колею.

Попков собрал свой шанцевый инструмент, отвязал с колеса брезентовую куртку и спросил меня:

– Со мной поедешь или пересядешь к ним?

– А вы куда едете? – спросил я Ивана Макаровича.

– На Мади. Мазепу ищу.

– И мне он нужен, Мазепа. Подвезете?

– Пожалуйста.

Попков кивнул мне:

– Ну, бывай, помощник из конторы.

Так и не простил он мне «легкой поры».

Иван Макарович подал ему руку и сказал уже в «газике»:

– Орел… Сразу видно – мазеповской выучки.

Иван Макарович человек приятный, обходительный – светлая улыбка постоянно на его лице. И одет он как-то весело: светло-белые валенки, серое пальто, серый каракуль… И шутит как-то весело:

– Наши хозяйственники рупь в карман кладут, десять на дорогу бросают.

– Мазеповская выучка, – сказал я.

– Ты Мазепу не трогай… Он уже в счет будущего года работает. Мы подъехали к реке Бурлиту… Длинный бревенчатый мост, настланный по каким-то деревянным козелкам и по неокрепшему льду, местами перехлестывала вода, вырывавшаяся из промоин и трещин. Река кипела. Ехать по такому шаткому основанию было рискованно. Иван Макарович вылез из машины, потрогал валенками бревна, вздохнул:

– Эх, Мазепа ты, Мазепа! Атаман ты, и больше ничего… Видал, какая стихия? – спросил он меня, кивая на кипящую реку. – А они каждый день мотаются по ней. Башки отчаянные! Одначе, с волками жить – по-волчьи выть, – сказал он, влезая в «газик», и потом смиренно своему шоферу: – Давай, Петя! Плыви…

Но как только «газик» забарабанил по шаткому бревенчатому настилу, Пинегин приоткрыл дверцу:

– Ты на всякий случай тоже приоткрой дверь-то, – обернулся он ко мне. – Все успеем вынырнуть.

Он опасливо заглядывал в реку, вытягивая, как гусь, шею.

– Да тут вроде и неглубоко, а, Петя?

– Местами по шейку, – тихо ответил Петя.

– Вот обормоты! Даже бортовых бревен не положили… Да куда ты на край-то лезешь? – крикнул Пинегин.

– Чуток занесло.

Петя, остроносенький белобрысый паренек в черной фуфайке, как скворец, сидел сгорбатившись, крепко вцепившись в баранку, положив подбородок на руки, и пугливо таращил глаза.

– Весной на этом месте растащило мост… ЗИЛ провалился, – сказал Петя. – Шофер вон там, у «Монаха», вылез. – Он кивнул в сторону высокого черного камня, одиноко торчащего из воды.

– Да, купель в эту пору так остудит, что штаны примерзнут, – сказал Пинегин, «Газик» приостановился; сразу за мостом разлился широкий заберег с раскрошенным снегом и льдом.

– Прикройте двери, – сказал Петя. – С разгона пойдем. Не то сядем в этой квашне.

Я захлопнул дверцу.

– А здесь не глубоко? – Пинегин вопросительно посмотрел на шофера.

– По-моему, по дифер.

– Ну давай… С разгона так с разгона…

Но дверцу Пинегин все-таки не прикрыл; и пока «газик» шумел колесами по воде, он напряженно поглядывал, как волны обмывали подножку. Наконец мы выскочили на прибрежный откос.

– Сколько героизма проявляется на одной только дороге! – сказал Пинегин, облегченно вздыхая и шумно хлопая дверцей. – Скромные, незаметные труженики… А чуть поскреби каждого – романтик! Мало мы говорим о них, мало пишем! Простите за любопытство, вы очерк о Мазепе думаете написать? – спросил он, обернувшись ко мне.

– Пожалуй, нет.

– А что же, если не секрет?

– Еще не знаю.

– Он стоит и очерка. Сам покоя не знает и другим не дает.

Пинегин торжественно умолк, чтобы дать почувствовать значимость сказанного.

– Такие кадры – наша опора, – сказал он через минуту. – Завтра в райкоме совещание передовиков. От Мазепы целая бригада будет. Вот так…

– Вы представляете, сколько стоит временный мост через Бурлит? – спросил я Пинегина. – Ну, хотя бы приблизительно…

– Зачем приблизительно? Я могу вам точно сказать: десять тысяч списывают на него ежегодно.

– Десять тысяч! За двадцать пять лет – двести пятьдесят тысяч… два с половиной миллиона рублей на старые деньги! – считал я вслух. – За эти деньги можно было четыре постоянных моста построить.

– Но вы не учитываете фактор времени, – снисходительно улыбнулся Пинегин. – Времянку за неделю наводят, а постоянный мост и за год не построишь.

– Да кто же за нами гонится?

– Время такое… Стране нужен лес сегодня, а не вообще…

– А завтра не понадобится?

Пинегин даже не взглянул на меня: то, что он говорил, казалось ему настолько очевидной истиной, что и доказывать не нужно.

– Мы должны торопиться… Обязаны!

– А если я не хочу торопиться?

Пинегин наконец обернулся и весело поглядел на меня:

– Жизнь заставит!

Мади встретила нас огромными штабелями бревен; они тянулись как высоченная крепостная стена вдоль по-над берегом промерзшей до дна речушки. Медно-красные в корне, желтовато-масляные на срезах, как располосованные свежие дыни, они поражали своими размерами: крайнее кедровое бревно, у которого мы остановились, в поперечнике было под крышу «газику». Казалось, что эти громадные кедры валили под стать им великаны-люди, а потом, играючи, укладывали их, как кирпичики, в эти стены. Но люди были самые обыкновенные, даже большей частью малорослые, все, как один, в серых выгоревших фуфайках, в кирзовых сапогах, – сидели они тут же, на бревнах, курили. Поодаль стоял черный, как ворон, длинноносый автокран. Неужели все эти горы они наворочали? Не верилось.

Откуда-то из лесу доносились глухие раскатистые удары, будто кто-то колотил там по мокрому белью огромным вальком.

Мы вылезли из «газика», поздоровались.

– Мазепа здесь? – спросил Пинегин.

– Был… Только что уехал в Ачинское.

– На чем?

– На хлебовозке…

– Ах ты, неладная! – Пинегин обернулся ко мне: – Может, догоним?

– Надо сходить на нерестилища.

– А что там?

– Посмотрим! Как пройти на Теплую протоку? – спросил я лесорубов.

От автокрана подошел черноглазый скуластый паренек, подал нам по очереди маленькую, но жесткую руку.

– Мастер, – представился он. – Между прочим, моя фамилия Максим Пассар.

– Хорошо работаете! – весело сказал Пинегин, кивая на бревна. – Но как вы их вывозить отсюда станете?

– О, милай!.. Весна все сволокет, – ласково щурясь, отвечал маленький, но длиннорукий мужичок. – Вы не глядите, что эта речушка воробью по колено. А взыграет, вспузырится… так попрет, что верхом на лошади не угонишься…

– Нам нерестилища надо посмотреть… Теплую протоку, – сказал я Пассару.

– Туда в обход надо. Лесом нельзя – валка идет.

Из лесу прямо на нас, словно танк, подминая с треском молодняк, выпер черный стосильный трактор. Здесь, на раскряжевочной площадке, он развернулся, утробно всхрапнул и умолк.

– Отчаливай! – крикнул тракторист.

Один раскряжевщик бросился снимать чокер с огромного кедрового хлыста, приволоченного трактором.

– Вот это кедровина! Кубов на десять будет…

– Две нормы на рыло…

– Боров!

– Слон!

– Китина…

Поваленный кедр и в самом деле напоминал исполинскую тушу кита; и петля стального троса была внахлест затянута на суковатой развилине, как на хвостовом плавнике. За кедром тянулся глубокий черный след вспаханного им, перемешанного с землей снега… Широченная борозда! Кора его была вся обита, ободрана о корневища. А сколько он поломал, повыдрал с корнем, похоронил молодняка на этом долгом пути, подумалось мне.

– Пойдемте через лес! – сказал я Пинегину. – Валку посмотрим.

– Но туда нельзя.

– Пассар нас поведет… Как, Максим, проведете?

– Если не боитесь, конечно, можно такое дело…

Я смотрел на Пинегина. Он откашлялся, вынул платок, долго утирался.

Наконец сказал своему шоферу:

– Подожди меня здесь, Петя.

Мы пошли по черной борозде, проложенной кедром; она завиляла, пересекаясь с такими же глубокими бороздами, извиваясь вокруг уцелевших раскоряченных ильмов да стройных стального воронения ясеней.

– Э-ге-гей! – кричали нам вслед. – Смотрите поверху, не то рябчик долбанет.

– Это что еще за рябчик? – спросил Пинегин Пассара.

– Сучки у нас так называются.

Кедровые сучья, перемешанные с валежником, с покалеченным, искореженным молодняком, повсюду высились в завалах – не перелезть…

Сверху, с заломанных, обезображенных деревьев тоже свешивались кедровые сучья, комлями вниз, тяжело покачиваясь, готовые в любую минуту сорваться и ринуться наземь.

– Идите только за мной… В сторону ни шагу, – сказал Пассар.

Мы вытянулись гуськом, шли молча след в след, словно по сторонам было минное поле. Глухие ухающие удары, доносившиеся с лесосеки, перемежались теперь с раскатистым треском, напоминавшим пулеметные очереди.

Потом стал долетать до нас высокий, комариный голос пилы, и чем ближе мы подходили, тем надсаднее, ниже и злее становился этот звон.

Наконец Пассар поднял руку, остановился.

От неожиданности мы почти столкнулись.

Перед ним метрах в ста качнулся и стал валиться высокий кедр; сначала он вроде бы застыл в наклонном положении, и казалось, что он еще выпрямится и его тупая, словно подстриженная небесным парикмахером, вершина снова появится в оголенном проеме. Но, помедлив какое-то мгновение, тяжелыми косматыми лапами погрозил он, опрокидываясь, небу и быстро пошел к земле, со свистом рассекая воздух, по-медвежьи с треском подминая долговязый орешник, и с пушечным грохотом ударился наконец оземь. Гулким стоном отозвалась земля, и долго, как смертный прах, парило в воздухе облако снежной пыли. И в наступившей тишине было жутко смотреть на этого поверженного недвижного, точно труп, лесного великана, на мотающиеся обломанные, как косталыжки, ветви орешника да трескуна, на пустой, как прорубь в пропасть, небесный проем, который еще мгновение назад закрывала кудлатая голова кедра.

– А теперь бегом, бегом! Чего, понимаешь, стали? – Пассар пропускает нас вперед. – Бегом! Прямо к кедру…

Я бегу впереди и чувствую, как у меня колотится, словно от испуга, сердце. «С чего бы это?» – удивляюсь я.

Возле высокого пня, похожего на лобное место, стоял вальщик в оранжевой каске с брезентовым, спадающим на плечи покрывалом.

На пне лежала бензопила, – совсем игрушечной казалась она на этом поперечнике, размером с хороший круглый стол.

– Как же вы ухитрились эдакую махину? – спросил я вальщика.

– Минут сорок провозился… С подпилом брал ее, с обоих концов… Натанцевался.

Вальщик – немолодой, густая темная борода на щеках заметно серебрилась, но был он плотный, коренастый и, видимо, немалой силы.

Однако я заметил, что пальцы у него дрожали; когда он скручивал цигарку, крупинки махры полетели на землю.

– Не владеют пальцы, – как-то извинительно улыбнулся он, перехватив мой взгляд. – Как повалишь кедру – руки и ноги трясутся. Ничего не поделаешь.

– От чего? От усталости?

– Да нет… Вроде оторопь берет. Испуг не испуг, но сердце бьется, и что-то такое подкатывает под самый дых! Повалишь такое вот дерево, как живую душу сгубишь. Пятнадцать лет уж как валю, а все еще оторопь берет.

– Это наш лучший вальщик Молокоедов, – сказал Пассар, подходя с Пинегиным.

– Замечательно у вас получается. Прямо салют! Как пушечный залп…

Пинегин похлопал вальщика по спине:

– Вот они, покорители тайги!

Вальщик смущенно улыбался и жадно затягивался дымом.

– А зачем ее покорять, тайгу-то? – спросил я Пинегина.

– Как зачем? Человек – хозяин своей земли.

– И это по-хозяйски? – я указал на заломанные деревья.

– Ну, это пустяки… Зарастут, новые вырастут.

– Как можно говорить такие слова? Кто в тайге живет, знает: такое дело не зарастет. Гнить будет, болеть будет… Короед появится. Тайга пропадет! Гиблое место называется это! – неожиданно вспылил Пассар.

– А кто виноват? Ты ж и виноват, милый… А на меня шумишь, – Пинегин засмеялся.

– Я не виноват… – Пассар отвернулся. – Пойдемте на Теплую протоку…

Мы опять растянулись гуськом и шли за Пассаром. Ухающие раскатистые удары теперь раздавались где-то справа, но все казалось, что вот-вот перед нами повалится очередной кедр.

– Зачем же вы одни кедры рубите? – спросил я Пассара.

– Еще ель немножко берем. Больше ничего нельзя, лиственные породы тонут. Сплавлять нельзя. Дороги нет. Что делать?

– Стройте дорогу.

– Не могу… Мое дело – рубить лес.

– Но ведь кедр не восстанавливается при такой рубке?

– Конечно…

– По закону запрещена такая рубка! – кричу я ему в спину.

– У нас есть разрешение, – отвечает Пассар, не оборачиваясь. – Трест давал…

– Но послушайте, это же преступление! – Я оборачиваюсь к Пинегину, и мы останавливаемся лицо в лицо.

Он чуть ниже меня и поэтому смотрит исподлобья своими бесцветными навыкате глазами.

– Не кричите! Вы что, не знаете?! Нужен лес не завтра, а сегодня.

– А завтра что, лес не понадобится?

– Ну и что?! Завтраками кормить будем государство? Мол, подождите там, наверху… Вот построим дорогу, тогда и лес будет. Так, что ли? – повышает голос и Пинегин.

– Не умеете рубить по-человечески, не лезьте! Лучше будет.

– Да поймите же, дело не в рубке!.. Лес – это стройки, лес – это химия, лес – это валюта, наконец.

– Чего спорите! – крикнул Пассар. – Протока подошла. Мы не заметили, как он отошел на значительное расстояние.

– Идите!

Пинегин кивнул в сторону Пассара и все так же смотрел исподлобья. Мне не хотелось подставлять ему спину и топать впереди, как под конвоем.

– Ступайте вы! – сказал я.

Но и Пинегин заупрямился.

Мы стояли друг перед другом, как бараны. Его округлое лицо как-то вытянулось – отвисли щеки, и на переносице проявилась красная сетка частых прожилок. Передо мной был другой человек – упрямый, злой и старый.

Наконец он свернул в сторону и пошел чуть сбоку. До самой протоки мы шли медленно, молча, не глядя друг на друга. Я – чуть впереди, и мне слышно было, как трещал валежник да тяжело дышал Пинегин.

– Вот она и есть, Теплая протока! – сказал Пассар. – Зимой и летом не замерзает.

Мы остановились на обрывистом берегу. Неширокая порожистая протока была завалена кругляком, коряжником и кетой. Оседавшие на галечных перекатах заломы из выворотней, бурелома да почерневших коряжин обросли за лето свежими бревнами и сплошь перегораживали течение. Перед заломами вода кишела кетой; сильная рыба тараном шла на бревна, билась хвостами о галечные отмели, выпрыгивала из воды, сверкая радужным полукружьем, старалась перемахнуть через высоченные заломы, плюхалась снова в воду и опять шла на приступ.

Выбившись из сил, в кровоподтеках и ссадинах, она отходила к берегу и здесь, раздвигая трупы своих собратьев, торопливо разбивала хвостом один из продолговатых бугорков, выбрасывала оттуда уже политую молоками икру своих предшественников, выметывала сама икру в эту ямку и, не успев как следует зарыть ее, тут же умирала. Вода красная от икры; отмель усеяна сдохшей рыбой.

Закатное солнце тяжело плавало над лесными вершинами, и в этом медно-красном свете рыбины казались окровавленными.

Мы долго молчали и смотрели на это мрачное рыбье побоище.

Затихли отдаленные глухие раскаты – видать, вальщики закончили работу.

Ветра не было – ничто не шелохнется. И только редко и жирно каркали вороны; они лениво перелетывали над протокой, садились на прибрежные кедры и сердито кричали на нас.

– Хоть бы вы растащили эти заломы, – сказал я Пассару.

– Нам некогда… Людей нет. И очень бесполезно. Сплавщики много раз взрывали заломы. Все равно затягивает. Вода села к осени. Вот беда!

– Значит, вода виновата? А вы – молодцы!

– Зачем молодцы? Конечное дело – наши бревна в заломах лежат.

– И опять сплавлять будете… Сваленный лес на Теплую трелюете?

– Куда же еще? – сказал Пассар.

Я посмотрел на Пинегина.

– А что бы вы стали делать на месте Мазепы? – спросил он с вызовом.

– Во-первых, не поехал бы на совещание передовиков…

– Смелый шаг, ничего не скажешь, – усмехнулся Пинегин. – Кстати, пора ехать. Не то ночь застанет.

– Счастливого пути.

– А вы остаетесь?

– Да.

Пинегин обернулся к Пассару.

– Пошли! – и уже на ходу громко заговорил: – Оказывается, не умеем мы лес рубить, не умеем… Теперь журналисты будут руководить лесорубами.

Пассар крикнул мне:

– Идите по следу! Как раз в бараки… Понял?

– Ладно, ладно!

До самых сумерек ходил я по берегам протоки.

Странная рыба! Живет, вырастает в океане… Но настанет время метать икру – уходит в далекие таежные речушки на родину.

Только здесь, в своем родном нерестилище, может она выметать икру, народить детей.

Каким непостижимым чутьем находит она эту единственную из тысячи проток, затерявшуюся в глухой тайге за тысячи километров от моря океана?

Какие приметы расставлены там, в морских и речных волнах, что она не сбивается с пути?

Что это за мудрый и строгий закон, который гонит ее в далекую таежную речушку, чтобы народить детей и помереть самой?

Да, помереть во имя жизни детей… Эти малыши, вылупившиеся из икринок, зарытых в песчаное дно, в голодную и холодную апрельскую пору будут поедать то, что осталось от родителей; чтобы, подкрепившись, выйти в дальнее плавание – в море-океан. Жить и жить!..

Но из этих икринок, торопливо брошенных в воду, ничего не вылупится; унесет их равнодушная вода в большую реку, и будут они долго носиться в волнах, пока не потеряют цвета и запаха и не упадут вместе с песчинками в береговую отмель.

В бараки пришел я вечером.

Поселок Мади ничем особенным не отличался от многих других мастерских точек, виданных мной за долгие разъезды по Амурской и Уссурийской тайге, – три приземистых барака – в одном столовая и лавка, в двух других живут лесорубы.

Один барак – мужское общежитие, другой – смешанное: женщины и семейные.

Еще кроме этих бараков стояла маленькая избенка, покрытая корьем, – в ней складывались пилы, бочки с горючкой, тросы, запчасти к тракторам и всякий тряпичный хлам.

Пассара нашел я в столовой, он сидел при керосиновой лампе и пил густой, как деготь, чай. В помещении было жарко натоплено.

Максим расстегнул фуфайку, лицо его разопрело до красноты, от головы густо валил пар, как от самовара.

Из раздаточного окна выглянул щуплый смуглый человечек в белом колпаке с выпуклыми блестящими глазами.

– Ты озябла? – спросил он, улыбаясь, и подал мне кружку такого же черного дымящегося чая. – Бери, кушай!

– Дай ему поесть! – сказал Пассар.

– Картошка хочешь? Икра хочешь? – спрашивал меня повар.

– Давайте что есть! – Я сел рядом с Пассаром.

– Попков тебя вез, да? – спросил Пассар.

– Попков.

– Застрял возле моста. Я трактор послал.

Распаренный, без шапки, с торчащими черными волосами, Пассар не казался таким уж юным, как давеча. К тому же на висках заметно пробивались иголки седины.

– Сколько же вам лет? – спросил я его.

– Тридцать семь.

– Что вы говорите! А я вам дал не более двадцати пяти.

– Я капли водки не истреблял, – сказал Пассар.

Повар поставил на стол икру и картошку:

– Своя готовим. Кушай.

Икра с пружинящей, точно вулканизированной кожицей раскатывалась по зернышкам.

– Тоже нанай? – спросил я Пассара, когда повар ушел.

– Его узбек. Крепко сердился на вас Пинегин, – сказал Пассар, закуривая. – Везде, говорит, суется…

– Он что, сват или брат Мазепе?

– Почему?

– Горой за него стоит… покрывает.

– Мазепа план хорошо выполняет… Очень выгодно для района.

– Послушайте, Максим, вы же таежный человек… Выросли здесь. Неужели не жалко вам леса?

– Я уж привыкал.

– Рыба погибнет…

– Конечно… Нанай так говорит: рыба есть – и жизня есть, рыбы нет – и жизни нет.

Мы долго молчим, курим…

– Сначала я так говорил Мазепе: давай рубить все подряд… дорогу строить, дома строить. Плюнем на директора. План свой составим… А он мне сказал – дурак! Нас прогонят – других возьмут. – Максим смеется, крутит головой, потом внезапно замолкает и с грустью смотрит в темный угол. – Рабочие бегут, понимаешь. Живем как в стойбище, через год поселки бросаем. Мужчины и женщины в одном бараке… Давайте, говорю, хоть столами отгородим – женатых в один ряд, холостых в другой. Тогда одна женщина встает и говорит: «А мне куда ложиться? Днем я холостая, а ночью женатая».

– А что же Мазепа? – спросил я.

– Ну что Мазепа?! Я говорю – давай поставим еще один барак. А он: «Зачем? На будущий год и эти бросим…» Тож правильно, Ачинское – большой поселок. Дома двухквартирные… Школа есть, больница, клуб… Тротуары дощатые, понимаешь. Все равно через год бросим. Кедры вырубили.

– Сколько же вы кубометров берете с гектара?

– Сорок кубометров берем, а двести пятьдесят бросаем…

– Богато живете…

– Пора спать! – бесцеремонно сказал Пассар. – Только вам придется идти в женский барак. В мужском мест нет. Ларда вас проводит. Аделов! – крикнул он повара. – Корреспондента проводи в барак! Койку там приготовили. Спокойной ночи! – Пассар подал свою маленькую сухую руку и вышел.

Меня удивила простота нравов, которая царила в женском бараке.

Койки стоили двумя рядами попарно, вплотную друг к другу.

На койках спали по соседству женщины и семейные пары.

В далеком углу, слабо освещенные висячей лампой, сидели и целовались влюбленные.

Длинный дощатый стол загородил весь проход; одним торцом он упирался в кирпичную облупленную печь, вторым подходил к самым дверям.

Над плитой с веревки свешивались портянки; тени от них перечеркивали весь потолок и стены широкими ломаными полосами, отчего в бараке казалось таинственно и мрачно. Пахло приторно сладковатым духом преющего тряпья, распаренной резины и жженого волоса.

Указав мне на свободную крайнюю койку, Аделов прошел в дощатый чулан, отгороженный в ближнем углу. Оттуда высунулась маленькая смуглая ручка в цветастом рукаве и быстро задернула такую же цветастую штору.

Потом в чулане часто, горячо и непонятно забубнили.

На меня никто не обратил внимания.

Я разделся, прилег на койку.

За столом сидели несколько человек, занятых кто чем. Крайняя к двери пожилая женщина в зеленой шерстяной кофте и белом в горошинку платочке вязала и часто нашептывала. Напротив нее, на скамье, девушка в синей рябенькой кофточке и черных шароварах считала на маленьких счетах и потом что-то заносила в табличку.

За ней сидели два парня, покрытых черными тенями от портянок, зато девушка между ними была ярко освещена – белоносая, с обветренным красным лицом, она часто прыскала от шепота ухажеров и закрывала лицо ладонями.

Из дальнего угла влюбленных раздался затяжной вздох, похожий на стон, потом высокий довольный смешок.

– Что ж это вы при людях-то обнимаетесь, иль не терпится? – спросила, отрываясь от вязки, пожилая женщина.

– Я глухой… Меня трактором переехало… Девять месяцев пролежал, дело прошлое, – лениво отзывается из угла парень.

– А то вы ночью не слышите, что делается, – недовольно огрызнулась девица из угла.

– Да тебе все едино – что ночью, что днем, – беззлобно возразила женщина.

– Завидуешь? – в углу послышался сдавленный смех.

– Дура.

Женщина снова принялась за кофту.

Я приподнялся, пытаясь разглядеть тех, в дальнем углу: парень опрокинулся на подушку, девушка висела над ним – лицо не разглядеть, только спутанные черные волосы да широкие дюжие плечи, обтянутые синей футболкой, которым и добрый мужик позавидовал бы.

– Новички, должно быть? – спросил я пожилую женщину.

– Она только что приехала откуда-то с целины. А он из наших «старичков», уже третий год доживает. Вот и соскучился, бедный…

– А чего мне скучать? Житуха нормальная… По сто восемьдесят зарабатываю в месяц, – донеслось из угла.

– Вы что ж, пожениться решили? – спросил я.

В углу засмеялись. Прыснула и белобрысая девушка за столом.

– Она его лет на десять старше, – сказала девушка с таблицей в руках.

– Возраст не помеха, дело прошлое, – донеслось из угла. И снова хохот.

– Весело живете! – сказал я.

– Это еще хорошо – в бараке живем, – сказала пожилая женщина. – Тепло. Зима пришла – времянку проложили, по ней и ездим. А вот всю осень жили возле делян в будках. В каждой будке восемь человек. Повернуться негде – комары, холод, грязь… Ездили туда на волокушах. Двадцать пять верст – два дня едешь.

А потом работаешь по двенадцать часов, чтобы наверстать упущенное в дороге.

И сразу разговор становится общим.

– А дорога-то не оплачивается…

– Рябчики заклевали…

– У нас одно дерево повалят, у десяти других сучки пообламывают. Вот они и висят. Сунешься за хлыстом – он тебя сверху и долбанет.

– Вальку Парилова, шофера, стукнул рябчик. Долго валялся, дело прошлое, – не вытерпел и влюбленный.

– А Белова лесина зажала… К пихте его притиснула. Чокеровщики шли, чокера собирали. Вдруг слышат – что такое? Вроде коза блеет. Подошли – а это Белов. Он уже голос потерял.

– Бывает, дело прошлое.

В барак ввалился высокий парень в свитере, без шапки, лохматый, как медведь, и заголосил:

Обниму свою милую женушку

И усну на груди у нея…

– Ты что, Чечиль, с ума спятил? Орать в такую пору? – сердито сказала девушка с таблицей в руках.

Между тем на койках никто даже не шевельнулся. А Чечиль, покачиваясь, пошел к столу и плюхнулся на скамью рядом с рябенькой кофточкой:

– Эх, Любушка голубушка! Я тебя на ангарскую сосну не променяю. Звали – не поехал. И никуда от тебя не поеду. Да брось ты эту стиральную доску! – Он потянулся за таблицей.

– Не мешай шахматку заполнять! Ну! Кому говорят. – Люба вырвала у него таблицу.

– Ты вот как, да?! А может, я с тобой поговорить пришел последний и решительный, а?

– Вон садись к Сереге на койку. Он там уговаривает одну. А мне не мешай.

– Десятник у нас серьезный, – сказал один из ухажеров, выныривая из-под портяночной тени.

– Ты, Чечиль, смотри не толкни ее. Не то она мне вместо плюса минус поставит.

– А на черта тебе плюсы! Ты и так гребешь по две сотни!

– Как на черта? А вон Ларда ящик водки привез… Иль ты хочешь один всю выпить?

– Я даю только тому, кто озябла, – высунулся из чулана Аделов.

– Брысь! – цыкнул на него Чечиль.

И Ларда мгновенно скрылся.

– Давеча прошу у него пол-литру – не дает. На обогрев, говорю. Человека спасать еду, говорю. Не дает, ханжа насредине!

– В самом деле, тебя же посылали Попкова выручать? – спрашивает Люба Чечиля.

– Ну? – тот любезно осклабился. – Еще что?

– Вытянул?

– Вон на дворе стоит его сено.

– Зачем ты его припер сюда?

– Он сам приехал.

– Так ему же в Ачинское надо.

– А я почем знаю… Он в кабинке уснул…

– Где ж вы нализались?

– Водку из ОРСа везли да засели. Мы их вытянули и литровку буханули…

– А где Попков?

– Да говорю, в кабинке! Спит…

– Он же замерзнет, чертяка! – Люба бросает шахматку, встает: —А ну-ка марш на двор! Вся застолица… Пошли, пошли! Надо вытащить Попкова.

Две девушки и три парня, накинув фуфайки, вышли из барака.

– Господи, господи, вот шалопутные! Ни днем, ни ночью угомону не знают, – сказала женщина в зеленой кофте, снова берясь за свою вязку.

– Откуда они приехали? – спросил я.

– Кто откуда… Всё бором-собором. Слетятся, года не проживут – и бежать. Я уже вот в третьем месте по вербовке доживаю. Тоже сорвалась, дуреха, на старости лет. Помирать уж пора, а я все ищу, где лучше. Народ ноне проходной стал… Не держится на месте… Кругом одно озорство.

Этот неприхотливый, веселого нрава люд пришел сюда, в таежные дебри, из дальних далей, чтобы в рабочей сутолоке добыть свои нелегкие рубли и опять податься на новые места в поисках хорошей работы, большого заработка, жилья, романтики… По-всякому это называется. Но суть одна – человек стремится туда, где лучше…

Я спал тревожным сном. Мне все снилось, что я иду по тайге и куда ни сунусь – везде высоченные завалы. Я карабкаюсь на завал, хватаюсь за какие-то ветки, сучья… И вдруг – завал уже не завал, а сопка: на вершине стоит огромный Пинегин и размахивает кедром: «Ты куда лезешь? Забыл, что времена теперь другие. А! Хочешь, я те напомню? Кедром-то как долбану сейчас…» Он ударил кедром по сопке, и земля подо мной зашаталась.

Я очнулся. Возле меня стоял Пассар и тряс койку:

– Вставайте, Попков в Ачинское едет.

Наскоро одевшись, я проглотил кружку черного чая, отдающего жженой коркой, и вышел. На улице было совсем светло. Сухой морозный воздух ударил в голову до опьянения. Я тяжело и отрывисто дышал, как загнанная лошадь.

– Садитесь, что ли ча! – Попков открыл дверцу кабинки.

Мотор у него уже ревел, слегка подрагивал капот, и зудела какая-то железяка на дне кабинки.

– Здравствуйте! Вот не ожидал встретиться здесь, – сказал я, влезая в кабинку.

Попков только повел бровями. Выражение лица у него было такое, что казалось – вот-вот он зарычит и замотает головой.

– Может, прикажешь своему кашевару? – высунувшись из кабинки, упрашивал Попков Пассара. – Мне только полстакана. Дайте муть осадить.

– Ты что, понимаешь? Думаешь такое дело? За рулем сидишь. А кого задавишь? Я отвечай, да? – Пассар стоял на крыльце, из-за его спины выглядывал Аделов.

– Да кого я в тайге сшибу? Медведя, что ли?

– Порядок везде одинаковый. – Пассар был неумолим.

– Я водку даю только тому, что озябла, – сказал узбек.

– А я что, на печке буду сидеть? – рыкнул Попков.

– Поезжай, понимаешь… Зачем без толку говорить? – Пассар даже отвернулся.

– У-у, басурманы… – проворчал Попков. – Одно слово – азияты…

Погнал он быстро, очевидно решив всю свою обиду выместить на грузовике. Меня бросало по кабине, как горошину в бочке. Я упирался ногами и спиной во все, что было неподатливым, вцепился обеими руками в держальную скобу, и все-таки меня поминутно срывало, и я бился обо все углы либо головой, либо плечами, либо коленками. Дребезжали стекла, подпрыгивал капот, и над нашими головами, шурша о кабинку, мотался огромный воз сена. Мы оседали то на одну, то на другую сторону, но, не сбавляя скорости, летели вперед, каким-то чудом не опрокидываясь.

Только мы успели выехать на главную ачинскую дорогу, как навстречу нам из-за ельника вывернулась карета «скорой помощи».

– Больных везут. Придется нам уступить дорогу, – забеспокоился я.

– Это наш автобус… Приспособили, – сказал Попков. – Видать, участковое начальство едет.

Карета, не доезжая до нас, попятилась задом с дороги прямо в снег. Мы проехали мимо, шаркнув сеном по кабине «скорой помощи». Из кареты посыпались на снег пассажиры, все в полушубках и чесанках. Сразу видно – не на работу едут.

Мы вышли навстречу. Оказалось, что ехал на совещание начальник лесопункта Мазепа с бригадой передовиков. Я незнаком был с Мазепой и удивился при встрече с ним. Он был мал и невзрачен, сухопарый, с желтым морщинистым лицом, словно исхлестанным корявыми ветвями ильма, с печальными, умными и усталыми глазами.

– Архип Осипович. – Он мне подал большую костистую руку. Я назвался в свою очередь.

– Мне Пинегин рассказывал о вас. – Мазепа повернулся к Попкову: – Что ж ты, труженик, дороги путаешь, как слепая лошадь? Мы ночью тебя ищем, а ты в бараке дрыхнешь.

– Хвостовик у меня занесло малость, – пробурчал Попков.

– Чтобы не заносило еще раз, за вчерашний день зарплату с тебя удержим. – Мазепа кивнул на стоявшего рядом с ним сутулого, в черной сборчатке рыбного инспектора Чурякова, большеносого, с унылым, каким-то сонным лицом: – Мне эта рыбья мамка руки связала. Вот поеду в леспромхоз, там развяжут.

Видя мое недоумение, он пояснил:

– Запретил мне трелевать лес к Теплой протоке.

– Правильно сделал! – сказал я.

Мазепа ничуть не смутился.

– Это ж нерестовая протока, пойми ты. Нельзя по ней сплавлять, – нехотя пояснил инспектор.

– Лыко и мочало – начинай сначала, – вздохнул Мазепа. – А если других проток нет – что делать? Трелевать к Бурлиту за пять верст? Трактора не выдержат. И лес будет золотым.

– Стройте дорогу, – ответил равнодушно инспектор, и видно было, что подобные разговоры между ними ведутся не впервой.

– Дорогу за год не построишь.

– Будто вы здесь год работаете, – усмехнулся Чуряков.

– Вы же губите лес! Губите рыбу! Люди страдают… – сказал я. – Неужели вам это непонятно?

– Я уже на такое насмотрелся, дорогой мой, что глаза слепнут. – Мазепа потер виски и устало посмотрел на меня. – Мне за последние пять лет удвоили план, а техника все та же. Работаем на износ… А вы – строй дорогу… Кем? На что?

– Денег не отпускают на дорогу, что ли?

– Когда отпускают, когда нет. Это не наше дело. Дороги – дело высокого начальства.

– Оно кому плохо без дороги-то, а кому и подходяще, – протискиваясь боком, подмигивая мне, говорил молодой рыжий технорук с белесыми бровями, с вислым хрящеватым носом. – Была бы дорога, небось перевели бы леспромхоз из райцентра к нам в тайгу… А может быть, и трест бы сюда загнали… Кому в глухомани жить хочется? Теперь каждый едет из леспромхоза на лесопункт – ему и суточные платят. А тогда – прощай командировочные. – Он многозначительно улыбается и чем-то напоминает мне шорника.

– Ну, что мы топчемся на дороге? Поехали! – сказал Мазепа и, посмотрев на меня, спросил: – С нами поедете? Или в Ачинское?

Этот вопрос застал меня врасплох.

Те сердитые слова, что я копил за эту долгую дорогу, чтобы бросить их в лицо Мазепе, оскорбить его, отхлестать… Слова эти куда-то исчезли, ушли, точно вода в песок. Передо мной стоял усталый невысокий человек в рыжем малахае, и смиренно, по-собачьи печально глядели его округлые умные глаза. И я не знал, что сказать.

– Поезжайте к нам. – Мазепа истолковал по-своему мое молчание. – Люди у нас хорошие… Есть такие, что уже семилетку выполнили.

Мы разошлись по машинам.

Раздался пронзительный свисток «скорой помощи», и желтая карета с красными крестами на бортах заныряла по ухабам.

Тайга пошла гуще. Размеренные ухабы, словно застывшие морские волны, потянулись далее на десятки километров. Дорога так запетляла вокруг рябоватых ильмов, полосатых светлых ясеней и пегих, как в заплатах, кедров, что, казалось, решила оплести их, связать между собой. Повороты следовали один за другим, и шофер беспрестанно крутил баранку.

«Черт возьми! – думал я. – Ну, пусть за большую дорогу высокое начальство отвечает… А за эту? Кто должен срезать эти гребни, заваливать ухабы, ставить снегозадержатели? Неужели и для этого нужно сметы составлять?»

«Оно дело-то пустяковое», – вспомнились мне слова ветврача. Но ежедневно и рабочие и начальники вязнут на этих дорогах, надрываются моторы… Мучаются люди. Пропадают дорогие минуты, часы, дни… «Видать, привыкли» – слышатся мне слова ветврача. Но и он привык, что в ОРСе продают бракованных поросят; и та женщина с большими сильными руками, что грелась над плитой, тоже, видать, привыкла к низким заработкам; и Мазепа привык губить рыбу, портить лес и ежедневно мотаться по этой невероятной дороге; и даже недовольный шорник с многозначительным выражением на лице привык критиковать для успокоения совести. Откуда, из каких глубин выплывает эта привычка и где конец ее?

А дорога все петляет, все вьется, и нет, кажется, конца ни этим ухабам, ни этой монотонной размеренной качке. Я упорно смотрю на желтую, исхлестанную шинами колею, и мне начинает казаться, что я уже еду так по крайней мере лет двадцать. И, словно из далекого детства, встают передо мной и высокий мужчина в тулупе с кнутом в руках («Видать, привыкли», – говорит он мне и пожимает плечами); и женщина в фуфайке, протягивающая над плитой большие красные руки; и шорник с неодобрительной усмешкой: «Опять же непорядок…»

И я перестаю замечать головокружительные повороты, обрывистые глубокие ухабы, почти отвесные спуски… И мною понемногу овладевает состояние уверенного, ленивого спокойствия. «Дорога как дорога… Чего ж особенного? Обыкновенно. Дорогу, конечно, исправят…»

И только шофер по-прежнему остервенело крутит баранку, и сурово сведены его брови.

1965

В Солдатове у Лозового

Вновь я посетил тот уголок земли…

А. С. Пушкин

Как-то январским вечером ездили мы с Николаем Ивановичем Лозовым в Катон-Карагай. Шоссейную дорогу часто переползали острые снеговые змейки. В свете фар они казались грязновато-серыми. По Нарымской долине гулял ветер. Но когда мы пересекли неширокую реку Катон, подъехали к селу, меня поразила мертвая тишина. Лиственницы, ели, тополя стояли недвижными.

Отсюда, с просторной сельской площади, горы казались необыкновенно высокими, и были они рядом. Странно! Мы отдалились от них значительно, пересекли реку, спустились с более высокого берега в низину, вылезли из машины, и вот тебе чудо – горы стали ближе к нам, выше, грандиознее. И эта сказочная недвижность дерев, и влажный ропот незамерзающей реки, и близость далеких гор, заросших черной щетиной лиственниц и елей по самую грудь, а выше – заснеженных, мягких, ослепительно-белых под сиянием огромной азиатской луны, – все это казалось нереальным и вызывало в памяти тысячи раз обсказанную и никем не виденную страну Беловодье.

Я не знаю имени того землепроходца, который сотню лет назад вбил первый кол на этой дикой безымянной земле, но зато я живо представил себе, как долго блуждал он по этим лощинам и взъемам, пока не остановился, не осел навеки, положив начало новому селу. И вы можете исколесить всю окрестность, но лучшего места для села не выберете.

Я дивился не раз и тому, как удачно посажено село Солдатово. На одной и той же речке Нарыме, не более чем в четырех километрах друг от друга, стоят село Солдатово и бывший Кордон, или, как его называют окрестные мужики, Околоток. В Солдатове тишь да благодать, как говорится, а на Кордоне днем и ночью дуют ветры, как в трубе.

– Отчего эдакая несуразность? – спросил я однажды Феоктиста Макаровича Солдатова, старого потомка основателя села.

– А очень просто. Место для Солдатова сами мужики выбирали. Для жизни, значит. А Околоток по приказу посадили… Начальство в карте отметило.

Уходя на новые земли, русский крестьянин не просто искал святое Беловодье, край изобилия и красоты, он уносил с собой мечту хозяйствовать без помещиков, без начальства. Он сам хотел распоряжаться урожаем, плодами своего труда. Он шел на вольные земли, чтобы жить по справедливости, по закону стариков, слушая только землю, приноравливаясь к ней. И великая тяга земли рождалась мудрым законом взаимного послушания хлебороба и поля.

Ах, эта извечная, мятежно-сладостная тяга к самостоятельности да независимости. Независимость! Слово-то вроде бы и неважное, как говаривал Пушкин, да уж вещь больно хорошая. Это поразительное свойство характера русского мужика – идти хоть на край света и на свой страх и риск, брать дело по нутру да по силам, вживаться в незнакомую природу, в инородную стихию и, подлаживаясь к ней, подчинять ее не силой, а сноровкой, да сметливостью – приобщило к нашему государству восьмую часть земного шара под названием Сибирь. Это обаяние деятельной русской натуры я испытал в полной мере в Солдатове, особенно в свой первый наезд.

Помню, как весной шестидесятого года в Усть-Каменогорском обкоме мне не советовали ехать к Лозовому: мол, колхоз нетипичный, председатель трудный, бригадиров разогнал…

– Как же он руководит колхозниками?

– В основном по радио.

– И живут?

– Живут неплохо…

Я выехал в Солдатово в весенний ветреный денек на обкомовской «Волге». Дорога дальняя – почти триста километров по горным предплечьям, вдоль Иртыша и Бухтармы, с морской переправой, с объездами луговых заливов и дорожных колдобин – словом, целый день езды.

Чудная это пора для предгорий Алтая! После весенних затяжных дождей горячее солнце бурно гонит густую шелковистую траву на альпийских лугах, все еще свежую, светлую, какую-то трепетную, нарядную от множества синих цветов змееголовника, бледно-желтого мытника, голубеньких кукушкиных слезок и броских пунцовых марьиных кореньев, похожих издали на знаменитые узбекские тюльпаны. По горным ущельям и распадкам, вдоль чистых и шумных речушек буйно цветет черемуха, и кажется, что взбитая рыхлая пена слетела с бурных речных перекатов на ветки да и застыла в оцепенении. Тополя, еще реденькие, светлые, с теплым красноватым оттенком, тоже толпятся вдоль речушек, словно сбежались сюда на купание – да залюбовались собственным отражением в прозрачной бегучей воде. И только темные, не пробиваемые солнцем высокие ели одиноко и деловито карабкаются по горным склонам на самые вершины; равнодушные к теплу и к холоду, они, как упрямые альпинисты, уходят из мягких и теплых долин туда, где неприютно и холодно, где ровно и мертво блестят лежалые прошлогодние белки[17]. Чего они там ищут? Странные деревья.

На Бухтарминской переправе нас нагнал дождь. Он пришел из этой широкой долины с ветром, вволю нагулявшимся на белесых волнах молодого моря, и весело, хлестко застучал по железной палубе парома. Крутой глинистый съезд к переправе жирно залоснился и осклиз. Машины сползали к берегу юзом, западая в глубокие колдобины, натужно ревя, разбрасывая липкую грязь и щебенку. Возле припаромка они сдерживались и с величайшей осторожностью вползали на бревенчатую клетку, отдаленно напоминавшую сплющенный колодезный сруб. Повсюду слышалась громкая смачная шоферская ругань.

– Два года переправа – и съезда путного не сделают… Начальники, мать их!..

– Разве ж это припаромок? Да это ж ловушка для тигры!

– Стой, дьявол! Куда ты в воду-то прешь?

Один грузовик, шлифуя задним скатом дырявый бревенчатый настил, медленно съезжал на край.

– Скорость выруби! А то въедешь в царство водяное, – кричали шоферу с берега.

Наконец шофер заглушил мотор, машина повисла задним колесом в воздухе. Он высунул из кабины потное грязное лицо, зло крикнул на паромщика:

– Цепляй за передок! Чего рот разинул?

Шустрый маленький паромщик в брезентовом плаще огрызнулся для порядка:

– А ты поменьше указывай. Ишь разорался! – но между тем ловко и проворно зацепил машину стальным тросом.

– Много их тут ездит… Все так кричать будут – оглохнешь, – проворчала в тон паромщику его подручная, сутулая женщина с красным обветренным лицом, в зеленой фуфайке и широких штанах, густо заляпанных масляной краской. Она быстро зацепила второй конец троса за машину, стоявшую на пароме, и крикнула:

– Трогай!

Я наблюдал за работой паромщиков и видел, что люди они ловкие, сноровистые, но работают как бы между прочим, нехотя, будто делают всем этим проезжим одолжение. «Навязались вы на нашу голову. Проезжайте, проезжайте. Одна колгота от вас», – читал я на их равнодушных лицах. Но разговаривают они очень охотно.

– Как вас зовут? – спросил я у паромщика в брезентовом плаще. Он подозрительно покосился на меня:

– А зачем? – Его худое горбоносое лицо выражало скорее не настороженность, а скрытую иронию.

– Да просто так, поговорить.

– Поговорить – это можно. К примеру, вас что интересует?

К нам подошла женщина в заляпанных краской штанах, потом еще девушка в фуфайке и высокий длинношеий мужик в зеленом армейском пиджаке.

– Уж больно плохой у вас припаромок.

– Плохой, – весело согласился паромщик в брезентовом плаще.

– Наше дело маленькое, – сказал высокий с темной жилистой шеей, обнаженно торчащей из ворота. – Начальству виднее.

– Только что утром Шумилов был.

– Намедни сам Гордиенко приезжал, – наперебой сообщили женщины.

– А вы сами могли бы построить приличный припаромок?

– А чего ж мудреного? Смастерил бы, – отвечал горбоносый в плаще. – Нас тут много: в одной смене только шесть человек… Чего тут делов-то? Да ведь заказу нет.

– Зачем заказывать? – глухим басом сказал высокий. – Вон в Первомайске стоит без толку готовый береговой. Железный. Приводи и ставь его.

– Ну и привел бы.

Мои собеседники засмеялись:

– Нам-то что?

– Ведь вы же работаете на переправе! Будет хороший береговой стоять – для машин лучше. Погрузка быстрее пойдет. Рейсов сделаете больше.

– Э-э, нам за это не платят.

– А за что же вам платят?

– Ну как за что? Отчаливаем-причаливаем, – скороговоркой ответил в брезентовом плаще.

– За порядок, значит, – поддержал его высокий.

– Да какой же это порядок? На вашем припаромке машины гробятся. По два часа переправы ждут.

– За это мы не отвечаем.

– А за что же вы отвечаете?

– А ни за что, – ответила женщина с обветренным лицом, и все дружно засмеялись.

– Вот когда бы нам дали этот паром, – сказал горбоносый, хитровато щурясь, – мол, работайте, ребята. Больше машин перевезете – больше получите, и все на вашу совесть полагаем, на ответственность, значит. Оборот другой бы был.

– Отдать вам на откуп?

– Зачем на откуп? Казенным так и останется. Да вроде бы и не казенный, а наш. Мы больше заработаем и государству больше дадим. И будет все сохраннее.

– У места, значит, – кивнул своей маленькой головой высокий в пиджаке.

Весь этот разговор мне вспомнился позднее, когда я приехал к Лозовому. А тут я не придал ему особого значения.

Плохо ли, хорошо ли, но паром погрузился, отдали концы, и маленький серый буксирный катерок, глубоко западая кормой в мутные волны, потянул нас поперек Бухтарминского моря.

– Скажи ты – блоха какая, а волокет! – изумленно восклицал белобородый старик в брезентовой куртке, поглядывая на катер. Он стоял возле своего грузовика, с которого сквозь высокую дощатую обрешетку грустно глядела на морские просторы корова.

– Блоха! В нем два дизеля, каждый по сто пятьдесят сил. Почитай два танка в нем. Вот те и блоха! – вразумлял старика коренастый рыбак с вентерями в руках.

– Максим, никак этот самый катер осенью под пароходом побывал?

– Этот, – нехотя отвечал кому-то могучий бородатый парень в высоких резиновых сапогах.

– Шторм был, – пояснял торопливо рыбак, – а он и сорвался вместе с пароходом. От Бухтарминской ГЭС гнало их. Вон у той балки возле самого берега его закрутило и поволокло под пароход.

– Ишь ты! – сокрушался старик. – Колесом, поди, давануло? С грузовика вдруг протяжно и жалобно замычала корова. Все засмеялись и наперебой заговорили со стариком:

– У нее, папаша, морская болезнь открылась. Завяжи ей глаза.

– Куда едешь, отец?

– В Солдатово еду, из города. На родину, значит. Хватит, нажился в городе.

– Отчего так?

– Старуха не переносит городской жизни. Не климат.

– Хитришь, отец, – поблескивая карими глазенками, егозил перед ним рыбак. – Поди, поголовье сохраняешь. Прижали в городе с коровенкой-то, вот и подался на вольные места… А теперь и в деревне отберут корову-то. Не работаешь и – тю-тю…

– Отстань от него, – тяжело сказал парень в резиновых сапогах. – Сам-то чего делаешь? Рыбкой промышляешь? Много вас тут шляется.

– А может, я себе отгул заработал… Законный. – Рыбак хмурит свой узкий морщинистый лоб и на всякий случай подальше отходит от этого бородатого детины.

А катер весело и гулко храпит своими дизелями и как-то дерзко, играючи давит крутые волны; они горбятся, вскипают перед ним, словно хотят запугать, оглушить его, но, порезанные надвое, лениво расползаются и замирают. И никто не замечает, не жалеет их гибели; море рождает все новые и новые волны и гонит их от далекого, скрытого в синей дымке гористого берега Иртыша; сегодня гонит на бухтарминские отмели и валит молодой, непривычный к воде степной ковыль, рыхлит, взбаламучивает заброшенные пашни. А завтра оно ударит в предгорья Иртыша и станет выколачивать гравийные осыпи. У моря нет постоянства.

Почти до самых сумерек неотступно следовало за нами море; оно заполнило широкую речную долину, скрадывало расстояние – до самых заиртышских гор, казалось, рукой подать, – выливалось на желтые пажити, перехлестывая нашу дорогу, выбрасывая в небо суматошные утиные стаи и степенные, стройные косяки лебедей.

В Березовке, возле правления колхоза Ленина, мы сделали остановку. Перед фасадом серого громоздкого здания растянулась длинная коновязь; возле нее стояло так много лошадей под седлами, словно здесь спешилась казачья сотня. Перед коновязью, на крыльце, в сенях – множество народу. Я приоткрыл дверь в правление – там в синем дымном полумраке сидело еще больше.

– Что здесь происходит, районное совещание? – спросил я.

– Зачем районное! Все свои, – ответил мне белобрысый тракторист в черной засаленной спецовке. – Бригадиры съехались, заведующие, учетчики. Разнарядка.

– Работает руководство, – сказал кто-то из толпы курильщиков.

– Целый штаб… Сразу видно – колхоз.

– Контора…

В этих репликах, в самом тоне проскальзывала ирония.

Из правления вышел широкоплечий, широкоскулый человек лет сорока пяти; сильно припадая на правую ногу, он подошел ко мне и представился:

– Китапбаев – председатель колхоза.

И, узнав, что я еду к его соседу, не скрывая раздражения, сказал:

– Все к нему едут. Почему такой порядок? У меня колхоз больше… Есть чего посмотреть. – И, убедившись, что я не останусь у него, взял с меня обещание. – Ругать меня захотите – приезжайте ко мне. За глаза ругать – плохое дело.

Вскоре после Березовки мы свернули с главной трассы и с полчаса ныряли по ухабам проселочной дороги. Стало совсем темно, фары нашей машины выхватывали то чистенький придорожный березняк, то бревенчатые мосточки через речки Таловку и Нарым, то щетинистые мелколистные талы. Наконец мы въехали в Солдатово. У въезда в село – белая дощатая арка. Накатанная дорога с гравийным покрытием; улица – бревенчатые, почерневшие от времени избы, многие из них пятистенные, с броско окрашенными ставнями, с крыльцами, с белыми аккуратными палисадничками. Подъезжаем к правлению колхоза – двери закрыты. Темень. Тишина.

Председателя мы встретили на улице. Это среднего роста человек, плотный, очень моложавый, с темным от загара, выразительным и подвижным лицом.

– Поехали в гостиницу. Я как раз в том направлении иду, в радиоузел. Это напротив.

В гостинице, обыкновенной пятистенкой избе, стояли три койки, диван, зеркальный шкаф, приемник. Занавески, коврики, белоснежные покрывала – от всего этого веяло чистотой и уютом; и после длинной утомительной езды по пыльной тряской дороге один вид хорошо прибранной комнаты невольно вызывал блаженную улыбку.

– Вот наши люксы, – шутил Лозовой, довольный тем эффектом, который произвела на нас его гостиница. – Умывайтесь и, пожалуйста, в столовую. Условие у нас такое: и ужин, и обед, и завтрак стоят двадцать пять копеек. Каждый ест сколько хочет.

– А не дешево?

– Мы посчитали: один съест побольше, другой поменьше – в общем выходит на двадцать пять копеек. А для тех, кто в поле работает, обед бесплатный.

– А не много идут к вам желающих на бесплатные хлеба?

– Мы – люди разборчивые. Нам надо понравиться. Извините, я иду разнарядку делать.

– В правление? Но ведь там нет ни души.

– В правлении мне делать нечего. Я иду на радиоузел.

– Разнарядку делать в радиоузле? Ничего не понимаю.

– Заходите, посмотрите. Впрочем, разнарядку в обычном понятии мы не делаем – нет смысла.

– То есть?

– Очень просто – наши люди знают, где им нужно работать и что делать.

Через несколько минут из репродукторов села Солдатова зазвучал знакомый голос Лозового:

– Внимание, товарищи, говорит радиоузел колхоза имени Калинина. Прослушайте разнарядку на завтрашний день и итоги работы за сегодня.

Я вошел в радиоузел. Перед микрофоном сидел Николай Иванович и держал в руке мелко исписанный листок календаря.

– Строители остаются на своих местах, – читал он, – сев продолжается, если завтра с утра не испортится погода, – в противном случае получите по радио новое задание. Как только засеете Косачевский мыс, переезжайте под белок и сейте там сто десять гектаров пшеницы. Возле Маймырской пасеки вспахать восемь гектаров Бухрякову после окончания своего участка. Тракторам на дисковании – после окончания переехать в долину на сев пшеницы. Всех «беларусей» подготовить к послезавтраму для пахоты огородов. Конный транспорт идет за лесом. Автомашины, не закрепленные по агрегатам, идут на вывозку гравия. Одиночные задания: Фетинья Яковлевна принесла заявку на три машины; машины для больницы выделим. Звену Солдатова надо подвезти пять кубометров лесу. Павел Кириллович! Завтра поедете пахать и попутно подвезите на своем тракторе Солдатову лес. ПолторанинуАндрею завтра отправиться с ветеринаром на прививку скота. Если вы не сможете почему-либо, то скажите утром либо пришлите девочку. И наконец, объявление: пора прекратить роспуск скота возле посевов – начинаются всходы. Я стоял, слушал эту необычную разнарядку, уместившуюся на листочке численника, и в глазах моих вставали дымные, прокуренные кабинеты колхозных вожаков, громкие голоса, споры, утомленные лица бригадиров, длинные коновязи и понуро дремлющие в постоянном ожидании кони. И вспомнилась мне ироническая реплика березовского тракториста:

– Работает руководство.

– Скажите, это правда, что у вас нет заведующих фермами?

– Правда.

– И бригадиров нет?

– И бригадиров.

– И учетчиков?

– Нет.

– И охранников?

– Тоже нет. – Николай Иванович, видя мою растерянность, громко хохочет.

– Черт возьми, как же вы работаете?

– Только в одну смену – с восьми утра до шести вечера, в субботу – до двух… В выходной отдыхаем, – говорит Лозовой обстоятельно, как давно заученное, слегка улыбаясь, чувствуя, что слова его производят впечатление. – Кроме того, в месяц мы даем каждому колхознику еще четыре дня отгула – это специально на хозяйственные нужды – огород посадить, дров привезти, двор подправить и на всякие прочие мелочи. Словом, на личное хозяйство. А всего в году положено сделать колхознику двести пятьдесят три выхода. Ну и, конечно, выработать норму. Впрочем, мы не неволим, работай как хочешь. В страду часов не считаем. Зато отпуск даем.

– Отпуск платный?

– Конечно. За оплату берется средний месячный заработок.

– Но кто же у вас руководит колхозниками? Кто ставит их на работу? Кто учитывает?

– Работу свою они знают. Чего ж ими руководить? – Лозовой в недоумении пожимает плечами и прикрывает на мгновение свои зеленоватые глаза, потом он словно оживает, спрашивает с иронией:

– Вы имеете в виду – кто присматривает за ними?

Признаться, мне стало неловко, и я пробормотал:

– Ну, вроде этого…

– А никто. Пусть эти трактористы, доярки, плотники сами работают, сами замеряют, сами охраняют…

Мы сидели за столом в гостинице. Лозовой снял свой плащ, бросил на стол клетчатый шарф и теперь поминутно теребил красный галстук. Видимо, ему жарко от возбуждения.

– Раньше мы все думали: кого подобрать на должность бригадира либо заведующего, чтобы тянул. Ох, тяжелая эта обязанность – подбирать кадры! – Лозовой поджимает губы и прикрывает глаза, и я догадываюсь, что сейчас он скажет нечто важное. – А мы не думаем, можно ли обойтись без этой должности. Но прикинешь – оказывается, можно. Вот в чем вся история. А вы знаете, кто нас надоумил? – Он вскидывает подбородок и важно смотрит на меня. – «Маяки»! Да, да, наши «маяки». Все это самостоятельные люди – механизаторы, звеньевые, доярки. Они предоставлены, так сказать, самим себе. То есть в том смысле, что они сами себе командиры, работают на конкретно закрепленном участке. За все свое в ответе. И не надо их ежедневно в разнарядку включать… Все ясно. Вот мы и решили: а что, если весь колхоз разбить на такие малые звенья и за каждым звеном закрепить свое дело? Оказывается, можно. И нет ни бригадиров, ни заведующих, ни учетчиков. Сократили мы по колхозу шестьдесят одну должность. Все с окладами. Одних охранников около сорока человек было. Только восемьдесят лошадей под седлами держали. Бывало, выедут с утра руководить – кавалерия! А сколько они поедали?

– Но как же вы без учетчиков обходитесь?

– Очень просто. У нас каждый колхозник сам считает. Работают, к примеру, шесть звеньев плотников. Одно звено строит избу, другое кошару. У каждого звена – свой наряд. Построят кошару, придут скажут: «Принимай, председатель». Я иду, принимаю. Обмер делаю. Закрываю наряд, плотники получают деньги. Доярки тоже знают, сколько надаивают. Бидоны у них вымерены. Возчик отвозит бидоны на молокозавод, сдает. За молоко получают зарплату и доярки, и возчик, и скотники. Чабаны – за поголовье овец. Сколько овец в отаре – всем известно. Чего ж их считать? Так в любом деле. У нас Никита Олимныч Черепанов так говорит: «Все поголовье грамотное, к чему же учетчики?» – Лозовой прикрывает глаза, губы сводит в трубочку, изображая на лице недоумение, и, довольный, смеется. – В самом деле, иную тысячу выкраиваешь, а Васька-учетчик так ее распишет, что и концов не найдешь.

– Ну а без охранников-то не рискованно было оставаться? Лозовой подался грудью на стол:

– При чем тут охранники! Сытый колхозник не унесет зерно в кармане. Ведь мужик не дурак; он понимает, что апельсинов нет, он и не спросит их. Он просит килограмм хлеба, денег на одежонку – то, что ему нужно. Так ты гарантируй ему нормальную оплату.

– Говорят, что не в каждом колхозе возможно гарантировать оплату.

– А зачем же тогда такая колхозная система? Кому она нужна? Если от нее сплошные убытки. Тогда нужно искать что-то новое. В конце концов, все же в наших руках: и земля и техника. Мы сами хозяева. Так давайте по-хозяйски распоряжаться своим богатством.

Лозовой встал и начал быстро ходить по комнате, наконец подошел к столу, вынул из кармана несколько записных книжек, полистал одну из них и сказал:

– Вот мы посчитали, что каждый человек съедает примерно в месяц пуд хлеба, значит, два центнера в год. В нашем колхозе тысяча триста едоков. Исходя из этого, мы засыпаем в амбар для колхозников две с половиной тысячи центнеров. И говорим: «Вот, Марья Ивановна, если ты выйдешь двести пятьдесят три раза на работу и выработаешь норму, то кроме заработанных денег ты получишь бесплатно по два центнера хлеба на каждого своего иждивенца». А мужчина, выполнивший норму, получает один центнер бесплатно, а второй покупает за двенадцать рублей.

– А нет ли здесь уравниловки?

– Хлеб не уравниловка, а воздух. И потом, что он стоит нам, колхозу? Десять центнеров – двадцать один рубль. А этого хлеба хватит на всю семью. Так неужто колхозник должен круглый год работать только из-за этих двадцати рублей? Он же хлебороб! Дай ему хлеба-то вволю. Пусть он не думает о нем. Тогда и он завалит все хлебом. Ведь мужик у нас в колхозе, по подсчетам, производит в среднем ежедневно сто двадцать рублей[18]. Он и зарабатывает прилично. И сам идет на работу, потому что заинтересован в ней. Как же не гарантировать его оплату?

– А это по цыганской логике. Помните, как цыган лошадь приучал работать без корма? Она уж почти привыкла, да сдохла на шестнадцатый день.

Лозовой усмехнулся, сел на стул, сцепил пальцы на колене, откинулся на спинку и задумался.

– Николай Иванович! Ведь основной доход колхозу идет со второй половины года… Начинаете сдавать хлеб, скот…

Он живо вскинул подбородок и насторожился:

– Ну, ну?

– Как же вам удается выплачивать зарплату колхозникам в первой половине года?

– А вот так: все, что колхоз получит, выплачиваем колхозникам. – Он сделал резкий рубящий жест рукой. – Все до копейки.

– Как?! А отчисления в неделимый фонд?

– Никаких отчислений в первой половине года, – Лозовой вдруг рассмеялся и закрутил головой. – Вижу, и вас это ошарашило. А мне, брат, не раз за это голову намыливали. Лозовой все колхозникам норовит раздать! Лозовой ущерб государству наносит! – запричитал он, вскидывая руками. – Какой ущерб? Кому? Ну, допустим, за первое полугодие колхоз получил полтора миллиона и все выплатил колхозникам. Но ведь за эти полтора миллиона я отремонтировал всю технику, провел посевные работы, заготовил две тысячи кубометров лесу, построил коровники, две кошары, десять домов, мастерские… Эти полтора миллиона принесут мне осенью пять. Тогда и в неделимый фонд отчислим, и на прочие нужды. А пока эти полтора миллиона я пускаю в оборот. Ведь зарплата колхозников – это мой денежный оборот. Наработали в месяц на двести тысяч – в оборот их, они через месяц дадут шестьсот, а те шестьсот принесут миллион и так далее. А знаете, я о чем мечтаю? – Он снова откинулся на спинку стула и прищурил глаза. – Ввести бы еженедельную оплату… Деньги удивительная вещь! Чем быстрее их пускаешь в оборот, тем больший доход они приносят. Представляете, четыре оборота в месяц? Хватит, Ванька, водку пить, ступай на работу – будешь деньги получать каждую субботу.

– А как же охранники? Мы, кажется, с них начали?

– Нет у нас больше охранников, – устало ответил Лозовой. – Все работают. Бездельников нет. От кого же охранять?

Он встал, кинул плащ на руку и распрощался:

– Пора и меру знать. Извините, совсем засиделся.

Было уже далеко за полночь.

Много дней прожил я той весной в Солдатове. Славное это место! Село расположено в широкой горной долине, изрезанной двумя извилистыми речушками – Таловкой и Нарымом – с прохладными родниковыми омутами, с перепутанными ветром и водой тальниковыми зарослями, с чудесным березовым колком под обрывистой Толоконцевой горой, похожей издали на высокий речной берег. С севера к селу спадают пологие скаты округлых высот, покрытых альпийскими лугами; трава густа и высока уже в мае месяце; лошади погружаются в нее по колено, и издали кажется, что забрели они в воду и бродят на укороченных ногах. Высокая таволга и чертополох по логам и склонам глушат шиповник и тальники – кустарник здесь бессилен в борьбе с травостоем. Эти богатые горные пастбища перемежаются тучными, черными как смоль черноземными пашнями. И все-таки колхоз имени Калинина до пятьдесят пятого года находился в жалком состоянии. Об этом можно судить по изреженному, словно выщербленному селу, наполовину опустевшему за какие-нибудь пятнадцать лет.

Что же сыграло решающую роль в подъеме экономики колхоза за столь короткий срок? Может быть, неведомая высокотоварная земледельческая культура? Нет, колхоз сеет в основном пшеницу, которая занимает небольшой удельный вес в экономике. Может, колхоз встал на ноги за счет породистого стада крупного рогатого скота? И этого не скажешь, скот в Солдатове самый что ни на есть разнопородный, низкопродуктивный – наследие прошлых лет, которое предстоит еще выправлять. На рынках колхоз ничем не торгует: далеко рынки, до города триста километров. И ссуды колхоз не получал. И без высокой механизации обходится – до сих пор электродоилок нет. Так что же позволило колхозу так быстро войти в шеренгу передовых? Конечно, колхозникам повезло на председателя; после бесконечных замен и перевыборов наконец к ним пришел настоящий хозяин. Лозовой Николай Иваныч – по рождению курский крестьянин. До двадцати лет он работает на земле, наливается ее соками, впитывает извечную мудрость русского пахаря, знающего цену живой и прихотливой связи с матушкой-землицей, постоянно ищущего разумную выгоду в своем трудном и радостном деле. Из родного села уходит он в Москву за счастьем. Здесь становится землекопом, рабочим Метростроя, бетонщиком. Но голос земли не заглох в нем ни на шумных московских улицах, ни в грохоте перфораторов подземных забоев. Земля звала его, ждала, как мать сына. И он испытывал настоящую раздвоенность. За десять послевоенных лет половину проработал в колхозе на земле, а половину – в Метрострое под землей, дослужившись до мастера. И наконец в числе первых тридцатитысячников он ушел в колхоз, чтобы остаться навсегда на земле. Про должность председателя знал он не понаслышке. «Работа эта трудная, и нет ее хуже на свете, – говаривала ему мать (она всю войну председательствовала в родном селе). – Заразная эта работа, не то что думать про нее – бредить во сне станешь ею. И никуда уж от нее не уйдешь. Подо мной жеребца убило снарядом, так пешком всю войну по полям бегала. Ползком поползешь… Вот она какая заботливая работенка». Он выбрал село подальше от города, и не смутил его нищий вид разоренного колхоза.

– С чего я начал? – переспрашивал меня Лозовой. – А с начала! С чего начинается завтрашний день – вот с этого и надо начинать. Не следует хвататься за дела, которые пока тебе не по плечу. И потом у меня с детства была еще одна заповедь. Я читатель «Правды» с детства. Да, да! В нашем доме постоянно собирались мужики, читали «Правду», и как-то уж получилось само собой – говорили они от себя, как от Ленина. Мол, дурак тот коммунист, который хочет построить коммунизм своими руками. Не хватит у них рук-то. Вот нашими руками они будут строить коммунизм. Построить его руками коммунистов – это ребячья, совершенно ребячья идея. Вы помните эти слова Ленина, которые он сказал, прочтя брошюру Тодорского «Год с винтовкой и плугом»? То, что было ясно в 1918 году Тодорскому, говорил Ленин, то неясно девяноста процентам теперешних ответственных работников. А ведь я сам за свою жизнь не раз убеждался, как многие коммунисты не доверяют колхозникам. Да что там! Отцу родному не доверяют. Значит, отсюда второй вывод: ни один руководитель, будь он семи пядей во лбу, не добьется заметных сдвигов, ежели колхозники останутся равнодушными…

Эту мысль Лозовой развивает прекрасно. Равнодушие есть следствие разрыва тех животворных связей человека с землей, которые давали радость и достаток ему, производителю, и выгоду в конечном счете обществу. Значит, и начинать надо было с того, чтобы обеспечить колхозника, гарантировать ему оплату. И во-вторых, надо было убрать всех посредников между колхозником и землей, между человеком и делом. Отныне не должно быть у нас ни бригадиров, ни учетчиков, ни завхозов – решил колхоз. И от этого изменилось не только качество работ, весь смысл жизни изменился.

Изменить его сможет не один председатель, выгоняющий на работу «ленивых» мужиков и баб… Чего греха таить! Такое наивное представление о чудо-председателе и о «мужицком» послушании существует еще и в печати и в кино. Жизнь в Солдатове переменили сами колхозники, без принуждения, потому что они были поставлены в разумные, экономически выгодные для них условия труда. И они не работали по двенадцать – четырнадцать часов в сутки, не надрывались в поле… а поди же ты, в передовые вышли.

Я исходил и изъездил все окрестности Солдатова. В память с давней поры освоения целинных земель раскидано вокруг села множество местечек, названных пахарями: Титов лог, Черепанов ключ и прочее. Теперь появляются новые названия: отара Кабдошева, отара Абдоня, пасека Ракова.

– А это хорошо… Очень хорошо! – говорит Лозовой. – В этом году мы и поля закрепляем за звеньями. И земля, и отара, и пасека – все должно иметь своего конкретного хозяина. Так пусть все это носит их добрые имена. Каждый хочет, чтобы его поле было лучше других, чтобы его отара была самой продуктивной, чтобы его пасека давала самый дешевый мед.

В отару Кабдошева я приехал в самую горячую пору – шел окот. Овечье стадо разбрелось по ленивым пологим увалам на целую версту, и казалось – никто за ним не смотрит. Но вдруг из маленькой укромной балки выскочил серый косматый кобель и с громким визгливым лаем бросился под ноги моей лошади. Потом так же неожиданно появился чабан; он ехал верхом, помахивая белой веточкой таволожника, и беззаботно насвистывал. Мы поздоровались.

Чабан оказался совсем мальчиком, лет пятнадцати.

– Как тебя зовут? – спросил я его.

– Токтарбек.

– Ты подпасок?

– Нет. Просто брату помогаю после уроков. Окот идет. – Он вдруг резко повернулся и крикнул гортанным визгливым голосом:

– О-уй!

Одна овца, пересекшая балку, бросилась в обратную сторону, словно ее ветром сдуло. Просмотревшая нарушительницу собака с виноватым лаем суетливо забегала вокруг лошадей.

– Отчего это у многих овец брюхо голое? – спросил я Токтарбека.

– Окотиться захотели, – отвечал он. – Вымя расчистили. Вот мешки на всякий случай. Ягнят кладем.

Он указал на два брезентовых мешка, болтавшихся вдоль его седла, точно переметные сумы.

– А где же ягнята?

– Брат принимает. Там! – махнул он рукой на увал.

Сразу за увалом показалась кошара. Здесь в мягкой укромной ложбине возле самой изгороди кошары паслись матки с ягнятами; кудрявенькие беленькие ягнята на длинных, неверных, разъезжающихся в стороны ножках табунились, бегали за овцами, и за людьми, и за собаками и оглушительно, надрывно кричали. Из кошары вышел Кабдошев Жасеин с засученными по локоть рукавами – он принимал окот. Ягнята тотчас бросились к нему, он оглаживал их, радостно щурился… Потом появилась сакманщица – молоденькая девушка в резиновых тапочках и красной косыночке. От избы с лаем ринулись было собаки, но их окликнула сильным звонким голосом пожилая женщина в длинных синих шароварах. Наконец подошла и она. Приветливо поглядывая на меня, она спросила не без иронии:

– Наверно, не из нашего района?

– Как вы догадались? – удивился я.

– Видела, как с горы ехал. – Она нагнула корпус вперед и показала, как я опирался на луку. – Одинаково лететь захотел.

Все дружно засмеялись. Лицо ее все в тоненьких темных морщинках выражало искреннее удовольствие и от разговора с новым человеком, и от своей бесхитростной доброй шутки. Это была Ракимаш Имамбаева, мать Жасеина, всему делу голова, как мне говорили про нее в правлении колхоза.

– Проходите в дом. Чай будет, кавардак будет, – приглашает она, все еще весело поглядывая на меня и посмеиваясь.

Мы осмотрели и кошару, и помещение для окота, и подворье – везде было чисто, а перед самым домом стоял целый штабель кизяка, сложенный из высушенных кирпичиков.

– Топим, такое дело. Грязи нет. Тепло. Теперь все наше – кошара, дом… Кизяк тоже наш, – ответил Жасеин на мой вопрос – почему он высушивает кизяк? – Порядок надо. Моя отара.

– Так вы и управляетесь всей семьей? – спросил я Ракимаш дома.

– Э, э, хорошо управляемся! – весело отвечала она. – Жасеин здесь, я здесь. Ребята помогай… Чего не управляться?

– А раньше много было в отаре пастухов?

– Много… Пастухи были, сторожа были, объездчики были… Заведующий были, учетчик были… Народу много – получай мало. Овца плохой, шерсть плохой, мясо плохой. Много пропадай.

– А теперь не пропадают овцы?

– Теперь нельзя пропадай. Овечка пропадет – кто платит? Мы. Теперь нельзя пропадай, – закончила она решительно и вышла в сени готовить кавардак.

Я осмотрелся: в избе было довольно чисто; вдоль стен стояли две койки, покрытые пестрыми, яркими одеялами; переднюю половину пола застилали верблюжьи кошмы с черным затейливым орнаментом; в одном простенке над тумбочкой висел красный вымпел «Лучшей отаре». На тумбочке лежала тетрадь: на отогнутых засаленных страничках ее пестрели длинные столбочки цифр – это была бухгалтерия Жасеина. Сбоку от столбочков, обозначавших окот, другие цифры – настриг шерсти, привес; изредка попадались записи иного плана: «Одну обчин сдал 12 марта»… Это черные отметины падежа. Их, к счастью, мало.

– Вы что ж, так и живете здесь? – спросил я Ракимаш.

– Зачем здесь? В селе дом есть хороший. Здесь отдыхай, спи… Обедать можно.

Вскоре подъехал Лозовой.

– Ну, какая прибыль за нынешний день? – весело спросил он Ракимаш, входя в избу.

– Зачем так громко говори! – замахала на него руками Ракимаш и, подойдя к нему, что-то сказала на ухо.

Лозовой слушал, хитровато поглядывая в мою сторону, и, когда Ракимаш ушла в сени за самоваром, сказал мне:

– У них, брат, вслух нельзя считать ягнят… Да еще при посторонних. Примета дурная.

Самовар поставили прямо на пол. Мы расселись на кошму вокруг низенького столика. Хозяйка принесла в большой миске мелко нарезанное, протомленное в жире мясо разных сортов – это и есть кавардак. Чай подавали зеленый, густого взвару и разбавляли его буровато-желтым топленым молоком. Пили долго, не торопясь; приходила несколько раз молоденькая застенчивая сакманщица и после каждой чашки чая снова убегала в кошару; заезжал утолить жажду Токтарбек, и Ракимаш пояснила, что Токтарбек значит последний сын – и тот в деле помощник; заходил Жасеин, и от каждой выпитой чашки его обветренное лицо становилось еще краснее, точно появлялся он из парной.

– У ярочек соски срезают, когда брюхо стригут. Плохая овечка получается – вымя большое, соска нет. Стричь будут – смотреть надо. Сам смотреть буду, – говорил он сердито Лозовому.

– Это мероприятие виновато, – шутит Лозовой. – Раньше у нас так было: стрижка шерсти – мероприятие, окот – тоже. Бывало, все учреждения подключались: и райисполком, и райком комсомола, и даже сберкасса. Одних сакманщиков по шесть, по семь человек на каждую отару присылали. А ягнята дохли.

Все дружно смеются.

– А теперь мы вон Марусю послали им на месяц – и вся недолга.

– Сколько же человек обслуживали раньше отару? – спрашиваю я Ракимаш.

– Много. Считай не могу. – Она крутит головой и смеется.

– Восемь-девять человек. А теперь фактически отару обслуживают два человека – Жасеин и его подпасок, – говорит Лозовой. – А все остальные – это их домашние помощники, так сказать, нетрудоспособные. Вот возьмите Ракимаш – она получает пенсию, а тут сыну помогает. Там мальчишки, жена! Свое дело! Ведь эта отара не только колхозная, она еще и Кабдошева. И вот два человека – чабан и подпасок – дают колхозу почти двести тысяч рублей чистой прибыли. А мы им выплачиваем за отару, вместе с прогрессивкой, примерно тысяч тридцать пять – сорок. И колхозу выгодно, и чабанам. А то, бывало, на отару столько нахлебников было, что не сочтешь. Один заведующий овцефермой чего стоил.

– О, Одрыж важный начальник был, – кивает головой Жасеин. – В отару приедет – овечку зарежет. Съест – в другую отару поедет. Барашка один съест, – говорит Ракимаш, посмеиваясь.

– С ним беда была, – вступает и Лозовой. – Упразднили мы должность заведующего овцефермой. А куда девать Одрыжа? Дадим ему отару, предлагаю на собрании, пусть чабаном станет. «Да что вы! – запротивились мужики. – Нешто ему можно доверить отару?» Ну тогда в подпаски?! Никто подпаском-то его не берет. Вот Жасеин сжалился, взял его подпаском к себе. На трудовое воспитание, так сказать.

– И пошло дело?

– Сперва плохо пас, – отвечал Ракимаш. – Неделю пасет – трех барашек нет. Ленивый больно. Взяли у него со двора три барашка – хорошо стал пасти. – Она удовлетворенно смеется, обнажая крепкие желтые зубы.

– Раньше волки часто овец таскали. А теперь что-то не слыхать. Волки перевелись, что ли? – говорит Лозовой и лукаво поглядывает на чабана.

Тот прикрывается ладонью и смеется:

– Волк дурак, что ли? Наверно, понимает, что за овечку платить надо! – И уже другим тоном спрашивает у председателя: – В отаре Абдоня был? Говорят, двойняшек у него много?

– Тебя хочет обогнать. – Лозовой хитровато щурится и что-то шепчет на ухо Ракимаш.

Та говорит Жасеину, и оба качают головой:

– О-о, много! У нас тоже хорошо.

– Они прогрессивку получают за каждого сверхпланового ягненка. Вот и соревнуются, так сказать, – поясняет мне Лозовой.

Мы вышли из дома и стали прощаться с хозяевами отары.

– Скоро у тебя будет овец, что у Тойбазара, – говорит Лозовой Жасеину, указывая на разбредшееся по дальнему увалу стадо.

– О, конечно! Я теперь бай. – Жасеин весело машет нам на прощание рукой.

– Тойбазар – бывший богач. Имел столько овец, что их никто сосчитать не мог. Загонит их в лог и смотрит: полон лог, значит, овцы все. Вы знаете, сколько скота сдает американец Гарст? – не ожиданно спросил он меня. – Четыре тысячи голов в год. А мы всем районом не сдаем столько. Но подождите! – Он поднял хлыст и погрозил кому-то. – Мы только начинаем. Вот приезжайте лет через десять. Мы, пожалуй, потягаемся с Гарстом. Главное, мы развязали руки колхозникам. И дело пошло, овец в два раза больше стало, восемь тысяч штук. Или вон кони! – Он указал на ложбину за рекой Нарымом, где пасся табун. – Раньше на сто пятьдесят лошадей было четыре табунщика, заведующий фермой да учетчик. А теперь четыреста пятьдесят лошадей и всего один табунщик с помощником. И справляются, да еще как! Зато и получают девять рублей с головы. А если вырастят по восемьдесят жеребят на сто маток, получают в награду по коню. Живем!

Он отпустил поводья, привстал на стременах и помчался по дороге. Мы выехали в Нарымскую долину, резко вытянутую с востока на запад, окаймленную с юга зубчатой стеной белков, сухо и резко сверкающих на солнце. Вся долина была четко разделена, словно ударом кнута, на две половины – зеленую и черную. Зеленая полоса уходила к южным предгорьям и стушевывалась в синеватой дымке где-то возле белков; черная, глянцевито лоснящаяся на солнце, лениво горбилась, уплывала крупными валами к селу Солдатову. На самой границе этих чуждых друг другу цветовых стихий мы остановились.

– Что это за рубеж?

– Граница наших земель, – ответил Лозовой. – Зеленые – совхозные поля, черные – наши.

Поначалу я принял зеленя за всходы яровой пшеницы, но потом по сухому белесоватому блеску стеблей, по их жаловидным концам понял, что это – овсюг, самый коварный сорняк.

– Вот к чему ведет не в меру ранний посев пшеницы по холоду, – сказал Лозовой. – Пшеница еще спит, а овсюг прет; ему хоть бы что. По-хорошему – это поле лущить и пересевать надо.

Несколько минут мы ехали молча.

– Черт возьми! – возмущенно воскликнул Лозовой. – И ведь знают же, что нельзя сеять по холоду. И все-таки сеют. А почему? Чтобы отрапортовать: в этом году сев закончился на десять дней раньше, чем в прошлом. И так каждый год. И если считать по этим газетным рапортам, то теперь сев должен оканчиваться где-то в январе месяце. И все давай, давай, жми во все лопатки! Лишь бы отсеяться… Небось мужика на закрепленном за ним поле не заставишь сеять по холоду…

– Да кто с ним считается? Один не захочет – другого пошлют.

– Это бывает, – согласился Лозовой. – А жаль. Вы приглядитесь к нашему хозяйству; все люди мастеровые, но у каждого есть свое особое пристрастие, ремесло, свой конек. Вот и надо делать так, чтобы каждый отличался в своем коронном ремесле. И не дергать его, не кидать с места на место. Дать ему полную самостоятельность. И все, брат, входит в свою колею: и кукуруза родится, и молоко дешевое, и трактора в сохранности… У нас вот раньше была бригада строителей, делала в том числе и колеса, но колхоз без колес сидел. А сейчас делает колеса один Илья Филатович, и все телеги на ходу. Да какой ход отменный. Так-то. И хозяйство каждое должно иметь свою главную специальность, свое лицо. У нас в иной колхоз напланируют такого, что и по пальцам не перечтешь. Не колхоз, а универсальный магазин! – Он приостановил коня и живо обернулся ко мне; лицо его озарилось какой-то лукавой, хитроватой и дерзкой усмешкой. – Может, слышали, как меня склоняют за свиней?

Я невольно улыбнулся, поддавшись его веселому настроению:

– Да, приходилось.

Мне вспомнилось, как второй секретарь обкома Турткарин сердито отчитывал Лозового заочно: «Председатель заносчивый, избалованный, недопонимает порой важности отдельных мероприятий. – Он сцеплял свои смуглые маленькие руки и с укором глядел на меня. – Вы понимаете, он ликвидировал свиноферму?! Птицу не разводит!..»

– А ведь я в самом деле свиноферму ликвидировал. – Лозовой резким движением поводьев сбивает прядающего коня и смеется. – И кроликов… И птицеферму порешу. Но нам прощают: мы передовые. – Он вдруг становится серьезным и, показав хлыстом на дальние в синем мареве высоты, говорит другим тоном:

– Видели, какая красота? Это все наше… Все – луга. Да какие?! Альпийские! В мире лучших не сыщешь. Самой природой ведено разводить здесь коров, коней, овец. А мне рекомендуют свиней, кроликов, уток… и даже черно-бурых лисиц.

– А не боитесь?

– Я человек отчаянный! – Он привстал на стременах и с гиканьем понесся к селу.

То, что произошло в Солдатове, особенно хорошо понимают сами колхозники, бывшие бригадиры или заведующие.

– Да ведь у нас тут каждый третий либо бригадиром был, либо учетчиком, не то кладовщиком или охранником. Особенно мужики, – рассказывала мне бывший бригадир Фетинья Яковлевна Ракова. – Значит, две мэтэфе было, две конефермы, две овцефермы, две птицефермы, кроликоферма. – Она загибает пальцы, морщинит лоб и вдруг, рассмеявшись, махнула рукой: – Да нешто все перечислишь! Разделили мы все это с Толстых – половина его бригаде, половина моей. И постоянно спорили: тебе близко на фермы ездить, а мне далеко.

– Делать вам нечего было, вот и спорили, – сердито замечает с койки Ирина Самойловна, сухонькая старушка с каким-то темным пергаментным лицом.

Она лежит в неподвижной равнодушной позе, смотрит в потолок, но, видимо, все слушает и время от времени бросает короткие фразы своим хриплым басовитым голосом.

– Ай в самом деле, – рассмеялась Фетинья Яковлевна. – Бригады ликвидировали, и ездить на фермы перестали, и дела лучше пошли.

– Ведь раньше что было? – спрашивает она меня и сама отвечает: – Взвалят все на заведующего, и отвечай: ты и корма добывай, и за молоком следи, и за коровами, и за людьми. Была я заведующей… На моей ферме, на отгонах, шесть коров перебодались да в овраг свалились, ноги переломали. И что ж вы думаете? С меня и удерживать стали. А пастухам, которые пасли коров, – предупреждение. Они и посмеиваются. Небось теперь в оба смотрят: угнали скот на пастбища – и сами хозяева.

– Что же делают все эти бывшие бригадиры и заведующие?

– Работают, – с каким-то радостным воодушевлением произносит Фетинья Яковлевна, – кто плотником, кто трактористом…

– Привы-ыкли, – доносится с койки хрипловатый басок.

Мы беседуем за столом в передней избе; сквозь дверной проем видна чисто прибранная и тесно заставленная вещами горница: там и шкаф, и швейная машина, и приемник, и трюмо, и пышно взбитая кровать – словом, все, что, по деревенским понятиям, должно отмечать культурную, зажиточную жизнь.

– А как раньше жили? – спрашиваю я Ракову.

– Как люди, – отвечает не совсем любезно старуха… – Коней было больше десяти, да коров не меньше.

– По здешним местам это небогато, – говорит Фетинья Яковлевна. – Коней много было, да в изгребном ходили. Сапоги по праздникам носили, а то все в бутылах.

– А што бутылы? Удобней иных сапог. В изгребном ходили! Что ж такого? – Ирина Самойловна поднялась на локтях и повелительно сказала: – А ну-ка, принеси мои ткани! И рушники…

– Да к чему это? – возразила Фетинья Яковлевна.

– Принеси, говорю! – сердито повторила старуха и, пока Ракова ходила в чулан за ее старым добром, отрывисто бубнила: – В изгребном, домотканом… Небось обходились, жили…

Фетинья Яковлевна принесла большую белую домотканую скатерть, тонкую, с шелковистым блеском, мягкие шерстяные поневы, кружева замысловатой и четкой вязи и, наконец, два рушника, один из которых меня поразил красотой и сложностью узора и особенно манерой вышивки: это была не «гладь», не вышивка «крестом», а нечто похожее на плетение китайского гобелена.

Старуха перебирала все крючковатыми желтыми пальцами, искоса поглядывая на меня; ее тусклые карие глаза заметно оживились.

– Неужели все это сделано вами? – невольно вырвалось у меня.

– А что мы не делали? – с вызовом переспросила Ирина Самойловна. – Чего не умеем? Странная усмешка, похожая на гримасу, чуть тронула ее высохшие губы; сложив свои ткани в ногах, она снова откинулась на подушку и уставилась в потолок.

Мастеровой здесь народ! И как раскрываются способности каждого человека, освобожденного от этой мелкой опеки. Я видел колхозную мельницу – маленький амбарушко стоит на отшибе села возле мостка через реку Таловку. Кому нужно смолоть хлеба, привозят мешки с зерном с утра и оставляют возле дверей амбара с короткой запиской. Тракторист Полторанин Павел, он же «конструктор» этой мельницы, и мельник, и кукурузовод, подъезжает на своей «Беларуси», продевает приводной ремень от жерновов на шкив мотора, и трактор начинает молоть. На этом же тракторе Павел развозит муку по домам и в колхозную пекарню. Накладных здесь не выдают, и расписок нет. Да и некогда возиться с ними трактористу: в поле ждет его кукуруза – целых полтораста гектаров. Это поле Полторанина, оно закреплено за ним. На нем он тоже хозяин, как и на мельнице.

Да, народ здесь мастеровой. Никто без дела не сидит. Бывший бригадир пчеловодов Дементьева пошла на пасеку. Но одно дело – руководить, другое – самой работать, и не просто работать, а быть мастером своего дела. И оказалось, что пасека – дело не менее сложное, чем бригадирство. Бывшему вожаку пчеловодов пришлось учиться у пасечника.

Звено плотников Феоктиста Макаровича Солдатова наполовину состоит из бывших руководителей. Сам звеньевой раньше работал бригадиром, плотник Ромадин Иван Михайлович был и председателем, и кладовщиком.

– По совести сказать, я теперь просто белый свет увидел, – признается Ромадин. – Сам себе хозяин стал и за все свое в ответе. Никто меня не дергает, и я никого за руку не вожу.

– К этому порядку мы давненько подбирались, исподволь, – говорит Феоктист Макарович Солдатов, член правления, коммунист, один из основателей артели. – Я, брат, долго бригадировал. И так и эдак приноравливались – и что-то не то. Работаем, но так, что через пень колоду палим. Заготовляли мы, помню, лес бригадой – тридцать шесть человек. Смотрю я – у одного лоб мокрый, а у второго спина мерзнет. А что, если разбить всю эту бригаду на группы малые? Пусть сами подбираются, так чтоб каждый друг за дружку в ответе был. И каждая группа чтоб самостоятельной была, лучше дело поставит – больше заработает. Разбились мы, значит… И пошли рвать. И что ж вы думаете? То мы раньше сто кубометров рубили неделю, а тут – за два дня.

Феоктист Макарович весело щурится и делает длительную паузу: неторопливо достает папиросу, разминает ее, постукивает о ноготь, закуривает. Во всех движениях его крупных узловатых пальцев есть какая-то особая плавность мастерового человека, знающего цену любому жесту. Его красивая седая голова, крупное горбоносое лицо в резких морщинах, насупленные брови делают его похожим на сурового мыслителя, и только синие, светлые, как горный воздух, глаза говорят о его душевной мягкости и доброте.

Мы сидим возле овечьей кошары в горной балке у самого ручья. Звено Солдатова ставит чабанам дом; кругом навалены бревна, тес, кучи рыжего трухлявого мха. Сруб наполовину слажен; и довольные своей работой плотники ушли на соседнюю пасеку готовить ужин. Закатное солнце плавает у самого берега балки и протягивает к нам длинные косые тени от жидких приземистых кустов шиповника и корявых, искривленных березок. Откуда-то издалека по балке доносятся монотонное блеяние овец и короткие свистящие удары железа о железо: вжих, вжих! Солдатов прислушивается и говорит:

– Кто-то в поле припозднился. Кончал сев, должно быть.

– Так с той поры и работаем все своими звеньями, – оживляется Феоктист Макарович. – Милое дело, скажу вам. Дом ли ставить, кошару ли, лес рубить – все сподручно. И так, знаете, друг перед дружкой, звено перед звеном. И каждый на виду стал. Прогульщиков у нас не бывает. Если надо кому, сами отпустим. Суть ведь не в том, что мы малыми группами работаем. Звено может быть и больше и меньше. Вся штука в том, что у нас каждая группа, каждый человек связан друг с дружкой делом. Понимаете, не словами, а делом. К примеру, строим мы избу; мы стараемся не только побыстрее сладить ее, но и чтоб дешевле она обошлась. Всю эту постройку вроде бы отдают нам, доверяют: дешевле сделаете, получите больше. Кумекай! И мы кумекаем, так чтоб и колхозу была прибыль, и нам доплата. Тут все обговорят, все взвесят: и прочность, и удобство. Из каждого дела выгоду надо выжать и артели и себе. Видели наш четырехрядный коровник?

– Да. Отличный коровник, – отозвался я.

– Деревянный, под легкой кровлей. И удобный и прочный. И знаете, во что обошелся он колхозу? В шестьдесят пять тысяч по старым деньгам! А нам прислали проект на каменный коровник стоимостью в миллион. Дворец! Мужики отказались. А зачем дворец коровам? Корове – жизнь коровья, человеку человечья. А то в ином колхозе коровник под шифером, а доярка – в старой юбке.

На прощание Солдатов задержал мою руку и произнес с особой значительностью:

– Контроль у нас вырос. То бригадир следил за делом, а теперь каждый колхозник. Все считают… Оттого и выгода. Надо, чтоб каждый хозяином своего дела был.

Возвращался я из Солдатова той же самой дорогой: опять по обочинам долго щетинились позеленевшие талы; снова промелькнул чистенький сквозной березовый колок возле Толоконцевой горы; тряслись, как в лихорадочном ознобе, бревенчатые мосточки через Нарым и Таловку, и снова потянулись бесконечной зубчатой стеной блестевшие на солнце белки, только теперь они были не справа, а слева.

За Большенарымским с невысокого увала мы увидели море и ахнули: старая дорога, по которой мы ехали раньше, уходила под воду; и странно было видеть эту накатанную колею так бесследно исчезавшую в наплыве сероватых волн. И поневоле думалось, что ездили по этой дороге куда-то совсем в иной мир, словно в водяное царство погружались. Но ведь я точно знал, что дорога эта была, и плохо ли, хорошо ли, но ездили по ней. А теперь вот пришло сюда море; пришло из дальних далей, оттуда, где в горных долинах слежалось много снега и льда, где хорошо поработало солнце, растопило снега и двинуло в далекий и добрый путь животворную влагу. Пришло море, принесло в эту долину желанную прохладу, но захлестнуло старые дороги. А люди прокладывают новые пути; идут они выше и прямее старых.

И опять я лечу в Большенарымское.

В который уж раз прибывая в эти далекие села, я ловлю себя на мысли: а вдруг не узнаю их? Лет десять назад ехал сюда на «Волге», потом прилетал на четырехместном «яке», потом на «аннушке», теперь вот на серебристом «иле». Двадцать два пассажира прямо от трапа дружно бросились вперегонки к далекому приземистому домику – аэровокзалу. Неужто автобус появился?

Так и есть, автобус! Он урчит, подрагивая всем своим древним маленьким корпусом. Дверь одна, впереди. Пассажиры ныряют в нее, как десантники по тревоге в самолетный люк, подталкивая друг дружку: «Давай, давай, плотнее!» – «Куда ты на голову прешь, дьявол?» – «А ты не выставляй ее в проход, голову-то…» – «Да что ж, я ее отстегну, что ли?» – «В кювет ее брось! Без нее легче». – «Гы-гы-гы!» – «Плотнее, ребята, плотнее!..» Наконец последняя спина за ткнула дверной проем. «Поехали!» – «Дайте хоть дверь закрыть, черти!» – кричит шофер. «А зачем? С ветерком веселее». – «Да вывалитесь!» – «Ничего… Тут невысоко. Небось не расшибемся, не самолет». – «Ну, поехали, что ли ча!»

Останавливаемся в центре села, на бугре, возле какого-то сарая. У забора привязана коза, собаки обнюхивают пассажиров и шарахаются в сторону. Ребятишки – русские и казахи, как по команде, стоят смирно, разинув рты, разглядывают приехавших. А направо и налево и прямо, по главному шоссе, вдоль кюветов теснятся в полном беспорядке мазанки, все серые от въевшейся пыли, низенькие, нахлобученные плоскими крышами; повернутые задом на главную улицу, они, словно дзоты, заняли оборонительный рубеж вдоль дороги и, кажется, стоят здесь с фантастических времен Чингисхана. Да, это Большенарымское. Оно все то же.

Но там, за этим унылым разливом плоских крыш, этими оголенными саманными фанзами без единого деревца, за ветхими забориками да крохотными сарайчиками высятся двухэтажные корпуса нового райцентра: клуб, райком, управления РТС и, наконец, жилой поселок для специалистов. Строится Большенарымское! Все те же приметы, что и повсюду в нашей стране, – старое старится, новое растет.

– Как дела? – спрашиваю в райкоме.

– В прошлом году подсушило малость. Но в общем ничего. Двенадцать центнеров зерновых сняли по району.

– А у Лозового как урожай?

– У него двадцать пять.

– Что ж, у него климат другой?

Отвечают с улыбкой – все старые знакомые:

– Молитвы не те. А небесная канцелярия одна.

– Что у него нового?

– Овец поменял на коров.

– Почему?

– Специализация… Коровы выгодней. Вот и обменял в совхозе имени Черняховского овец на коров.

– А вы что же? – спрашиваю секретаря райкома Ивана Игнатьевича Белькова.

– Поддержали. Специализация – дело перспективное.

Вспоминаю свой первый наезд… Тогдашний секретарь Большенарымского райкома как бы нехотя, снисходительно журил при мне Лозового: «Чудишь ты, дорогой… Птицеферму ликвидировал, свиней не хочешь разводить. Ты подаешь дурной пример…»

Сколько было их, таких «дурных» примеров! То Лозовой бригады упразднил, а бригадиров послал в звенья, в поле работать. Какой шум был!.. «Это подрыв колхоза изнутри!», «Это развал, путь к анархии!»

То землю стал закреплять за звеньями. И опять обвинения: «Что это, автономия в колхозе?», «Путь к частной собственности?», «Зачатки. Возвращение вспять!» То семенное зерно отказался сдавать… «Судить его!», «На колени!», «Пусть прощения просит!»

Увы! Все было… И выговора – простые и строгие. И на бюро судили. И снять хотели… Но Лозовой не стал на колени. Приезжали комиссии, расспрашивали, проверяли – он до хрипоты разъяснял, доказывал, отстаивал. И было что отстаивать – росли урожаи, поголовье скота, доходы. А частная собственность так и осталась все в том же воображаемом «зачатке».

Менялись времена, менялись и отношения… За долголетние устойчивые урожаи, за высокие доходы председатель колхоза Николай Иванович Лозовой награжден был медалью «Золотая Звезда» Героя Социалистического Труда…

Я встретил его на ферме, возле сливного бака. Он сидел за столиком, что-то записывал. Увидев меня, бросился навстречу. Мы обнялись.

– Все чудишь? – спрашиваю. – Шило на мыло меняешь? Не жалеешь ты начальство.

Смеется:

– Мы теперь друзья. Живем в полном согласии. На доверии!

– А ты чего же не доверяешь дояркам? Пишешь за них.

– К сортировке стада готовимся.

– Значит, учетчиком сделался?

– По совместительству… Я теперь в две смены работаю. С четырех до девяти на дойке, а потом уж в контору иду. Словом, не было у бабы забот, да купила баба порося.

Смотрю я на него – он почти не меняется за последние десять лет: волосы черны, ни сединки, глаза все так же весело щурятся, весь он подтянутый… А ему уж под пятьдесят.

– Когда ты приезжал последний раз?

– Два года назад, – отвечаю.

– О-о! Тогда есть на что посмотреть. В больнице нашей бывал?

– Нет.

– На шестьдесят пять коек больница! Палаты только одиночные и двухместные, родильное отделение на восемь коек, кабинеты – от зубного до рентгеновского – по последнему слову техники. Коридоры метлахской плиткой выложены. А-а? – Он озорно толкает меня в плечо и посмеивается. – А вон, видишь, трехэтажный домик стоит? На двадцать четыре квартиры! Отделочные работы пошли. Да еще два восьмиквартирных дома закладываем.

– Вы что же, уплотнением села решили заняться? Все до кучи хотите свезти?

– Ну нет! У нас только на добровольных началах. Как при коммунизме. Хочешь – в большой дом переезжай, а хочешь – строй себе коттедж.

– Так уж и коттедж?

– Не веришь? Поехали – покажу. Саша, домой доставь нас! Возле длинной двухэтажной школы зачинается порядок новой улицы. Пока стоит только один дом Лозового, да заборчик вокруг него, да котлованы прорыты под будущие дома.

– Пошли, пошли… Я тебе покажу кое-что.

Входим: в доме веранда, шесть комнат – четыре внизу, две наверху, погреб, выложенный глазурованной плиткой, ванная, санузел…

– А вот это – русская печь. Та самая, за которую ты ратовал. Мы остановились перед кафельной белоснежной громадой в голубых разводах.

– Конструкция – моя собственная. Тут, значит, шесток и плита совмещены. Хочешь снизу топи, хочешь сверху…

Рядом с печью – газовая плита на четыре конфорки.

– Зачем же вам русская печь при газовой плите да при паровом отоплении? – спрашиваю хозяйку (тещу Лозового).

– Как зачем? А пироги испечь, хлебы или блины?..

– А на плите, в духовке?

– На плите будет не блин, а каланец. И пирог в духовке клекнет. А в печи он на вольном воздухе. И что за дом без русской печки? У нас вон какие холода… За сорок градусов. А вдруг лопнет это паровое отопление?

– Во, брат, логика! Ни одной науке не подвластна, – смеется Лозовой.

– Сколько же стоит ваш дом?

– Восемь тысяч семьсот.

– Не дорого для колхозников?

– Конечно, дорого. Но что делать? Строительство – наше больное место.

Мы сели в просторной гостиной на широкой, разборной тахте. Николай Иванович подвинул ко мне низенький легкий столик с журналами и газетами:

– Не первой свежести. Уж извини! Вот телевизионный центр построим, тогда Москву будем смотреть.

– Сами строите?

– Да… Три колхоза сложились. Но строители подводят нас. Затянули дело.

– Подгонять надо.

– Прав нет. Мы их только умолять можем. Да и некогда. Видишь, как занят.

– А чего ты на овец рассердился?

– Не в том дело. Просто у нас мало зимних пастбищ. И заносы снежные в последние годы, как нарочно… А держать овцу в стойле семь месяцев накладно по сравнению с коровой. Отдача не та. Овца – она и есть овца. Впрочем, можно было и с овцами мириться. Но мы сейчас подошли к своеобразному хозяйственному барьеру. Все, что мы могли выжать из своих трех тысяч гектаров пашни да пятисот колхозников, пользуясь, так сказать, общепринятыми мерами, мы взяли. Миллион триста тысяч дохода на эти гектары – право же, неплохо. Но доход этот почти не растет за последние два года. Значит, надо искать новые источники и новые методы и формы работы. Время!..

– А что же устарело?

– Прежде всего взгляды наши. – Он поднял руку, предупреждая мои возражения. – Не в общем смысле, а в конкретном, хозяйственном. Возьмем тех же овец. Когда мы их начали разводить лет пятнадцать назад, двадцать тысяч голов казались для нас фантастической цифрой, пределом. Но вот достигли мы этого предела. И что же? Выручка есть от них, конечно. Но нам уже мало. Вон какие расходы у нас. Видели, что мы построили? А построить нужно еще больше. Где брать деньги? Увеличивать поголовье овец? Нельзя. Пастбищ не хватает. Держать этих – отдача уже не устраивает нас. Овцу на поток не поставишь. Это сезонная скотина. Подходит окот, или, по-нашему, сакман, стрижка – людей только дай! А в это время то сев, то уборочная. И другое сказать надо – люди наши теперь не любят такие сезонные заварухи. Они хотят работать постоянно на каком-то определенном месте. Колхозник у нас привык заранее определять, рассчитывать – где он будет, при каком деле и что заработает. А что нам дадут овцы? Как бы я ни старался здесь, но ставропольцев мне не переплюнуть. Вот мы и решили взять коров, построить образцовый животноводческий городок, скоро нам ток бухтарминский дадут, подстанция за селом уже построена. Только давай разворачивайся. Тут предела не будет.

– Много вы взяли коров?

– Коров-то много, да толку от них пока мало. Одно только название – корова. Иная по два, по три литра молока дает в сутки. Козы! Вот мы и сортируем их. Из тысячи трехсот голов оставили пока восемьсот. А там телочек породистых купим. Свою породу станем выращивать. Дел – непочатый край. Возьмите тот же надой. За последние десять лет в Америке он поднялся более чем на пятьсот литров на корову и достиг трех тысяч девятисот девяноста двух литров. А у нас – все на двух с половиной тысячах висит.

Американец такую корову и держать не станет. Ровно подобранных коров можно и на поток ставить. А какую электродойку применишь к нашим коровам? Одна дает двенадцать литров, другая – два. А мы все толкуем о передовых методах. И вещи-то, казалось бы, очевидные, бесспорные. Но у нас нет-нет да еще и разгорится сырбор! Почему доят вручную? Почему «елочки» не ставят?

– Командиры живучи, Николай Иванович. Иному хоть кол на голове теши, а он все будет орать: «Делай не как знаешь, а как я велю». Вон опять шумят некоторые в газетах: «Не закреплять землю за звеньями!», «Это раздробление…», «Развал!», «Работай в бригаде – и больше ничего…»

– То есть кого куда пошлют, – усмехается Лозовой. – Такие окрики я давненько слыхал: «Работать надо, а не выдумывать!» Ну, я понимаю еще – спорили лет восемь назад, когда впервые вводили это дело. А теперь-то что спорить? У меня на закрепленной земле сняли в прошлом, засушливом, году по двадцать пять центнеров на круг, а у соседей-то десять-одиннадцать.

– Говорят, звеньевые землю истощают.

– Чепуха! Вон у Лисовца в третьем годе горный поток по полю прошелся и гектаров восемь смыл начисто. Дак они на поля землю возили, почву! Так заровняли, что не заметишь, где и смыв был.

– А если б раньше такое случилось?

– Что ты! Теперь бы уже овраг образовался. Отношение к земле и к делу изменилось. Бывало, сев подойдет – кого в севари? Да кому делать нечего. А теперь он сынишку сажает на трактор, а сам на сеялку становится. Что ему норма высева? Он ее сам устанавливает: где земля пожирнее, он и зерна бросает побольше. А где и придерживает.

– Ну, мне понятно еще, когда противятся закреплению земли деятели из управлений или теоретики от стола. Но почему против выступают некоторые председатели колхозов? – спрашиваю я.

– Да потому, что работать председателю становится куда труднее. Тут уже не приказывать надо, а подсчитывать, прикидывать тысячи вариантов – что выгоднее, то им и подавай. Снабжать вовремя и удобрениями и семенами, да не какими-нибудь, а высшей кондиции. Звеньевые сами проверяют, их не проведешь. И ремонт… Уже не ты с них, а они с тебя требуют и запчасти, и железо, и горючее. Так-то…

– Но говорят, что они только для себя стараются, а не на общее дело.

– Да бросьте! Вот был случай: придумали удобрение разбрасывать с самолета. Хорошо! Но как его нагружать в самолет? А дедовским методом. Подгонят грузовик к самолету – пошла в ход родимая лопата. Пять минут разбрасывать удобрение, а час – нагружать самолет. Да пыль поднимается – лезет в глаза, в нос, в уши. Разъедает все, отравляет. Но что делать? Так и маялись. А в прошлом году решили удобрения по звеньям раздать – и самолеты закрепили, действуйте сами. Дешевле сработаете, сэкономите – прибыль ваша. И что ж ты думаешь? Изобрели, как избавиться от этой ручной погрузки!

– Как?

– Очень просто. Приспособили шарнирный стогометатель… Навесили на него самодельный ковш с открывающимся днищем. Занесут его черт-те знает на какую высоту. Выше самолета. Откроют люк – бух! И полным-полна коробочка. Вот и вся недолга. – Он засмеялся и покачал головой. – Но в этом году осечка вышла. Прислали нам для разбрасывания удобрения не самолет, а вертолет. Что тут было! Гони его обратно! Ты виноват, председатель. Плохо просил… А что же? И виноват. Заранее предвидеть надо – они бы и к вертолету приспособились.

– Говорят, что на закрепленной земле севооборот нарушается, – подзадориваю я Лозового.

– Чепуха! Мы и севооборот-то настоящий только с закреплением земли наладили.

– Каким образом?

– А ты поговори со звеньевыми сам. Чай, знаком.

На следующий день я встретил Дмитрия Дмитриевича Лисовца в механических мастерских. Летом он на полях, а зимой – главный ремонтник и по тракторам и по комбайнам, мастер на все руки. В его звене или отряде восемь человек, таких же тороватых механизаторов-хлеборобов, и больше тысячи гектаров земли.

– Как же вы успеваете обрабатывать такую махину?

Только плечами пожал:

– Дело привычное.

Я давно знаком с ним; мне нравится его уверенное спокойствие здорового человека, открытое мужественное лицо, какая-то компактная слаженность атлетической фигуры и широкие, как лопата, ладони.

– Как урожай на вашем поле?

– В прошлом году был неважный… Двадцать четыре центнера пшеницы на круг. Чуть до плановой не дотянули. Засуха!

– А в другие годы?

– Было и по сорок два, и по тридцать восемь. Разно.

– А заработок?

– В прошлом году неважный… – Он чуть замялся. – Примерно по сто пятьдесят рублей в месяц.

– А в других отрядах?

– У них повыше. Особенно у Метчинова и Оразаева. У них поля получше. А план на урожай почти одинаковый.

– Почему?

– Да потому, что я уже семь лет проработал на своем поле, а они всего два года…

– Ну и что?

– А то, что я за пять лет урожайность повысил втрое, а на других полях она была пониже моей. Когда остальные поля закрепили по звеньям, то за плановую урожайность взяли мою… Но земля-то у них лучше. Ценность земли по науке определять надо. Отсюда и план давать.

Говорит он медленно, как бы нехотя. Какая, мол, польза от этих разговоров?

– Я вот сколько лет твержу: дайте мне лимит на трактор, только по науке. А то один расходует на ремонт трактора по двести рублей в год, другой – по шестьсот. Иная деталь ему не нужна, а он ее тащит. Берет на горло.

– А что Николай Иванович?

– Он-то, может, и не против. Дак ведь не из одного председателя колхоз состоит. А порядок такой заведен был давно.

Закурил. Начал опять без видимой связи:

– Район у нас все еще кампании водит… Этих бумаг из управления – гора! Все планы, приказы, и по срокам все расписано. Сколько отремонтировать тракторов, сколько плугов, борон, сеялок… Почему сроки нарушаете? Где ваши донесения? Иная сеялка проработает всего восемь дней – новенькая, а мы ее начинаем разбирать. План на нее – ремонтируй… Давай выполнять.

Впрочем, критикует он все конторы без названия.

– Бумаги нам шлют… А запчасти – нет, шаром покати, железа – ни куска. Где хочешь, там и доставай. Ни купить, ни украсть, извините, – ну хоть в лепешку расшибись. Вот и ездим в Зыряновск, побираемся, как цыгане. Достанешь этих деталей после реставрации да из брака. Они ни к черту! А то сами лепим детали из всякого подручного материала! Это никто замечать не хочет. Зато наедут к тебе, увидят кривой зуб на бороне – и пошли: почему не отремонтировано? План не выполнять? Было указание?! А то, что трактор вышел из ремонта и через неделю развалился, не видят. Начнешь говорить про это некоторым штатским лицам – хмурятся. Этот разговор вспыхнул с новой силой на ферме. Лисовец пришел замерять бак для молока, чтобы новый сделать, а Лозовой сидел за столом, удой подсчитывал.

– У нас такой порядок заведен: мне, колхозу, на пять лет вперед все расписано: сколько и чего сдать надо и к какому сроку. Но что получим мы? Не только что за пять лет, за год наперед не знаем, – горячится Лозовой. – Вот холодильника нет, чтобы охлаждать молоко. За пятьдесят верст возим его, да по жаре. Пять лет просим – не дают. «Дайте нам поилки для коров!» Нет. «Но хоть труб дайте! Сами смастерим». И труб нет. «Железа нам дайте!» Нет. Вон стекла нет! Идет районная сессия: как подготовиться к зимовке скота. «Дайте нам стекла», – говорим. «Товарищи, мы тут государственное дело решаем, а вы со стеклом». – «Так чем же нам фермы стеклить? Бычьими пузырями, что ли?» – «Ну, товарищи, нет же стекла! Когда будет, тогда и дадим. О чем разговор!» Или вон, зима подойдет – начинаем скот сдавать… Мороз сорок градусов, а мы этих коровенок взгромоздим на грузовики и за пятьдесят верст с ветерком везем. По пятнадцать килограммов с головы улетает только за одну дорогу на морозное выпаривание. Так неужели нельзя дать по нескольку скотовозов на убойный пункт? Сколько уж лет просим… Лозовой махнул рукой.

– По закону, – говорю я, – отделы Сельхозтехники обязаны поставлять машины вам по договорам и в указанные сроки.

Лозовой только рассмеялся:

– Какие там договоры! От нас принимают любые заявки. Хоть двадцать грузовиков напиши – все примут. Но за последние пять лет нам всего один молоковоз, да вон в прошлом году по особой милости прислали один грузовик. Его угробили на целине – коробка скоростей полетела. Теперь нам прислали. А деталей днем с огнем не сыщешь. Он и стоит у нас на приколе. Ну почему бы не поставить распределение машин в прямую зависимость от сданной продукции?

– А на это вам ответят: нельзя! Потому как мы поднимаем слабые колхозы.

– Вот именно, – усмехнулся Лозовой. – Ты плохо работаешь – вот тебе в награду побольше тракторов и грузовиков. Иного уже тридцать лет поднимают, а он все на брюхо ложится.

– И все ж таки достижения ваши налицо, – улыбаюсь и я.

– Это уж правильно. Приезжайте к нам еще через десять лет – глядишь, и дворы новые построят.

Уезжал я поутру да по морозу… По Нарымской долине гуляла поземка – косые языки заносов переметали местами дорогу. Наш «газик» врезался в них с ходу, глушил скорость и, надсадно ревя, медленно, содрогаясь всем корпусом, выползал на твердую наезжую часть. И снова как ни в чем не бывало легко катил до нового перемета.

1961–1972

Домой на побывку

Дождь будет

1

Николай Иванович видел сон: пестрый коротконогий бык из Погорей, гремя длинной цепью, приклепанной к ноздревому кольцу, бежал на него по тропинке сквозь оржи. Николай Иванович бросился было в сторону, но запутался в оржах, упал и с ужасом почуял, как у него отнялись руки и ноги, словно ватными сделались, – ни встать, ни шевельнуться он уже не мог, только лежал и слушал, как гремела цепь. Наконец курчавый широкий лоб быка наплыл на лицо, заслонил собой свет…

– Ааы-ы-ы-ы! – закричал Николай Иванович гортанным, сдавленным криком и проснулся.

– Что ты, господь с тобой? Ай домовой навалился? – спрашивала, появившись в дверях спальни, мать Старенькая.

В руках у нее было ведро, длинная цепь от дужки тянулась по полу.

– У-уф! У-уф ты, черт возьми… Никак не отдышусь. – Николай Иванович расстегнул исподнюю рубаху, провел рукой по влажной, ходенем ходившей груди. – Бык мне приснился, Старенькая. Чуть не забодал…

– Какой бык-то? Белый, ай черный? Если черный, то к болезни.

– Пестрый… из Погорей.

– Пестрый? Пестрый я уж и не знаю к чему.

– Лоб у него курчавый; кудри черные, как у ихнего председателя Мышенкина. В носу кольцо, а от нее цепь длинная… Гремит! – Николай Иванович увидел вдруг цепь на полу. – Так это ты гремела цепью-то?

– За водой вот собралась, а цепь никак не привяжу. Глаза-то плохо видят, – смущенно оправдывалась мать Старенькая. – Вроде узел сделаю, но потяну – отвязывается. Приклепал бы мусатку. – Она снова ушла на кухню.

– Ну да… Мне только мусатки сейчас приклепывать. Николай Иванович встал с постели, вышел в залу, поглядел на часы, потом в окно. Небо было чистое – ни облачка.

– Чего смотришь? – выглядывая из кухни, спросила мать Старенькая. – Дождя, поди, ждешь? Хорошая будет погода.

– Откуда ты знаешь?

– По радио слыхала. Ночью передали – дождя не будет. Будут только эти самые… осадки.

– А что ж такое означают эти самые осадки?

– Роса!.. За ночь оседает. Осадок есть, а дождя нет.

– Ты у нас, Старенькая, прямо как ходячий календарь колхозника. Все растолковать сумеешь. Но к чему бы это бык меня бодал, а?

– Кабы черный бык, тогда к болезни. А этот пестрый? И волосы у него, говоришь, на лбу кучерявются, как у того председателя. Он чей же, этот бык-то?

– Того самого председателя… Из Погорей. Я еще торговал этого быка. Чистый холмогор!

– Значит, у тебя с ним сурьезность будет.

– С кем? С быком, что ли!

– С каким быком! Говоришь, чего не надоть… С председателем!

– Если бы только с председателем… Это еще – горе не беда. Николай Иванович мечтал о дожде. Дождь не столько нужен был для земли, как для него, председателя. Пойдет дождь – не будут сегодня жать пшеницу; а не пойдет – заставят. Да мало того, еще и на бюро вызовут. А там – подставляй загорбину. Уж накостыляют.

Жизнь неожиданно преподнесла Николаю Ивановичу «сурьезность», как говорит мать Старенькая. К первому июля приказали сверху составить виды на урожай. Бумагу прислали, которая заканчивалась грозными словами: «Лица, подписавшие отчет о видах на урожай, несут персональную ответственность за правильность сообщенных сведений…» Ничего себе! Попробуй по траве определи эти «виды на урожай». Овес еще и в трубку не вышел, а просо только проклюнулось. И озимые еще цвели. Не будет дождя под налив – и сразу центнеров по семь не доберешь на гектаре. Вот и гадай, и неси ответственность…

Подали отчет. И себя не обидели, и от правды далеко не ушли. Но тут приехал сам Басманов: «Занизили!» И пошел пересчет… Опять по траве. «Сдашь два плана?» – «Без фуража останусь. Не могу». – «Сможешь!..»

А потом и решение на бюро вынесли: «В связи с повсеместным трудовым подъемом на полях страны и неблагоприятной погодой, бюро Вертишинского райкома призывает все колхозы подойти со всей серьезностью…» Словом, намекнули, что сдача хлеба сверх плана и теперь обязательна.

Пока суд да дело – и хлеба стали поспевать. Райком прислал второго секретаря, чтобы узаконить эту самую «сверхплановую». Но колхозники зашумели на собрании: «План получай и – баста… Хватит! Времена не те».

«Лучше бы ты меня лично оскорбил, – сказал, уезжая, второй секретарь Николаю Ивановичу. – Но ты плюнул в моем лице на бюро. Народ подговорил…» И в тот же вечер позвонил сам Басманов: «Отдельные коммунисты вели себя не по-партийному. Учти, Николай Иванович».

Николай Иванович знал, что теперь Басманов придерется к любому пустяку и вызовет на бюро. Ему нужен повод. Вчера приказал жать пшеницу лафетной жаткой. И жатку прислал от Мышенкина. Тот уже смахнул все озимые, почти зелеными уложил. А Николай Иванович все тянул: барометр стал падать. Дождя не миновать. Но когда он прольется?

– Старенькая, у тебя поясницу не ломит, случаем?

– С чего бы это ломить-то! Чай, не переневолилась.

– Ломит к дождю.

– Да я ж тебе сказала – не будет дождя.

– Не будет, не будет… Заладила! У тебя все не кстати. Когда не нужно, и поясница болит, и дождь идет, – ворчал Николай Иванович.

– Ах, погодой тебя возьми-то! Ты сам ноне пузыришься, как дождь.

Мать Старенькая доводилась ему тещей, – маленькая, округлая вся, с пухлыми, в красных прожилках щечками, будто свеклой натертыми, она колобком каталась по четырем комнатам опустевшей председательской избы. Жена, фельдшер, уехала в область на сборы, дети – в лагерях. И Николай Иванович то ли от непривычного одиночества, то ли от вчерашней выпивки и жаркой, дурной ночи чувствовал тяжесть на сердце. И тоска давила.

Одевался он долго – все не так было; сначала сапоги не смог натянуть – волглые, отсырели за ночь. Он плюнул и надел сандалеты. Потом галстук не поддавался, как ни завяжет – все узел кособоким получался. И галстук бросил. Надел расшитую рубашку… Уф ты! Инда лысина вспотела. Он провел рукой по голове – щетина царапает, что проволока. Побриться бы. Да настроения нет – сосет под ложечкой, и шабаш.

– Старенькая, медку нацеди!

– Господи! Глаза-то еще не успел продрать как следует. А ему уж отраву подавай. Вон, выпей молочка парного!

– Этим добром ты теленка потчуй. А я уж давно вышел из телячьего возраста.

К завтраку зашел Тюрин, председатель сельсовета.

– Ты чего так набычился? Иль таракан во сне дорогу перебежал? – спросил он от порога.

– Всю ночь с быком лбами сшибались, – ответила из кухни мать Старенькая. – Видать, бык одолел, вот он и дуется.

– Ну, супротив Николая Ивановича и слон не устоит, – говорил, посмеиваясь, Тюрин.

Старенькая принесла поставку мутновато-желтого медку.

– Пей! – Николай Иванович налил по стакану.

Выпили.

– Что там на улице? Дождем не пахнет?

– Жарынь! – сказал Тюрин. – У меня ажно утроба перегрелась.

– Знаем, отчего она у тебя греется.

Тюрин сидел перед Николаем Ивановичем, как белый попугай перед фокусником, только головой крутил. Скажи, мол, куда надо клюнуть? Иль крикнуть что забавное?

Все на Тюрине было белым: и натертые мелом парусиновые туфли, и молескиновые широкие брюки, и трикотажная рубашка, туго обтянувшая свесившуюся над ремнем «утробу». Соломенную шляпу с отвисшими полями, похожую на перевернутый ночной горшок, он любовно держал на коленях.

– Я к тебе по какому делу… Ячмень, значит, возим на заготовку. Машина за машиной по улице так и стригут. Пылища – ни черта не видать, как в тумане. А на улице ребятешки, телята, гуси, утки, птица всякая… Тут и давление может произойти. Тогда шоферу тюрьмы не миновать.

«О своем зяте беспокоишься. Видим, чуем», – подумал Николай Иванович.

Тюрин выдал весной единственную дочь, а зять работал шофером.

– Ну так что? – спросил Николай Иванович.

– Вот я и хочу сегодня вечерком радиоузел использовать. Объявление сделать.

– Делай на здоровье. Ты не меньше моего имеешь на то права. Тюрин занимал по совместительству еще и должность колхозного парторга. Правда, временно.

– Лафетную жатку привезли вчера? – спросил Николай Иванович.

– Доставили на поле. Ноне жать будем.

– Я вам пожну!

– Но ведь Басманов приказал!..

– А ты об чем думаешь? У нас шесть комбайнов на семьсот гектаров пшеницы. Мы ее за пять дней обмолотим. Вот только с ячменем разделаемся. А ты положи ее сейчас лафетной жаткой, ан завтра дожди. И пляши камаринскую. Ее тогда и зубами не выдерешь из жнивья-то.

– Да ведь я не то чтоб против… Поскольку привезли ее. А ты вчера в лугах был.

– Хоть бы колесо у нее отлетело.

– Колесо? – Тюрин покрутил свою соломенную шляпу на пальце. – Ну да, колесо очень возможно и отлетит. Дорога была дальняя. И жатка валяется в поле. Кто там за ней присмотрит?

Николай Иванович тяжко засопел и еще налил по стакану медовухи.

– К обеду, может быть, Басманов нагрянет.

– И пусть приезжает. Его здоровье! – усмехнулся Тюрин и выпил. – Только насчет радиоузла я, значит, распоряжусь от твоего имени.

– Валяй, валяй.

2

На открытой веранде колхозного правления Николая Ивановича поджидал шофер Севка. Он лежал на поручнях балюстрады, раскинув руки, подставив солнцу запрокинутое лицо. Палевая «Волга» стояла тут же, возле крыльца. Николай Иванович провел по теплому капоту машины, как по голове ребенка погладил, посмотрел на ладонь – чистая.

– Я тебе сколько говорил – не дрыхни здесь, на глазах у честного народа! – строго сказал Николай Иванович.

– Это я загораю, – ответил Севка, не подымая головы.

– Вот бы вас ремнем вдоль спины, лежебоков, – ворчал Николай Иванович, проходя мимо Севки.

Тот лениво, прищуркой, как кот, косил глаза на председателя.

– Брякин здесь?

– В конторе, – отозвался Севка и снова блаженно прикрыл глаза.

Брякина Николай Иванович встретил в прихожей.

– Ну, всех разогнал?

– Всех! – Брякин, заместитель председателя, рослый чернобровый молодец в белой рубашке с отложным воротничком, крепко тиснул Николаю Ивановичу руку.

– Машины где? – Там же… Четыре на ячмене. Две баб повезли в луга, оттуда на молокозавод пойдут.

– А Васяткин?

– В гараже стоит.

– Стервец! Изувечил машину в горячую пору.

– Зато Федюшкин на его колесах уехал. Так на так выходит. Все равно резины нет…

– Вам все равно… Лишь бы не работать. Лежебоки! А этим что надо? – спросил Николай Иванович, кивнув на старика и девушку, стоявших за спиной Брякина.

– Чай, знакомы? По твою душу… На торги пришли. Я в таких делах не контиментин.

– Ишь ты, какой образованный!

Брякин блеснул яркими, как перламутровые пуговицы, зубами и растворил дверь председательского кабинета:

– Принимайте, Николай Иванович. А я в поле поехал.

– Давай! А вы в кабинет проходите.

Николай Иванович пропустил впереди себя старика и девушку, притворил дверь. Старик – дядя Петра, по прозвищу Колчак, худой и нескладный, с красным, как у гуся, шишковатым носом, был известен на все село своим упрямством. Он давно уж сидел у Николая Ивановича в печенках. А эта коротко стриженная девица в клетчатых штанах приехала из музея собирать по избам всякий хлам. Но чего им надо от него, председателя? Николай Иванович посадил их на клеенчатый диван, а сам уселся за свой обширный двухтумбовый стол и закурил.

– Чем порадуете нас? – спросил наконец председатель.

– Я насчет закупок реквизита для музея, – подалась вперед девица в штанах. – Если вы обеспечите нас зерном, может, и столкуемся тогда с гражданином.

– Ты что-нибудь продаешь, дядя Петра? – спросил Николай Иванович.

Дядя Петра крякнул и сурово поглядел на девушку.

– Мы отобрали у него кое-что из деревенского реквизита. Вот список. – Девица протянула листок бумаги Николаю Ивановичу.

– Как то есть отобрали? – дядя Петра вытянул свою длинную сухую шею, как пробудившийся гусак, и потянулся за бумажкой. – У вас таких правов нету, чтоб струмент отбирать.

– Да вы не так меня поняли, – удержала его за руку девица. – Это мы для себя отобрали.

– Для себя… Для нас его никто не припас. Ишь, на дармовщину-то все вы охочи. Отдай бумагу!

– Ты что, дядя Петра? Законов не знаешь? Если ты не согласен, никто у тебя ничего не отберет, – сказал Николай Иванович.

– Знаю я ваши законы! На дармовщину все охочи. Давай, давай!

– Не даром, а по себестоимости возьмем, – остановила опять его девица.

– Это по какой еще сабестоимости? – дядя Петра часто заморгал круглыми светлыми глазками.

– Ну, что стоят.

– Что стоит, я проставил. Хотите, берите, хотите нет.

– Но ведь это нереально! Товарищ председатель, убедите его.

Николай Иванович развернул тетрадный листок. Там было нацарапано кривыми буквами нечто вроде прейскуранта:

борона – два пуда пашеницы

стан – девять пудов

подножка к стану – два пуда

воробы – два пуда

скальница – один пуд

прялка – пять пудов

дуплянка – два пуда

цеп с калдаей – один пуд

горобок – один пуд.

– Двадцать пять пудов пшеницы! Ты что, дядя Петра, белены объелся? – сказал председатель.

– Небось с меня всю жизнь налоги брали. Я этой пашеницы поотвозил в город и днем и ночёй. Кабы ссыпать все в кучу, выше горы Арарат будет. А мне заплатить за мой же струмент нельзя. Белены объелся!

– Но ведь у музея нет же пшеницы! – взмолилась девица.

– У музея нет – зато в колхозе найдется.

– Погоди, дядя Петра, погоди! Уж коли ладиться, так по всем правилам. Вы ему сколько даете? – спросил Николай Иванович девицу.

– Двадцать рублей можем заплатить.

– На деньги я не согласный.

– Хорошо! Колхоз заплатит тебе за все десять пудов. Согласен? – сказал Николай Иванович.

– Не согласный.

– Ай какой же вы канительный! – девица покачала головой. – Вот у вас записана дуплянка. И просите вы за нее два пуда?

– Ну?

– А ведь она старая и без крестовины.

– Зато она липовая… Не токмо что на телеге, под мышкой унесешь куда хочешь… вместе с пчелами. Ставь хоть посередь леса, хоть на поле. А крестовину срубить – плевое дело.

– Дед, у нас в музее и пчел-то нет! – крикнула девица.

Дядя Петра подозрительно посмотрел на нее:

– Тогда зачем же вы дуплянку торгуете?

– На обозрение выставим.

Дядя Петра опять часто заморгал и уставился вопросительно на председателя:

– Какое это еще обозрение? Протокол составлять будут, что ли?

– А тебе не все равно, куда выставят твой хлам?

– Какой это хлам? – насупился дядя Петра. – У меня стан кляновый. А челнок из красного дерева. Еще век проткет.

– Ага, так в городе и ждут твой стан. А то там портки не на чем ткать, – усмехнулся Николай Иванович. – Ты вот стан продаешь, а за подножку к нему отдельно просишь два пуда. Это ж нечестно!

– Дак я же сам покупал все по отдельности. В двадцать втором годе заплатил за стан десять мер проса, а за подножку сорок аршин холста отвалил… А за воробами в Сапожок ездил.

– Ну, кончай канитель, дядя Петра! Бери десять пудов, а не хочешь – скатертью дорога. У меня тут и без тебя забот полон рот.

– Я те говорю – за один стан десять мер проса отвалил, – упрямо повторял свое дядя Петра.

– То были двадцатые годы, а теперь шестидесятые… Разница, голова! – всплеснула руками девица.

– Как был он стан, так и остался. Какая ж разница?

– Ты и при коммунизме, видать, не расстанешься со своим станом. Вот они корни частной собственности! – Девица посмотрела с укором на председателя.

Тот уклончиво разглядывал тетрадный листок.

– Коммунизм коммунизмом, а война случится – без стана не обойтись, – словно бы оправдывался дядя Петра. – Сколь мы в войну холстин поткали? Да и теперь, кабы не запрет, и одеяла ткали б, и тик.

– У вас что же здесь, фабрика ручного труда была? – спросила девица.

– Да ну, какая там фабрика! Так, артель ткачей надомников при колхозе. Тик на матрасы ткали, – ответил Николай Иванович. – Четвертый год как запретили… Промышленное производство. Нельзя.

– А теперь в зиму мужики в отход идут. Это что ж, лучше? – сердито спрашивал дядя Петра.

– Как в отход? Что это значит? – девица опять требовательно смотрела на председателя. Но отвечал дядя Петра:

– На заработок идут, на сторону. Кормиться надо. Нам платят на трудодень грош да копу. Вот и отходят.

– А кто больше нас платит? – спросил Николай Иванович.

– Я говорю про отходников, – сказал дядя Петра.

– Ах, это шабашники! – радостно догадалась девица. – Вы тоже шабашник?

– Нет, я уж отшабашил.

– Ты будешь продавать или нет? – спросил Николай Иванович.

– Двадцать пять пудов пашеницы или пятьдесят рублей деньгами, – твердо ответил дядя Петра.

– Нет, столько я не смогу заплатить, – сказала девица.

– Тогда пусть сам музей приезжает, – сказал дядя Петра, вставая.

– Ага, жди. Завтра явится к тебе турус на колесах, – усмехнулся председатель.

– Вот видите, какой вы неуступчивый, – девица тоже встала. – А бабка Еремкина бесплатно отдала нам платье кашемировое, фату и гайтан.

– То тряпье, а это струмент, – нехотя пояснил дядя Петра. – Кабы жива была моя старуха, и она бы вам, может, чего отдала задаром. Да, вчерась вы по радио объявили, чтоб туфли подвенечные принесть. Вот! – Дядя Петра вынул из кармана старые парусиновые туфли на резиновых подошвах. – Берите. За рупь отдам.

– Да это ж обыкновенный ширпотреб! – Девица прыснула и передала туфли Николаю Ивановичу. – Я же просила рукодельные туфли, расшитые. Старинные!

– А эти чем не рукодельные? И старинные…

– Ну чего ты мелешь? Их же при Советской власти выпустили, – сказал Николай Иванович.

– А тогда что ж, не выпускали таких?

– Тогда был, во-первых, Петроград! А здесь смотри – клеймо! Красный треугольник. И написано – Ленинград.

– Он и есть Петроград.

– На, читай!

Дядя Петра читать не стал, сунул в карман туфли, тяжело пошел к двери. Но у порога все же обернулся, переминаясь с ноги на ногу, спросил:

– А плуг вам не нужен?

– Иди к черту! Или я в тебя чернильницей запущу… – не выдержал Николай Иванович. – И вы идите. Хватит с меня и своих забот, – выпроводил он и девицу в клетчатых штанах. – Ну и денек начался! То бык, то дядя Петра… Севка, заводи машину! – крикнул Николай Иванович из окна.

3

Возле машины Николая Ивановича поджидала все та же музейная девица. Но теперь с ней рядом стоял приземистый, тугощекий парень в кедах и с фотоаппаратом на животе.

– Ну, что еще? – сердито спросил Николай Иванович, подходя.

– Николай Иванович, дорогой! Пожалуйста, не сердитесь. – Она прямо на цыпочки поднялась, того и гляди обнимет да расцелует. – Оказывается, у вас кулечный промысел сохранился? Кули рогожные ткете. Прямо чудеса!

– Чего же тут расчудесного?

– Ну как же? Рогожи! Это ведь один из древнейших промыслов на Руси… Сохранился в девственном виде, так сказать. Это находка для нашего музея. Я вот и фотокорреспондента пригласила.

– Спартак Ласточкин, – представился парень с фотоаппаратом на животе.

– Для вас находка, а для меня вся эта канитель может потерей обернуться.

– Почему?

– Потому что запрещают колхозам промыслами заниматься. Тик у нас отобрали. Шуметь станете – и кули прикроют.

– Почему же?

– А чтоб мы только в земле ковырялись, не глядели бы по сторонам.

– По-моему, это абсурд. Если промысел выгоден для вас, занимайтесь на здоровье, – сказал Спартак Ласточкин. – Вы меня просто заинтриговали. Надо посмотреть.

– Ну что ж, садитесь, – угрюмо, но покорно сказал Николай Иванович. – Что же вам показать? – спросил он в машине своих навязчивых гостей.

– Сперва плоды, так сказать, промысловых усилий. Что это вам дает? – сказал Спартак Ласточкин.

– Севка, давай на скотный!

«Волга», ныряя на дорожных ухабах, резво выкатила в поле. За оврагом, на пологом взъеме, в строгом порядке потянулись вдоль села коровники, телятники, свинарники… дворы, дворы. Каменные фундаменты, бревенчатые стены, рифленые, серые, как речные плесы, крыши. И конца не видать.

– Это все на кули построено, – сказал Николай Иванович.

– На рогожи? – удивилась девица.

– Да, на рогожи. Только за прошлый год мы продали этих кулей на двести тысяч рублей.

– А кто же их покупает?

– Те, кто рыбу ловит. Все! От Белого моря до острова Сахалина.

– Невероятно! – воскликнул Спартак Ласточкин. – Везите нас в избу. Покажите, как ткут эти богатства.

– Давай в село! – приказал шоферу Николай Иванович и, обернувшись назад, неожиданно для себя стал откровенничать: – А кредиты не дают нам на покупку мочала. Говорят – неплановое производство. Не положено! Значит, мы вроде бы подпольщики.

Просто смех! И агента своего держим в Башкирии. Мочало закупает. И платим выше кооперативных цен. Дерут с нас сколько хотят. И вагоны не дают нам для перевозки сырья. Так мы по праздникам перевозим, когда дорога разгружается. А в заявках на вагоны вместо мочала пишем – зерно. Мочало нельзя. Ни-ни… Непланово!

– Невероятно! – сказал Спартак Ласточкин.

– Невероятно! – подтвердила девица из музея.

Машина остановилась возле крайней избы. На бревнах у завалинки грелся на солнышке сухонький дед с жидкой, землистого цвета бороденкой.

– А вот и ткач, – сказал Николай Иванович, вылезая из машины. – Евсеич, наладь-ка нам свою орудию!

– Это можно. Проходите в избу.

Евсеич пошел впереди, шаркая кирзовыми сапогами. Глядя на его узкую согнутую спину, на его морщинистую сухую шею, Спартак Ласточкин сказал, усмехаясь:

– Чего уж ему ткать! Хорошо хоть, что своим ходом идет.

– Это мои главные кадры. Опора! – ответил Николай Иванович. – У меня триста человек пенсионеров и всего тридцать молодежи.

– Невероятно! – воскликнула девица.

В избе их встретила бойкая старушка с рыхлым, раздавшимся на все лицо носом, в домотканом переднике, перетянутая поперек живота, точно сноп.

– Ай, гости дорогие! И чем мне вас угощать-потчевать? Да и откель же вы такие хорошие будете? Уж и не знаю, куда пристроить вас, – певуче причитала она и хлопала руками по бокам.

– Дед, да чего ж ты рот разинул? Натяни-ка основу поскорее! – крикнула она совсем иным тоном. – Покажи людям свою снасть-то!

– Это мелянок верхний. А вот – нижний, – пояснял Евсеич и подвязывал на веревках две длинных палки. – А посередь берда. Мочалу, значит, натягиваем. Которая лучше, на основу идет. А похуже – уток.

Подвесив к потолку свою нехитрую снасть, Евсеич начал набирать из пучка мочало для утка и загонять его билом. Горьковато и пряно запахло липовой свежестью, и в воздух полетели мочальные хлопья.

– Уж как он работал-то! – умилялась хозяйка, глядя на своего старика. – Била-то, бывало, ходенем ходила в руках. Глазом не усмотришь.

– Он еще и теперь молодец. Давай, давай! – сказал Николай Иванович.

– Нет уж, хватит… Отдавал свое.

Евсеич повернул вспотевшее острое, птичье лицо, с минуту молча и рассеянно смотрел на гостей, тяжело дыша, будто прислушиваясь к чему-то своему:

– Ноне во сне видел – быдто наро-оду в избу навалило. Думал, отпевать меня станут. А вон что, оказывается. Вы пришли.

– Что у вас болит? – спросил его Ласточкин.

– Нутро, – ответил Евсеич и, помолчав, добавил: – Все нутро болит.

– Он докторов боится, – озорно поглядывая на Евсеича, сказала хозяйка. – Боится, как бы его в больницу не положили.

– Чаво там делать, в больнице? Вон – осень на дворе. У нас дров нет, а ты – в больницу, – говорил свое дед.

– Зачем тебе дрова-то? Небось и до зимы не доживешь! – все более резвилась хозяйка.

– А то что ж, и не доживешь, – согласился Евсеич. – Поработал, слава тебе, господи. С двадцать четвертого года все кули тку.

– А пенсию вам платят? – спросил Спартак Ласточкин.

– Тринадцать рублей по инвалидности.

– У нас колхозная пенсия, – пояснил Николай Иванович.

– Сколько же вы зарабатываете? – спросила девица из музея.

– А вот считайте, – вступился Николай Иванович. – Платим им по шестнадцать копеек за куль. Кулей восемь соткете за день-то?

– Чаво там восемь! – укоризненно ответил старик. – Кулей шесть осилим со старухой вдвоем.

– Вдвоем?! – отозвалась бодро хозяйка. – Да я одна боле натку. С места не сойтить, натку. Нук-тё!

Она села за этот примитивный станок и ловко начала петлять плоской билой.

– Хватит уж резвиться-то! – остановил ее председатель.

– А не тревожьте ж меня ради бога! Дайте уточину доткать. – Она кокетливо избоченилась и, глядя на гостей через плечо, просительно затараторила: – Ай, с барыни десятоцук да с вас по пятацук!.. – и, довольная своей прибауткой, весело рассмеялась.

– Один момент! – поднял руку Спартак Ласточкин. – Вот в такой позе мы вас и спроектируем на бумагу. Музей любит радостный современный труд. Как раз то, что надо.

Он раскрыл фотоаппарат и засуетился вокруг старухи.

– Рублей тридцать зарабатывают в месяц на двоих – и то хлеб, – сказал Николай Иванович. – Дело-то верное. Но вот беда – не финансируют нас под кули. Непланово! Осенью нам нужно заготовить сто тонн мочала. Значит, требуется тысяч семьдесят рублей. Но банк не дает нам взаймы под это дело. Ведь выплатим через три четыре месяца. Где же нам занимать деньги? Дело требует оборота. А если мы не закупим с осени мочало, значит, – труба.

– А знаете что? – участливо посмотрел на него Ласточкин, взял Николая Ивановича под руку. – Мы вас посадим на скамью рядом с Евсеичем. На фоне станка… А? Маленькое производственное совещание. Жанр!

– Нет! – Николай Иванович отступил к порогу. – Вы меня извините, но больше не могу с вами. Некогда.

Он протянул руку девице из музея:

– Спасибо за участие!

Она цепко обхватила его пятерню:

– Спасибо вам! Вы нам клад открыли. Мы еще что-нибудь поищем из реквизита. Ведь это настоящий рогожий промысел… Колоссально!

Николаю Ивановичу вдруг стало не по себе: «Мотаюсь я бог знает с кем», – досадливо подумал он. И жаль стало времени, потраченного на эту девицу в клетчатых штанах и на этого упитанного тугощекого корреспондента. И себя стало жаль: «Лезу я со своей нуждой ко всякому встречному-поперечному. Ну, кому это нужно?»

Он поспешно вышел во двор и впервые за сегодняшнее утро почувствовал жару. Воздух был томительно душный и недвижный. Небо затянуло какой-то белесой сквозной поволокой, словно тюлевой занавеской задернуло. Сквозь эту кисейную муть солнце выглядело красным, как раскаленная сковорода. Николай Иванович лопатками, плечами, бритой головой почуял эту влажную тяжесть жары. «Эка парит! Дождю не миновать», – подумал он.

Куры и те сидели в тени возле завалинки, раскинув крылья, тяжело и часто дыша, словно и они поджидали дождя.

А на бревнах, на самом солнцепеке, задрав локти кверху, положив кулаки под голову, спал Севка. Глаза он прикрыл козырьком кепки и так храпел, что стоявший неподалеку от бревен теленок тревожно поводил ушами, готовый в любую минуту дать стрекача.

Николай Иванович ткнул Севку в бок:

– Эй, сурок! Интересно, что ты ночью делал?

– А! – Севка приподнялся на локте и ошалело глядел на Николая Ивановича.

– Походя спишь, говорю. Чем ночью занимался?

– Звезды считал.

– Ага. Сквозь девичий подол.

Севка хмыкнул и спрыгнул с бревен:

– Куда поедем?

– Подальше от этих чертей. Жми в Пантюхино.

4

Пантюхино было самым дальним селом колхоза «Счастливый путь». Чтобы попасть в него на машине в летнее время, надо было сделать дугу километров в шестьдесят. А напрямую – лугами да лесами, хоть и половины того расстояния не было, не проедешь даже и посуху. Дорога, накатанная в луговую пору, обрывалась на низком берегу извилистой речушки Пасмурки. Далее езды не было – болотистая пойма, покрытая кочками и ольхой, тянулась до самого Пантюхина. Старые мостки изопрели, гати затянуло. И остался только длинный дощатый настил для пешеходов, называемый почему-то «лавой».

Николай Иванович ехал в Пантюхино с надеждой – просидеть там до дождя. А дождь хлынет – и Басманов не страшен. Тогда можно и в правление возвращаться.

– В объезд поедем или через луга? – спросил Севка.

– Давай через луга. Кабы дождь не пошел. Засядем на дороге-то. А по траве и дождь не страшен.

Севка хоть и был отчаянный гуляка и пьяница, но машину водил осторожно. По ровному летит сломя голову, но стоит подойти ухабу, как он замирал перед ним, словно лягавая перед куропаткой. Так и потянется весь, готов лбом продавить смотровое стекло, и съедет в любой ухаб машина, по-собачьи на брюхе сползет.

– Ты бы еще сам под колесо лег, – подзадоривал его Николай Иванович. – Не то вдруг засядет.

– Ну уж это – отойди проць! Как говорят в Пантюхине, – отвечал обычно Севка.

Николай Иванович хоть и был почти вдвое старше Севки, но относился к нему по-приятельски. Вместе обсуждали и председательские нужды, и Севкины любовные похождения, и водку пили вместе. На немыслимо скверных сельских дорогах проходило у них полжизни. И не мудрено, что роль председателя и роль шофера делились у них поровну на двоих. На двоих, кроме «Волги», был у них еще «газик» и полный набор шанцевого инструмента. Они не столько ездили по этим дорогам, сколько копались, вытаскивая свой «газик». Стало быть, и работа была у них одна на двоих.

Оба они представляли тот тип русского человека, которого не удивишь плохими дорогами и в душевное расстройство не приведешь. Скорее наоборот – они принимали эту виртуозную езду по колесникам и колдобинам как особый вид охоты или развлечения: «Ну и ну… Выкрутились! По этому поводу и выпить не грех».

Зато какие богатые возможности проявить смекалку, изобретательность! Сели в лесной луже – часа два рубят лес, сооружают нечто вроде крепостного ряжа, потом суют вагу под дифер и, кряхтя, вывешивают машину. «Ах, славно поплотничали!» Или где-нибудь в поле лягут на бугор прочно, «всем животом», и долго ведут подкоп под машину; копают по всем правилам саперного мастерства, копают, лежа на боку, словно под огнем противника. И потом уж где-нибудь в заезжей чайной вспоминают с удовольствием: «Хорошо покопали!» – «Хорошо! Только земля холодна… зараза!»

Они ехали по лугам, по травянистой, похожей на две параллельные тропы дороге. Петляли мимо дубовых и липовых рощиц, мимо серебристых зарослей канареечника и осоки на болотах и вдоль затейливых изогнутых озер стариц с прибрежными желтыми пятнами кувшинок, с темно-синей щетиной камыша. На высоких берегах почти над каждым озером стояли длинные шеренги покрытых травой шалашей, дымились костры, чернели закопченные котлы на треногах. Это были все станы дальних, погоревских. Свои колхозники шалашей не строили – ночевать ездили домой, а обед варили – котлы вешали прямо на оглобли. Свяжут оглобли чересседельником, поднимут повыше да подопрут дугой, на чересседельник вешают крючки с котлами. По этим высоко поднятым оглоблям Николай Иванович еще издали безошибочно узнавал – свои стоят или погоревские.

И председательскую «Волгу» узнавали еще издали; бабы опускали грабли наземь, и все, словно по команде, приставляли руки козырьком ко лбу; а мужики застывали с вилами в руках – зубья кверху, как с винтовками «на караул»; а те, что стояли на стогах, как на трибунах опускали руки по швам. Все напряженно ждали: заедет сам или мимо пронесет.

От ближних станов бросились наперерез «Волге» двое верховых. Они скакали по высокой, по брюхо лошадям, траве, так что конских ног не видно было, отчего казалось, что они плывут, только локтями отчаянно махали и каждый придерживал рукой кепку на голове.

– Останови! – тронул Севку за плечо Николай Иванович.

Когда верховые вылетели на дорогу, в ногах у лошадей оказались еще две косматые собаки. Они с хриплым лаем завертелись возле машины, подпрыгивая и злобно заглядывая в стекла кабины. Николай Иванович высунулся в дверцу:

– Ну что?

– Николай Иванович, погоревские стадо запустили на наши луга. Сено в валках потравили! – верховые говорили вдвоем сразу, обступив с обеих сторон машину.

Николай Иванович узнал в одном из них объездчика по прозвищу Петя Каченя. Это был громоздкий и сырой малый лет тридцати с припухшими веками, с красным не то от солнца, не то от водки лицом. Он сидел охлябью в мокрых штанах и босой.

– А ты чего без седла ездишь, печенег? – сердито спросил его Николай Иванович.

– Да не успел оседлать.

– Что, бреднем рыбу ловили? А в седле за водкой кто-нибудь уехал?

– Да ее и рыбы-то нету. – Петя Каченя уклончиво косил глаза.

– Лазаешь тут по озерам, а у тебя луга травят! Где потрава?

– На Липовой горе.

– Акт составили?

– Да я еще не видал. Вон Васька сказал… Подпасок с Пантюхинской мэтэфэ. – Каченя кивнул на своего напарника.

Васька, конопатый подросток, сидел так же в мокрых штанах и босой.

– Хороши сторожа! Мокроштанники! К вечеру чтоб акты на потраву были в правлении. Иначе я вас самих оштрафую. Поехали! – обернулся Николай Иванович к Севке.

Собаки снова залились злобным лаем и частым поскоком долго бежали возле передних колес «Волги».

До Пантюхина председатель так и не добрался. Возле самой «лавы» – длинных дощатых мостков, в болоте лежал на боку трактор «Беларусь». Видны были только колеса – переднее маленькое и заднее огромное; они лежали как спасательные круги на мутной воде. Рядом, уткнувшись лицом в кочку, наполовину в воде валялся тракторист. Кто его вынул из затопленной кабины? Сам ли выбрался и дальше отползти не хватило силы? А может, изувечен до смерти при падении трактора?.. Нашлись добрые люди, оттащили в сторонку да и оставили в воде. Не все ли равно, где лежать ему теперь?!

Николай Иванович и Севка вылезли из машины, невольно остановились в скорбном молчании. Вдоль Пасмурки от лугов ехала, стоя на телеге, широкоплечая баба в подоткнутой юбке, с оголенными мощными икрами. Она крутила над головой концом вожжей и настегивала лошадь.

– Вот и за трупом едут, – сказал Николай Иванович. – И куда его черти несли?

Трактор оставил грязный след на старой дорожной эстакаде, обрывавшейся в болоте сгнившим мостиком. След затейливо извивался, как две ползущие из болота черные змеи.

– Эх, дьявол, зигзагом шел! – с восторгом заметил Севка.

– Надо посмотреть, наш, что ли? – сказал Николай Иванович. Севка зашел по воде к передним колесам, засучил по локоть рукава, поболтал руками в воде – номер хотел нащупать.

– Нет, не могу определить.

– Может, тракториста узнаем? – Николай Иванович взял грязную тяжелую руку тракториста, стал нащупывать пульс.

– Да он курит! – крикнул Севка. – Вот бегемот!

Николай Иванович даже вздрогнул и руку выпустил:

– Брось шутить! Нашел место…

– Да ей-богу курит. Смотри!

В углу рта у тракториста, прижатая к кочке, торчала папироска.

– Отверни ему рожу-то! Дай посмотреть – наш, что ли? – крикнула баба с телеги, остановившись возле болота.

Николай Иванович приподнял обеими руками голову тракториста. Это был совсем еще молодой, перепачканный грязью и мазутом парень.

– Погоревский! – разочарованно махнула рукой женщина и повернула обратно лошадь. – Но!

– Да подождите! – крикнул Николай Иванович. – Может, на станы его свезти надо. Сам-то не дойдет.

– Проспится – придет. Пить поменьше надо, – сказала баба.

– Да что за черти занесли его сюда?

– В Пантюхино за водкой ехал, – ответила женщина.

– Здесь же дороги нет.

– Ему теперь везде дорога… Море по колено…

Николай Иванович взял тракториста за плечи и сильно потряс.

– Мм-э-эм, – коротко промычал тот и открыл розовые глаза.

– Ты как сюда попал? – спрашивал Николай Иванович, стараясь удержать тракториста в сидячем положении.

– Обы-ыкновенно, – ответил тракторист и посмотрел так на Николая Ивановича, словно забодать его решил.

– Оставь его, – сказал Севка.

Николай Иванович выпустил пьяного, и тот снова уткнулся носом в кочку.

– Вот она, молодежь-то нынешняя… С чертями в болоте ночует! – Женщина стегнула лошадь, закрутила концом вожжей над головой. – Н-но, милай! – и с грохотом покатила прочь.

– Сто-ой! Вот шалопутная… Чего ж с ним делать? – спросил Николай Иванович.

– Да ну его к черту! Поехали, – сказал Севка.

Но сюда, уже заметив председательскую «Волгу», шли от дальних стогов пантюхинские бабы. Шли без граблей, с закатанными по локоть рукавами, все как одна в платках, и на некоторых, несмотря на смертную жару, были натянуты шерстяные носки. Николай Иванович пошел к ним навстречу.

– Что ж вы, горе не беда? Человек в воде валяется, а вы и ухом не поведете? – сказал Николай Иванович, подходя к бабам. – Хоть бы трактор вытянули.

– А он не наш… Погоревский!

– На чем его вытащить, на кобыльем хвосте, что ли?

– У них, видать, спросу нет на трактора-то… Намедни один их трактор неделю проторчал в затоне.

– Они рыбу ловить приезжали на тракторе.

– Жарынь… Кому работать хочется?

– Это что! Вчера на пожарной машине прикатили на рыбалку. Перепились все… У них и сети стащили.

Бабы обступили председателя полукругом и наперебой корили погоревских, Николай Иванович посмеивался, подзадоривал их:

– Поди, сами вы и стащили сети. Не побоялись подолы-то замочить.

– Пастухи! – радостно всплеснув руками, подсказала проворная старушка в облезлом мужском пиджачке. – Эти «шумел камыш» играют, а те на другом берегу в кустах сидят. Эти наигрались да уснули. Те сети стащили, а колья от сетей в костер погоревским положили. Пусть, мол, погреются на заре.

– Смеху что было!..

– Озорники, вихор их возьми-то!

Смеялись дружно… В Пантюхине воровство сетей считается простой шалостью. Потом все бабы враз заговорили о деле, ради чего они и побросали грабли, увидев председателя.

– В столбовской бригаде вчера ячмень давали?

– Давали, – ответил Николай Иванович.

– По сколько? По два пуда на едока?

– По два.

– А нам когда дадут?

– Чем Пантюхино хуже Столбова?

– Завтра и вы получите.

– А чего-то говорят, будто из района запрет поступил?

– Не давать, мол, колхозникам ни грамма зерна, пока с государством не рассчитаются!

– Значит, столбовским дали, а нам нет?

– Тогда пускай они и работают.

– А мы и на работу не пойдем!

Николай Иванович поднял руку, и шум утих. «Вот тебе и бабье радио! И когда только узнать успели?» – подумал он. Запрет на выдачу зерна колхозникам и в самом деле поступил от Басманова. Но Николай Иванович запер эту бумагу в сейф. И все-таки выдали «секрет».

– Я вам сказал, что завтра получите. А нет – наплюйте мне тогда в глаза.

– Ой, Николай Иванович! Смотри, нас много… Заплюем!

– А може, слюна у кого ядовитая? Глаза лопнут.

– Никола-а-ай Иванови-и-ич! – вдруг, покрывая бабий гвалт, ухнул кто-то со стороны речки хриплым басом.

Все оглянулись; там, на дощатой «лаве», стоял Терентий, сторож со скотного двора, и махал рукой. За разговором никто не заметил, как прошел он всю «лаву» и теперь стоял на самом конце, широко расставив ноги в резиновых сапогах, как будто в лодке плыл. Терентий был стар и худ, синяя распоясанная рубаха просторно висела на нем, как на колу.

– Ну, чего машешь? – крикнул ему председатель. – Иль сам не можешь подойти?

– Не могу! Далее поручня нет! Боюсь оступиться… Упора в ногах нету-у.

– Говори оттуда! Чего тебе?

– Басманов тебя разыскивает… В правлении сидит!

– Кто тебе сказал?

– Мяха-аник! Из клуба… Послал за тобой.

– А что он сам не прибежал?

– Грит, некогда. Аппарат разбирает.

– Я ему ужо разберу. – Николай Иванович длинно и затейливо выругался. – Ну, ладно, бабы, работайте! – и повернул к машине.

Но перед ним выросла сутулая широкоспинная баба Настя Смышляева. На ней был темный, в белую горошинку платок, повязанный плотно и низко, по самые глаза. Глядя куда-то в ноги председателю, она глухо и безнадежно спрашивала:

– Как же насчет паспорта, Николай Иванович? Иль моя девка пропадать на ферме должна?

– Пока у нас на фермах никто еще не пропал. И черти вроде не таскают людей. Вы вот до старости дожили. И ничего! Крепкая.

– Обо мне-то уж Арина мало говорила, – сказала баба Настя. – А ей двадцать один год. Пожить хочется.

– Ну, кто ей не дает? Пусть живет себе на здоровье.

– Ей замуж пора. А за кого она здесь выйдет? Небось других отпустил… Вон Маньку Ватрушеву.

– Так у Маньки аттестат, голова! Она среднюю школу окончила. В институт поступила. А твоя дочь прошла четыре класса да пятый коридор.

– А чем она хуже других? Дай паспорт! Хоть на фабрику устроится.

– Да не могу же я всех отпустить из колхоза! Кто же тогда землю останется обрабатывать? Небось вы-то недолго продержитесь. Вон посмотри на своих подружек-то.

– Настя! Ну что ты человеку дорогу загородила? Отойди проць! – крикнул кто-то из толпы.

– А мне что, подружки? Мне дитё устроить надо, – упорно стояла на своем баба Настя. – Дай паспорт!

– Да не могу я, голова! Прав у меня таких нет. Севка, заводи машину! – Николай Иванович обошел бабу Настю и крикнул бабам на прощание: – Вы хоть из болота вытащите тракториста.

И уехал.

– А зачем его тащить? – сказала Дуня-бригадирша. – Он в воде-то скорее проспится. Чай, не зима.

– И то правда. Пошли, бабоньки!

5

Басманов был всего на три года моложе Николая Ивановича, но на вид в сыновья ему годился. Этот был и сед, и лыс, оттого брил голову, а Басманов еще черноволос, подтянут, с жарким взглядом желтых монгольских глаз на широком скуластом лице. Обоим им перевалило за сорок; но Николай Иванович и телом раздался, и осел на месте, а Басманов круто шел в гору.

Десять лет назад и тот и другой начинали свой руководящий путь председателями колхозов. Николай Иванович был до этого директором школы, а Басманов инструктором райкома. Упряжка-то была у них одинаковая, да тягло разное. Если Николай Иванович тянул битюгом, упорно глядя под ноги, в землю, то Басманов сразу рысью пошел и ноздри держал по ветру. Он первым в области кормокухни построил. Первым коров обобществил… Первым построил кирпичные силосные башни. И хотя потом коров снова раздали по колхозникам, а кирпичные башни за ненадобностью растащили по кирпичику на печи, Басманов был уже далеко. За новые прогрессивные методы был выдвинут в председатели райисполкома.

Он шел рысью, не сбиваясь, как хороший бегунец. И та пыль, которая поднималась за ним, не достигала и хвоста его. Пыль опадала на дорогу да на обочины, а Басманов шел вперед. Он отличился и на должности председателя рика – три с половиной плана по мясу сдали. Орден повесили на грудь Басманову, повысили в секретари райкома. В новый район послали – поднимать, подтягивать. А в тот район, где он хозяйничал, спустя полгода тоже новых руководителей прислали – «поднимать и подтягивать». И Басманов «поднимал»… Первым в области травополье уничтожил, все луга распахал. А когда начался падеж скота, трех председателей колхозов поснимали с работы, Басманова же послали на учебу.

Теперь он возвратился дипломированным, получил самый большой район. И все говорили, что Басманов здесь не засидится… К прыжку готовится.

Николай Иванович и раньше сталкивался с Басмановым. Года три назад, когда тот был секретарем соседнего райкома, они сцепились на областном активе. Басманов выбросил лозунг: «Поднять всю зябь в августе!» И на соцсоревнование всех вызвал.

– Ну, какую же зябь поднимет Басманов в августе? – спрашивал с трибуны Николай Иванович. – Кукуруза еще растет. Свекла тоже… И картошку копать рано. Овса теперь нет, а проса – кот наплакал. Из-под чего же зябь собирается поднимать Басманов?

Но Николая Ивановича осудили за «демобилизующее» настроение. Предложение Басманова было принято и объявлена кампания «по раннему подъему зяби».

Теперь Басманов вроде бы и не напоминал о той стычке, но руки при встрече не подавал Николаю Ивановичу – здоровался кивком головы.

Николай Иванович застал Басманова в правлении. Несмотря на жару, на нем был серый дорогой костюм и белая рубашка с галстуком. Он сидел за председательским столом и сердито отчитывал стоявших перед ним Тюрина и Брякина.

– Наконец-то! – перевел Басманов взгляд на вошедшего Николая Ивановича. – Вас целый день собирать надо… Расползлись, как овцы по выгону. Тоже мне руководители! Никто не знает, где прячетесь.

– Нам не от кого прятаться, – сказал Николай Иванович, проходя к столу.

Он сел с торца и заметил, как недовольно дернулись широкие брови Басманова и сдвинули бугор на переносье. «Думал, что и я навытяжку встану перед ним, – догадался Николай Иванович. – Но уж это – отойди проць!»

Басманов был настолько сердит, что даже и кивком головы не поздоровался.

– Кто вам позволил разбазаривать государственный хлеб? – теперь Басманов глядел только на председателя.

– Мы таким делом не занимаемся.

– Как то есть не занимаемся? А кто вчера выдавал ячмень колхозникам?

– Мы выдавали.

– Вот это и есть прямое разбазаривание государственного хлеба.

– Пока он еще не государственный, а наш, колхозный.

– Когда рассчитаетесь с государством… Что останется, будет вашим.

– Рассчитаемся! Можете быть спокойны.

– А вы меня не успокаивайте! – повысил голос Басманов. – Пока не рассчитались с государством, не имеете права выдавать хлеб на сторону!

– Колхозники не посторонние.

– Да вы понимаете или нет, что в этом году неурожай? Погодные условия плохие!

– Это вон у погарёвских. У нас урожай неплохой.

– Значит, на соседей вам наплевать?

– У них своя голова. Пусть она и болит от неурожая.

– Я знаю, психология у вас индивидуалистов. Но колхоз не единоличное хозяйство. И если вы не хотите считаться с интересами страны, то мы вас заставим.

– Считаемся с интересами страны… Потому и выдаем зерно.

– Выдавайте, когда положено. Вы подаете дурной пример другим. Понятно?

– Мы сами определяем, когда это положено.

– А не много ли вы на себя берете?

– Ровно столько, сколько законом позволено… И постановлениями партии.

– Вон вы как понимаете дух последних постановлений! Может быть, вы и руководящую роль партии теперь не признаете?

– Партию оставьте в покое.

– В таком случае от имени райкома партии я запрещаю вам производить преждевременную выдачу зерна!

– У нас выдача своевременная. Примите это к сведению.

– Хорошо! Тогда решим на бюро, какая у вас выдача – своевременная или нет. Сегодня извольте явиться к пяти часам в райком. А теперь ответьте еще на один вопрос: почему вы не жнете пшеницу?

– Рано… Да и комбайны на ячмене.

– Все в округе половину в валки уже уложили, а у вас – рано. Район позорите! Из-за вас в хвосте плетемся. И потом – раздельный метод уборки еще никто не отменял.

– А у нас жаток лафетных нет.

– Но я же вам прислал одну жатку. Почему она не работает?

Николай Иванович посмотрел на Брякина и Тюрина; те в свою очередь переглянулись, и Тюрин чуть заметно подмигнул председателю. «Ох и жулики! Уже успели», – подумал Николай Иванович не без удовольствия и сказал:

– У нее колеса нет.

– Как нет? Я же ее только вчера прислал!

– Не знаю. Говорят, по дороге отвалилось.

– Но уж это слишком! – Басманов встал. – Покажите мне жатку!

Через минуту две палевые «Волги», по-утиному переваливаясь на дорожных ухабах, подымая пыль, катили в поле.

Николай Иванович еще издали определил по тому, как задрался один конец лафета, что жатка без колеса. Он вылез из машины и вместе с Басмановым подошел к жатке. Колесо было отвинчено второпях – даже две гайки валялись тут же. К дороге шел широкий в клетку след от колеса. «Вот идиоты! Приподнять колесо не смогли!» – выругался про себя Николай Иванович.

Басманов сразу определил, что колесо было не потеряно по дороге, а отвинчено здесь, на месте. Да и трудно было не определить этого.

– Все ясно! – сказал он, сумрачно глядя на Николая Ивановича. – Сработано с умыслом. Но мы выясним, чьих рук это дело. Завтра же пошлю сюда следователя и участкового…

Не попрощавшись, сел в машину и крикнул на ходу:

– Не забудьте на бюро!

Николай Иванович достал из широкого кармана широких серых брюк платок и стал деловито, сосредоточенно обтирать голову. Севка осмотрел след от снятого колеса и сказал:

– Сам Тюрин с Брякиным и снимали.

– Почему?

– Рубах побоялись замарать, потому и катили колесо по земле.

– Дураки! – устало выдохнул Николай Иванович.

– Куда теперь? – спросил Севка в машине.

– Крой домой! Только не мимо правления, а с нашего конца въезжай в село. Не то меня еще кто-нибудь подцепит.

Но и на «собственном» конце села Николаю Ивановичу не удалось проскочить беспрепятственно. Неподалеку от крайнего дома Панки-почтальонши, обочь дороги в колхозной картошке паслась здоровенная свинья. Со двора, из-за приотворенной калитки выглядывала тетка Вера, Панкина мать.

– Останови машину!

Николай Иванович растворил дверцу и поманил тетку Веру:

– Ну, ты чего выглядываешь? Иль в прятки с кем играешь? Иди сюда!

Тетка Вера, позабыв бросить прут, умильно улыбаясь, пошла по картошке. На ногах у нее были короткие валеные коты. Зацепившись за высокую ботву, один кот спал с ноги. Тетка Вера нагнулась за ним и только тут заметила в руке прут. Она присела, украдкой поглядывая на председателя, незаметно положила прут в борозду, а коты взяла в руки и, босая, легкой рысцой потрусила к машине. Так, прижимая коты к груди, остановилась между свиньей и председательской машиной. Поздоровалась, слегка поклонившись:

– Здравствуйте, Николай Иванович!

– Чья свинья? – спросил председатель.

– А кто ж ее знает! – бойко ответила тетка Вера. – Сама вот гляжу… Дай-ка, думаю, выгоню с картошки. А тут вот и ты как раз подоспел.

– Значит, не твоя свинья?

– Ни, ни! Моя же ма-а-хонькая. Вот такая. – Тетка Вера присела, показывая ладонью на вершок от земли. – А эта ж вон какая зверина. Черт-те знает откелева!

– А не врешь?

– Ей-богу, правда! Не моя… Знала бы – и сказала. Я ж тебя люблю, как сына. А вот Тюрина терпеть не могу. Это ж не человек, а самый что ни на есть боров. Своих свиней на колхозную картошку выгоняет, а моего поросенка и на траву не велит.

– Последний раз спрашиваю – чья свинья?

– Аж честное слово, не ведаю.

Севка ткнул Николая Ивановича в бок:

– А вот мы определим.

Он вынул из-под сиденья ружье, вылез из машины:

– Сейчас застрелю ее к чертовой бабушке… тогда и хозяин найдется!

Севка остервенело крутнул на себе кепку, сбил козырек на затылок и приложился, наведя ружье на свинью.

– Ой, стойте!.. Сто-ойте!.. – Тетка Вера бросила коты и, раскинув руки, побежала было к свинье, но обернулась и так же, с раскинутыми в сторону руками, пошла на Севку. – Стойте!

Севка опустил ружье. Тетка Вера повернулась к избе:

– Па-анка! Па-а-анка!

В избе открылось окно, высунулась взлохмаченная Панкина голова.

– Чего тебе? – но, увидев председателя, снова скрылась.

– Да кто ж это свинью со двора выпустил? Ты, что ли?

– Нету-у! – отозвалось из дома.

– Ох, окаянные! Это все те, кто за письмами к нам ходит. Я ж тебе говорю, брось ты эту почтовую работу! Только один грех от нее. И свинья пропадет задаром. Как есть пропадет. Говорю тебе, ступай работать в колхоз. Не то Тюрин со свету нас сживет.

– Ну, хватит! – остановил ее Николай Иванович. – За представление тебе спасибо. А за потраву Тюрину уплатишь.

– Да какая там потрава? Она и со двора не успела выйти как следует. Схватилась я в разу-то – нет свиньи. Гляжу – вон она. И ты как раз едешь… Ты погоди-ко, погоди!

Но Николай Иванович махнул рукой, и «Волга» покатила.

– Приготовь «газик». Кабы дождь не пошел… – сказал Николай Иванович. – Прямо тошно. От жары что ли или так от чего…

1965

Пенсионеры

– Кто очередной? – Минеевич вскидывает светлую сквозную бороденку и строго смотрит в зал.

Он сидит за кумачовым столом на сцене, справа от него председатель колхоза, слева – парторг, а где-то за его спиной бригадиры и сам председатель сельсовета. Шутка ли сказать! Минеевич руководит колхозным собранием впервые в жизни. От волнения нос и глаза у него покраснели, словно он только что луку наелся.

– Кто очередной?!

В середине зала качнулась чья-то голова в бараньем малахае, потом поднялась загорбина в рыжем полушубке, выплыла в проход и только тут разогнулась. Высоченный старик в шубных чембарах, которые отвисали на нем, как пустой курдюк у заморенного за зиму барана, снял малахай и, держа его, словно крест, у груди, степенно поклонился лысой головой сначала президиуму, потом залу.

– Граждане колхозники, – сказал он президиуму, затем, повернувшись в зал, – товарищи мужчины, – и, прошамкав беззубым ртом, добавил: —…и протчие женщины. Поскольку, значит, я, как и всякий живой человек, должен кормиться, я и составил заявление. – Он вынул из кармана чембар тетрадный листок, развернул его и протянул к сцене, а сам – ни с места. – В котором и подаю прошение на пензию. Прошу не отказать.

– Передайте заявление, Викул Андриянович! – Председатель колхоза кивнул, кто-то взял у Викула заявление и передал в президиум по рядам. Председатель уставился в тетрадный листок; его яркие сочные губы были чинно поджаты.

Минеевич все так же напряженно смотрел в зал, положив перед собой на столе сжатые кулаки, как пару гранат.

– Ну как, товарищи, решать будем? – спросил наконец председатель.

– А чего там решать! У него стажу колхозного нет. Какая может быть пензия! – отозвался первым Минеевич.

– Ты, Викул, где был, пока не состарился? – спросили из зала.

– Дак вы же все знаете… где. Но меня это самое… ребилитировали. – Викул пошамкал и добавил: – Восстановили, одним словом.

– Вот и ступай туда. Там и спрашивай себе пензию. А на чужой каравай рот не разевай.

– Он у нас черствый… У тебя и зубов нету. Х-хе, – злорадно захохотал тот же голос.

– Куда ж я пойду… Поскольку инвалид, престарелый… – сказал Викул.

– Нет, старики… Вырешить мы должны, – поднялся древний, но все еще юркий маленький Карпей, замуравевший какой-то землисто-серой щетиной, как еж. – Викул, он человек с уважением.

– А что толку от его поклонов! Все равно на работу он не ходит, – сказал кто-то из президиума.

Карпей быстро обернулся к президиуму:

– Совершенно правильные слова сказали… Я только насчет почтительности, стало быть… Викул, он, може, и пошел бы. Мужик почтительный, отчего не сходить? А куда же он пойдет? Може, где он был, там теперь и нет никого. И начальников распустили. Не-е! Вырешить мы должны.

Карпей, торопливо дергая сухонькой головой в стороны, как гусь, заглотавший корку хлеба, победно сел.

– Нет, мы должны вырешить.

– Я грю, стажа у него нет…

– Смотри-ка, председатель, кабы тут обману не было! – загалдели со всех сторон.

– Да стаж у него колхозный и в самом деле малый. – Председатель теребит заявление Викула и смотрит на него так, для порядка. – Значит, всего работал здесь шесть лет, а нужно двадцать пять…

– А что там работал, рази это не в зачет? – спрашивает Викул.

Председатель, совсем еще молодой человек, выпячивает красную, будто с мороза, нижнюю губу, подымает девичьи тонкие брови – силится взвесить Викуловы сроки – и наконец произносит, пожимая плечами:

– Конечно, все надо засчитывать. Но поскольку мы колхоз… у нас есть свой устав… Как собрание решит. В зале опять заволновались:

– Он там и утром и в обед пайку хлеба получал…

– А мы деруны пекли…

– Хлеба-то не давали на трудодни…

– А ему пайку три раза в день!..

– Дак ведь я ж за эту пайку норму выколачивал!

– А мы что, не работали?

– Зачем все кричите? – приподнялся в президиуме сухопарый татарин с оголенной кирпичной шеей, вылезавшей из облезлой фуфайки. – Пускай Пешка скажет. Она, это самое, парьторг.

– Жасеин! Я сколько раз говорил тебе: не Фешка, а Фетинья Петровна, – строго обрывает его председатель колхоза и косо смотрит на широкогрудую, широколицую Фетинью Петровну.

– Какой разница! Пускай будет Петинья Петровна.

Фетинья Петровна зарделась до ушей:

– Дак ежели каждый, кто вернулся, пойдет к нам в колхоз на пензию, тогда чо же будет? На трудодни не хватит.

– Расшиби вас паралик!..

– Я в таком деле несогласная.

Бабы зашумели, заволновались.

– Цыц вы, проклятущие! – не вытерпел Парамон и встал с места спиной к президиуму, лицом к задним рядам, где на скамьях густо сидели колхозницы. – Вам какое равноправие дадено? Голосовать?! Вот и сидите – ждите. А тут мы и без вас разберемся.

– Ты уж помалкивай, Лотоха! – крикнула на него Фетинья Петровна. – Ишь раскричался! Мы еще разберем тебя за домашнее самоуправство.

– Какое ишшо самоуправство? – Парамон с вызовом обернулся и наклонил голову, словно бодаться решил.

– На жену кто руку подымал?

– А ежели за дело? Что ж это за порядок завели: бабу свою нельзя поучить? Дак она тебе на шею сядет. – Он стукнул себя по сухой и морщинистой шее.

– Тебе сядешь на шею…

– Дак на его шее, ровно на суку, воробей, может, и усядется.

Парамон азартно замахал руками, стараясь унять смеявшийся зал.

– Садись, садись, – кивнул ему председатель колхоза. – Дойдет и до тебя черед.

– Мы еще разберем его… Кто у Криволаповой опару хлебную выпил? – Фетинья Петровна погрозила пальцем.

– Может, мякину ишшо съел? – огрызнулся Парамон, но сел быстро, как в воду нырнул.

А Викул, чуя, что его «пензия» ускользает, поднял руку и помахал шапкой:

– Я в колхоз вступал ай нет?

– Вступал, – ответил Минеевич.

– Чего я отнес туда? Значит, два хомута ездовых, два пахотных, три бороны, одну железную, – Викул загибал пальцы, – дроги на железном ходу.

– Все понятно, Викул Андриянович, – останавливает его председатель колхоза.

– А ты, председатель, не перебивай! Дай слово сказать человеку, – поднялся чернобородый, богатырского сложения кузнец Филат Олимпиевич. – Не то иной человек блоху привел на аркане в колхоз, а туда же за пензией топает… За что, к примеру, Карпею Ивановичу выдали пензию? Что он внес в колхозную кладовую накопления?

– Извиняем, извиняем… – с готовностью отозвался Карпей. – Я в Назаровке вступал в колхоз. Там я сдал поболе вашего.

– Вот и ступай в Назаровку за пензией! Стаж свой где растерял?

– Товарищи, ведь он же самый старый у нас! – вступается за Карпея председатель. – Ему еще в то время, когда колхоз создавали, уже пенсию надо было платить.

– Совершенно справедливые слова говорите, – ввернул Карпей.

– Сколько вам лет, Карпей Иванович?

– Второй годок после сотни…

– Ну что ж вам еще! – Председатель махнул рукой, и те сели. Помедлив, сел и Викул.

– Значит, голосуем, – сказал Минеевич. – Кто за то, чтобы Викулу пензию отказать?

Руки поднялись довольно густо.

– Пешка пусть считает…

– Жасеин, опять!

– Петинья Петровна, какой разница…

– Чего ж считать? И так ясно, – говорит Фетинья Петровна. – Большинство против.

– Вот видите, Викул Андриянович, не получается у вас с колхозной пенсией, – обратился председатель колхоза к Викулу. – Придется вам ждать государственной пенсии.

Но Викул встает, тычет себя шапкой в грудь и заведенно произносит:

– Дак же обсудить надоть.

– Всё уже, всё!.. Голосование было…

– Одно дело – голосование, другое – обсудить надоть. Мне никак нельзя без пензии. – Он опять кланяется президиуму, потом по сторонам: – Товарищи правление! Товарищи мужчины и протчие женщины…

Но его никто не слушает. Председатель, косо поглядывая на листок с повесткой дня, лежащий перед Минеевичем, произносит:

– Разбирается заявление Черепенникова Федула Матвеевича.

– Очередной! – выкрикивает, опомнившись, Минеевич и смотрит в зал.

Встает Федул, плотный квадратный старик с лихо закрученными усами, краснощекий, черноглазый еще по-молодому. Браво расправив грудь, он рыкнул на Викула:

– Кого тебе ишшо надо? Вырешили старики – и надевай шапку. Садись!

– …поскольку кормильца лишен, – твердит свое Викул.

– Вам будут хлопотать пенсию через сельсовет, Викул Андриянович, – пояснил председатель колхоза и кивнул в сторону председателя сельсовета.

– Дадим ему что положено как одинокому. Но учтите, тогда его надо из колхоза выводить. – Председатель сельсовета сел, и стул под ним жалобно скрипнул.

– А у вас таких правов нету, чтобы выводить меня из колхоза. Два ездовых хомута сдал, три бороны, одну железную, да дроги на железном ходу, да плуг двухлемешный…

– Ясно, ясно, Викул Андриянович, – успокаивает его председатель колхоза. – Решили с вами… Садитесь. Похлопочем.

Викул наконец садится, но все еще бормочет про себя:

– Обсудить надоть… Я тоже закон знаю.

Федул держит руки по швам и с готовностью таращит глаза на президиум. Как только председатель колхоза обернулся к нему, он скороговоркой отчеканивает:

– Я тоже сдал в кладовую накопления: двух кобыл, одну жеребую, бричку на железном ходу, двенадцать метров пеньковой веревки для постромок…

– Ты лучше скажи, где ты работал? – перебивает его Фетинья Петровна.

– А где ж? В колхозе и работал…

– В колхозе? – весело переспрашивает Фетинья Петровна. – А кто ж тебя видел, как ты работал?

– Могут подтвердить свидетельским показанием Амос, Феоктист, Микиш…

– Это какой Микиш? – спрашивает Минеевич.

– А Черепенников!

– Дак он же второй год как помер.

– Ну тогда Симеон, – не сморгнув глазом отвечает Федул.

– Ты самулянт! – взрывается Минеевич. – Ты всю жизнь просамулировал…

– А ты прорыбачил, – отбивается Федул. – На пасеке бабу оставишь, а сам на реку… Теперь ишшо на сцену залез. Слазь оттудова… Не заслужил!

– Да я тебя слова лишаю! – грохнул Минеевич кулаком по столу.

– Лишенцев теперь нету! Упоздал на сорок лет… Хватит…

– Ты как был подкулачником, так и остался! – крикнул, багровея, Минеевич.

– А ты раскулаченными холстинами торговал… – не сдавался Федул.

Минеевич заерзал на стуле и беспокойно озирался по сторонам, как бы ища поддержку в президиуме. А в зале смеялись и топали ногами.

– Федул Матвеевич, припомните все ж таки, где вы работали? В какой бригаде? – спрашивает Фетинья Петровна.

– Вот те раз! – пучит глаза Федул. – А кто вас всю войну дровами обвозил? Школу, сельсовет…

– Тять, это ж ты от райтопа работал, – дергает его за полу сидящий рядом сын-тракторист.

– А ты молчи! Тебя не спрашивают… – отымает полу Федул. – А кто в бойной работал?

– Бойная от сельпа была! – кричит Минеевич.

– Хорошо. Ладно… А кто десятидворкой по дорожному делу руководил? Кто вас выгонял с подводами на щебень, за песком? Это вы мне так теперича отплачиваете!.. Мстительность ваша, и больше ничего…

– Это обчественная нагрузка…

– Не юляй… В какой бригаде работал?

– Садись, тятя, садись…

– А ты молчи! – Федул скидывает с себя полушубок, за который тянет его сын, и торопливо начинает выдергивать рубаху из под пояса. – А теперь учтите такую прокламацию. Поскольку я награжденный «Георгием» и воевал в последнюю очередь в мировую… Ишшо в японскую на Цусиме, на «Цесаревиче» то есть. А в плен попадал!.. Это как можно отбросить? Что надо мной там японец исделал? – Он заголил по самую шею рубаху, обнажив синевато-белое брюхо и мускулистую, заросшую седыми волосами грудь. На его груди, размахнув крылья, парил татуированный орел; в когтях он нес женщину, у которой вместо головы приставлен был сморщенный Федулов пуп. – Вот какие протчие предметы оставил на моем теле плен, – торжественно произнес Федул в наступившей тишине, поворачиваясь во все стороны оголенным брюхом. – Спрашивается, когда ж мне было работать? Иль и это не в зачет?

– Ты нам пузо не показывай. Его в протокол не запишешь. И птицу твою мы видели. Опусти рубаху! – повышает голос председатель сельсовета. – Ты что, не знаешь, как отвечать надо? В какой бригаде работал, говори?!

Федул опустил рубаху и молча стал запихивать ее, оттягивая пояс штанов.

– А что его спрашивать? Голосовать надо, – сказала Фетинья Петровна.

– Поскольку Федул Черепенников стажу колхозного не подтвердил, ставим на голосование. Кто за то, чтобы пензию Федулу не давать? – спросил Минеевич.

– Можно не считать. Картина ясная – почти единогласно. Опустите руки, – сказал председатель колхоза. – И последний вопрос: какую пенсию назначим Максиму Минеевичу Пустовалову? – Председатель взял со стола заявление Минеевича и прочел: – «Поскольку я создавал колхоз, был в активе и безотлучно выходил на работу, а не какой-нибудь тунеядец, прошу назначить мне двадцать рублей в месяц». Кто имеет слово?

– Ты создавал колхоз!.. Как это так? – крикнули из зала.

Минеевич, опираясь на стол, встал:

– Которые молодые – не знают как раз… У Толоконцевой горы стояла Панфилова мельница. В тридцатом году ее расташшили, а Панфила сослали, то есть вослед. Феоктист, не дай соврать! Помнишь, в двадцать девятом годе мы всемером у Панфила собрались на помол?

– Феоктист за дровами уехал, – ухнул кто-то басом из зала.

– Егор Иванович, не дай соврать… Ты ишшо маленьким был, – метнулся Минеевич к старшему конюху, сидевшему за его спиной в президиуме.

– Я не помню, – ответил Егор Иванович, краснея: весь президиум обернулся и смотрел на него.

– Да не с тобой, чудак человек… С отцом твоим ездили на помол… Значит, я, Иван, Феоктист…

– Ты не юляй! – кричат из зала.

Этот окрик точно подстегивает Минеевича, он передернул плечами, вскинул сердито бороденку и сам пошел в наступление:

– Как впервой назывался наш колхоз, ну? «Муравей»… Мураш то есть. А кто ему дал такое название? – сердито крикнул он в зал и, не дождавшись ответа, погрозил кому то кулаком: – Я придумал! А через чего?.. Сидели мы в мельничном пристрое… Сговорились: артель создавать. А какое название? Смотрю я – по моим чембарам мураш ползет. Я его цоп – и кверху. – Минеевич вскинул щепоть, словно в пальцах у него был зажат этот самый муравей. – Мурашом, грю, и назовем. Так и вырешили… Магарыч распили. – Минеевич почуял, что сказал лишнее, мотнул головой и добавил: – За помол то есть…

– Граждане колхозники, они тем разом перепились и Назарку заседлали, – говорит Федул. – А Минеевич сел на него верхом и вокруг жернова ездил.

– Врет он! – покрывая хохот, срываясь на визг, кричит Минеевич. – Он самулянт!

– А кого за это выключили из артели? Кого? – распаляется и Федул. – Он всю жизнь бабу на пасеке продержал, а сам прорыбачил. За что ж ему двадцать рублей?

– Прямо не Минеевич, а как это… литературный инструктаж, – говорит на ухо председатель сельсовета председателю колхоза.

Тот снисходительно улыбается и поправляет:

– Не инструктаж, а персонаж.

– Какая разница!

– Тихо, товарищи! Хватит прений. Все ясно. Давайте голосовать: кто за то, чтобы Максиму Минеевичу Пустовалову назначить пенсию в двадцать рублей? – спросил, поднявшись, председатель колхоза.

Зал не колыхнулся, ни одна рука не вскинулась кверху.

– Понятно… Кто за пятнадцать?.. Как всем… Единогласно!

– А ежели как всем… – затрясся от негодования Минеевич, – сами и заседайте. В насмешку сидеть не желаем.

Он с грохотом отодвинул стул и вышел из президиума в зал.

– От дак вырешили!..

– Прямо как в лагун смотрели…

– Совершенно правильные слова…

– По первому вопросу всё, – сказал председатель колхоза. – Шестнадцать пенсий выдали, две отказали. На второй вопрос разное. Слово имеет председатель сельсовета Бобцов Федосей Иванович.

Федосей Иванович подошел к столу, раскрыл папку с делами, солидно откашлялся.

– Поступила жалоба от гражданки Криволаповой Евдокии Семеновны на Силантьева Парамона Ивановича и на Черепенникова Федула Матвеевича в том, что они, отперев замок, вошли в дом Криволаповой, выпили осадки от пива, хлебную опару и съели на закуску картошку для поросенка. Посему поросенок визжал, когда пришла хозяйка. Вопросы имеются?

– Судить их надо колхозным судом чести!

– Хорошенько их приструните! Они, как попы, по дворам шастают…

– В таком разе суд колхозной чести занимает свои места в составе председателя Фетиньи Петровны и заседатели – я и Егор Иванович.

– Подсудимые, встаньте! – приказывает Фетинья Петровна, глядя в папку Федосея Ивановича.

Федул и Парамон встали. Парамон в отличие от Федула сух, с бритым морщинистым лицом; впалые щеки придают ему мрачный аскетический вид, и смотрит он в пол, как заговорщик.

– Как вы проникли в избу Криволаповой?

– Подошли – замок висит… Ну, мы его шевельнули. Я шевельнул замочек ай ты, Федул? – спрашивает Парамон.

– Чего его шевелить? Это он от ветру.

– От ветру?! Эх, бесстыжие ваши глаза, – встает Криволапиха. – Небось палец-то об замок зашиб?

Парамон тычет в ее сторону обвязанным тряпицей большим пальцем:

– На, посмотри, на нем шкуры нет!

– А чо у тебя с пальцем-то? – спрашивает Фетинья Петровна.

– Чирьяка под ногтем. Фельдшер говорит: исделай ванную и помочи… Авось отмякнет. Я скипятил чугунок да сунул туда палец-то. Вся шкура и спустилась, как чулок.

– Не отвлекайтесь! Что в избе делали! – строго спрашивает председатель сельсовета.

– А что там делать? Чай, не на работу мы ходили к Криволапихе, – огрызается Федул.

– Не рассуждать! Отвечайте согласно уставу… – повышает голос Федосей Иванович.

– Посмотрели, посмотрели – вроде никого и нет…

– А вы думали – там гостей застолица? – спрашивает ехидно Фетинья Петровна.

– Пускай Федул скажет.

– Я, значит, заглянул на шесток – лагун не лагун и чугуном не назовешь. Ну, вроде бидон… стоит. А в нем и пива-то нет, так – гушша.

– Одна видимость.

– Мы ее выпили…

– Там малость было… На донышке.

– А больше ничего не брали?

– Боле ничего…

– Ах, совесть ваша! – восклицает Криволапиха. – И где ж на донышке! Там более полбидона было. Опара хлебная в деже неделю стояла – и ее выжрали. А кто картошку съел? Поросенку стояла в чашке на скамье… Девки лапшу не доели – я ее тоже туда. Пришла я – поросенок визжит. Я хвать чашку, а там и отчистков нету. Все подчистую стрескали. Хряки они, хряки и есть… – Криволапиха села под общий хохот.

– Что будем с ними делать? – спросила Фетинья Петровна.

– Выговор записать в дело.

– Пускай покаются.

– Граждане колхозники! – переждав шум, говорит Федул. – Ну чего с кем не бывает? Простить надобно. А мы более не будем.

– А Парамон?

– А что Парамон? Иль я чужих коров доил? – вскидывается он. – Не более других пил…

– Хорошо, запиши им выговор, – сказала Фетинья Петровна. В зале задвигали стульями.

– Подождите расходиться! Слово имеет председатель сельсовета Бобцов Федосей Иванович, – сказал председатель колхоза.

Федосей Иванович встал, полистал в папке свои дела, нашел нужную бумажку, стал зачитывать:

– Товарищи, весна свое показывает: мусор, тряпки, солома, назем и прочие отбросы из-под снега повылазили. От столовой зайдешь в проулок… Тут тебе и собака, и кошка дохлая, и всякие животные валяются до самой речки. А Егор Иванович намедни в речке поймал худые чембары. Протерты не в ходу, а на этом самом месте… На сиденье… Сразу видно – табунщик носил. И у кладовой Степана Ефимовича тоже… мусор и назем. Спрашивается, кто старые чембары в речку кинул? Ведь из нее пьют лошади, скот; ребятешки, подростки купаются с первесны. А что от старых чембар? Один волос исходит и дух чижолый. Куда такое дело годится… Учтите!

– Почем ты знаешь, что табунщик свои штаны бросил?.. – кричат с задних рядов.

– Так они же протертые на сиденье, в седле то есть.

– А может, кто их в конторе просидел?

– Ты сначала установи!..

– Установим… И на следующем собрании сообщим. Все! – Председатель сельсовета закрывает свою папку.

Народ расходится.

1965

Домой на побывку

1

Мы приехали в Тиханово на велосипедах, как туристы – в синих рейтузах да в майках, на спинах рюкзаки, лица потные, пыльные.

– А ну, прочь с дороги! – встретил нас окриком милицейский лейтенант.

Он сидел на скамейке возле милиции у самого въезда в Тиханово. Перед ним разливалась лужа во всю обочину, а за лужей да еще за канавой лежала свежая чистая мостовая, покрытая асфальтом. Поперек мостовой на треногах висела доска с корявой надписью: «Проезд запрещен». Буквы черные в потеках, писаны не то мазутом, не то отработанным машинным маслом. Я притормозил велосипед, а мой сынишка Андрей свернул на обочину, с ходу врезался в лужу и, наткнувшись на какой то невидимый предмет, полетел в воду.

Милиционер засмеялся:

– Вот дурень! Летит в болото сломя голову. Там камни!

Андрей встал мокрый и грязный с головы до пят, пошарил руками в воде, нащупал велосипед, вытянул.

Милиционер отечески журил его:

– Дурачок, тут с весны никто не ездит. Колесники глубокие, по шейку тебе будет. Скажи спасибо, что не утоп.

Андрей обиженно сопел и вытирал своего «Орленка».

– Почему мостовая перекрыта? – спросил я.

Лейтенант был в годах и разговорчив:

– А ты что, маленький? Не видишь – асфальт свежий?!

– Он уже захряс. На нем колесные следы…

– Мало ли что…

– Когда его уложили?

– На той неделе.

– Так чего же ждут?

– Как чего? Вот проложат до моста, до конца то есть, тогда и откроют.

– Где же в село въезжают? Со стороны Бочагов подъехали – там овраг.

– Ну, правильно. От Бочагов проезду нет, – согласился с удовольствием лейтенант. – Там у нас плотина была, через овраг. По ней и ездили. Но ее прорвало в позапрошлом году… От Выселок тоже не проедешь. Там ЛМС стоит, мелиораторы.

– Так что ж они, оглоблей перекрыли дорогу-то?

– У них трактора, милок, да еще колесные. Они из этой дороги сделали две траншеи полного профиля. Хоть становись в колесники и веди пулеметный огонь в обе стороны.

– А от Сергачева можно въехать в село? – спросил я, уже охваченный любопытством.

– От Сергачева чернозем. Его так размесили, что коровам по брюхо. Веришь или нет, стадо гонят – ягнят на себе переносят?!

– Ну да… А Ураза верхом на козе переезжала, – ввернул я старую тихановскую присказку.

Милиционер поглядел на меня с удивлением; лицо у него белесое, обгоревшее, но гладкое, без морщин, какого-то японского складу: веки припухлые, губы толстые, чуть навыворот, нос пуговкой, с открытыми ноздрями.

– Ты здешний, что ли? – спросил он.

Я назвался.

– Фу ты, мать твоя тетенька! А я тебе про дорогу смолу разливаю. Из газеты, значит! А я Ежиков Яков. Знал гордеевского милиционера Ежикова? Так вот я сын его. Теперь участковым состою в райцентре. Дежурю по отделению.

Он кивнул на раскрытые окна двухэтажного дома, где помещалась милиция. Время было вечернее, тихое – во всем здании ни души. В палисаднике стоял мотоцикл с коляской, видать, дежурного. А сам дежурный с удовольствием теперь разглядывал меня.

– В газете, значит. Слыхал, слыхал… Ну, здорово! – Он протянул мне руку.

Мы поздоровались.

– Что ж ты сразу не сказал – кто такой? И ехал бы себе по мостовой. Свой человек, какой может быть разговор, – он вдруг рассмеялся. – Ты знаешь, сколько висит эта вывеска? Боле двух недель. Кому надо – тот ездит. На побывку или по служебным делам?

– В гости к Семену Семеновичу Бородину.

– Ну да, к брату! – И вдруг обрадованно: – А Пашка Жернаков тоже тебе братом доводится!

– Двоюродным, – поправил я.

– Аха!.. Ты знаешь? Ведь я на его место переведен. Значит, когда его посадили… Прямо скажем – здря!

– Он вроде бы дома…

– Отсидел, как миленький. Правда, не полный срок. Два года отбухал, хоть и в особом лагере – для нашего брата. Но там тоже не сладко.

Я смутно помнил, что у Павла какие-то нелады с женой были, и спросил для приличия:

– Живет он с женой?

– Ну что ты? Она ж его в тюрьму посадила. Вернее, не она, а ее подружка, Сонька Ходунова. Вот пройда! Пробы негде ставить. Мне сам Пашка рассказывал. Да ты присядь!

– Некогда. Спешим.

– Куда вам спешить? Только что стадо пустили. Семен Семенович за коровой пошел, а Настя, поди, на дворе возится. Присядь! Я те такое расскажу – в любую газету за первый сорт сойдет. Ты, случаем, не «Беломор» куришь?

– Сигареты.

– Тьфу! Этими сигаретами только ноздри раздражать. Ну, давай, подымим!

Закурили сигареты.

– Так вот, мне сам Пашка рассказывал, – начал он с заметным нетерпением, будто целый день только сидел и ждал меня. – Приехал я, говорит, с задания. Нет жены! Где Шурка? У Ходуновой. Ну, говорит, зараза, – в чайной шоферню завлекает. Побежал в чайную. А ему там в ответ: Ходунова ноне выходная. И верно, за буфетом стоит Лелька Ликака. Ну, где их искать? Взял он бутылку красного, которая потяжельше. Тяпнул всю бутылку из горлышка – не берет. А Ликака ему со смехом: мелкой дробью, мол, стреляешь. Ха-ха-ха. Говорит, для сурьезного мужчины красное – что быку прутик. Она, говорит, в предсердии растворяется, а до сердца не достает. Он вроде бы на спор еще белой хватанул бутылку. Где Ходунова? В Выселки пошла. И Шурка с ней? Точно. Ну, я им покажу помятую траву, сказал Пашка. Двинулся он в Выселки. А ночь темная, в трех шагах ничего не видать, хоть глаз выколи. Пока шел через выгон, его разобрало так, что на ногах не держится. Вышел на запруду перед самыми Выселками… Откос крутой, высокий, а съезд глинистый, горбатый. Он поскользнулся и полетел по откосу в овраг. Очухался… Куда ни погляжу, говорит, – стена склизкая. Лезу по ней, лезу – вроде бы приступки подо мной и край близко. Рванусь! – и шлеп опять в болото. И вот, говорит, досада: все почему-то головой вниз падал. Или голова тяжельше остального тела, или ногами вверх подымался… Кто его знает?

Шурка с Сонькой Ходуновой нагулялись вдоволь, уже домой возвращались, а он все в грязи челюпкается. Услыхал голоса – кричит из оврага: люди добрые, помогите! Тону!! И где, говорит, я? В колодце, что ли?! Зубами стучит… Продрог весь. Они его даже по голосу не узнали. Сняли с себя платки, связали их и кинули ему конец. Вылез он на плотину, как тот кочегар из печной трубы – одни глаза блестят… «Кто ты? Кого искал на дне морском?» – спрашивают со смехом. А вот вас, говорит, искал. Нагулялись, трам вашу тарарам?! Хвать одну по уху, а второй по шее. Они его повалили и давай топтать. Пьяный – встать не может. А сознание работает: меня, мол, участкового, бабенки паршивые топчут! Был у него перочинный ножичек. Эдакий вот, с палец. Он его вынул и Соньке по голяшке, повыше коленки чиркнул. Они завизжали – и деру. А на другой день уголовное дело открылось: превышение полномочия власти… Рукоприкладство, да еще с ножом. А какое там рукоприкладство? Жену проучить за дело и то не удалось. И Сонька разоралась: поранил! Какая рана? Царапина. Котенок и то глубже когтит. Еле чиркнул повыше коленки. Место, правда, интересное. Но судили не за место, по которому провел… А судили за то, что при погонах был. Значит, если на тебе нет погон – валяй, дерись с кем хочешь? А если ты при погонах, то собственную жену поучить не имеешь права. Где же она, правда? Тут стоишь – тебе ни сна, ни отдыха. Ночь в полночь вызывают – идешь. А платят всего девяносто рублей. А вон Авдей Пупок ушел от нас завмагом… Как сыр в масле катается и получает по сто тридцать рублей. Вот об чем напиши.

Наконец-то он высказал, зачем огород городил. Удивительное свойство русского человека говорить о нужде своей околичностями; вроде бы он и весел, и счастлив, и доволен всем, а под конец ляпнет: похлопочи за меня, напиши куда следует. Сам он не любит жаловаться начальству и тем паче писать. А ты, мол, напиши. У тебя должность такая. Это не робость, не лень – просто вековая привычка, выработанная неверием в силу и разумность хлопот. Куда я пойду? Кому скажешь? Кто поверит?! Да и что за беда, в конце концов! Люди вон и похуже живут. И мы переживем… Другое дело, ежели кто за тебя скажет или напишет. Это – пожалуйста. Тут можно и слезу пустить, а слезы нет – «слюной глаза помажет».

Вот почему нашего брата газетчика встречают везде приветливо, откровенничают с тобой, как верующие с попом на исповеди. И жалуются все: от колхозного сторожа до председателя областного совета.

Мой наезд в Тиханово в то далекое лето был тому хорошим доказательством.

2

Вечером к Семену Семеновичу потекли мои родственники; первой пришла тетя Марфута – лицо темное, землистого цвета, как выгоревший на солнце черный плат, но все еще прямая, подтянутая – гвардейской выправки; за ней пожаловал дядя Ваня, Семен Семенович, тесть, восьмидесятилетний старик с коротко стриженными, прокуренными усами, с широкой лоснящейся лысиной. Пришла и тетя Соня, вечно в черном, как монашка, зато ликом светла да улыбчива, и зять ее пришел, Петр Иванович, у которого все щелкала да выпячивалась вставная челюсть, мешая говорить ему. Да самих трое: Семен Семенович, Настя и Муся, дочь, приехавшая на каникулы из московского института. Да нас с Андреем двое… За стол не усадишь.

– Что Пашка Жернаков, вернулся? – спросил я.

– Возвратился, не запылился, – ответила тетя Марфута. – А что ему, шарлоту, сделается? С одной разошелся, теперь вот с другой сошелся. А мать через него умерла.

– Кто умерла? Тетя Параня?!

– А кто ж еще! – подхватила тетя Соня. – Ворожить ходила на Паньку… В Высокое. Вон куда! Да еще по весне, в раздополье. Он в тую пору в тюрьме сидел… И вот тебе, объявилась ворожея в Высоком. Будто из Сарова приехала. Хорошо предсказывала – на кого ни поставишь. Вот Паранька и пошла гадать на него – скоро вернется или нет? Дорога мокрая, склизкая. В валенках не пойдешь… Она чуни стеганые надела. Чуни стоптанные, худые. Она еще калоши на них натянула. Вот этими калошами и нахлопала себе пятки. Веришь или нет, в кровь, до костей истерла!

– В Высокое сходить – это тебе не мутовку облизать: туда двадцать пять верст, да назад столько же, – наставительно заметила тетя Марфута. В отличие от подвижной, готовой на услужение тети Сони, эта сидит строго и прямо, руки держит на коленях – ладонь в ладонь, – и только большими пальцами поигрывает, да все подмигивает, посмеивается.

– Заражение крови у нее открылось, – ревниво поглядывая на тетю Марфушу, подхватила снова тетя Соня. – По ногам чернота пошла, а она все живет.

– Сердце крепкое, – сказал дядя Ваня, покуривая; он сидел на диване рядом с Петром Ивановичем. – Доктора присудили ей скоропостижную смерть, а она до Егорьева дня прожила.

– Присудили, – поигрывая пальчиками, усмехнулась тетя Марфута. – Больно у нас много охотников до суда развелось… Все бы нам судить да рядить.

Настя и Муся бегали, как шатоломные, то в погреб, то в сени, в подпол лезли. Настя в красной кофте, сама раскраснелась от суеты, аж веснушки выступили, остановится на бегу, поведет глазами:

– Ой, что ж я хотела? Эта, Семен?! Ты куда грыбы вынес?

– Грыбы?! Так мы их еще вчера съели.

– Ах, идол вас возьми-то!..

В горнице на большом столе накрыта скатерть вязаная: на темной мелкой сетке огромные красные бутоны из шленской шерсти. Тарелки летали из рук в руки: с огурцами, с яйцами, с луком, с сыром, с клубникой. Семен Семенович нарезал хлеб, свиное сало; он уж и побриться успел, и рубашку белую надел, да еще широкие, шикарные резинки натянул повыше локтя, для форсу. А как же? Мы, Бородины, народ культурный. Знаем обхождение… Вокруг него увивался Андрюшка и приставал с расспросами:

– Дядь Сень, а какой народ самый первый?

– Русские, – с ходу отвечал Семен Семенович.

– А потом?

– Потом американцы.

– А потом?

– Англичане, французы… европейцы одним словом.

– А чехи, дядь Семен?

– Чехи – наши братья по вере и Христу.

– А индусы?

– Индусы – народ богобоязненный. У них был еще премьер-министр Бурхадур Шастри… Мастенький мужичонко, с тебя ростом. Он все в кальсонах ходил. А теперь у них премьер-министром ходит Индира Ганди, красивейшая женщина в мире. У нее за это есть на лбу отметина.

– Не в красоте счастье, – сказала тетя Марфута. – Было бы что обуть да одеть.

– Ноне обижаться гре-ех, – пропела тетя Соня. – Теперь у нас все есть, – и хлеб, и пашано продают, и масло подсолнечное.

– А махорки нету, – возразил из угла дядя Ваня. – Куришь папиросы, куришь… Ни крепости, ни скусу… Только горло дерет.

– Дядь Сень, а ты богатый? – спросил Андрей.

– Да как тебе сказать? Вот если б мы с тобой, Андрюша, нашли баржу с золотом… Ее в озере Падском Стенька Разин затопил. Тогда бы разбогатели. Ого-го!

– Ты уж помалкивай! – оборвала его тетя Марфута. – Проворонил ты свои тыщи.

– Какие тыщи?

– Какие?.. У дяди Паши лежали под крыльцом. Сто тридцать тыщ пропало. – Тетя Марфута подмигивает мне и посмеивается.

– Да ну тебя! – отмахнулся Семен Семенович.

– Это что за тыщи? – спросил я.

– Дядя Паша Кенарский… конюхом у него работал. Тогда еще Семен председатель сельпа был. При пекарне держали дядю Пашу. А Полинка заведующей пекарни.

– Чья Полинка? – спросила тетя Соня.

– Да наша. Семенова сестра. Она все жалела дядю Пашу – хлебом его кормила. Он и признался ей: я, говорит, Полинка, богатый человек. А сам в шоболах ходит. Полинка смеется. А он ей: ты не смейся. У меня в одном месте сто тридцать тыщ лежит. Где взял? Табак в войну продавал да складывал. Она все со смехом: куда ж ты их прячешь? Никому не говорил, а тебе скажу. Потому – ты мне ближе родной матери. За доброту твою признаюсь. А лежат они под крыльцом у меня, под верхней ступенькой. Вот Полинка и говорит Семену, – тетя Марфута подсмеивается и кидает на Семена Семеновича, тот насупленно молчит, режет сало, – давай их возьмем! Все равно они пропадут. Жена у него, Катя, простая, и сам скряга старый. Что им делать с такими деньгами? А Семен ей: ты с ума спятила. Чтоб я, председатель сельпа, взял сто тридцать тыщ? Дура ты! Сам дурак. Ну, посмеялись да забыли. Вот тебе реформа объявилась… Дядя Паша сидит на крыльце в пекарне и плачет, рекой разливается. «Полинка, – говорит, – деньги-то мои пропали… Все сто тридцать тыщ. Я удушусь». – «Да ты, – говорит Полинка, – хоть сдай их – тринадцать новыми получишь». – «Да меня посадят за них. Скажут – где взял? Я сжег их с горя». – «Ну и фофан! Я их, признаться, хотела украсть у тебя». – «Да что ж ты, глупая, не взяла? Хоть бы ты попользовалась…»

Все засмеялись.

– Да, жил человек! – распевно произнесла тетя Соня. – На одном хлебе сухом держался. Что дадут в пекарне, то и ест. А купить что-нибудь – ни боже мой. От таких денег-то! Родилась у него девочка. Он говорит: Катя, давай окрестим ее! Да в чем я пойду крестить? У меня ни обуть, ни одеть! Вот дура, у самой нет – взаймы попроси. Она и крестить ходила в чужих валенках.

Петр Иванович молчал, молчал да изрек из своего угла:

– Вы чего, на свадьбу накрываете, что ли? Выпить есть, а чем закусить каждый сам себе найдет. За стол сажайте, не то живот брехать начнет.

– Ой, да я эта… Яишенку изжарить хотела, – метнулась из сеней Настя.

– Она пойдет на второе, – сказал дядя Ваня. – А пока и огурцами обойдемся. Да вон сало свиное. Чего еще надо? Больно хорошо.

– Что и говорить, – усмехнулась, подмигивая, тетя Марфута. – Каждое блюдо – прямо декальтес…

– Ну тогда садитесь, – сдалась Настя.

Все двинулись к столу.

– Эдакое разнообразие, а ей все мало, – ворчал Петр Иванович, присаживаясь первым.

– Да, не говори! – подхватила тетя Соня. – Забыли, как пустую мурцовку хлебали.

– Смотря где. К примеру, в лугах ежели, в полдни, мурцовочки похлебать – первое дело, – сказал дядя Ваня. – Только хлебец посолить с утра надо, чтоб соль впиталась, да водички из озера зачерпнуть, посвежее…

– В двадцатом годе мурцовочку только во сне видели, – распевала тетя Соня. – Мы, в семье, три воза выжимок картофельных съели.

– Ты скажи спасибо Зиновею, – перебила ее тетя Марфута. – Он заведующим в Лопатинской больнице работал. Вот и достал нам выжимок на Гордеевском заводе. А то выжимки! Их ни за какие деньги не купишь в те годы.

– А я разве против? Я не против Зиновея, – согласилась тетя Соня. – Я только насчет выжимок. Колготно с ними. Бывало, промоешь их, отожмешь – и в чугуны. Напаришь, вывалишь в дежу – она вровень с краями. Вот и киснут…

– Ну, хватит вам про выжимки! – сказал Семен Семенович. – Вы еще расскажите, как мякину ели.

– А что, и мякину ели! – обрадовалась тетя Соня. – Помнишь, как в тридцать третьем году дранки на холстины наменяли? А уж дранки наешься… На двор без вилки не ходи, не расковыряешь…

– Чего, баба Соня? – не понял Андрей.

– Ой, Андрюша!.. Села баба на чело. Тебе еще рано знать.

И все засмеялись.

– Как он растет! Какой большой! – умиленно сказала мне тетя Соня.

– В кого им маленьким быть? – возразила ей тетя Марфута. – Воспитание хорошее, питание ноне правильное. Вот они и дуют, как на дрожжах.

– Бородины – народ определенный, пьют только белое вино.

– Когда есть чистое белое, красным вином годится разве что рот полоскать.

– Ну, с приездом, Андреич!

– Дай бог не последний раз видимся…

Выпили, покривились, поели. И как-то неожиданно, словно по морской команде, – все вдруг! – повернули разговор в другую сторону, пошли пьянство осуждать.

– Жизнь настала хорошая, все у нас теперь есть. А вот как с пьяными поступать? – спросила тетя Соня.

– Связать по ноге да пустить по полой воде, – сказал Петр Иванович и сам засмеялся.

– Ты вот что скажи, почему у вас в газетах не пишут про пьяниц? Почему не осуждают такое дело? – допрашивала меня Настя. – Вы считаете, что пьяницы сами одумаются?

– Небось вон Пашка одумался, – ответила ей тетя Марфута. – Как посидел в тюрьме-то, так в рот не берет.

– Он-то протрезвел, а тетя Параня через его пьянство умерла! – крикнула Настя. – Нет, по-моему, всех пьяниц надо через газету протаскивать и потом в тюрьму сажать на хлеб и на воду.

– Это ж какую тюрьму надо построить, – удивилась тетя Соня. – Ведь они дуют ноне каждый день. Да чего там мужики? Бабы пьют. Теща Мишки-милиционера пьет. «Москва», Соньки-буфетчицы мать, пьет. Чувал с Веркой и сыном – всей семьей пьют и дерутся. Чувала парализовало от вина-то. Елизавета Максимовна, что за Ивана Ивановича Прохорова выходила, теперь пьет.

Намедни возле магазина в грязи валялась… всем хлыстом упала. А ведь раньше при хороших должностях была – и в банке работала бухгалтером, и в доротделе. Лельку Чистякову посадили. Муж ее, Серенька, отчет составлял. Она села сзади его, стала мораль читать: деньги просила то есть. Пьяная! Он сидит, считает, на нее ноль внимания, ни гугу. Что, говорит, язык проглотил? Я те приведу в чувство. Да топором ему по черепу бац! Спасибо, топор вскользь пошел. Оклемался Серенька… Да что толку? Раньше в заготсырье работал, а теперь вон на пенсии. Хромает. На него повлияло.

– Да, теперь он неполноценный, – согласился дядя Ваня.

– Ты вот об чем напиши, Андреич.

– Ладно уж, Лелька дура. С дуры какой спрос? – сказала Настя. – А вот возьми моего зятя, Степана Степановича Климачихина. Он – бывший прокурор, а пьет. За сыном с ножом бегал. В сноху тарелкой бросил. Сноха с ребенком сидела. А ведь у него сын не простой человек – кредитным инспектором работает. Вот об чем напиши.

– Господи, какие страсти принимают! Какие страсти! А из-за чего? – сказала тетя Марфута.

Петр Иванович вдруг рассмеялся:

– Где похороны, Елизавета Максимовна сразу венок хватать. И передом идет.

– Она и свадьбу не пропускает, – сказала Настя. – Кто идет из зака, они с Веркой Сипатой веревку протягивают: давай пол-литру!

– Кому хочется с дураками связываться – ответила тетя Марфута. – Когда хорошие люди погибают, и то никому нет дела. Вон Валерка Панков. Какой парень погиб! А через чего?

– И он через пьянство, – отозвалась тетя Соня.

– Нет, бабы, нет. Пьянство вы сюда не впутывайте, – замотала головой Настя. – Валерий Панков погиб через суеверию.

– Через какое еще суеверие? – прыснула Муся.

Она примостилась на уголке стола и поклевывает с тарелки, как залетная курочка, – носик вострый, глаза круглые, бойкие и смеется как-то округло, рассыпчатым горошком: «Ко-ко-ко-ко!»

– А ты не смейся! – одернула ее Настя. – Не знаешь – и молчи! Его при жизни записали в поминащее. Жена, Шурка, записала. А теща ездила в Пугасово, в церковь, земле предавать. По нему, по живому, службу заупокойную вели. И навалилась на меня, говорил он, тоска. Ну, деваться некуда. Вот он и ахнул себя из ружья.

– А я вам говорю – тут ревность причиною. И больше ничего, – настаивала Муся.

– Что бы там ни было, а человека нет, – сказала тетя Марфута. – И причиною тому – Шурка. А ей никакую статью не подыщешь, хоть и виновата кругом. Вот об чем писать надо.

– Все дело в породе, – со значением мотнула головой тетя Соня. – Небось вот из нас, Бородиных, ни одного пьяницы не найдешь. Все живут своим разумом. Сказано: кто на корню устоял, тому ни одна буря не страшна. И пьянка его не повалит.

– Да, это верно. Ежели корень сырой, то пиши пропало, – согласился дядя Ваня. – Одного лень валит, другого воровство, третьего водка.

– А Пашка Жернаков? – спросил Петр Иванович, видимо уязвленный втайне тем, что его род обошли.

– А что Пашка? – вскинулась тетя Марфута. – Иль он больше других пил? Лошадь вон на четырех ногах и то спотыкается.

– Пашку вы не трогайте! – пропела тетя Соня. – Человек встал на свои собственные рельсы.

– Ага. И на твоей племяннице женился. Теперь он праведный, – хохотнул Петр Иванович.

– А что тут плохого? Племянница – человек порядочный. Она не чета его бывшей вертихвостке. Живут они мирно. Не пьют.

– Да ну их к монаху, ваших пьяниц огорчающих! Это есть пережиток исторического прошлого, – сказал Семен Семенович и тряхнул седеющими кудрями. – Споем!

Не дожидаясь ничьего согласия, он запрокинул голову, сладко прикрыл глаза и запел, раздувая ноздри и выпячивая кадык:

Ой-и-й, чтой-то сделало-о-о-ось, случи-и-и-лось

над тобо-о-ой, хоро-о-оший мо-ой?

Его дружно поддержали высокие женские голоса и печально, протяжно, как на похоронах, тоскуя, жаловались:

Глаза серые, веселые на свет больше не глядят,

разуста твои прелестные про любовь не говорят…

Пели долго и согласно, разбившись на голоса да еще с подголосками, – то отваливаясь к стенке, отрешенно уходя в себя, то подавшись к столу, ревниво одергивая друг друга, подталкивая: «Ты эта, Марфа, не балуй на верхах», «Семен, живее давай, пускай в перебой! Чай, не на быках едешь», «Ну бабы, ну! Давайте мою любимую: “Отец мой был купец известный, имел наличный капитал…”», «Дак мы еще Ланцова не пели». «А Ваньку Ключника?», «Про княгинюшку, про страда-алицу!»… И опять умолкли враз, как по команде, и упоительно заливался раскатистый баритон Семена Семеновича:

В саду я-я-ягода ма-а-алина

под закры-ы-ышею росла-а-а…

Расходились поздно, по темному, удоволенные, с просветленными лицами.

– Эх, Андреич! Спасибо, что приехал. Как в церкви побывали… На спевке да на исповеди.

– Почаще приезжай! Не забывай родину.

Я вышел на волю. Стояла тихая летняя ночь. Ничто не шелохнется, нигде не шумаркнет; только в кромешном небе низко над селом прочертил огнями дугу учебный самолет, деревянно протарахтел мотор, да где-то за моей спиной в ответ ему прозудело оконное стекло. Самолет нырнул за горбины темных ветел и, видимо, сел на близком аэродроме. И снова воцарилась благостная тишина. Я прошел садом, поднялся по лестнице на поветь, где на свежем душистом сене постлали нам с Андреем постель, и лег на большую пуховую подушку лицом кверху. Подо мной, где-то на насесте, сонно пролопотали потревоженные куры, да шумно вздохнула корова, словно кузнечный мех кто-то качнул. Потом грохнула щеколдой сенная дверь, послышались женские голоса, потренькивание тарелок да звонкое цоканье кружки в пустой алюминиевый таз. Посуду вышли мыть, догадался я.

– Дядя Федя не озоровал. А этот прямо зафреник, – послышался утомленный Настин голос.

– Никакой он не зафреник. Зафреник! Просто дурью мучается, – лениво возражала Муся.

– Нет, не скажи! Мне сама племянница говорила. И сестра Нюрка. Запирали, говорит, его… на испыток. И что же? Он один воюет с чугунами да с горшками. А ты говоришь – не зафреник…

«Ну, вот и дома…» – приятно думал я, засыпая.

1970

Как мы отдыхали

– А что, не отдохнуть ли нам сегодня вечером? – сказал мой приятель Володя Гладких.

– Чего откладывать на вечер? – подхватил Семен Семенович. – Отдых – дело сурьезное; ежели ты вечером размахнешься отдыхать – гляди, и ночи не хватит.

Мы сидели под яблоней в саду у Семена Семеновича и пили водку на разостланном одеяле. Можно сказать, и не пили даже, а так – причащались от нечего делать, – на троих была одна бутылка, и та неполная. Время заполдни, жарынь. А ты сидишь в холодке, ветерком тебя обдувает, и ведешь приятные разговоры. В такое время тело млеет, а душа просится на свободу. Вот Володя и надумал: давай отдохнем по-настоящему, с размахом.

– Куда поедем? – спросил Семен Семенович.

– Куда ж еще? К Батурину, – ответил Володя.

– Тогда запрягай «козла». Не то вечером Батурина и семи кобелями не сыщешь.

– Ехать-то ехать, но «козла» нет, – сказал Володя.

– Вот на! – удивился Семен Семенович. – У вас же в райкоме два бегают.

– Разбежались. На одном первый в Рязань укатил. А на другом Николай Иванович где-то в Корабишине застрял.

Володя Гладких был вторым секретарем райкома теперь остался один и вот соображал, где бы «козла» достать. Он был еще относительно молод – чуть за тридцать перевалило, но успел поработать и председателем колхоза, и главным агрономом управления. Окончил он Тимирязевку и даже кандидатскую диссертацию писал. При каждом моем появлении в Тиханове он заходил и спрашивал: «Венжера не привез?» Или: «Говорят, Лисичкин выпустил книгу о рынке?», «Ты Черниченко знаешь? Вот дает так дает…»

Но больше всего он любил поговорить с Семеном Семеновичем об уличных кулачных боях. Заспорят! Выдержат два боксера напор уличной стенки или не выдержат? «Два боксера – это ж тактика и стратегия! Круговая оборона, понял? – горячился Володя. – А уличная стенка – шантрапа необученная. Орут да кулаками машут, а глаза защурят, чтоб другие боялись». – «Это смотря по тому, какая стенка, – возражал Семен Семенович. – Ежели, к примеру, в стенке стоял бы мой дед Евсей. Он бы один уложил обоих твоих боксеров. Он, бывало, голицы наморозит, да еще коровьим дерьмом смажет. Они потяжельше твоих боксерских перчаток». – «Боксерские перчатки легкие, голова!» – «Тогда зачем в драке их на руки надевают?» – «Бокс – это честный бой, понимаешь?» – горячился Володя. «А в стенке тоже лежачих не били…» И так они могли спорить битый час.

– Где ж «козла» раздобыть? – раздумчиво вопрошал Володя.

– А чего тут ломать голову? Позвони Батурину, он пришлет свою «Волгу», – подсказал Семен Семенович.

– Куда ты ему позвонишь? Он теперь в лугах.

– Ну возьми в управлении. Они ж тебе подчиняются.

– У них свои гаврики на дорогах голосуют. – Володя задумался, потом радостно воспрянул: – Пошли на ветпункт! Врач на сборах, а «козел» в гараже.

– А как же я? – спросил Семен Семенович.

– Жди. Сперва мы найдем Батурина, договоримся… потом за тобой машину пришлем.

– А кто нам даст машину? – спросил я.

– Как кто? Пойдем и возьмем. Сами, – ответил Володя.

– Она в гараже, под замком! И для машины ключ нужен?!

Володя поглядел на меня как на школьника и даже поморщился. Потом вынул из кармана несколько автомобильных ключей на кольце, побрякал ими перед моим носом и сказал:

– Этими ключами можно завести почти все тихановские «козлы». Мне доверяют. Вот… – Он вытянул медный, сильно потертый ключик. – Этот ветеринарский. А гараж у них гвоздем открывается. Пошли!

Ветеринарная лечебница стояла на отшибе от села. Когда-то ее строили за колхозной бахчой. Белая круглая башня с двумя крыльями, с окнами во все стороны смахивала на татарскую мечеть. Мужики посмеивались в те далекие годы: «Церкву закрыли, а мечеть для лошадей построили».

От колхозных бахчей теперь и следа не осталось; два порядка добротных домов под шифером, под голубой и красной жестью растянулись от Тиханова до самых Выселок. Сады, палисадники, улица широкая да травушка-муравушка… Красота! Идем с Володей, любуемся.

– Это кто ж построился? – спрашиваю. – Совхоз для рабочих, что ли?

– У нас из тихановских в совхозе работает только один человек – управляющий, – ответил Володя.

– Как?! – удивился я. – В Тиханове эдакая прорва людей… Где ж они работают?

– В конторах.

– Так уж все и в конторах?

– Еще на кирпичном заводе, на аэродроме, в доротделе, в лесничестве. Мало ли где.

– Но ведь у вас в райцентре совхоз? По крайней мере отделение. Кто ж в поле работает?

– Сергачевские.

Село Сергачево лежало в трех километрах от Тиханова.

– Что ж они, на автобусе ездят?

– На грузовиках.

– Весело живете, – говорю.

– Не жалуемся.

Мы остановились возле щитового финского дома, покрашенного в желтый цвет.

– Зайдем, – кивнул Володя. – Это мое жилье.

Дом как дом – ничем не лучше других; веранда с крылечком под козырьком, сарай за домом, а впереди палисадник, обнесенный штакетником: молодые яблони, приземистая кустистая черноплодная рябина, аккуратные грядки клубники.

– Чей сад? – спрашиваю. – Кто садил?

– Сад мой, а дом казенный.

– Значит, надолго осел.

– Не в том дело. Просто я терпеть не могу оголенные дома. Крестьянская привычка: где живешь, там и сад ростишь. Это, знаешь, вроде зуда в руках; как иная бабка без веретена или вязальных спиц сидеть не может, так и я… Эти яблони из рязанского питомника привез – семилетки. А за рябиной в Мичуринск ездил.

Он отпер дверь под английским замком, снял в сенях со стены брезентовую куртку и стеганую фуфайку.

– Выбирай, что по душе, – подал мне.

– Зачем? – спросил я удивленно. – И так жарко.

– Пригодится. Зори у реки холодные, – нехотя ответил он, захлопывая дверь.

Мы прошли задами к ветлечебнице. Здесь было пустынно и безлюдно. Двери на замке. В левом крыле окна выбиты.

– Это что? Ребятня хулиганит?!

– Нюрка Селезнева разбила, – сказал Володя, заглядывая внутрь, потом пояснил: – Санитарка эпидемстанции.

– Ненормальная, что ли?

– По пьянке… Они тут с врачом вдвоем хозяйничают. Он у нас и ветврач и эпидемиолог. Холостой… Путался с ней. Кто их знает – видать, поссорились. Он ее хотел уволить. Она напилась с утра пораньше и пошла окна бить. Да орет на все село: я ему, говорит, не только окна – глаза серной кислотой выжгу. Он и укатил на сборы.

Володя подошел к гаражу, с минуту поколдовал над замком и открыл ворота. В гараже стоял «газик» с зелеными крестами на боках и с длинной белой надписью по брезенту: «Ветеринарная скорая помощь». Мы сели в него и поехали.

Сперва мы приехали на пантюхинские луга. На станах у самой реки человек пять обступило крашенную в кирпичный цвет прицепную машину, похожую на перевернутую телегу – колеса у нее были выше платформы. Оказалось, это – прессовально-подборочная машина, и она испортилась: не подавало проволоку, отчего сенные брикеты разваливались.

– А ну-ка, дай попробую! – Володя засучил рукава и полез копаться, как заправский механик; то ложился на спину и под колеса заглядывал, то теребил барабан с намотанной проволокой. Наконец сообразил: – Да у вас секач не работает. Ну?! Глядите… Во-первых, скоба не захватывает проволоку, а во-вторых, она сползает… Не режет! Ну?

Секач исправили, машину запустили, и только потом Володя спросил:

– Батурин не был у вас?

– Был. За механиком уехал. Пресс чинить.

– Куда уехал?

– В контору, куда ж еще? Оттуда вызовет.

– Понятно… – Он оглядел собравшихся и неожиданно спросил: – Чьи мотоциклы?

– Бригадиров один. А другой вон, Ивана.

– Николай, можно покрутиться? – спросил он сидящего на траве бригадира, одутловатого детину в замызганной кепочке и в белом тельнике.

– Валяй! – сказал тот и протянул ключ.

Володя завел мотоцикл с коляской и стал выписывать круги, опираясь на левую ногу, как на циркуль.

– Круто берешь! – крикнул кто-то. – Смотри не кувыркнись.

– Не таких объезжали, – сказал Володя.

Потом перешел к другому мотоциклу, без коляски. Этот завел не спрашиваясь: покрутил ручку, погазовал на месте и вдруг как откинется назад, как гикнет – и с ревом полетел на одном заднем колесе, держа переднее на весу.

– Эк, дьявол! Как рысак берет, с ходу!

– Кра-асиво.

– Отчаянная башка, – раздались голоса.

Я залюбовался его лихой и какой-то хваткой посадкой; белая рубашка пузырем вздулась на спине, плечи развернуты, голова запрокинута назад, глаза сощурены… А ноги сами по ветру летят. Разойдись, кому жизнь дорога!

Ладный мужик, ничего не скажешь. И ходит хозяином: поступь резкая, но пружинистая, легкая и взгляд снисходительный – только бровями поведет да веки чуть приспустит: «В чем дело? Какие могут быть затруднения?»

Батурина нашли мы в Пантюхине, в колхозном правлении. Это был дюжий мужчина в желтой чесучовой паре – пиджак с запасом, каждая штанина что твоя юбка, словом, костюм мог принять в себя еще одного мощного Батурина. Брови рыжие, косматые, нос толстый, голова красная, выбритая до блеска, как у Григория Котовского. Ну и, конечно, соломенная шляпа… Правда, покоилась она не на голове председателя, а лежала на его просторном столе.

– Владимир Васильевич! Андреич!! Вот так гостей мне бог послал?! – широко улыбаясь, он встал нам навстречу и говорил тихим, надтреснутым тенорком.

– Гостей угощать надо, – сказал Володя и подмигнул мне.

– А как же, как же?! Значит, отдохнуть приехали? Сейчас мы сообразим… Сейчас отдохнем…

Он прошел к порогу и растворил дверь:

– Леша! Ива-ан! Да где вы там, черти? Позовите Рыжова!

Первым вбежал Леша, верткий морщинистый мужичок с ноготок.

– Иван Павлович, Рыжов в луга собрался пресс чинить.

– Да какой теперь к чертовой бабушке пресс!! Гости приехали. Скажи ему, чтоб Кутузову наказал: пусть, мол, приготовится. Мы зайдем на полчаса… На вот деньги возьми! – он сунул ему пачку «красненьких». – Да! Еще скажи: пусть к рыбакам пошлет «Москвича», чтоб рыбу приготовили… Да постой! Что тебя, пружина в зад толкает? Поезжай на ферму, закуски возьми. Корзину этих самых положи… Ну, понял?

– Понял, Иван Павлыч.

– Да в багажник положи пяток тех… горластых. Чтоб покрупнее были, помягче. Понял?

– Понял, Иван Павлович.

– Ну, поезжай! Тот пулей вылетел.

– Значит, отдохнуть приехали. Это хорошо… Отдохнем, – потирая ручищи, радостно говорил Батурин, прохаживаясь по кабинету.

– Погоди радоваться! Ты сперва расскажи, как сенокос идет? – остановил его жестом Володя.

– Владимир Васильевич! – всплеснул руками Батурин. – Это мы всегда пожалуйста. У нас – не у гордеевских постников… У нас работа из рук не валится. Мы на шефах не едем. Да вот они сводки! – Он подошел к столу, раскрыл папку. – Вот, смотри!

Несколько минут они проглядывали сводки и ведомости: сколько скошено, да застоговано, да запрессовано; стучали на счетах, на бумаге прикидывали – когда кончат, сколько сена сдадут… Обычные сельские заботы да хлопоты.

Потом пришел механик Рыжов. Он был под стать самому Батурину: плечи – руками не обхватишь, улыбка во весь рот, зубы один к одному, что твой кукурузный початок. Под мышкой он нес две буханки черного хлеба.

– Наказал Кутузову? – спросил его Батурин.

– Наказал, – ответил тот от порога. – Хоть сейчас, говорит, приходите.

– А хлеб зачем? У него что, хлеба не хватает?

– Это жена мне наказала. Я думаю: дай-ка сейчас прихвачу. Не то загуляемся – позабудем.

– О! Одной рукой передок «Москвича» подымает, а бабы своей боится, – засмеялся Батурин, обращаясь к нам.

– В наше время кого ж еще бояться? – смеялся и Рыжов, здороваясь с нами.

Зазвонил телефон. Батурин с досадой поглядел на него, потом вопросительно на нас: брать, мол, трубку или рукой махнуть? Но Володя уклончиво молчал, а телефон все трещал и трещал. Батурин тяжко вздохнул, как бык, и покорно снял трубку.

– Тебя, Владимир Васильевич, – сказал он, зажимая конец трубки и отводя ее от лица. – Что сказать?

– Кто спрашивает?

– Настя.

– Давай сюда! – Гладких взял трубку и с минуту молча слушал. Потом сказал: – Хорошо, сейчас приеду.

– Что там загорелось? – чуть не со слезой во взоре спросил Батурин. – Вот бестолковый народ! Отдохнуть человеку не дают.

– Кузовков приехал. В приемной ждет, – ответил Гладких, кладя трубку.

– Чего еще надо этому шаромыжнику? Всю жизнь на иждивении. Захребетник несчастный, кислый подворник! – шумно возмущался Батурин.

– Чего ему надо? – переспросил Гладких. – Да все то же самое – людей. Шефы, наверное, разбежались с сенокоса. Ну, ладно, я поехал.

– Да как же так, Владимир Васильевич? – Батурин ринулся к дверям за Володей. – Мы все заказали, приготовили. А ты от ворот поворот? Зачем обижаешь?

– Хорошо, я приеду, – отозвался тот. – Вы где будете?

– В углу на Мотках… Возле самой реки. Ну там, где стол выкопан.

– Хорошо, я вас найду. А Семена Семеновича сразу пришлю. Куда его?

– Семена Бородина! – обрадовался Батурин. – Семена давай прямо к Кутузову. Мы его там подождем.

Мы вышли втроем из правления: Батурин, Рыжов и я. «Волги» все еще не было.

– Пройдем пешком, – сказал Батурин. – Кутузов живет недалеко.

– Громкая у него фамилия, – заметил я.

– Какая фамилия! – удивился Батурин. – Кривой он, потому и прозвали Кутузовым. Пошли.

– Может, в магазин завернем, прихватим чего-нибудь, – предложил я.

– Еще чего! – отрезал Батурин. – Он сыроваром работает на молзаводе. У него только черта рогатого нет. И то потому, что эта скотина не держится на молзаводе. Не то бы он и черта рогатого спер.

Механик так и покатывается. Буханки черного хлеба он запер в столе Батурина. «Вечером загляну, – говорит, – прихвачу». А Батурин ему: «Смотри, вместо хлеба счеты не упри».

Кутузов нас встретил возле своего палисадника.

– Иван Павлович! Николай Федорович! – бросился он навстречу, словно родных братьев увидел. – Все уже готово. Только вас и ждем.

– Сейчас мы пробу сымем – сказал Батурин, проходя мимо Кутузова в калитку. – Не переперчил?

Механик опять захохотал, а Кутузов в некоторой растерянности остановился передо мной: что это, мол, за птица? Откуда? На всякий случай подал мне широкую и жесткую, как лопата, ладонь:

– Михаил Кузьмич.

Я представился в свою очередь. Кутузов все поглядывал настороженно: лицо у него припухлое, красное, с мелкими бисеринками пота на лбу и на подбородке, словно он только из бани выскочил. И на этом красном лице резким пятном выделялся белый невидящий зрак.

– Извиняюсь, вы из области? – спросил он, пропуская меня в калитку.

– Хватай дальше – из Москвы! – крикнул Батурин с крыльца. – Главный ревизор по сыроварням.

Механик засмеялся.

– Пошли, пошли! – подгонял нас Батурин. – А то квас прокиснет. На веранде был накрыт стол: в центре стола три пол-литры водки, по краю тарелки с сыром, со свиным салом да с забеленой окрошкой. Хозяйка, маленькая, кругленькая, в белом фартучке, с таким же красным и потным, как у хозяина, лицом, суетливо расставляла стулья и приглашала к столу. На веранде было жарко, как в парной.

– А где шайки? Где березовые веники? – спросил Батурин. Хозяева остановились, растерянно глядя то на стол, то на Батурина.

– Я спрашиваю: париться нас пригласили или отдыхать? Если париться, то ставь шайки с горячей водой, а если отдыхать – растворяй окна!

Механик засмеялся, а Кутузов, виновато улыбаясь, возразил:

– Нельзя, Иван Павлович… Окна у нас того… одна видимость только. Они обманные, не открываются.

– Мало вам государство обманывать! Так еще и самих себя решили обмануть? Вот я вас! – погрозил Батурин пальцем.

На этот раз с механиком заодно смеялись и хозяева, а Иван Павлович шумно сопел и требовательно оглядывал стол: не поймешь – не то шутил, не то и впрямь сердился.

– Это все она виновата, – сказал Кутузов и кивнул на жену. – Строили веранду, говорю: форточку давай сделаем. А она мне: чтоб мухоту разводить? Я, говорит, твоей башкой заткну эту форточку…

– Ковда я тебе говорила, ковда? – затараторила хозяйка. – Ты в избе-то фортку не открываешь – боишься, кабы кто не влез.

– Ну, ладно… Растворяй дверь на улицу, – сказал Батурин.

– Так ведь слышно будет. Пацаны сбегутся, – робко возразил Кутузов.

– А ты отгонять станешь… Вместо Полкана.

Механик опять засмеялся.

– Садись, Андреич! Садись, – приглашал и меня и хозяев Батурин. – Если и не отдохнем, то хоть попаримся.

Батурин налил всем водки по граненому стакану и первым поднял свой:

– Ну, за самих себя.

Выпили все до донышка; даже хозяйка пила, хоть и морщилась и плевалась потом, приговаривая: «И кто ее выдумал? Чтоб ему в гробу перевернуться!»

Водка была теплой до тошноты, и я оставил полстакана.

– Андреич, ты что? Ай обиделся? – удивился Батурин.

– Да как-то боязнь – сразу и до дна, – попытался отшутиться я. – Надо сперва приглядеться к ней.

– Э-э, нет! Ее брать надо с ходу, штурмом. Иначе она тебя самого одолеет. Выпить стакан – одно дело, а растянуть его на двадцать два наперстка – совсем другое. Пей и не мешкай! А главное – закусывай, закусывай… Ешь сало! Ни один хмель тебя не возьмет.

– А я люблю витамином закусывать, – сказал механик, – томатным соком. Во! – Он теперь тоже покраснел и на его крутом высоком лбу засверкали такие же бисеринки пота, а черные высокие волосы опали и залоснились.

– Сало полезней, – не сдавался хозяин.

– В сале нет витаминов, – сказал механик.

– Ну, если в свином сале витаминов нет, тогда я уж и не знаю… – обиделся хозяин.

– Ладно вам спорить, – сказал Батурин, наливая еще по стакану. – Мы пьем по науке: по полной и до дна. А кому наша наука не по нутру, пусть хлебает квас.

Возле дома остановилась машина. Хозяин выскочил в палисадник и через минуту вернулся с Семеном Семеновичем.

– Привет запорожцам от турецкого султана! – крикнул Семен Семенович с порога и начал декламировать знаменитое письмо запорожцев: – Який ты к черту лыцарь, що голою ж… ежаки не вбьешь…

– А, привет заслуженным артистам-гитаристам! – шумно приветствовал его Батурин. – Давай штрафной!

И сунул ему в руки стакан водки. Тот вытянул губы трубочкой, чмокнул стакан и продекламировал:

– Здравствуй, рюмочка Христова! Ты откуда? Из Ростова. – Потом дурашливо перекрестился: – Господи, не почти за пьянство, прими за причастие! – и выпил, картинно запрокидывая голову.

– О, видал, как работает? – обернулся ко мне Батурин. – Между прочим, он всю историю и географию знает наизусть, – так рекомендовал мне Семена Семеновича, будто я видел того впервой.

Семен Семенович держался молодцевато для своих шестидесяти лет: всегда чисто выбрит, волосы волнистые, чуть с проседью уложены так, будто он только что вышел из парикмахерской. Рубашечка белая под галстуком. Строен и сух. Вот что значит артист.

– Семен! – крикнул Батурин и опять подался ко мне: – Ты скажи гостю нашему, почему перестал в самодеятельности выступать?

Семен пошамкал губами, ухмыльнулся и сказал:

– Да он знает.

– Он знает, другие не знают. Расскажи!

– Народ больно грамотным стал, – поглядывая на меня, начал Семен Семенович, хоть я и не раз слыхал его откровение. – В Гордеево поехал с нашей самодеятельностью. А я делал объявление, за конферансье. Ну и объявил: сейчас я вам прочту стихотворение Александра Твердовского. Все засмеялись… И прозвали меня Твердовским. С той поры как выйду на сцену – кричат: «Прочти Твердовского!»

Все засмеялись. Хозяйка жалостливо поглядела на Семена Семеновича, а хозяин услужливо стал пояснять мне:

– У нас, в Пантюхине, любят прозвища давать. Меня тоже вот окрестили Кутузовым. Генерал был такой, при Наполеоне.

– А ты помолчи, Наполеон! Тебя не спрашивают, – оборвал его Батурин. – Пусть Семен Семенович письмо почитает.

Семен Семенович один на все Тиханово знал наизусть письмо запорожцев турецкому султану, и поэтому его приглашали на всякого рода попойки.

– Вавилонский ты кухарь, македонский колесник, ерусалимская бравирьня, александрийский козолуп… – лихо читал Семен Семенович, – всего свиту и пидсвиту блазень, а нашего бога дурень, свинячья морда, кобылячка с… разношерстная собака, некрещеный лоб мать твою!..

– О-хо-хо-хо! А-га-га-га-га!

– Где ты успел вызубрить, Семен? – спросил я его.

– В библиотеке имени Ленина, в Москве, – ответил гордо. – Специально ездил, в командировку.

– Ты на чем приехал? – спросил Батурин, просмеявшись.

– На ветеринарском «козле».

– А кто привез?

– Шофер Кузовкова.

– «Волги» моей не видать на улице?

– Нет, не видать.

Выпили еще по стакану. Семен Семенович начал было письмо читать, но его оборвали – опять машина подошла, На этот раз «Волга» Батурина. Все засобирались.

– А мне можно с вами, Иван Павлович? – спросил осмелевший хозяин.

– Ага, можно… Только в багажнике. Если хочешь, полезай.

И опять хохотал во все горло механик, за ним Семен Семенович, и даже хозяин подхохатывал, но как то жалко, на одной ноте, как козлик: «Ке-ке-ке-ке…»

Когда мы выбрались в луга, солнце уже свалилось под уклон и жара стала спадать. Езда по луговой дороге в такую пору – одно удовольствие: ни пыли, ни ухабов. Дорога заметна по чуть примятой отаве, – два параллельных следа, как желтые обручи, охватывают крутобокие зеленеющие увалы да гривы и пропадают в низинах, теряясь в бурой некошеной траве. Дорог порою так много и все они такие кривые, бегут переплетаясь и разбегаясь в разные стороны, что трудно уловить, какая дорога наша и куда, в каком направлении мы едем.

– Иван Павлович, отчего так много дорог? – спросил я.

– Потому что ездят по чужим лугам, – ответил он и выругался. – Здесь лежат мои луга, а там свистуновские. Дак они что, стервецы, делают? Не едут через бочаг по своей территории: там гати надо гатить, а дуют в объезд… И каждый сопляк торит себе дорогу. Места выбирают посуше да поровнее. Травы чужой не жалко.

– А мы по желудевским лугам гоняем, – сказал механик, блаженно улыбаясь.

– А ты молчи! Тебя не спрашивают, – обернулся к нему Батурин, и снова мне: – Я говорю Чернецу: штрафовать их за это надо! А он: тебе только волю дай. Ты, говорит, всех соседей заместо коров в тырлы загонишь. Ты думаешь, мне не обидно? Я, к примеру, луга улучшал, канавы прорывал, травы подсевал… А сергачевские прогон из них устроили – гоняют по ним скотину к себе на луга. Я Ваньку Попкова с ружьем поставил: стреляй по головному, говорю! Кто бы ни был – бык или корова, или ихний управляющий. И меня же прорабатывают на бюро: ты, говорят, применяешь элементы разбоя. Значит, пастуха припугнуть – разбой? А луга чужие вытаптывать – это не разбой?! Ты вот об чем напиши. Или поговори хоть с Чернецом, поговори.

Чернец был первым секретарем Тихановского райкома. Иван Павлович знал, что я был с ним на короткой ноге, и вот теперь «пускал» слезу.

На бугре возле озера показались станы: штук десять-двенадцать шалашей, похожих на копны сена под дубовыми примётинами, высокая прокопченная перекладина, словно виселица, на которой висели черные котлы и громадный чайник, две-три телеги с поднятыми, как орудийные стволы, оглоблями да грузовик с высокими бортовыми стенками. К грузовику тянулась из лугов вереница баб с граблями на плечах да с ведрами, обтянутыми белыми тряпицами.

– С подойниками, что ли? – спросил я. – Коров доили?

– Коро-ов! Луга доили. Я им сейчас покажу, – сказал Батурин – и шоферу: – Ну ка, перехвати их!

Мы свернули с дороги и стали приближаться к бабам. Те остановились, сняли грабли, поставили наземь ведра и стояли, выжидая, глядя на председательскую «Волгу».

Батурин открыл дверцу:

– Ну, что теперь скажете?

– Здравствуйте, Иван Павлович! – сказали бабы хором, чуть подаваясь вперед, как бы в поклоне.

– Отработали, да? Семи часов еще нет, а вы хвост в зубы и по домам? – распекал их Батурин. – Что у вас в ведрах? Клубника?!

– Клубника, Иван Павлович.

– Ах вы, тетери мокрохвостые! Вместо того чтобы работать – опять по траве елозили? На Шенном были? На гривах?

Молчание.

– Я так и знал… Вам же русским языком сказано: не ходите по траве за клубникой! Николай! – обернулся он к механику. – Скосить Шенное! Завтра же.

– Есть, Иван Павлович! Четыре трактора брошу туда.

– Иван Павлович, давай клубнички возьмем на закуску! – сказал Семен Семенович.

– Да во что ее возьмешь? – отозвался тот.

– А вон, в шляпу! – Семен Семенович снял с задней полки соломенную шляпу Батурина, прикрывавшую бутылки с водкой.

– Николай, вылезь-ка, насыпь! – сказал Батурин механику. Тот вылез из машины и со шляпой Батурина направился к бабам.

– Пожалуйста, Иван Павлович! – с готовностью подалось несколько баб, развязывая свои ведра. – Чего там в шляпу?! Давай в багажник насыпем… А то в кузов?

– Хватит, бабы, хватит, – смягчился Батурин, останавливая их жестом.

Механик насыпал полную шляпу луговой, в зеленых махнушках клубники.

– Бери в карманы! – кричали бабы.

– Мне что ее, сквозь штаны цедить?

– Ну в подол!

– Хватит!

– Иван Павлович, а когда Шенное скосят, можно выходной устроить? На клубнику?!

Батурин взял горсть клубники из поднесенной ему механиком шляпы, попробовал на зуб и сказал:

– Спелая. Ладно, бабы, грузовик выделю. И отвезут вас и привезут.

– Спасибо, Иван Павлович!

– Дай вам бог здоровья, Иван Павлович!

– Мы тебе тоже наберем, Иван Павлович!

– Ага, наберете… репьев на штаны, – сказал Батурин и, обернувшись, шоферу: – Гоняй, Леша, гоняй!

Обрадованные бабы, что гроза миновала, долго еще махали нам вслед.

В Мотках, на высоком обрывистом берегу Прокоши, нас уже поджидали с рыбой: два человека, голые по пояс, в закатанных выше колен брюках, возились возле костра. Один из них высокий, худой, с кипенно-белой грудью, с землисто-красными, как лежалый кирпич, большими кистями рук, словно приставленными от другого тела; второй, приземистый, плотный, играя мускулами, блестел на солнце, точно полированный. На треноге висел огромный – ведра на два – чугунный котел. Рыба лежала навалом на темном брезенте: толстые, разлапистые, с медным отливом караси вперемежку с сизыми, как дикие селезни, линями.

– Вы что, верхом на попутном облаке приехали? – спросил рыбаков Батурин, вылезая из машины.

– А мы по щучьему велению, по вашему хотению, Иван Павлович, – улыбаясь во все лицо, зычно крикнул от костра тот, что поменьше. Это был егерь здешний, Николай Иванович Бородин, тоже мой дальний родственник.

В худом и высоком я признал Костю Хамова, бригадира рыбаков. Путаясь в словах и суетясь вокруг Батурина, он пояснял:

– Я, значится, как получил задание от Николая Федоровича, что, мол, Иван Павлович гостей повезет в Мотки, на реку. Рыбки, значится, организовать… Мать честная, говорю, у меня и снасти смотаны, и народ на покосе. Коровам, говорю, для себя пошли… разрешил покосить сам Иван Павлыч. А Николай Федорович мне: ты, говорит, рыбак или пастух? Чего на коров хвостом машешь? Смотри, говорит, рыбы не достанешь – хвост оторвем… И сам смеется, и я смеюсь… Пропал, думаю, пропал, а смеюсь… – был он сутул и как-то нескладно скроен, будто наспех гвоздями сшит: плечи узкие, грудь клинышком, а голова большая и чуть вперед подана, словно держать ее трудно, а говорил, как из пулемета чесал: – Я тогда к Бородину: Николай Иванович, выручай, говорю. Заводи мотоцикл, берем ботало, а сети у меня в лугах… Поботаем.

– Хватит тебе, ботало-мотало! – оборвал его Батурин. – Дай другим сказать. – Он обернулся ко мне: – Знаешь, как его пацаны у нас дразнят? Лотохой. Костя, завтра будет дождь? Наверно, будет, наверно, нет…

Семен Семенович и механик засмеялись.

– Значит, наботали? – спросил Батурин егеря, подходя к костру. Тот не встал, не пошел рассыпаться мелким бесом, как бригадир. Тот знал себе цену. Однако ж отвечал весело:

– Ботать – не языком болтать… Сняли мы с себя штаны, завязали узлами порточины, а в ширинку объявление пристегнули: здесь выдаются делянки на покос. Записывайтесь по очереди. И кинули штаны в бочаг. Вот караси и набились в них.

– О-го-го-го! – загоготали все, как гуси.

И даже Иван Павлович залился так, что лоб и щеки его покраснели.

– Все-таки, где рыбу достали? – спросил Семен Семенович. – За час столько не наботаешь.

– У героя взяли, у героя, – залотошил Костя. – Я говорю: поедем ботать! А Николай Иванович мне: бери пол-литру. На нее, говорит, любая рыба клюнет. Верное дело, говорит. Вот тебе взяли пол-литру. Привозит он меня на Долгое. А там наш герой сети выбирает. Вот вам и рыба.

– Это что за герой? – спросил я Батурина.

– Из Высокого. Дорожный мастер.

– Прозвище, что ли?

– Зачем? С войны героем вернулся. У него и лошадь своя, и сети. Вроде поощрения ему.

– Так чего делать будем? – спросил егерь. – Архиерейскую, что ли, варить?

– А как же?! Леша, где петухи? – крикнул Иван Павлович.

– В багажнике, – отозвался тот из машины.

– Сейчас я их ощиплю! – кинулся к багажнику Костя-бригадир.

– Погоди ты! – крикнул Леша.

Но бригадир одним духом подбежал к «Волге», ткнул своей пятерней в замок багажника, крышка подпрыгнула кверху, и в то же мгновение из багажника с кудахтаньем полетели во все стороны белые куры и петухи.

– Алексей! Что вы, мать вашу перемать? Головы порубить не могли, а?! – заорал Батурин.

– Дак я говорил заведующему… А тот говорит: на всей ферме ни одного топора. Чем я их отрублю, пальцем, что ли?

– Да ловите вы их, дьяволы! Не то по лугам разбегутся, – кричал Батурин. – Опозорите на всю округу.

Кур ловили всей артелью: разбились в цепь, загоняли их в некошеную траву, а потом глушили, накрывали фуфайками и рубахами.

Из багажника вынули целую корзину яиц, переложенных сеном, с заднего окошка сняли «рядок» водки – четырнадцать бутылок. И заварили архиерейскую уху…

Володя Гладких приехал на вечерней зорьке – мы уж успели выпить как следует. Сидели мы, как древние греки, в земляных креслах, вырытых амфитеатром вокруг дернового стола. На брезентовой подстилке перед нами лежали вареные куры да караси с линями, посыпанные крупной солью; поодаль, чтоб рукой подать, стоял котел с духовитой архиерейской ухой, в которой выварились сперва куры, а потом рыба; яйца рассыпаны были по столу, как горох. Ешь – не хочу. Водку запивали ухой, а кого разбирало – спускался вниз, к реке, и в воду – бултых! Отмокали.

– Эй вы, аргонавты! – крикнул, вылезая из ветеринарского «козла», Володя. – Пошто пируем? Какого Зевсова быка задрали?

– Ты чего это? – вскинулся Батурин. – Вроде конокрадами нас обзываешь?

– Это герои древности, – сказал, присаживаясь, Володя.

– Хороши герои – чужих быков забивать, – ворчал Батурин. – У нас тут, брат, все свое… Как в пантюхинской частушке поется: «Мы плевать на тех хотели, кто нас пьяницей назвал. На свои мы деньги пили, нам никто их не давал». – Он поглядел значительно на нас и добавил: – Музыка Глуховой, слова Хамова.

Застолица грохнула, а Иван Павлович пояснил мне:

– Это у нас, в Брёхове, самодеятельный хор так объявляет: выступает хор из колхоза имени Марата. Частушки! Музыка Глуховой, слова Хамова, – и сам засмеялся еще раз.

Гладких молчал.

– А ты чего нос повесил, Владимир Васильевич? Бери кружку! Дай-ка я тебе налью, – потянулся к нему Батурин с бутылкой.

– Да погоди ты малость, – поморщился Володя. – Дай дух перевести.

Батурин дернулся и поднял голову:

– Что за тобой, гнались? Или прятался от кого?

– От вас спрячешься? – повел бровями Володя. – Вы на том свете и то покоя не дадите.

– Кузовков одолевает? – Батурин многозначительно усмехнулся, наливая в кружку Гладких. – Плюнь на него… Давай, отдыхай!

Гладких покосился на водку и вроде бы нехотя выпил. Семен Семенович принял это как сигнал читать письмо запорожцев и, мотнув головой, словно очнулся ото сна, загремел:

– Ты, шайтан турецкий, проклятого черта брат и товарищ, самого Люцыпера секретарь…

– Да погоди ты со своим турецким султаном! – оборвал его Батурин. Семен Семенович обиженно хмыкнул и насупился. Вся остальная братия с недоумением переглядывалась.

– Дак чего он, людей просил? – начал опять про Кузовкова Батурин.

– От него и те разбежались, что были, – нехотя ответил Гладких. – Тоже мне шефы…

– А что такое?

– Сено скирдовали на пресс-пункте. Подвозили два грузовика с рязанского треста. Ну и смылись… А те посидели, поглядели – никого нет. Ни шоферов, ни начальства… И тоже деру дали. Вот и собирал всех до самой ночи.

– А Кузовков за чем смотрел?

– А черт его знает.

– Нашел грузовики-то?

– Нашел. На желудевских отгонах были, возле доярок. Машины в кусты загнали, а сами по шалашам – девок щупать. Я их стыдить начал. А им хоть плюй в глаза. Человек, говорят, имеет право на труд и на отдых. Оглоеды.

– Пораспустили… А все ваша демократия виновата. – Батурин длинно и заковыристо выругался.

– Не демократия, а дурь, – сказал Володя. – Ведь тот же Кузовков два грузовика с весны обезвечил. Одну машину с удобрением посадили в клюевском овраге. Так тащили тракторами, что задний мост оторвали к чертовой матери. Тащили с грузом, а! Разгрузить поленились…

– А что ему! – чуть не обрадовался Батурин. – Одну машину угробит – вторую дадите. В районе сидят добренькие дяди… за счет других.

– Кого это других?

– Кого? Да хоть за счет меня. Ему за три года две машины дали. А мне выделили хоть одну?

– Ты только за этот год четыре тракторных тележки взял. И тебе все мало?

– А кто их мне давал? Вы, что ли? Я сам доставал, сам… Вон где! На областной базе, – распалялся Батурин.

– Ну и что? Не у каждого приятель в директорах базы ходит! – повышал голос и Володя.

– Приятель! – деланно хохотнул Батурин. – Ты думаешь, мне этот приятель дешево обходится? Дак я изворачиваюсь, я достаю. А плановые машины вы Кузовковым суете: на, голубок! Подымайся на ноги. А он все на брюхо ложится, как опоенный телок. Ты вот об чем напиши, Андреич! – крикнул мне Батурин.

– Несознательный ты элемент! – разошелся и Володя – С кем ты равняешься? У тебя до асфальта три километра, а Кузовкову – двадцать три. У тебя семнадцать грузовиков, а у того три с половиной машины, да и то на всех девять колес… Индивидуалист ты.

– Я индивидуалист? Нет, я сознательный строитель светлого будущего. А вот ваш Кузовков индивидуалист. А знаешь почему?

– Ну?

– Потому что его цель не коммунизм, а промежуточная фаза.

– Это что еще за пантюхинская теория?

– А то самое… Это значит жить на иждивении за счет природы и соседей. То есть говорить об одном, а делать другое. Вот это и есть промежуточная фаза.

– Ну, загнул вольтову дугу, – усмехнулся Володя. – С тобой договоришься до международного осложнения. Налей-ка лучше!

– А я об чем? – обрадовался смене настроения Батурин. – Сказано: кто не пьет, тот и не грешит. А коль согрешили, покаяться надо. Вот и опрокинем по одной в покаяние.

– Было бы за что, и покаяться не грех. Не то теребят тебя, как петуха обезглавленного… Да еще помалкивай. Одни ушами хлопают, другие воруют, третьи бегут. А ты за всех отвечай. – Володя был явно не в духе. Видать, из области звонили.

– Такая уж планида наша, – сказал в тон ему Батурин. – Запрягли тебя в оглобли, и валяй только вперед. Назад ходу нет. Дуй на износ. Даже в рядовые не возьмут. Да и какой к черту из меня рядовой колхозник! Шестой десяток распечатал. В борозде упаду. Выгонят – куда пойдешь? Эхма! У нас с тобой, Владимир Васильевич, только и есть одна отрада – отдохнуть. Вот и давай отдохнем.

Он налил в кружки и сказал с чувством:

– Выпьем, ребята, за нас самих!

Мы подняли кружки высоко над столом, как Горации клятвенные мечи, содвинули их с треском и выпили до дна.

– Ребята, а теперь песню! Только мою, любимую… про Сибирь… – Батурин защурился, покачал головой и сам запел неожиданно приятным, с хрипотцой, высоким тенорком:

Звенит звоно-о-о-ок насчет поверки-и-и —

Ланцов из за-а-амка у-у-убежа-ал.

Все ждали, опустив головы, сурово набычившись, пока запевала истаивал, замирал на высокой ноте. Потом дружно и мощно подхватили:

По че-е-е-ердаку он до-о-о-олго шлялся,

Себе-е-э-э вере-е-е-вочку иска-а-ал…

Мы пели старые русские песни посреди нетронутого степного раздолья. Под нами долго светилась в отблесках вечерней зари излучина спокойной реки, над которой весело сновали проворные береговушки. На дальнем пологом заречье, в этом неохватном разливе трав да кустарников струились редкие тонкие дымки невидимых костров, словно одинокие путники, рассыпанные по древнему лику земли, подавали друг другу безмолвные летучие весточки. И не было среди нас больше ни начальников, ни подчиненных: мы сроднились, слились в каком-то тихом и праздничном восторге, как дети одной семьи за большим родительским столом. «А ну-ка вот эту, ребята?»; «Уходи на баса…», «А ты вторь»; «Не зарывайся!..»

Мы не заметили, как опустилась над нами короткая летняя ночь, как потух костер и остыли угли.

– Какая ночь, братцы! Какая ночь! – утирал слезы и громко всхлипывал Батурин. – В такую ночь все отдашь. Вот попроси чего-нибудь, попроси у меня, а?!

– Будет уж, Иван Палыч! Будет…

– Будет?! Ну нет, ребята! Мы еще споем… Мы еще повоюем. И запевал отчаянно высоким голосом:

Не броди-и-ил с кистенем я в дремучем лесу,

Не лежа- а- а-ал я во рву в непроглядную но-о-очь…

1969

Петька Барин

Как-то поздней осенью заехал я в Тиханово зайцев погонять по первой пороше. У Семена Семеновича Бородина, моего дальнего родственника, был отличный гонец костромской породы, а у Гладких, второго секретаря райкома, русская гончая – пегий кобель, рослый, как телок. Собаки давно спарились в работе и вдвоем куда хочешь выгоняли и зайца и лису.

Володя Гладких был моим приятелем, и я запросто зашел к нему в кабинет под вечер, чтобы поговорить насчет завтрашней охоты. В приемной застал я директора Мещерского совхоза, с которым был едва знаком. Мы поздоровались. Это был сухой погибистый человек средних лет с темным, сумрачным лицом и белыми залысинами, отчего выглядел каким-то болезненным.

– Что, очередь? – спросил я.

Он замешкался, потянул со стола к себе под мышку желтую кожаную папку и сказал уклончиво:

– У меня тут дело такое, что не к спеху… Так что давай проходи, – и как-то жалко улыбнулся.

– Я тоже вроде не тороплюсь.

– Нет, проходи ты, – настойчивее сказал директор.

Я прошел. В кабинете секретаря застал я какого-то тощего старого просителя в армейском зеленом пиджаке и в резиновых сапогах. Он держал в руках рыжую телячью шапку и упорно глядел на Гладких красными слезящимися глазками:

– Дак пензию дадите мне али как?

Гладких сидел за столом, скрестив руки на груди, с тем выражением безнадежного отчаяния, которое вызывает разве что затяжная зубная боль.

– Ну, милый мой! Я ж тебе десять раз говорил: не имею права. Не занимаюсь я начислением пенсий. На то райсобес имеется.

– Райсобес отказался.

– Я ж тебе пояснил, почему… При тебе звонил туда. Говорят, что бумаг у тебя нет. Справок, которые подтверждают трудовой стаж. Понял?

– Дак бумаги Федька не дает.

– Не Федька, а Федор Иванович. А он говорит, что ты мало в колхозе работал.

– А колько позовут, столь и работал.

– Но откуда ж я знаю? Я-то не состоял в вашем колхозе.

– Ну да… Я вот состоял, а пензию не дают.

– Тьфу ты! Опять двадцать пять. – Володя громыхнул стулом и повернулся ко мне: – Вот, поговори с ним.

Старик тоже поглядел на меня, часто заморгал, зашмыгал носом и заплакал:

– Бог с ними… Дадут – дадут, а не дадут – и не надо. – Он утер шапкой лицо и горестно вздохнул.

– Вы откуда будете? – спросил я его.

– Из Петуховки я… Самохвалов.

– Кто ж поступил с вами несправедливо? На что вы жалуетесь?

– Мне не то обидно, что не работал, а то, что бумаг, говорят, нету.

– Так ведь только бумага подтверждает, что вы работали, – сказал Гладких.

– Небось, когда работал, бумаги не требовали. Ступай на работу, и все… Я, бывало, и на бакчи еду, и в лес за дровами. Мне говорят – иди в кавхоз, лошадь дадим.

– А вы что, безлошадником были? – спросил я.

– Когда лошади не было, я на крахмальном заводе работал.

– А в колхозе по доверенности работали или как? – спросил Гладких.

– Нет, я на труддень. Сани починю, тырлы… Кавхозник я.

– Да у тебя даже книжки колхозной нет, – сказал Гладких. – Ты в райтопе работал, и в лесничестве, и на кирпичном.

– Куда пошлют, там и работал. Получал колько дадут. Мне больно обидно, что все получают пензию, а я нет. А еще больно грубо сказал секретарь Федька: от меня, мол, все зависит. Хочу – дам бумагу, хочу – нет. А я без работы не могу. Болею я от этого. Охо-хо-хо! Мало работал? Да я, брат родной, сидеть не могу. На быке шкуры возил в войну. А мосты через Петравку развалились. Это как сказать? Телега без наклесток… Не телега – дроги. Шкуры с нее плывут… а я по реке их ловить. По брюхо в воде плавал.

Бумаг, говорит, нету. Это не доказывает. У меня свидетели есть. Кто хочешь подпишет, что дядя Васька работал. Эхе-хе-хе! Как, вы мне поясните, сделать-то? Что я в кавхозе работал.

– Надо такую бумагу, чтоб свидетели подписали… хотя бы два человека. Понял? – пояснил Гладких. – Голошеин так сказал.

– Голошеин… Какой Голошеин? Федька, что ли? Дак он не хочет подписывать.

– Да что тебе дался Федька? – взорвался Гладких. – Пусть подпишут свидетели, которые знают, что ты работал.

– Ну да… Подпишут – подпишут, а не подпишут – и не надо. Мне больно-то обидно, что бумаги, говорит, нет. Когда работать надо – бумаги не просят… а пензию – дай бумагу. Охо-хо-хо… – Он натянул глубоко, по самые брови, шапку, расправил уши и пошел.

– Наконец-то, – с облегчением сказал Гладких и, дождавшись, пока тот вышел, спросил: – Как думаешь, бестолочь или придуривается? Если придуривается, то неплохо играет.

– Небось есть захочешь – заиграешь.

– Нет, ты чудной! Что у нас тут, богадельняя, что ли? Кто ему велел бегать с места на место? Порастерял все… А теперь и штанов не соберет.

Володя был еще молодым человеком – чуть за тридцать перевалило, – судил обо всем строго. Я только пожал плечами и вздохнул, как давешний проситель…

– Тебя там директор ждет из Мещерского совхоза, – перевел я разговор.

Он вдруг рассмеялся с каким-то предвкушением потехи и даже руки потер:

– Пусть посидит.

– Да неудобно. Может, позвать?

– Он не войдет… При тебе – ни за что не войдет!

– Что у вас за секрет?

Володя достал из ящика письменного стола сколотую булавкой машинописную рукопись и кинул передо мной на стол:

– Читай!

Я прочитал заглавие: «Письмо директору совхоза “Мещерский” Петру Емельяновичу Проскурякову»…

– Личное письмо? – спросил я, отодвигая рукопись.

– Да ну, личное! Вроде вызова послал директору, как раньше на дуэль вызывали. Самым честным поступком вашим, говорит, было бы сейчас же написать заявление об уходе. Не ваше это дело – быть директором. – Володя рассмеялся. – А, каково выдал?

– Кто этот судья?

– Да есть у нас один строптивый… Рабочий совхоза… тракторист.

– Простой рабочий?

– Ну, не совсем простой. Наш изобретатель Ступин. Слыхал?

– Это что в газетах пишет?

– Он. Съездил бы к нему. Интересный мужик…

– А что у него с директором?

– Как тебе сказать… Тут нашла коса на камень. Шерстит он директора и на собрании и в печати. А тот прижал Ступина на горючем. Приказал за пережог дизельного топлива удержать со ступинского звена. Ну и высчитали по тонне с каждого. Ступин ему письмо: за что? Что у нас, трактора не исправны? Топливо течет? Или на свои нужды гоняем трактора? По чьей вине пережог? Да по вашей. Летом солому возим на санях, а зимой на телегах. Возле фермы непроходимые болота – за уши трактора таскаем… Мы и так мало зарабатываем по вашей милости, а вы с нас за пережог еще берете? Ну и пошла писать губерния… Другой бы получил такое письмо – в сейф его запрятал. А этот в райком прислал: примите меры, говорит, подрывает мой руководящий авторитет.

– Кто же из них виноват?

– Виноват тот, кто поставил бывшего коновала директором совхоза, – с обычной своей резкостью заметил Володя. – Был плохой ветеринар в районной ветлечебнице. Куда его девать? А пошлем-ка зоотехником в совхоз. Там единица. Послали. Проходит года два, умирает директор. Кого на место директора? А там же есть зоотехник… в заместителях ходит. Вот и пускай старается. Он с дипломом. Совхоз-то животноводческий. Ему и карты в руки… Да что там говорить… – Гладких поглядел на письмо, полистал страницы. – И ведь вот хитрец этот Ступин. Чует слабую струну и сечет прямо под самый корень. Вот слушай, что пишет: «Личное командование без совета и знания дела в наше время выглядит как уродливое шарлатанство и обыкновенная наглость…» – Гладких поглядел на меня с вызовом: – Каково? – Стал пояснять: – Этот машину конструировал по разбрасыванию удобрений. А директор запретил: «Нам не нужна такая машина!» А Ступин ему: «Кому это вам? Инженеру и агроному нужна. Мне, механизатору, тоже. Кому же вам? Очевидно, следует понимать – мне, директору. Мне так показалось, мне, директору, так захотелось; мне, директору, нет дела до того, что думают другие. Вот это и есть, говорит, волюнтаризм, то есть хулиганство». Ха-ха-ха! Так и написал… вот, смотри! – Он ткнул пальцем в строчку и прочел: – «Хулиганство».

– Ну, и что ж ты скажешь директору?

– Что ему скажешь… Хочешь послушать? – Он озорно повел глазами и занес палец над кнопкой на торце стола. – Сейчас позову.

Я вспомнил, как директор при моем появлении поспешно взял со стола желтую папку (видно, там был второй экземпляр этого письма), с какой готовностью уступил мне очередь в кабинет, как услужливо кланялся, улыбался виновато: «Проходи, мол, ради бога… только не со мной…» И не мог пересилить себя.

– Неловко, – ответил я. – Лучше съезжу к Ступину.

– Ну, как знаешь.

Поездка моя в совхоз «Мещерский» случилась неожиданно скоро. На другой день с утра поднялась такая метель, что не видать было домов на том порядке улицы. За двое суток немыслимой крутоверти намело-насугробило столько снегу, что мой Семен Семенович забастовал: «Куда в такую непогодь на охоту? В снегу вымокнешь по самую ширинку». У Гладких открылся какой-то семинар, и ему не до охоты. Я было загрустил совсем.

– Ты, кажется, к Ступину хотел съездить? – спросил меня Гладких. – У нас подвода туда идет. Секретарь застрял в лесничестве. Поезжай.

И я поехал. Совхоз «Мещерский» лежит в лесной полосе километров за двадцать от Тиханова. Туда и в обычную пору проехать было нелегко, а уж в распутье да в зимние заносы на автомобиле и не суйся.

Не доезжая до Еремеева, мы встретили странную подводу. Гусеничный трактор тянул грубо сколоченные сани, на которых стояли две железные бочки, валялись толстые оцинкованные тросы, лопаты, и в самом задке прижались две бабы, закутанные в клетчатые шали, да мужик в тулупе.

– Куда они снарядились? – спросил я своего возницу.

– В Пугасово, за горючкой.

– За пятьдесят верст на тракторе? – удивился я.

– А на чем же еще? Грузовики не ходят: то ростепель, то заносы. Лошадей нет.

– Но они же и за сутки не обернутся?

– По два дня ездят. С ночевой.

– Какой смысл гонять трактора в такую даль?

– Нужда… Горючка необходима для тракторов.

– Они что, снег пашут?

– За кормами ходят.

– Куда?

– На луга… километров за сорок. Как только путь установится, по пороше то есть.

– Батюшки мои!

Возницу нисколько не трогало мое удивление. Он дергал вожжами, похлопывал шубными рукавицами, покрикивал на лошадь и, как бы между делом, пояснял мне, зачем нужна горючка к тракторам в такую пору, пояснял обстоятельно, терпеливо, как это делают неразумным детям.

– Поскольку совхоз откормочный, без сена никак нельзя.

– А трактора в разнос пускать можно?

– На то они и есть трактора. Не на себе ж таскать сено-то.

– Трактора в пять раз дороже сена!

– Мало ли что. В ином деле себя не бережешь. А то трактора. – Мой возница был неуязвим, сидел бочком, вполоборота и смотрел куда-то в сторону.

Эта странная отрешенность, уклонение от существа дела озадачили меня и в разговоре с директором Проскуряковым. Он также глядел куда-то в сторону, морщил лоб и сводил брови с тем выражением, которое передается вопросом: «Что вы, собственно, от меня хотите?»

– Как же это, в лесной глухомани, вдали от лугов создали откормочный совхоз? – спрашивал я директора.

– Очень просто. Был колхоз, перевели его в совхоз.

– Зачем же?

– Потому что слабый был колхоз… нерентабельный.

– А совхоз крепкий?

– И совхоз слабый.

– Чего же добились? Неужели вы считаете разумным гонять трактора в эдакую даль за сеном?

– А ближе нет его, сена-то.

Логическая фигура замыкалась, и выйти из этого заколдованного круга не было никакой возможности.

Мы сидели в бухгалтерии. На столе у бухгалтера лежал список. Трактористы и возчики, одетые в полушубки, ватные брюки, входили по очереди, расписывались, потом шумно дули на руки – с мороза пришли – и получали по три рубля на ночевку, для сугреву.

– На сколько же хватает горючки, привезенной из Пугасова? – спросил я директора.

– На один рейс.

– А потом?

– Все повторяем… Те идут за сеном, эти в Пугасово.

– Весело живете. А Ступин ездит за сеном?

– Сейчас – нет… – ответил директор, помолчав.

– Почему?

Директор провел ладонью по лбу и поморщился:

– Он свою долю привез летом.

Я вышел на улицу, отпустил возницу в лесничество, а сам пошел искать Ступина. Возле колодца с журавлем я спросил старуху:

– Скажите, где Ступин живет?

– Какой Ступин? У нас, в Еремееве, полсела Ступиных.

– Который машины изобретает… Петр Александрович.

– А а, Петька Барин! Ступай в конец села. Там стоит на отшибе новый дом под зеленой крышей. Увидишь. А нет – спросишь, где, мол, Барин живет.

Я сразу угадал дом Петьки Барина, – он стоял на высоком берегу Петравки, в окружении старых лип и заломанной чахлой сирени, чуть вынесенный из общего порядка улицы. Дом большой, обшитый свежим тесом, на замшелом фундаменте из дикого камня. И крыша зеленая, и вертлюги на крыше.

Хозяин встретил меня на улице; он обносил забором эти раскоряченные липы, да выщербленную сирень, да кое-где уцелевшие изуродованные яблони – жалкие остатки от большого сада. Хозяин был видный мужчина, широкоплечий, рослый, с лицом народного артиста, полный собственного достоинства. На нем была черная стеганка, открывавшая его мощную, кирпичного цвета шею, высокие, за колено, валенки и серая армейская шапка. Мы поздоровались. Я назвал себя, сказал, что приехал из газеты, что наслышан о нем и хотел бы написать… Словом, обычное приставание газетчика, когда хочешь понравиться человеку и выудить из него нужный «материал». Ступин вел себя не то чтобы просто, а величаво: протянул свою необъятную железную ладонь, чуть прикрыл большие сонные глаза и представился:

– Петр Александрович.

– Давно здесь поселились?

Он вскинул веки, повел крючковатым носом, как пробудившийся орел, и застыл в ожидании. «Чего ради спрашиваете?» – было написано на его крупном суровом лице.

– Поместье старое, а дом новый, – сказал я, кивая на черные липы. Он поджал губы и насупился, видимо, уловил намек на его прозвище – Барин.

– Здесь жили братья Потаповы, мельницу на Петравке держали. Вон там. Видите, железо торчит из камня? Была плотина. А под берегом… вон, где лозняк, питомник держали. Фруктовые деревья разводили… Торговали.

– А где же они?

– Сослали в тридцатом году.

Он пошел к изгороди, неторопливо сложил в деревянный ящик свой нехитрый инструмент и сказал коротко:

– Проходите в избу.

В доме нас встретила хозяйка, удивительно похожая на самого Ступина, такая же степенная, рослая, с большим и строгим лицом.

– Проходите в залу, – сказала она.

В чистом и светлом доме было четыре комнаты, отгороженные дощатыми перегородками. В дверных проемах висели шторы из красного бархата, в комнаты вели широкие ковровые дорожки. Мы разделись и прошли в просторную залу. Петр Александрович сел за свой письменный двухтумбовый стол, а меня посадил на широкую тахту под узбекским ковром. За стенкой гомонили потревоженные моим приходом дети: мальчик и девочка, лет по десять – двенадцать. Они сидели за столом, готовили уроки.

– Внуки? – спросил я, кивая на ту комнату.

– Дети, – ответил Петр Александрович.

Я с удивлением посмотрел на его седую голову:

– Сколько же вам лет?

– Сорок четыре.

– А я думал… – я запнулся.

– Что я старше? – сказал Петр Александрович и улыбнулся. – Не стесняйтесь. Мне многие дают больше моих лет. Я еще в армии поседел… на сверхсрочной.

– И давно ушли из армии?

– На тридцатом году.

– И все здесь, в совхозе?

– Сперва в колхозе, а потом совхозом объявили нас.

– Чай, дорого стала вам постройка? – спросил я, оглядывая высокие потолки и чистого оструга сосновые стены.

– Нет… Я ведь все своими руками сделал.

– Как? И отопление?! – Я указал на крашеные радиаторы, висевшие под окнами.

– И отопление. И разводку, и опрессовку – все сам делал.

– А котел?

– Котла нет. Змеевик сварил. Он в печке опрессован. Вон, хозяйка обед варит, и система работает.

На чертежной доске, лежавшей поверх книжного шкафа, был наколот большой лист ватмана с чертежным наброском.

– Это что за конструкция? – спросил я Ступина, указывая на ватман.

– Это пока в карандаше… Наброски, – нехотя ответил он.

– А что набрасываете? Простите, может быть, это секрет?

– Да ну. Какие у нас секреты! Хочу машину сделать для разливки аммиачной воды. Заводские машины очень неудобны. Пока на ней поработаешь, сам весь провоняешь. Громоздкие и для здоровья вредные.

– А что ваш разбрасыватель удобрения? Тот, против которого директор возражал?

– Вы, должно быть, письмо мое читали? На имя директора?

Мне стало так неловко под его пристальным взглядом, будто я запустил руку в чужой карман.

– Да как вам сказать… Специально не читал. Но мне суть пересказали.

– Там никаких секретов нет, – ободрил он меня. – А с разбрасывателем все в порядке.

Он достал из ящика письменного стола информационный листок с синим клише научно-исследовательского института технической информации:

– Вот, институт рекомендует его в серийное производство. И авторское свидетельство выдали.

Я развернул информационный листок; на развороте был фотоснимок трактора с навешенным на раме огромным ковшом разбрасывателя. А внизу два чертежа – тот же ковш в разрезе.

– А скажите, в чем разница вашей машины с известными заводскими образцами?

Ответил скромненько:

– Заводские разбрасыватели надо загружать либо экскаватором, либо вручную. А мой сам черпает удобрения. И производительность у моего вдвое выше.

– Где ж вы научились всем этим премудростям?

– Да какое у меня учение? Так, приблизительно. У отца в кузнице баловался.

Хозяйка принесла нам квашеную капусту, длинно и мелко порезанную, с изюмом, соленые помидоры и грибы.

– Вы что любите выпить? Покрепче или винца?

– Как вы желаете.

– Тогда вот этой помаленьку. – Он достал граненый графин со светлой жидкостью, налил в стопки.

Мы выпили. Водка не водка и спиртом не назовешь. Крепкая, и пахнет приятно, и чуть сладимая.

– Что это? – спросил я.

– Кальвадос, – сказал он, довольно ухмыляясь. – По-нашему сказать – яблочная водка. В книжке прочел про это и вот – сообразил.

– А вдруг аппарат у вас заметят? Не боитесь?!

– Мой аппарат – вон кастрюля с тарелкой, да еще конфорка от самовара.

После выпивки он оживился, поглядывал веселее:

– А что? Поди, директор жаловался на меня? От рук, мол, отбился. Так приблизительно?

– Говорит, что вы отказались сено возить.

– А я свою долю перевез.

– Когда?

– Летом, на тележках. Мы звеном работаем, вчетвером. За нами и луга закреплены. Скосили, согребли. Езжайте, мол, пары парить. Ребята, говорю своим, пристегивай телеги! Ну, пристегнули…

Весь свой пай навили да на скотные дворы отвезли. Попутно. За два рейса. А зимой гонять трактора отказался. Дураков, говорю, нет.

– А почему же другие так не сделали?

– Другие? А кто эти другие? Работают скопом, кого куда пошлют. Они и тележки поломали да порастеряли. А кто заботится? Кому надо? Директора вы знаете. Он заботится только о собственной персоне, кабы его не обидели. Заведующий ремонтными мастерскими? Есть такой пост. А человек на посту как чурка на мосту. Полдня может проваляться на полу в цехе, пока его кто-нибудь ногой не зацепит, не споткнется. Вот о ком написать надо. Хотите расскажу?

Мы выпили еще по стопочке.

– У нас эти журналисты бегают по людям, передовиков ищут. Подойдет к тебе – расскажи, как жнешь, как пашешь? Метод ему открой… Так, приблизительно, а он передаст. Кому, зачем? Да разве по газете мастерству научишься? Ты вон гляди – одни пашут, а другие руками машут. Вот о чем писать надо… Так вот, есть у нас Сенька Горюнов, заведующий мастерскими. Когда-то мы вместе с ним начинали в эмтээсе. Еще на комбайнах С-шесть работали. Заснет, бывало, возле комбайна, подгоняй трактор, цепляй комбайн, гони куда хочешь – не проснется. Каждый день либо пьяный, либо с похмелья. А объяви любую кампанию – он тут как тут, передом лезет, хоть на четвереньках, но впереди. На трибуну не пустят – с места кричит. Мы, говорит, за все отвечаем, потому как на переднем краю стоим. Всем он в зубах навяз, как горькая редька. А тут из совхоза «Память Ильича» просят: дайте заведующего в мастерские. Поактивнее кого. Ну, кто даст хорошего работника? Возьми, боже, что нам негоже. Вот и дали Сеньку на память… Смеялись еще. А он и там не пропал. Смотрю, через десять лет к нам в совхоз переводят. Заведующим. И пошел шуровать. Тут кампания развернулась – металлолом сдавали. Так он все дворы очистил. Ему благодарность вынесли в приказе. И только потом узнали, что он под шумок с ломом отправил исправную коробку передач, дизельный двигатель, бетономешалку и риджерный снегопах… единственный в совхозе. И других же обвинил: не на месте лежали, говорит. Бесхозяйственность! Поглядишь на него – рожа не мыта, не чесана, глаза блестят, как надраенные медные пуговицы, и такая собачья готовность ко всему, что скажи ему: полай – забрешет! И все ему с рук сходит. Напьется где – приползет ночью до гаража, заведет любую автомашину и домой угонит. Он в Сосновке живет. Да и бросит ее где-нибудь в лесу. И вот что удивительно: так – на ногах не стоит, языком не ворочает, а за баранку сядет – куда хочешь уедет. Я, говорит, трезвею за рулем. Знаний никаких. Но апломба!.. Например, может глядеть вам в глаза и нагло доказывать, что балансиры кареток ДТ-семьдесят пять чугунные, а не стальные. А то начнет всасывающие окна искать на выхлопном коллекторе… Теперь вы меня спросите: а почему же, за что его держат? А я вам отвечу – запчасти умеет доставать. О! Тут десятерых отставь, а его приставь. Он знает, где взять и кому дать. Тому стакан; этому бутылку, а иному и бабину сунет. Потом спишет… в металлолом. Иначе откуда деньги взять? Ведь он из каждой поездки возвращается пьяным. Да что там говорить! И ведь понимают, что он за работник. Не все, конечно. Директор, к примеру, собой занят. А главный инженер у нас толковый. Иван Тихонович, говорю, сколько ж мы Сеньку Горюнова будем терпеть? А что, говорит, делать? Знаю, что хлюст, да запчасти доставать умеет. Кого поставишь вместо него? Некого. А совхоз без запчастей, что телега без колес, с места не стронешься.

Ступин говорил без гнева, не повышая голоса и не подсмеиваясь, с той покойной ровностью, похожей на деловую обстоятельность, с которой он только что пояснял мне выгоды своей машины. И руки держал покойно, на коленях – широкие, обветренные запястья, узловатые пальцы в сбоях и темных отметинах металла.

– И вот что замечательно: на работе он шалопай, а домой к нему заглянешь – полный порядок. И постройка хорошая, и скотина накормлена. Значит, может работать, да не хочет. И он ведь не один такой залетный. Вон, бригадир животноводов, Родька Павлов. На скотном дворе – горлохват: я кормлю! я даю! я плачу! Хотя за всю свою руководящую планиду охапки сена не принес коровам. Скотников материт, к дояркам пристает, за мягкие места хватает. А дома вокруг жены вьюном ходит: Маша, Маша, ты посиди, я сбегаю, напою коровку… Дровец наколю… Или вон, возьми управляющего вторым отделением, Федора Шмыгаткина. Технику от агротехники, как говорится, отличить не может. Помню, еще в эмтээсе тянули его, тянули… комсорг! А он выше заправщика тракторов, да и то на конной повозке, так и не поднялся. И на шофера посылали учиться, и на комбайнера – не вытянул. Над ним смеялись: «Федька, шкворень от какого трактора?» – «От колесного». – «Дурак, от четырехногого». Так Шкворнем и прозвали его. Эмтээс ликвидировали, а его куда? Ведь штатная единица! Послали в колхоз бригадиром. Пошел. Отчего не идти? Оклад выше прежнего, и горючее возить не надо. Ходи по избам, агитируй насчет работы. Это он умеет. И теперь на одной агитации держится. Зато дома у него и свиньи, и овцы, и утки, и канки… И одной лихоманки только нет. И дрова ему пилят, и баню топят, и зерно везут. Оплата? По нарядам из совхозной кассы.

– Но, простите… Есть же, наверное, среди этих бригадиров и управляющих и толковые работники?

– Отчего же нет? Есть, конечно. Тот же главный инженер… Энтот шкворень с шатуном не перепутает. И агроном толковый. Но тут есть один вопрос-закорючка… Насчет техники да агротехники мы сообразили, что без науки нельзя к ним подходить. А насчет людей? А?! Тут у нас не наука впереди, а штатное расписание. Я извиняюсь, конечно, это не везде, а только у нас в совхозе. Вот почему мы и гоняем трактора по сугробам.

У дверной занавески неслышно выросла хозяйка:

– Петр Александрович, яишенка поспела.

– Очень приятно, – ласково отозвался хозяин. – Ставь ее на стол. Извините, закуска у нас простая. – Это ко мне. – Вы чай любите или кофий?

– Как вам лучше.

– Леля, свари кофий. Мы тут балуемся кофейком.

За яичницей да за «кофием» Петр Александрович перевел разговор по научной части, и я с удивлением заметил, как он все более оживлялся, глаза его заблестели, руки беспокойно заметались по столу, и все туманнее, велеречивее становилась его речь, хотя мы ни капли больше не выпили спиртного и были совершенно трезвыми.

– Что вы думаете насчет интеллектуальной перегрузки, о которой писали «Известия» в статье Владилена Золотушкина?

– Я, знаете, не помню такой статьи.

– Ну как же? Это писатель известный. Говорит, что много появилось различных предположений, гипотез, теорий и так далее. А системы не хватает, то есть противоречия и непоследовательность налицо. Даже могущественный диалектический материализм в затруднении. Как быть?

Я еще не уловил, куда он клонит, и спросил:

– Что же вы предлагаете?

– Я предлагаю – для правильного формирования стабильно-стойкого научного мировоззрения новых поколений рабочего класса и всего народа приблизить все достижения естественных наук к нашему основному закону.

– Простите, какому основному закону?

– Ну как же, основному закону общественного развития. То есть не загромождать все эти гипотезы бесконечными математическими вычислениями и формулами, эдак немножечко упростить, сделать понятными для широкой народной массы и выпустить в виде популярной увлекательной серии научных брошюр, наподобие Перельмана. Чтобы весь народ мог участвовать в объяснении и открытии новых гипотез. Кто знает, может быть, наиболее пытливый ум окажется не там, где его ждут, а в другом месте. Может быть, тот, кто не отвлечен рождением пар частиц и античастиц, тот, кто вооружен только основами познания, то есть закономерностями общественного развития – точно нам известными истинами, отталкиваясь только от них, – окажется ближе к истине необъяснимых гипотез.

Вон ты куда метишь, братец мой, подумал я. Ну что ж, знакомая замашка, знакомая. Видимо, уж так устроен русский человек, что мало ему кузнечного звона на все Еремеево, надо еще и науку по-нашенски причесать, по-еремеевски. Один писатель восторгался, глядя на русского мужика, что Петр Первый был натурой типично русской, потому что не прочь был себя поломать. Но Петр Первый и лики все стриг под одну гребенку. Сбрей бороду! Я ж не ношу бороды. Одевайся по-моему, молись по-моему, думай, как я. Буде ж у кого различие приключится, бить оного кнутом до бесчувствия. Увы, и эта черта единообрядности и единомыслия не чужда русскому мужику.

– А с чем же вы не согласны? Вернее, с кем?

– Да как вам сказать… Великий Эйнштейн был прав, конечно, что все в мире относительно. Хотя надо признаться, – есть и абсолютное. Допустим, что свет обогнать нельзя, что скорость света не зависит от его источников… Это все возможно. Но объяснять тяготение, то есть гравитацию, искривлением пространства – это уж извините.

– А что, не допускаете?

– Никогда! Ну, сами посудите, искривиться может что-то материальное. А пространство есть пустота, ничтожность то есть.

Как же пустота может искривиться? Чепуха. Гравитация, видимо, имеет волновую природу. То есть все частицы вселенной имеют стабильный и мощный ритм колебаний. Всякое удаление частиц друг от друга вызывает нарушения ритма, чему частицы сопротивляются. Например, как сопротивляется гироскоп попытке вывести его из плоскости вращения. Вот это объяснение понятно всем, а главное, имеет основу, почерпнутую из диалектического материализма. И таким манером можно объяснить многие загадки вселенной…

Я просидел до позднего вечера у Ступина. Хозяин мне и погреб показывал, и гараж с мотоциклом «Урал», и сад молодой фруктовый, рассаженный им на склоне горы. А вот с хозяйкой так и не познакомил. Она появлялась всегда в нужную минуту, ставила что-нибудь на стол и исчезала совершенно, словно растворялась. И детей я больше не видел и не слышал.

– Петр Александрович, какие у вас дети тихие, – говорю. – Ни стукнут, ни грохнут…

– Обувь у нас снимают на веранде, – ответствовал он. – Домой входят только в тапочках. Подошвы валяные, оттого и стуку нет.

– Ну, дети есть дети. Играют, возятся…

– А для игрищ улица существует, – сурово заметил Петр Александрович.

Когда я с ним прощался, он достал из письменного стола машинописную рукопись в четверть авторского листа и подал мне, слегка смущаясь:

– Может, у вас в газете напечатают… Тут мои главные мысли насчет учености… То есть чтобы наука не перегружала кругозора и не отводила в сторону.

Про свои машины он и не заикнулся, и про совхозные порядки тоже – не это главное.

1974

Шорник

Мы сидели в холодке на низеньком кособоком крылечке. Перед нами в заплоте разгуливали кони; одни подбирали раструшенную скошенную траву, фыркали на нее, сдували пыль и лениво перебирали травинки губами; другие, равнодушные ко всему на свете, дремали, тяжело опустив голову, отвесив нижнюю губу. Жара…

Из шорной в открытую дверь обдавало нас сырым запахом земляного пола и резким сладковатым духом прелых потников.

Дед Евсей, широконосый, лысый, но еще крепкий грудастый старик с выпуклыми, как у верблюда, подслеповато прищуренными глазами, чинил седло. Сидел он над нами на верхней ступеньке, как на престоле, широко расставив колени, ковырял шилом кожу, вытягивал обеими руками дратву, сипел от натуги, потом, пристукнув черенком шила по шву, смотрел на нас значительно и долго, как бы пытаясь что-то вспомнить и наказать; но, мотнув по-лошадиному головой, снова колол шилом и опять с хрипом и свистом до красноты в отечных дряблых щеках вытягивал дратву.

Васька, черноглазый остроплечий подросток, с благоговением застыл у его ног, – дед чинил седло для бегунца, а Васька – главный колхозный наездник. Ему и читать недосуг, однако книгу он держал в руках.

Дед Евсей несколько раз подозрительно покосился на книгу и спросил:

– Это что ж у тебя за книжка такая?

Васька смутился, повертел книгу в руках:

– Дак ведь экзамены на носу. Химия.

– А, удобрения, значит, – сделал вывод дед Евсей. – Химия. А раньше на куриный помет задание доводили.

Он пристукнул черенком шила и строго поглядел на меня:

– Я через этот куриный помет в аппортунизьм попал.

– Не аппортунизьм, а оппортунизм, – поправил Васька.

– Все может быть, – согласился шорник. – Я в грамоте не больно силен. Правда, текущую политику я знаю.

– А что такое оппортунизм? – спросил Васька.

– Аппортунизьм – это течение. Рождается она не из чего, можно сказать. Вроде вон речки нашей, Таловки; так она – воробью по колена, а дожди пройдут – не суйся, закрутит и унесет черт-те куда! Ажно в море Каспийское… Вот так точен-в-точен и аппортунизьм. Все дело в том, в какое время угодишь. – Шорник постучал черенком, покряхтел и назидательно закончил: – Ежели не в ту струю попадешь, вот и станешь аппортунистом.

Дед Евсей обращался к Ваське, однако я догадывался, что старался он больше для меня, человека заезжего, да еще из газеты. Вот, мол, мы какие… Не лыком шиты.

Я уже знал, что дед Евсей прошел полный цикл сельского руководящего лица, – из шорников он поднялся в бригадиры, потом в председатели сельсовета, и наконец председателем колхоза был; затем пошел вниз – бригадир, сельский избач и опять шорник. Вернулся на круги своя.

Впрочем, в одном понижении его был повинен и я. Это случилось в пятьдесят четвертом году. Я приехал по заданию редакции обследовать культуру села. Время было такое, что на село впервые за много лет потянулся городской люд, – одни приглядывались к сельской жизни, к вольготности, справлялись насчет отмены налогов, какие ссуды дают на постройку, расспрашивали: «А правда ли, что теперь скота держи сколько хочешь?» Другие приезжали из города агитировать сельских жителей, чтобы работали лучше, потому что сентябрьский пленум отменил всяческие препоны, разрешил главные проблемы, полностью развязал колхозникам руки – теперь дело только, мол, за вами, колхозниками.

Помню, в один день со мною приехал в Паньшино агитатор из какого-то столичного института, не то из мировой истории, не то из мировой литературы. В маленьком и тесном доме приезжих этот столичный гость, низенький, плотный, с тугими розовыми щеками, в начищенных ботиночках, в сером мохнатом пальто с поднятым воротником (время было осеннее, морозное), стоял у порога, растерянно и жалобно спрашивал:

– Простите, а где же тут уборная?

– Уборная на том конце села, – отвечал Евсей Петрович.

Он сидел за столом на месте дежурной и читал газету. Уборщица, она же и дежурная дома приезжих, жена его Прасковья Павловна, ушла домой доить корову. Евсей Петрович остался за нее.

– Как это на том конце? – изумился агитатор.

– Ну, возле мэтээс… Бывшего райкома то есть, – пояснил Евсей Петрович. – Там и уборная есть. А здесь она повалилась в прошлом годе. Доски мужики растащили на дрова.

– Не может быть?! – Лектор все еще недвижно стоял у порога.

– Район у нас закрыли. Теперь кто же ее поставит? – терпеливо втолковывал ему Евсей Петрович.

– А далеко это – на том конце?

– Да версты две будет…

Евсей Петрович снова взялся за газету.

Просидел я возле него в доме приезжих почти полдня. На все мои просьбы открыть библиотеку он отвечал: «Не подошло тому время».

– А чего тебе понадобилась эта библиотека? – вдруг подозрительно спрашивал он.

– Как для чего? Книги читать. Она должна быть открытой.

– Это для кого как… У тебя документы есть?

– Есть.

– Ну, тогда сиди, жди.

– Почему?

– Порядок такой.

Попал я в его библиотеку, или по-паньшински в читалку, только поздним вечером, когда Прасковья Павловна подоила корову и убралась в доме.

Меня поразил тогда затхлый дух плесени, запах пыли и мышей… Книги валялись в полном беспорядке на грубо сколоченных полках, в окованных жестью старых сундуках с оторванными крышками и прямо на полу – в углу. Посреди читальни стоял непокрытый дощатый стол и четыре табуретки возле него. На стенках, густо усиженных мухами, висели плакаты и портреты, дощатый потолок был закопчен до черноты круглой чугунной времянкой.

– Хоть бы стены побелили, – сказал я.

– А зачем? Все равно мухи засидят.

Я показал ему свой газетный мандат. Он и ухом не повел:

– Так бы сразу и сказал, что из газеты. Я б за Паранькой сбегал и читалку пораньше открыл. Она любит возиться дома… Баба она баба и есть.

– Не для меня читалку надо открывать, а для народа.

– Известно – для народа, – охотно согласился он. – А то для кого же?

– Каталог у вас составлен?

– Чего? – он впервые насторожился.

– Ну, перепись книжек.

– Ах, перепись! А к чему она? Я их и так все книжки наперечет знаю. Сам читал.

– А как же вы их учитываете?

– По ящикам… Столько-то ящиков, столько-то полок… Да вон, остаток в углу. Чего же их считать?

Помню, на лекции в клубе Евсей Петрович сидел в первом ряду, и когда лектор, кончив читать, спросил: «Вопросы имеются?» – Евсей Петрович тотчас встал и задал вопрос:

– А вот скажите, как в Индонезии дела?

– В каком смысле? – переспросил лектор.

– Порядок там наведен? Помощь наша не нужна то есть?.. После моего выступления в газете Евсея Петровича сняли.

И как-то сразу все стали называть его просто дедом Евсеем. Но странно, он не обиделся на меня или делал вид, что не обиделся. При каждом моем наезде в Паньшино он непременно разыскивал меня, заговаривал со мной все по книжной части и, прощаясь, всегда напоминал одно и то же: «А тогда-то, после твоего наезда, меня сняли. Да…»

Вот и на этот раз дед Евсей увел меня из правления на конный двор, угощал холодным квасом, ну и под конец повел умную беседу. Я догадался, что это была своеобразная месть – вот, мол, какого человека ты не у дел оставил. Не оценил…

О своей бывшей руководящей работе рассказывает дед Евсей как о веселой и не совсем понятной игре, в которую он бы и теперь не прочь поиграть.

– Раз попал я под течение… Меня и вызвали, – говорил дед Евсей, постукивая черенком шила о кожу. – Спрашивают: тебе задание довели на куриный помет? Довели, отвечаю. А ты что делаешь? Собираем, говорю. Кто же это собирает? Правление, отвечаю, по дворам ходим. Дурак! Твое дело спустить это задание дальше, понял? А ты по дворам, как поп, шатаешься. Мне бы надо согласиться… Но я не собразил – опыта в тую пору у меня по руководящей линии, можно сказать, не было никакого. Я и ляпнул: руководитель, говорю, сам должен пример показать. Эк, меня и почали молотить… Ты что же, самих руководителей на куриный помет хочешь бросить? Да?! Навоз вывозить, поле пахать! Да?! Может, ты и коммунизьм хочешь построить одними руководителями? Это и есть отрыв от массы, понял? То есть аппортунизьм. То-то и оно. – Дед постучал шилом, помолчал… – А течение такое в то время было. Может быть, и я бы окончательно угодил тогда в него. Да, на счастье, народ в районе сидел с головой – разобрались, что к чему. И оставили меня в председателях. – Он покосился в мою сторону, мотнул головой и добавил укоризненно: – Так-то.

Ваське этот рассказ показался, должно быть, скучным, он раскрыл таблицу Менделеева и разложил ее на коленях.

– Это по какому же написано, по-немецки, что ли? – спросил дед Евсей.

– Это таблица Менделеева, – ответил Васька.

– Менделеева? – Дед Евсей поджал губы и задумался. – Нет, что-то не слыхал. По текущей политике я разбираюсь, а вот в истории нет.

Он сделал несколько стежков, постучал, покряхтел:

– Она к чему ж дана эта таблица, к умножению или к делению?

– Дед, это ж элементы… Классификация, понял?

– А чего ж не понять! Элементы – известное дело. Они бывают разные. Есть которые бабы получают: мужик сбежит – его цоп! и за элементы привлекают. А бывали и такие элементы, которых раскулачивали… Пережиток капитализьма то есть. – Он поглядел на меня и спросил: – А у этого Менделеева про иностранные элементы написано, что ли?

– Дед, это ж химия! – ответил раздраженно Васька, ерзая по приступке. – А пережитки капитализма к истории относятся. Неужели это не понятно?

– А ты не елозий, а то занозишь сиделку-то, – обиделся дед Евсей. – Ишь какой образованный! Для тебя же, дурачка, стараюсь, седло чиню. А он и разговаривать не хочет.

– Да ты что, дедушка? – испугался Васька и снова прильнул к его коленям. – Я ж просто так… Химия мне надоела. А ты что подумал?

– Глупый ты, Васька. Ежли бы я, как ты вот, сызмальства грамоту постигал, я б теперь ого-го где был. Погладить не достал бы меня.

– А где ты учился? – спросил Васька.

– Я в двадцать втором годе ликбез окончил. Ликвидировал безграмотность то есть. Потому как нельзя иначе – с одной стороны кулаки нас донимали, а с другой – темнота. Ну, мы, стало быть, уничтожили и тех и других. А потом колхоз построили.

– Постой, дед Евсей! – Васька хлопнул его по коленке. – А ликбез-то вы где проходили? В школе?

– А то где же! Утром ребятишки учатся, а вечером мы, дураки старые. Бывало, горит лампа-молонья, а мы, как сычи, глаза таращим на доску. Пока домой дойдешь, буквы позабудешь. А дома что в тую пору? Лучина! Потому как военный коммунизьм. Я и теперь, как выпию, все про лучину пою: «Да-агарай, гари моя лу-учина…» А некоторые про это позабыли, между прочим. – Дед Евсей снова прищуркой, по-верблюжьи, поглядел на меня. – Им что? Горя не видали, пришли на готовое, потому и критикуют. А ведь не все точен-в-точен приходит. Равнять нельзя и говорить нельзя. Вон в магазине, один стоит в очереди, а другому через голову дадут. Ну и что? Скрычи возьми… Скрычишь – дураком и останешься. Потому как такой порядок установлен. Это понимать надо.

– Какие же вы предметы изучали, дед? – спросил Васька.

– А разные… То тебе буквы показывали, то на доске писать… Но больше все – чтение. Потом в тетрадь переписывали. Ба-альшие буквы писали, эдакие вот, с папироску каждая. Ну а потом – политграмоту. Когда политграмоту начали, сразу понятно – что к чему. Жизнь наша была забитая. После чего началась революция. Интерес появился. А тут колхозы образовали. Иначе и нельзя. Оно, может, и прожили бы при колхозах… Отчего ж не прожить? Но – тут война. Немец попер… А до немца были еще Врангель, Деникин и двенадцать держав – всё агенты мировой буржуазии. Но про гражданскую войну я вам говорить не стану, потому как вы оба не помните. А война кончилась – настала победа, и пошли мы восстанавливать. То есть на коровах пахать. Тут у нас много председателей сменилось… А теперь наша жизнь идет вперед…

– Дед, а география у вас была? – спросил Васька.

– Географии вот не было. А почему, я не могу сказать. Может, боялись, что мы из колхоза разбегимся. Да я, по совести сказать, и не люблю ее, географию. Где какая страна лежит – и так известно. Вот книжки – другое дело. Книжки я люблю. Какую ни прочтешь – в одной про одно, в другой про другое сказано. И главное, не знаешь, что же дальше будет. Только прочтешь книгу и думаешь – что дальше? Как проклятущая Паранька откуда ни возьмись орет: «Евсей, корову напои! Евсей, дров наколи!..» Тьфу! Обидно.

Возле конного двора остановился «газик». Председатель открыл дверцу и махнул мне рукой. Я встал с крыльца. Дед Евсей отложил седло и прошел со мной до околицы. Здесь он чинно поклонился, подал мне руку и, глядя на меня своими выпуклыми, скорбно прищуренными глазами, сказал:

– А тогда-то, после твоего наезда, меня сняли. Да…

1965

Степок и Степанида

– Борь, а Борь! Купи мне флакончик одеколона опохмелиться. Я тебе дровами заплачу, – клянчил Звонарь.

– Иди к черту!

– Ну что тебе стоит заплатить каких-нибудь несчастных шестьдесят копеек? А дрова у меня сухие, мелкие – швырок! Березовые…

– На что ему твой швырок? У него в Москве газом обходятся. И жарят, и парят, – сказал Федот.

– На газу-то?

– На газу.

– Не бреши. Отоплениё, может, и произведешь газом. Потому как по трубам. А жарить надо на вольном огне. Выпусти его, газ, на волю да подожги… Что ж получится? Во-первых, воспарение. Улетучится, значит. И вонь пойдет. Газ – он и есть газ. Ничтожность то есть.

– И дрова в ничтожность сгорают.

– Ну не скажи! А уголь откуда берется? Если б дрова сгорали в ничтожность, чем бы тогда самовары кипятили?

– Электричеством.

– Ты электричество не трогай. Для него есть приборы. А то самовар! Может быть, и золу из электричества делают? А? Так по-твоему? Зола из электричества? Нет, ты ответь, ответь!

– Зола есть продукт распада органического вещества. Дерева, – ответил я.

– А я что ему говорю? Дак уперся в свое электричество. Какую будто мы не знаем, из чего делается электричество. Когда из воды, а когда из нефти. Правильно я говорю, Борь?

– Истинно.

– А хочешь, я тебе сюда принесу дрова? Прямо к пристани… И на пароходик внесу… И расколю, Борь?

– Отстань.

– И за что меня так трясет? Будто кур чужих воровал.

– Ты бы еще нагишом лег.

– Трясет меня изнутри, чудак. А снаружи я ничего… Вот пальцы не посинели. Видишь, владают.

Мы лежали на высоком речном берегу, возле обрыва. Под нами притулилась к берегу игрушечная пристань, похожая на дощатый ящик с длинной самоварной трубой.

Нас трое: шкипер Федот, человек неопределенного возраста – старчески сух, но еще черноволос, в облезлой стеганой фуфайке и парусиновых туфлях, я и Степок Звонарь, мужик лет пятидесяти, с красным помятым лицом и босой. Несмотря на сильный свежий ветер, на нем всего лишь драная белая рубаха да пестренькие штаны, такие ветхие, что, того и гляди, грех наружу вывалится.

Чуть поодаль от нас сидела, укутавшись в клетчатую шаль, пожилая женщина – только глаза одни видны, блекло-голубенькие, как цветочки льна. В ногах у нее стояли две корзины: одна с ежевикой, другая с калиной.

Все ждали катера. Я ехал в город, женщина – до своего села, километров за десять, а Степок пришел жену встречать.

Небо хмурилось на дождь. Река взъерошилась сивыми мелкими гребешками, словно озябла; и прибрежные тальники посерели от перевернутых исподней стороной, рвущихся на ветру листьев.

– И с чего меня так трясет? Иль съел чего холодного?

– Пить поменьше надо, – вступает в разговор женщина. – Да хоть бы фуфайку надел. А то в одной рубахе. Прямо атлёт…

– Да кто ж это в сентябре куфайку носит?

– К примеру, я, – ответил Федот.

– Ты на службе, по необходимости, значит. А я куда хочу, туда пойду.

Степок встал, поддернул штаны.

– Пойду хоть чайку хлебну. У тебя там осталось немножко?

– Осталось. На вот ключ от каюты. – Федот подал ему ключ.

Тот запрыгал по глинистым ковлагам вниз, к пристани. Рубаха на спине его захлопала и вздулась пузырем.

– Господи, посмотришь на него – и то инда мурашки по коже ползут. Вот злыдарь-то! – сказала женщина, кутаясь плотнее в шаль.

– А что он делает?

Я прожил здесь полмесяца и каждый день видел его пьяным.

– Дурака валяет, – ответил Федот.

– Сколько же можно?

– Всю жизнь. Такая уж порода. У него отец сроду не работал. Наймется, бывало, стадо пасти – ребятишек с коровами отошлет, а сам на колокольню звонить. Ни один праздник без его звону не обходился. И руками и ногами дергает колокольные веревки. Только, бывало, голова трясется. Их так и прозвали – Звонарями. Все они вокруг церкви побирались.

– Но церковь уже лет тридцать как закрыли.

– Церковь закрыли – колхоз открылся. Степок сразу в бригадиры. Как же! Беднота… Почет и уважение. Он двадцать с лишним лет все командовал. Надо тебе за дровами съездить – бери поллитру и ступай к Степку. Или огород вспахать… Он вина-то выпил – озеро. Какая уж ему теперь работа?

– Что ж его, за пьянку сняли?

– Да ну! Колхоз объединили. Из нашего целого колхоза одну бригаду сделали. Трех бригадиров за штат.

– И все не работают?

– Зачем? Одного учетчиком на ферме устроили. Второй помер. Почка у него заблудилась. Резали его врачи, резали… Все почку искали.

– Не нашли? – спросила женщина.

– Так и не нашли, – ответил Федот.

– Это все невренность, – сказала женщина.

– А то что ж, – согласился Федот. – Только на нервах и живем.

– У нас тоже у одного жена была дальняя, из лесной стороны. Реки сроду не видела. Нонешней весной во время ледохода под ней берег просел. Она у воды была. Вытащили ее из воды честь честью. Но она померла через неделю. На нее повлияло.

– Через нервы и жизни лишаются, – вздохнул Федот и, помолчав, добавил: – Внизу моет вода, а берег кусками хлыщет.

– А может, это от холоду? – спросила женщина.

– И холод действует на берега, и ветер, – философски заметил Федот. – Природа, одним словом. Тут что от чего зависит – не враз определишь. Вот скажи, отчего такой холод в бабье лето приключается? Отродясь такого не бывало, чтоб в начале сентября иней на траву ложился.

– А в Москве теплее, чем здесь. Передавали, будто там ночью не было заморозка, – сказал я. – А ведь Москва севернее!

– Ой нет! – оживилась женщина. – Мне вчера дочь написала из Москвы – по утрам у них тоже сурьезность.

– Борь, а Борь! – раздалось с пристани. – Купи мне одеколону в долг! Я же совсем позабыл – на катере приедет Ваня Ромозанов. Он за пенсией поехал. Я возьму у него и тебе отдам.

– Ты чего пристал к человеку? Неужто он по твоей прихоти побежит в деревню за одеколоном? – сказал Федот.

– Дак я сам сбегаю. Ты мне дай шестьдесят семь копеек, Борь?! А Ваня приедет – я отдам тебе.

Он, как козел, в несколько прыжков поднялся на берег и, тяжело дыша, протянул руку.

Я дал ему рублевую бумажку. Он в момент сунул ее в карман.

– Я сейчас, мигом обернусь.

– А Степаниду встречать? – остановил его Федот. – Сейчас катер подойдет.

Степок в нерешительности остановился: бежать в деревню – жену опоздаешь встретить. Опасно! Остаться здесь – рубль надо возвращать… Жаль!

– А сколько времени? – спросил он.

– Без десяти пять.

– Видишь, а в пять катер приходит, – сказал Федот.

– Ну, тогда я чайку еще выпью… Погреюсь. – Он снова спрыгнул с берега. – А Ваня Ромозанов приедет – я верну тебе долг. Ты, Борь, не беспокойся.

– Вот совесть! – покачал головой Федот вслед Степку.

– А забоялся жену-то не встретить. Видать, строгая, – сказала женщина.

– Она бьет его. Намедни он у нее выручку стащил да пропил. Они с матерью ему всю голову разбили. Недели две, как турок, в чалме ходил.

– А он что, глупый, не пожалился? За такое и под статью угодить можно.

– Они сами на него же все и свалили. Сами дерут, сами же и орут… Я прибежал той ночей – он валяется на полу, а Степанида в сенях кричит: «Помогите! Задавил совсем, разбойник!» Я свет включил – у него из головы-то кровь розовыми пузырями. Прямо пеной пенится.

– А може, мозговое окружение? Сукровь то есть.

– «Чем они тебя?» – спрашиваю. А он: «Рашпилем», – говорит. И рашпиль тут же у порога валяется. Здоровенный, как валек.

А старуха на печи лежит и тоже орет: «Развода требую, развода!»

– Господи! Страсти-то, страсти какие… – торопливо приговаривает женщина. – А милицию вызывали?

– Приходил Кулек… Это прозвище нашего милиционера, – обернулся ко мне Федот. – Ну что он? «Протокол на вас каждый раз составлять – бумаги не хватит», – говорит. Но штрафу взял пять рублей и квиток выдал. Потому как ночной скандал. Нарушение правил тишины. Теперь они днем дерутся.

– Что ж он не уйдет от них? Эдак уж тоже не житье.

– Куда уйти? Кому он нужен? Милиция и та от него отступилась.

– Ну да, безвыходное положение. Тунеяд, одним словом.

– А кто этот Ваня Ромозанов? Родственником Звонарю доводится, что ли? – спросил я.

– Ромозанов-то? Первым председателем был. Всю власть на себе держал в восемнадцатом годе. Матрос – на боку маузер и лента пулеметная поперек живота. Он на острове мужика кутуковского убил.

– За что?

– За луга. На том острове у нас с кутуковскими прямо сражения происходили.

– Но ведь Лещинное от вас километров за семь, не меньше, – сказал я.

– Ну так что? Поначалу мы тот остров захватили. Ваня Ромозанов сказал: «Теперь вся власть наша! Мы хозяева, сами и отмерим. Луга от Волчьего яра до самых лещинских осокорей – все теперь наши. И кто сунется на них – того за зебры и с Волчьего яра прямо в омут».

– И наши то же самое говорили, – сказала женщина. – Все на Лещинное зарились. – И, поглядев на меня, пояснила: – Там поместье Лещинина стояло. Дворы все каменные. А в доме зеркальные двери были… Разбили их на малые осколки и по избам растащили для поглядки.

– А на острове луга были, – ревниво перебил ее Федот. – Сено мелкое, как шерсть. Вот и бросились туда, на остров. Мы с одной стороны, а кутуковские – с другой. И пошла резня…

Неожиданно раздался низкий глухой рев сирены. Беленький приземистый катер выглянул из-за кривуна и, вытягивая по реке длинные косые волны, пошел к пристани. Мы спустились вниз.

Степок не выходил из каюты до самого подхода катера. Потом суетливо захлопотал возле Федота:

– Давай мне конец-то. Уж я прихвачу намертво. А ты сходни надежнее клади. Видишь, пассажиры с грузом.

Меня Степок теперь не замечал, все спиной ко мне поворачивался.

Первой с катера сошла сутулая морщинистая женщина в фуфайке и кирзовых сапогах. В руках она с трудом несла две корзины с помидорами.

– Стеша, Стеша, ну-к я помогу! – подлетел к ней Степок.

– Что ты как из Сибири бежамши? – устало и строго сказала Степанида. – Хоть бы людей постыдился, босяк!

– Да вроде бы солнушко проглянуло с обеда, – виновато ухмылялся Степок и вьюном вертелся вокруг хозяйки. – Давай, давай!

Одну корзину, кряхтя, взвалил на спину, вторую взял в руки.

– Что ж не продала помидоры-то? Ай не берут?

– Болгарских навезли… Не помидоры, а горох. Эдакие вот. – Степанида показала нам кончик пальца. – Но за полцены возьмут и такие. На язык нечего положить, но берут по дешевке. Подождем, говорят, пока и ты не пустишь свои по семьдесят копеек. Как болгарские. Уж нет! Меня политикой не возьмешь. Лучше с голоду сдохну, а не поддамся, чтоб за полцены. Ступай, Степа, ступай.

Федот тем временем помог сгрузиться семье – и мать, и дочь, и отец обвешаны были связками сушек и баранок с ног до головы. Мы сели с кутуковской женщиной, и катер отчалил.

– Стой, стой! – закричали с пристани и замахали руками. – Ромозанова-то куда повезли? – указывали на верхнюю палубу.

Там на белой скамеечке одиноко сидел старик в такой же выгоревшей, как на Федоте, фуфайке, в голубом древнем картузе с лакированным козырьком и приветливо кивал головой.

Капитан катера выругался, сбавил газ и стал разворачиваться.

Высаживали Ромозанова прямо на глинистый берег. Сходней на катере не оказалось, но зато нашлась длинная широкая доска. Я сводил его по доске… Большие, черные от застарелой грязи, разбитые работой пальцы его мелко дрожали. Я держал его под мышки, и даже сквозь стеганку ощущалась жесткая сухость его тонких беспомощных рук.

– Как же это вы свою пристань проехали? – спросил я.

– Думал, окликнет кто… Ан никто не спохватился… Забыли, знать. А сам-то я плохо соображаю.

– Мешочек у меня там под скамейкой остался, – сказал он уже на берегу.

Я передал его тощий заплечный мешок в руки Федота.

– Хоть бы кто из родственников встретил старика.

– Он один остался. В богадельню не хочет. Тридцать рублей пенсии получает. Чего ему не жить? Хлеб нам привозят раз в неделю, тепленький. Воздух бесплатный. Рыбы сколько хочешь – вон в воде плавает…

Федот говорил, улыбаясь, ласково помахивая капитану, и не поймешь – язвил он или в самом деле хвастался. А сверху, по краю обрывистого берега, шли Степок и Степанида, шли ровным мелким шагом, вытянув по-лошадиному шеи, тяжело опустив руки. На их спинах горбатились огромные черные кошелки, покрытые мешковиной.

1965

Тихон Колобухин

– Ты все говоришь: правда, мол, свое возьмет, рано или поздно одолеет? – спрашивал меня шкипер Федот.

– Ну! Неверно?

– Может, и верно… Только не в наших местах. Мне так думается: правда где-то заблудилась. А может, дороги у нас неподходящие – боится завязнуть. Кто ее знает! Но в наших краях правда не ночует.

– Это почему же?

– А потому… Ты Тихона Спиридоныча Колобухина знаешь?

– Знать не знаю, но слыхал.

– Что ж ты про него слыхал?

– Садовник он хороший… Сад большой вырастил в чистом поле.

– Про это и ребятишки знают, которые вон по садам лазают. А ты про его справедливость слыхал?

– Не припомню что-то.

– И об чем ты только помнишь? Если хочешь знать, перед Тихоном Спиридонычем все люди равны. В прошлом году он председателю райисполкома Скобликову яблок бесплатно не дал. Тот прислал с «газиком» три мешка и записку от председателя колхоза: «Товарищ Колобухин, отпустить…» И подпись – Батурин. А Колобухин поперек этой записки написал: «За счет председателя колхоза». И – в бухгалтерию! Содрали с Батурина…

– И только?

– По-твоему, мало?

– Это все мелочи.

– Мелочи? Ладно. А как это рассудить – Колобухин от пенсии отказался?

– От какой пенсии?

– От государственной! Пока, говорит, мне шестьдесят лет не стукнет, пенсию получать не буду – совестно. А ведь у него не маленькая пенсия, он капитаном был, пожарным инспектором. И добровольно ушел в садовники, в колхоз… Это как рассудить?

Я пожал плечами.

– Любимое дело… Но при чем тут правда?

– Обожди! – сердито оборвал меня шкипер. – Ты сам небось не вступишь в колхоз? Добровольно! А? То-то и оно… Любимое дело? Я, может быть, тоже на земле люблю работать, но вот на пристани торчу… А Колобухин пошел… сад вырастил. Пятнадцать лет растил, и вдруг его из сада убрали. Теперь и скажи мне, есть у нас правда или нет?

– За что же его сняли?

– За непочтение родителей. В колхозе восемьсот рублей пропили, а он написал про это в листок народного контроля и по селам развесил. Сам Тутышкин приезжал. Это что, говорит, такое… Снять! Ну и сняли, и листки, и Колобухина.

Я без дальних разговоров закинул рюкзак за спину и прошел в деревню Малые Бочаги, где жил Колобухин. На травянистой дороге меня нагнал грузовик с полным кузовом людей – колхозники с лугов ехали. Проголосовал. Машина остановилась. Я влез в кузов. Тут мы и познакомились с Колобухиным. На нем была серая, потемневшая от пота и покрытая на плечах сенной трухой рубаха да видавшая виды соломенная шляпа с обвислыми и обтрепанными полями. Он был черен, как жук, с выпуклыми, блестящими карими глазами, с прямым носом и открытыми ноздрями.

Взглянув на мое газетное удостоверение, удивился:

– Неужели «туда» дошло?

– Дошло, – говорю.

– Но я не писал, не жаловался…

– Это неважно.

– Нет важно. С работы меня никто не снимал – я сам ушел. И вообще в моей истории винить некого. – Он нахохлился, как петух перед боем.

Я не торопился с расспросами – здесь и народу было много, да и вообще сельские жители с ходу ничего не делают. Надо приглядеться к человеку, прикинуть, что к чему.

Возле школы мы выпрыгнули из машины и пошли в конец деревни. Тихон Спиридонович пригласил меня на чай.

Говорил он с корабишинским напевом, растягивал гласные в конце слов: «Нюра-а, ставь самова-ар!» «Подвывают», – смеются у нас в Тиханове над корабишинскими. Они, мол, люди пришлые и прозывались «талагаями». Одни, говорят, из Латвии переселились, другие – с Кавказа, третьи – из Крыма. Трудно определить, какая легенда наиболее правдива, – среди корабишинских жителей есть и медлительные голубоглазые гиганты Лактюнины, похожие на латышей, и бойкие приземистые черноголовые Кадушкины да Колобухины, смахивающие на крымских татар. Воистину русский бог велик.

– Вы родом из Корабишина, – говорю я.

– Как вы отгадали?

– По говору да по внешности.

Смеется:

– Меня на службе-то за татарина, то за кавказца, а то и за еврея принимали.

– Давно переселились в Малые Бочаги?

– Пятнадцатый год пошел.

Его дом вынесен из посада и повернут лицом к улице, таким образом, как бы замыкает ее. Дальше ходу нет – поле. А вокруг этого пятистенка, обшитого тесом, разросся сад… И каких только чудес нет в этом саду! Тут тебе и малина величиной с кулак, и фрукты-ягоды, похожие сразу и на вишню, и на рябину – и кислят, и сластят, и во рту тают. И груши с яблоками растут на одном дереве. А под окном дальневосточный лимонник переплетается с виноградом «Мадлен Анжевин».

– Тихон Спиридонович, откуда все это взялось?

Отвечает скромненько:

– Садовники присылают со всех концов… Кто семена, кто черенки. И я посылаю. Помогаем друг другу.

На стене у Колобухина висит карта европейской части Союза, – карта перекрещена черным карандашом, и как раз в пересечении диагоналей обведен жирный кружочек.

– Вот это и есть Малые Бочаги – пуп земли, – говорит Колобухин.

Разговор у нас был долгий, сумбурный, немыслимо разнообразный. Тихон Спиридонович все не хотел говорить про то самое, ради чего я пришел к нему. Делал он это не столько от скромности или боязни, сколько из желания понять – с кем имеет дело, прощупать, что ты за птица, ну и себя показать.

– Интересно, вы не знаете, – отчего это бельфлер-китайка подмерзает?

Спрашивает и смотрит на меня так, словно я и пустил по свету этот неустойчивый сорт яблонь.

Что-то мычу неопределенное, пожимаю плечами, а Тихон Спиридонович сочувственно кивает головой и завлекает меня все дальше в словесные дебри:

– Как мы знаем, аммиачная селитра убивает широколистник, лебеду и сурепку, а против злаковых сорняков ничего не придумано. К примеру, против пырея. Или, может, я отстал? Извиняюсь, конечно, вы не в курсе?

Услыхав, что я не «в курсе», он откинется на стуле, прикроет глаза, долго молчит, и чуть заметная улыбка играет на его сухих губах. Насладившись моей полной неосведомленностью, он добреет, начинает себя показывать:

– Скажу вам по секрету – омаиновая мазь из семян осеннего безвременника – лучшее средство против рака кожи.

– Что вы говорите?!

– Не верите? Сейчас покажу.

Он моментально снял рубаху, повернулся ко мне спиной и показал желтое пятно на лопатке:

– Вот. Мелянома была. Врачи отказались, а я вылечил. Нюра, подтверди!

От шестка обернулась жена его, с покорным, одутловатым, нездорового цвета лицом:

– Истинная правда… Это не мазь, а сущая отрава. Как огнем жгла его. Он, бывало, как повязку наложит, так полночи крыком крычит.

Анна Петровна хоть и занята своим делом – жарит нам яичницу, подает огурцы, квас, но постоянно начеку, слушает, что говорит Тихон Спиридонович, не надо ли слово нужное вставить.

– А вот еще что интересно… – продолжает Тихон Спиридонович. – В нашей аптеке никто эритрицын не брал. Залежался. Но заболела девочка у соседки…

– Чем?

– Головная боль и температура…

– Да вроде бы она жаловалась на внутренности, – отозвалась от шестка Анна Петровна.

– Это возможно, – кротко соглашается Колобухин. – Боль, она хоть и чувствуется в голове, но причинную связь имеет с внутренними органами. Так вот я и говорю соседке: – Марья, не ходи ты за лошадью в колхоз. День потратишь, а то и два – не отвезешь девчонку в больницу. Сама видишь – уборочная кампания в разгаре.

Вот тебе записка – сбегай в аптеку и скажи: Тихон Спиридонович Колобухин для себя, мол, просит этого лекарства. Принесешь – дай девочке. Оно и боль снимает, и аппетит дает. Лучшего лекарства не придумано.

– И помогло? – спрашиваю я.

– Как рукой сняло.

– С той поры это лекарство прямо нарасхват берут, – радостно подхватывает Анна Петровна. – Так и говорят аптекарю: дай нам лекарства Колобухина – ото всех болезней помогает.

Пил он как бы нехотя, морщился и так медленно тянул из стакана, словно в нем была не водка, а медвежья желчь. Я попытался подобраться к его загадочной истории издалека, благо думал, что выпивка погасит его бдительность. Но не тут-то было…

– Это правда, что вы от капитанской пенсии отказались?

Улыбается:

– До пенсии я еще не дотянул.

– Года два-три.

– Неважно.

– Но вы служили в милиции?

– Двадцать пять лет…

– Уволили?

– Сам ушел.

– Куда?

– В колхоз.

– Кем? На какую ставку?

– Садовником… На тридцать трудодней.

Я невольно улыбаюсь:

– Веселый вы человек.

– Ага. Нюра, принеси-ка гитару.

Анна Петровна мягкой увалистой походкой сходила в горницу, принесла гитару. Тихон Спиридонович быстро настроил ее и протянул мне:

– Может, вы попробуете?

– Нет, уж лучше вы сами…

– Как хотите.

Он артистически откинул голову, выдавил из себя кадык и запел приятным с хрипотцой баритончиком:

Где-е же те лу-у-унны-ые ночи…

Где же тот пел со-о-лове-е-ей…

От шестка тоненьким детским голоском вплелась в песню Анна Петровна:

Где же те кари-и-ие очи?

Кто и-их ласкает теперь?..

Потом Тихон Спиридонович включил магнитофон, и по всей избе рассыпались лихие гитарные переборы «цыганочки».

– Под настроение наигрываю в магнитофон и вот вроде как по радио себя слушаю…

Так бы я и не добрался, наверно, до цели своего разговора, кабы не случай. В тот самый момент, когда Тихон Спиридонович, прикрыв глаза и сцепив на коленке пальцы, слушал свою «цыганочку», с улицы донеслись пронзительные крики.

Анна Петровна метнулась к окну:

– Опять к тебе на усмирение.

– Кто это? – спросил я.

– Да тут одни… Ревнует мужа. И дерутся каждый вечер, – ответил Колобухин, с опаской поглядывая на дверь.

– Молодожены, что ли?

– Какие там молодожены! Дураки старые. Под шестьдесят лет обоим, – ответила, отходя от окна, Анна Петровна.

В избу вошла, закрывая лицо руками, взвизгивая и причитая, простоволосая, голопятая баба и села на скамью у порога:

– Ой, Тихон Спиридонович! Помогите ж вы мне ради бога. Убивают меня… Ой-ё-ёй!..

– Будет тебе дурить-то, Марфа! Хоть бы людей постыдилась, – сказала Анна Петровна.

– Ну, что за беда? Что за беда? – не то спрашивал, не то утешал ее Тихон Спиридонович.

– Ну как же! Обидно мне… Ой, обидно! Говорят – он от скуки к ней ходит. Ты его в общество, мол, определи, потому что он совсем одичал. Ну, я его вела в общество: двое партийных, трое беспартийных. Мы в «козла», в карты играем. В домино! Наряжались на Новый год. Я в Деда Мороза, он тоже во все в белое. Чего ж ему еще надо? Ой-ё-ёй!..

– Ну и хорошо… Он поймет, оценит, – сказал Тихон Спиридонович.

– Чего ж хорошего? Ой, пропала я совсем, пропала…

Мельком взглянув на меня, она опять закрылась руками.

– Сидим мы, в карты играем. Приходит эта женщина. Она из Больших Бочагов. Ее там два раза поджигали из озорства. Один раз мужик от нее в подштанниках выпрыгнул, а она в одной рубахе. Это дело сурьезное. Как определить – кто из них с кем спал…

– А чего ж ты за нее волнуешься? – сказала Анна Петровна. – Ее грех, ее и ответ.

– Да как же! Она всю жизнь не работала, а у меня вон ноги пухнут… Я к нему в Муром, в тюрьму ходила. В вальницы ему вина напихивала. Сама не пила, а ему покупала. И теперь вот какое дело получилось… Не нужна стала. Он говорит – бить тебя не буду, но уничтожу. Ой, милые, помогите! Конец решающий подходит.

– Он что, бил тебя? – спросил я.

– Бил где придется. Ой-ё-ёй! Матушка моя родная!

– Зачем ты врешь, Марфа? Ну покажи, где синяки? – спросил Тихон Спиридонович.

– У меня синяки раньше были, да прошли. А теперь она его научила: ты ее бей вот в это самое место, – Марфа нагнула голову и ударила себя по загривку, – и она сама исчахнет. Вот проста моя жизнь – конец решающий подходит. Или нам жить или разойтись… Но он меня все равно уничтожит. Ой, милые, помогите!

– Ну так разведитесь, – сказал я.

Она сквозь пальцы взглянула на меня:

– У нас хозяйство… Как же нам разводиться?

– Ну тогда живите, – сказала Анна Петровна.

– Я и то ему говорю: давай денег, я куплю вина, бригадира позовем. Он придет к нам, выпьем… Станет нас на легкую работу ставить. Дак не хочет. Все к ней норовит…

– Ну, ладно, ладно… Тебе чего хочется? – спросил ее Тихон Спиридонович.

– Я ноне чуть было не умерла на нервной почве… Грыбов поела.

– А-а! Так бы и сказала, – облегченно заметил Тихон Спиридонович. – Нюра, принеси-ка квасу!

Анна Петровна принесла из сеней ковш квасу. Убитая горем Марфа как ни в чем не бывало выпила квасу, утерлась рукавом и пошла вон. На пороге ее качнуло, она вовремя схватилась за косяк. И только здесь я догадался, в чем дело, – пьяная.

– Ничего себе, потешила, – усмехнулся я.

– Распущенность, – озабоченно отозвался Тихон Спиридонович. Он как-то нахмурился, внутренне погас.

– Не боремся мы с пьянством, вот какая история. Я сказал председателю: что ж, мол, не смотришь, а он мне в ответ: «Кто я вам? Поп? Заблудшими душами заниматься. У меня от одного хозяйства голова кругом идет». И то правда.

– Да что говорить! – отозвалась Анна Петровна. – А нас разве не из-за этой проклятой пьянки прогнали?

– Вы что, запивали? – удивился я.

– Пил, да не я… – сказал Тихон Спиридонович. – На чужом пиру нам похмелье вышло… Весной были гости из соседнего колхоза, приглашенные из района. Ужин устроили… Четыреста рублей истратили… Председатель в курсе… Ладно! Уехал наш Батурин в отпуск. Собрались без него… И еще триста пятьдесят рублей пропили да съели пятьсот яиц. Руководил Марягин, заместитель. Этому только дай волю – полколхоза пропьет. Я, как председатель ревкомиссии, ставлю вопрос – взыскать с виновников! А Пупынин, есть у нас такой, говорит: «Подумаешь, семьсот пятьдесят рублей на пять сел пропили». Нет, говорю, давайте обсудим. Молчат. Ну ладно, написал я листок народного контроля в четырех экземплярах, на машинке, печатными буквами… Все честь честью. Даже заголовок красным чернилом надписал: «Как пролетели в трубу семь тысяч пятьсот рублей колхозных денег по-старому…» И развесил эти листки в Малых и в Больших Бочагах, в Тихомировке, в Пантюхине… По всему колхозу, одним словом. И вот приходит за мной председательская «Волга» – в правление вызывают! Приезжаю. А там уже все в сборе. Обсуждают проект нового клуба – студент проектировал. Ну ладно, обсуждали, обсуждали, вдруг мне Пупынин и говорит: «Зачем ты вывесил эти листки? Сними их, работать мешают». Соберем, говорю, собрание, тогда и сниму. «Не хочешь по-доброму? Ну вот Тутышкин приедет – он тебя благословит…» А к вечеру и сам Тутышкин приехал, тихановский предрайисполкома. Не знакомы? Мужчина внушительный – в расшитой рубахе, командирский ремень поперек живота, как обруч на пятидесятиведерной бочке. Вы, говорит, товарищ Колобухин, наглядную агитацию не на ту основу поставили. Ну где вы видели, чтобы листки народного контроля наклеивали на телеграфные столбы? За такое дело под суд вас мало отдать. А я ему – что ж, говорю, ваше представление страдает субъективизмом. Значит, вы хотите наказывать не тех, которые деньги колхозные пропили, а тех, кто их разоблачил? Не путайте, говорит, форму с содержанием.

Я, говорит, не против ваших разоблачений, а против такой формы наглядной агитации. За это вы получите выговор…

И получил… А потом правление было. Я доклад делал… Четыреста рублей списали, а триста пятьдесят рублей и пятьсот яиц постановили взыскать с виновных. Потом поднимается Марягин и говорит: «Тут поступила записка с места – предлагают разобрать личное дело товарища Колобухина». Какое личное дело? А такое! Он семейственность развел в саду: жена у него подручным работает, а брат – сторожем. Он глухой, говорю, куда ж его? В том-то и дело, он, мол, всех своих и глухих пристроил… Ну, слово за слово… И заведующая фермой кричит: «Ты ответь нам, куда траву садовую деваешь?» По сторожам, говорю, делим. Вот-вот… По своим! Дак они же, говорю, всего по восемнадцать рублей в месяц получают… А за что им платить? И пошла щеповня. Тот же Марягин предложил вписать в резолюцию – в целях ликвидации семейственности сменить подручных Колобухину. Уволить жену мою? За что? Она ж, говорю, весь сад со мной вместе вырастила. Ставим на голосование… Нет, говорю, жену позорить не позволю. Уж лучше я сам уйду. Пожалуйста, уходи! У нас незаменимых нет…

Тихон Спиридонович налил водки и торопливо, не чокаясь со мной, выпил. Я заметил, что пальцы его слегка дрожали. Анна Петровна сидела на скамье у порога, опустив на фартук тяжелые руки, и недвижно глядела себе под ноги. Молчание становилось тягостным.

– Тихон Спиридонович, – сказал я, – с чего же вы сад начинали?

– С начала… Старый заглох, молодого не было… По селам с Нюркой ходили, черенки собирали: «У тебя какой сорт?» – «Лимоновка». – «А у тебя?» – «Бабушкино яблоко… до июня лежит». В пятидесятом году семена яблок высеяли. Еще капитаном был… Питомник закладывать – а своей земли нет. Так я у тещи в огороде оттяпал кусок земли… Питомник развился – я подаю в отставку. Меня на смех подняли, один деятель говорит: «Ты – пожарный инспектор. Кто же будет с пожаром бороться?» А я отвечаю – накупите на мое пожарное жалованье шиферу и покройте вместо соломы избы колхозников шифером. Вот и пожаров не станет.

– И отпустили вас?

– Попрыгали-попрыгали – и отпустили, куда деваться?

– Откуда у вас такая любовь к садоводству?

– Как вам сказать… В детстве еще прочел книжку: «Сад не баловство, плоды и фрукты – не роскошь, а необходимый продукт, сохраняющий человеку здоровье…» Вот, наизусть выучил. С картинками книжка была… Так эти яблоки и вишни всё во сне мне снились. Не знаю, может, от бедности нашей, а может, оттого, что в окрестных селах сады были, а у нас нет… Идешь, бывало, мимо тихановских садов – голова кружится от одних запахов. Заболел я садом… С годами эта страсть окрепла… Потом научился прививки делать, скрещивать… Интерес появился. И другое сказать, перевалит тебе за половину – думать начнешь: зачем живешь на земле.

– С пожарами бороться тоже дело…

– Дело делу рознь… Пустеет земля-то наша. От тихановских садов одни воспоминания… Балашовский лес помните, за Тимофеевкой?

– Ну как же!

– Теперь уж не лес, а поросль… А я, выросший на этой земле, сижу и в небо поглядываю – есть дымок или нет… Ну как бы вы на моем месте поступили?

Я молчу.

– То-то и оно. Дело не в том, что мне больше всех надо… Ведь к старости жизнь подходит. Надо же подумать – что ты оставишь детям и внукам.

– Как же вы теперь без сада?

Он только сухо кашлянул.

– Кто там работает? Как сад?

– И не говорите, – сказала Анна Петровна. – Уже пять яблонек повредили… Телятники бросились траву косить и подрезали яблоньки-то, подрезали. Чего им надо-то? Они же ма-ахонькие… Как дети грудные.

Тихон Спиридонович опять кашлянул, кадык его судорожно заходил, и вдруг он отвернулся, словно поперхнувшись. Потом встал и, не оборачиваясь, ушел в горницу.

– Он же каждое утро туда бегает. Чуть свет встает и по оврагу, как заяц… чтобы его не увидали. Все ночи не спит… – Она плакала тихо, не поднимая глаз, словно разглядывала простенький узор своего ситцевого фартука.

И мне совсем в ином свете предстал теперь его первоначальный кураж; это наивное горькое стремление выглядеть сильным, знающим и независимым. И я думал: ах, боже мой! Как долог путь к душе русского человека!

1970

Старица Прошкина

Виждь слышателю: необходимая наша беда, невозможно миновать.

Аввакум

На открытом берегу речушки Петравки, впадающей в Оку ниже Касимова, хорошо сохранились земляные валы древней крепости. Они довольно круты, высоки; и когда подымаешься на вершину их по влажной траве, нога скользит, поневоле припадаешь на колено: трудно удержаться без палки. Крепость так хорошо посажена на местности, что с валов ее ничто не заслоняет широкого обзора, даже темный сосновый бор, лежащий за речкой, кажется отсюда кустарником. Одни говорят, что в этой крепости жил когда-то разбойник Кудеяр, а другие – старица Алена… «И вышки по углам стояли, ажно до облаков». Все возможно – крепость могла быть надежной и для разинской вольницы под командой Алены, да и разбойничкам послужила бы: место для набегов выбрано удачно, – и Ока рядом, и старый большак поблизости. Есть где было погулять.

Старый большак давно уж заброшен. Где-то размыло дорожное полотно, где-то мостки поснесло в разгульную полую воду, где-то навели другие… И вот остались на крутобоких песчаных угорах обрывки мертвой дороги. Местами они зеленеют – стреловидные листья пырея пробили обкатанный веками камень, а на обочинах густо распушилась никем не тронутая трава мурава.

Неподалеку от крепости, на большаке, лежало когда-то богатое село Кустаревка, – от него осталось всего четыре кирпичных дома, да ямины от жилья, поросшие глухой крапивой и татарником, да корявые в два обхвата пни от спиленных ветел, да зарастающая травой, неезжалая, покрытая белым камнем дорога.

Таких заброшенных, таинственных крепостей в этом древнем лесном краю много; встречаются они и по Оке, и по Мокше, и по Цне – все это старая засечная полоса, граница Рязанского княжества. Но если верить старикам, в каждой из этих крепостей жил либо разбойник Кудеяр, либо старица Алена со своей лесной вольницей. «И ни один московский воевода взять ее не смог. Стеньку Разина взяли, а ее не смогли». Это добрые сказки с желанным концом. Старицу Алену взяли, хотя сопротивлялась она отчаянно долго, и на подмогу московскому воеводе Долгорукому посылали князя Волконского. Но сказки сильнее жизни. «Не взяли старицу, и шабаш. Обманом только выбили. Дак она потом в лес ушла. Монастырь построила. Сама камни клала и кумпола выводила. Царствие ей небесное».

Здесь же, возле этой заброшенной крепости, я узнал одну историю, которая заставила меня поверить, что «старицу Алену не взяли, и шабаш!». И камни она в монастырские стены клала, и «кумпола сама выводила».

На отшибе теперешней четырехдворной Кустаревки, возле самого подола угора, откуда начинаются пойменные луга, прилепилась странная изба – еще издали, с крепостных валов, я заметил на ней необычную трубу: ведро не ведро торчит из соломенной крыши, таз не таз, но нечто жестяное, с широченным раструбом кверху, вроде мегафона или громкоговорителя, которые вывешиваются на столбах в домах отдыха. Вот в эдакую трубу хорошо ведьме вылетать на метле – не зацепишь. Кто додумался до такой нелепости? Что за чудак?

Только подойдя близко к дому, я заметил, что труба изнутри была кирпичной, а снаружи обернута жестью и обвязана проволокой. Зачем?

Впрочем, таких «зачем» у меня возникло множество. На тыне, возле околицы, ведущей во двор, висела дохлая ворона. В палисаднике, над долблеными допотопными ульями-дуплянками, на ветлах белели конские черепа. Но самой загадочной оставалась изба. Она была собрана из самых разнокалиберных бревен – снизу венцы были толстые, обыкновенные, кверху же бревна шли все тоньше и тоньше и оканчивались под карнизом почти жердями, отчего вся изба выглядела как-то игрушечно, несерьезно, словно ее собрали так, потехи ради. Издали заметил я и необычную ажурную веранду, словно оплетенную реечным каркасом, вязанным в шашку. Вблизи «реечный каркас» оказался сплетенным из белых тонких палочек – лутошек, то есть ободранных липовых ветвей. И опять показалось мне – в насмешку сделано. А рамы в окнах были самых разнообразных переплетов – и большие и малые; одни, поменьше, поставлены вертикально, а другие, подлиннее, горизонтально уложены в стену. Чудеса, да и только!

Но, приглядевшись, я понял, что сделано все не без умысла: все эти нелепости скорее от нужды, чем от чудачества. Голь на выдумки хитра. И в самом деле, поставь длинные рамы вертикально – они бы уперлись в карниз. Из-под жестяного раструба выглядывал слепленный из половняка дымоход. Не оберни его жестью, не свяжи проволокой – развалится. А бревна в сруб хоть и уложены слишком тонкие и даже попадались старые, – но под окнами лежит венец новый, толстый, и верхний венец, под балками, тоже вполне надежный. И во всем облике избы была какая-то трогательная и жалкая потуга на красоту – вместо резных наличников набиты затейливо изогнутые белые палочки, и карниз оплетен из тех же лутошек. Не гляди, что солома…

– Издаля кружево, а подойдешь – пужало. Так, что ли? – сипло спросил меня кто-то сзади.

Я вздрогнул и обернулся. Ко мне подходила старуха, шла тяжело, волоча ноги, покачивая большой, куце остриженной головой. На ней была исподняя рубаха, заправленная под грязную серую юбку, распоротую с боков, отчего похожую на какие-то широченные пиратские брюки. Впрочем, из-под распоротого подола мелькали еще и штаны – красные, заляпанные грязью. Обута она была в калоши, притянутые проволокой к заскорузлым голым ногам. Ее большие и грязные мужицкие руки, с согнутыми пальцами, висели до самых колен и впереди нее; казалось, она несла их, как гири, подвешенные к шее. А над низким косым вырезом рубахи так же безжизненно висели тощие длинные груди, прикрытые медным крестом.

– Ну, чего залюбовался, касатик? – спросила она, останавливаясь и глядя на меня блеклыми глазками.

– Да вот, смотрю на вашу избу. Как интересно все у вас сделано, – сказал я, испытывая неловкость от ее пристального немигающего взгляда.

– За поглядку деньги платят. У меня здесь не театр и не базар… Так что проходи своей дорогой. – Она заковыляла от меня прочь, бубня себе под нос: – Липнут, как мухи на мед. Мора на них нет, прости господи. Нельзя от дома отойти.

Только теперь я заметил оставленную старухой возле околицы тележку, высоко груженную травой и утянутую «деревом». Все честь честью, как на лошади привезла. Хоть и невелика тележка на железных колесах от старых плугов, но трава свежая, тяжелая, воз выше околицы. Неужели она сама притянула? А может, на корове, на телушке?

Старуха растворила околицу, взяла оглобли, неожиданно легко стронула груженую тележку и, пятясь, раскорякой, повезла ее во двор. Вот тебе и тягло.

Дворовые постройки – легкие соломенные сараюшки, окружавшие со всех сторон каменную кладовую, покоились на ветлах. Когда-то это были столбы, или, вернее, ивовые колья, теперь они распушились в ветлы и поднимали на своих сучьях соломенные крыши. За этими сараюшками лежал садик, заросший вдоль плетня бузиной и крапивой. В конце садика, в частом окружении ветел, был пруд, довольно большой, со свежесрытыми откосами. В пруду плавали утки. Пруд чистый, обихоженный. Кто его рыл? Неужели старуха?

Я сел на пригорок поблизости от пруда и ломал голову над тем, как завязать разговор со старухой.

Вдруг за дальним кустом бузины, возле старой заброшенной дороги, звонко ударило бруском о косу – взинь, взинь, взинь! И тотчас со двора вышла старуха.

– Эй, шаромыжница! Прочь отсюда, не то пятки порежу! Фьютьтю!.. – старуха лихо свистнула и длинно, скверно выругалась…

Из-за куста выглянула баба с косой и тоже скверно заругалась:

– А соли в задницу не хошь?

– Я вот косу возьму…

– Ну, бери! Давай, иди сюда. Я те покажу! Остригу твои мужицкие портки-то.

– Воровка! Кого грабишь? Старуху.

– Это колхозная трава. Тебе ж запретили здесь косить, и не вякай.

– Сейчас я пчел растревожу. Они те разукрасят рожу-то. Старуха заковыляла в палисадник, а я подошел к женщине с косой. На вид ей было не более сорока лет – широколицая, приземистая, в белой в крапинку просторной кофте, в длинной до пяток юбке, босая.

– Что у вас за спор? – спросил я.

– Да ну ее! Ей запретили здесь косить, вот она и матюгается. Привыкла…

– Кто запретил?

– Колхоз. Отмерили ей пятнадцать соток вместе с прудом. А сюда не лезь. Трава наша, колхозная.

– А пруд чей?

– Ее. Сама вырыла по дурости. А теперь за травой в лес ездит на своем тарантасе да колхозников материт.

– Кто она такая?

– Колхозным председателем была. На всю округу шумела… Прошкина!

– Анна Ивановна?

– Может, и Анна Ивановна. Кто ее знает. У нас ее старицей зовут, потому как одичала. А вы почем знаете, как ее звать?

– Слыхал…

Анна Ивановна Прошкина. Как же я сразу не сообразил? Мне даже тетка моя рассказывала о ней, подружка ее. Да я и сам видел ее однажды в детстве. В полушубке черной дубки, опушенном серой мерлушкой, в серой, лихо заломленной папахе, она выступала в нашем районном селе на митинге в день убийства Кирова. Помню базарную площадь, запруженную санями, лошадей, привязанных вдоль дощатых ларьков, мужиков и баб, в валенках и в лаптях, в нагольных полушубках, в черных, крытых чертовой кожей сборчатках, в длинных коричневато-серых свитах с округлыми стегаными воротниками, – всю эту темную подвижную толпу, толкущуюся вокруг покрытой кумачом полуторки. В кузове, как на трибуне, стояло человек десять; двое держали лозунг – красный лоскут на белых оструганных палках, по лоскуту в одну строчку аршинные буквы – «Нет пощады врагам народа!».

Из ораторов мне запомнились полувоенный в серой бекеше, в буденовке и Прошкина… Когда оркестр ударил «Интернационал» и крикнул кто-то сверху «Шапки долой!», первой сорвала свою папаху Прошкина, – прямые, коротко остриженные волосы ее развалились скобкой по вискам, придавая ей вид упрямый и задиристый.

– Эк, дьявол! Под мужика стрижется… – ахнул кто-то в толпе.

– А може, и в самом деле мужик?!

– Двухсбруйный!

– Кхе-хе, гхы-хы…

– Цыц!

Анна Ивановна Прошкина. Атаман-баба. Бой-баба. И вот что осталось от нее. Ну как я мог узнать в этой старухе ту громогласную воительницу? Хоть и рассказывала мне тетка о ней, просила сходить, поглядеть… «Живет она теперь как отец Серафим-пещерник. Ей-богу, правда! Сходи, подивись…»

И мне по рассказам казалось, что живет она где-то в лесу у черта на куличках. Ан вот она где, у старого большака. В трех верстах от правления колхоза, от большого села Желудевки.

Я вошел к ней в палисадник и сказал:

– Здравствуйте, Анна Ивановна! У меня к вам дело. – Я назвался и сказал, что пришел от тетки.

Она резко вскинула голову, обернулась от дуплянки, опять пристальным немигающим взглядом посмотрела на меня:

– А вы ее откуда знаете?

– Я племянник ее.

– Племянник! Ах ты боже мой! – она всплеснула руками. – Что ж ты сразу-то не сказал? А ведь я думала, что ты из правления. Сено описывать пришел.

– Ну, что вы! Хочу торговаться с вами. Тетка задаток просила оставить, – соврал я.

– Ах ты боже ж мой! – хлопнула она опять себя по ляжкам. – Скажи ты, не забывает про меня моя красавица. Как она, жива-здорова?

– Ничего, слава богу.

– Да что ж это мы здесь стоим? Пошли в избу. Я медком тебя угощу. Да чайку поставлю. – Она заковыляла к веранде. – Правда, самовара-то нет у меня. Я в чугунке скипячу чаек да малинкой заварю. Уж не побрезгуй, касатик.

Проходя мимо ветел с конским черепом, я спросил:

– А эта штука зачем?

Она лукаво улыбнулась, выпячивая нижнюю губу:

– Старая примета – конская голова пчелу держит.

– А вы верите? – Хочешь веришь, хочешь нет. Про бога не скажу – грешница. Но что-то нами повелевает.

В избе было сумрачно от низкого потолка, настланного из жердей. Стены хоть и были отштукатурены и побелены когда-то, но почернели от дыма. Пол, собранный из старых кадушечных досок, горбился волнами. Вся мебель в избе – и стол, и скамья, и кровать, и даже стул были сбиты из березовых палок. Белая береста придавала им нарядность, даже своеобразную красоту.

– Кто это вам мастерил мебель? – спросил я.

– Все, что здесь сделано, от нижнего венда и кончая этой печью, – все моими руками.

– Неужто никто вам не помог?

– Никто.

– И стропила сами ставили?

– Сама. На земле все разметила, вырубила. Потом сама и ставила.

– И сруб?

– И сруб рубила сама.

– И крышу одна крыла?

– Все одна. Сперва набросаю, потом залезу, утопчу… – Она вдруг растерла пальцами слезы по щекам. – Эх, господи боже мой! Я и в землянке нажилась, и по миру ходила, и в тюрьме насиделась…

Она отвернулась, отрывисто, глубоко всхлипывая, сняла с печки сухое полено и начала отщепывать лучины.

Огонь развела на шестке, чугунок с водой поставила на таган.

– Вот мой и самовар! А ты садись хоть в креслице, хоть на скамью.

– Спасибо! Я все дивлюсь, как это вы печь смогли сложить из битого кирпича.

– На иле. Ил у меня крепкий, как цемент. И не трескается от огня. Из пруда брала.

– Перевязки надо сделать, под выложить, нёбо – и все из половняка? – удивлялся я, разглядывая печь.

– Эх, родимый! Я этих печей-то в жизни сложила – не перечтешь, как волос на голове. Через эти печи вся моя жизнь скособочилась.

– Из-за печей?

– Да. С детства я обучилась этому ремеслу. А потом в селе лучшим печником была, по дворам ходила. Меня все знали. Вот и выдвинули. В ладоши нахлопали.

Она стояла у шестка, освещенная переменчивым пламенем, смотрела куда-то под ноги; высоко вздернутые, как наклеенные, седые брови придавали ей выражение мучительного недоумения.

– Сорвало меня, как скворечню с дерева, и наземь бросило. Так пустым ящиком и осталась.

– Как же это произошло?

– Э-э, всего не расскажешь.

– Вы хоть пенсию получаете?

– Нет.

– Почему?

– Говорят, не за что.

– Кто говорит?

– Тарарышкин, председатель рика. Стажу, мол, рабочего не хватает.

– А колхоз?

– Колхоз у нас слабый. На трудодни нечего платить, не то что пенсии.

– Пусть платят как беспризорной!

– Тарарышкин говорит – на беспризорных у нас лимит. Жди, говорит, очереди.

– Что же вам предлагают?

– Иди в богадельню! А не хочешь – жди, когда государство установит пенсию колхозникам.

– Почему же в дом инвалидов не идете?

– Там от безделья да от тоски помрешь. А тут сама себе хозяйка. Логика была, что называется, каменной – не сдвинешь. И я отступил.

– Кем же вы числитесь: рабочей, служащей, колхозницей?

– А никем.

– Документы хоть какие-нибудь сохранились?

– Да какие документы! От партии отказ получила. Трудовых книжек тогда еще не было. Вон справка лежит, что в тюрьме отсидела. – Она выдвинула из стола грубо сколоченный ящик, достала маленький тряпичный сверток, подала мне. – Вот.

Я развернул тряпку. В ней и в самом деле хранилась справка, выданная Н-ским УРом, что гражданка Прошкина действительно отбывала срок заключения. Да две картонныех желтенькие книжечки – одна с красным крестиком на обложке, вторая с крупной надписью – МОПР. Обе книжечки выписаны были на Прошкину еще в 1928 году, на разворотах были наклеены крошечные марки – уплата взносов. Да еще было в сверточке направление от райземотдела, выданное в июне 1931 года. В нем написано, что работник женсектора Прошкина Анна Ивановна направляется в село Еремеевку с рекомендацией председателем колхоза.

– Как вы сохранили все это?

– А тетка твоя сохранила. Когда меня держали под следствием, она ко мне ходила, передачи приносила. Я и передала ей эти бумаги.

А возвратилась – первым делом к ней. Разве она не рассказывала тебе?

– Рассказывала…

Я вспомнил теткин рассказ: «Скребется вечером у двери. Кто такой, думаю. Курица или кошка приблудная?.. Открываю – стоит нищенка в телогрейке и сума тощая. Сейчас подам, говорю. А она мне: “Анна Ивановна, неужто не узнаешь?” – “Тезка, ты, что ли?” – “Я, Анюта, я…” А сама плачет, рекой заливается. Неделю прожила у меня и ушла. “Живи еще”. – “Нет, у каждого воробья и то свое гнездо. А у меня еще руки-ноги есть, слава богу”. Так и ушла…»

– А вы бы сами рассказали мне, Анна Ивановна?

– Рассказать-то можно, отчего ж не рассказать? Если еще и не рассказывать, так совсем озвереешь. Я тут говорю только с утками да с канками, а с людьми все ругаюсь.

Она поставила вскипевший чугунок на стол, достала откуда-то из-под стола два граненых стакана. Они так густо запылились, что пролежали нетронутыми, должно быть, не менее года. Сначала она обтерла их пальцем, потом грязной отымалкой, висевшей возле шестка, наконец сильно дунула в каждый и поставила на стол.

– Я сама из кружки пью. Гостей у меня не бывает, разве что Анна Ивановна приедет раз в году, сено купит. А медок у меня свежий, сотовый. Пей, родимый, пей.

Мед она принесла в глиняной чашке, поверху лежали две маленькие лопаточки, вытесанные из лутошки. Сама пить не стала; все глядела своими блеклыми, немигающими глазками куда-то себе под ноги; так же высоко вздернуты были ее недвижные брови, и печать мучительного недоумения лежала на лице ее.

– Отца у меня в японскую убили, мать умерла… Мне восемь лет было. Как сейчас помню – были мы в работах у помещицы Бекмуратовой, луга убирали. День был жаркий, тихий. Мы, ребятишки, копны возили, а мужики стога метали. У барыни порядок был строгий: что ни стог, то десять возов. Бывало, навьют его, – стоит, что колокольня. Когда вершили, мужики навильники вдвоем подымали; и то, если ветерок, качались, как пьяные. Вы-ысокие стога ставили! А вершить мать мою сажали. Она и сено принимала хорошо, и утаптывала, и вершила ровно. Стог, бывало, поставит, как зализанный. «Ну, Федора, в тебе добрый мужик пропал», – смеялись, бывало, над нею. И пришла к ней смерть через ремесло… Видать, уж жребий у нас такой. Свершила она стог, стала приметины привязывать. Ну и поскользнись… Схватилась за приметину да вместе с ней и полетела вниз головой, так обземь головой и ударилась. Сухо было. Земля на лугах, как камень. Принесли воды из бочага, брызнули ей на лицо, думали, очнется. Она было и глаза открыла. Смотрит на меня. А я тут, возле нее, на коленях сижу и реву. И подружка ее, баба Ульяна, рядом со мной стоит и плачет. «Аленка, – говорит ей мать, – возьми у меня девку…» Да с теми словами и отошла. Заметалась, забилась, и кровь изо рта ручьем. Так вот и осталась я сиротой.

И стала мне Алена второй матерью. Я и звала ее – мать Ульяна. Была она батрачкой вечной, бездомной, прижилась у барыни. И я с ней осталась. Барыня птицу любила, были у нее и гуси, и утки, и канки. Луга рядом, озера. Простору много. Стала я с Ульяной работать на птичнике. Такая сила одних курей была – больше тыщи. А барыня строгая! Бывало, придет, сама курей кормит или смотрит, что даем. И чем их только не кормили! И мелом толченым, и рыбой. Бывало, одной селедки бочками возили. Разварят ее в котле – вонь на всю кухню. А я малая да глупая. Раз и насыпала песку в котел. Барыня как затопает ногами, как закрычит на меня: «Марш под печь!» Я и поползла под печь вместе с курятами. Так и прозвали меня – Анюткой-подпечницей. И мать Ульяну прогнали с птичника из-за меня. Устроилась она к каменщикам в артель – известь затворивать да воду подносила. А я все печникам глину месила. Перепачкаюсь по самый пупок. «Эй, подпечница! Опять подол подмочила. Смотри, замуж не возьмут!» Я была легкой на ноги. Начнем глину месить – ни один мужик за мной угнаться не мог, выдыхались. Работала весело. Я и мастерство шутя переняла. Вот те и подпечница! Иному печнику не уступала. Может, я бы и семьей рано обзавелась, да тут война… Революция. И барыня сбежала, и поместье растащили. В голодную пору мы с Ульяной на конезавод поступили. Совсем обессилели. Мать Ульяна воду лошадям носила. Так и померла возле колодца, с ведрами в руках. И осталась я опять одна.

В раскрытое окно влетела пчела, покружившись над чашкой с медом, одна ударила меня в голову, застряла в моих вздыбленных волосах и забилась, зазвенела высоко и жалобно. Прошкина тотчас бросилась на ее зов; своими скрюченными пальцами ловко выпрастала ее из моих волос, взяла в ладони и поднесла к губам, приговаривая:

– Да что ты, глупенькая, злобишься? Господь с тобой! Здесь все свои. Ах ты глу-упенькая! Ну, успокойся, успокойся.

Пчела и в самом деле утихла, поползла по ее широкой растрескавшейся ладони, взлетела и вылетела в окно.

– Нынче три роя ко мне прилетело. Мне бы взять их, а домиков нету и сделать не из чего.

– Откуда они взялись?

– Да из соседнего села прилетели. Такие уж теперь хозяева пошли. Эх, мать их… – Она опять длинно и скверно выругалась, как давеча на бабу. – Не то чтоб чего вырастить, умножить, – богом данное и то сохранить не умеют. Вот только бы на чужое зариться. Сколько одних ветел на месте Кустаревки осталось… Все поспилили. И на мое зарятся. Бывало, я вокруг своего дома скошу траву, глядишь – воза два сена и набралось. Вот мне и хлеб на зиму. А теперь запретили. С первесны целой бригадой сюда нагрянули, с косами. Эх, маленько день-то пасмурный был. А то бы я пчел на них, стервецов, напустила. Они бы им показали, как чужую траву косить.

– А почему вам не дают здесь косить?

– Да по злобе. Они на меня зубы точат.

– Кто же это?

– Начальники колхозные, мать их…

– Почему?

– Потому что я им покоя не даю. Все плутни их на заметку беру да куда надо отсылаю. – Она подалась ко мне и сказала тише, сдавленным, сиплым голосом: – Они все воры. Я знаю. Они думают – я сплю ночами. А я домок на замок, а сама в Желудевку. Где по задам, где по улицам, да ползком. И возле амбаров бываю, и под окнами.

Она встала, подошла к подпечнику, засунула глубоко руку, достала сверточек, развязала тряпицу и подала мне скрученную в трубочку тетрадь.

– Посмотри, здесь у меня все записано.

Я раскрыл тетрадь – химическим карандашом, неровными буквами – где жирным до черноты, где тусклым было исписано несколько листков.

– Вот здесь читай! – ткнула она пальцем в строку и сама прочла: – Бригадир Семиглазов ночью двадцать седьмого августа тысяча девятьсот шестьдесят первого года привез пять мешков ржи.

Сам таскал мешки в кладовую, а жена светила. А тридцатого января шестьдесят второго года этот Семиглазов отвез целый воз ржи на базар. Запись вот здесь. Спрашивается, где взял он рожь? Украл на току. А пчеловод Колобок принес целый лагун меду председателю. Вот здесь записано – в ночь на десятое июля. А заведующий овцефермой барана колхозного съел. Вот что они делают! Сколько одного скота сдохло! Раньше за такое дело судили. А теперь я пишу, пишу, да все против меня и оборачивается.

Она снова скрутила в трубочку тетрадь, тщательно обернула ее тряпицей, завязала крепко и сунула в подпечник.

– Если узнают они про записи, убьют меня ночью.

– Вы не беспокойтесь. Я никому не скажу. А что же власти на ваши письма?

– Была один раз комиссия. Да они все тут спелись. Вот через это и запретили мне траву косить возле дома. Я возьму косу, тележку – да в лес. Накошу траву. Ее бы посушить на месте, да боюсь – украдут. Навью на тележку сырой травы и везу домой. Тяжелая трава. В песок попадешь – колеса вязнут. Бьюсь, бьюсь, да и упаду в оглоблях-то. Наплачусь досыта. – Она всхлипнула и отвернулась. – Господи, господи! За что ж ты меня так испытуешь-мучаешь? Иль я прогневала тебя в чем?

– Анна Ивановна, а может, оттого и не привлекают их, что по мелочам воруют?

– Да какие ж это мелочи? Раньше нас за карман колосков судили. А то воз ржи!.. Это не мелочи, а вредительство. Я знаю. Я с двадцать седьмого года в партии была. Недаром нас учили врагов распознавать. Я их еще выведу на чистую воду. Правду – ее не спрячешь, не-ет… А ты пей, пей! – Она налила мне еще стакан заваренного малиной чая.

Колер был сизовато-синий, не то от малины, не то от чугуна, и отдавало чем-то свинцово-вяжущим. Но мед был свежий, душистый.

– Анна Ивановна, вы сказали, как мать Ульяна померла. А что же дальше было?

– Да что дальше? Замуж вышла. – Она опять уставилась долгим взглядом себе под ноги. – В одной артели с ним работали. Он был смирный мужик, но из себя так, лядащий, вроде бы и не по мне. Да я уж намоталась по свету бродягой. Не до выбора. Пришла к нему в дом. Семья у них большая: кроме стариков, три деверя, двое женихи, а у третьего, старшего, куча детей. Изба тесная. Ну, что за жизнь молодым в такой сутолоке? Стала я уговаривать мужа – отделимся! А свекор крутой был! Берите, говорит, шапку в охапку, вот вам и весь пай. Скопила я деньжат за свои печные работы, и купили мы дом за семьсот рублей. Дом-то домом, а больше – ни кола, ни двора. Как говорится: нет ни гроша, зато слава хороша. Все зажитки на избу ушли. Землю свою лошадникам сдали, а сами по дворам работать. Меня уж тут во всей округе знали – кому печку сложишь, кому в поле поможешь. Выбрали в комбед. Днем работаешь – вечером на собрании. А тут еще в ликбез поступила. То учишься, то заседаешь. И стали над моим мужиком насмехаться: «Не баба при тебе, а ты при ней состоишь». Он ревновать меня стал, все следил по вечерам. Однажды мы на собрании засиделись до полуночи. Вышла вместе со всеми, в комбеде было еще четверо мужиков. А муж за мной назерком шел. Только мы разошлись, он и кинулся на меня с палкой. Ну, я его так отмотала, что он до утра провалялся. Еле очухался. Судились мы с ним; родственники его подговорили в суд подать. «Чем ты недоволен?» – спрашивает судья. «Она меня не кормит, не поит». – «Куда ж ты пойдешь?» – «Если что достанется, к отцу». – «Ты возьмешь его?» – спрашивают старика. «Если что достанется, возьму». И присудили – поделить нам дом пополам. А чего там делить? Махнула я рукой и сама ушла. Ушла на ближнюю станцию, в депо. За хлебом ездила от рабочих, кормила их. Оставляли меня там завсобесом работать. Я уж в тую пору и ликбез окончила, и в партию вступила. Да тошно мне было: и муж донимал, и его родственники. Следили за мной, скандал за скандалом устраивали. И решила я уехать из родных мест и все начать сначала. «Трудно мне здесь, – сказала я женоргу, – отпустите куда ни на есть». Она меня и направила в Калугу. Там, в бывшей патриархальной школе открыли двухгодичную партшколу. Вот ее-то я и окончила. Приехала в Московский обком за назначением. «Куда желаешь?» Посмотрела я на карту и выбрала это местечко, поближе к воде. Раньше и этот район в Московскую область входил. Приехали мы сюда, в район, вдвоем с подругой, Фешкой Сапоговой. Она женорганизатором, а я культорганизатором. Фешка в своем доме поселилась, а я к Уразе. Может, помнишь?

– Подругу вашу нет, а Уразу хорошо помню. Это прозвище ее. Рыхлая такая тетка была. Мы еще, ребятишками, дразнили ее: «Еряперя ухо-сухо, Ураза пухово брюхо».

Прошкина засмеялась:

– В вашем селе у всех прозвища. И нас с Фешкой прозвали «сороками». Молодыми были, говорили много. Часто выступать приходилось. Вот и прозвали.

– А почему вы к нам приехали?

– Леса у вас кругом, реки да озера. А я нажилась в степи – все осточертело. И еще я рыбу очень люблю. В саду у себя пруд вырыла. Видал?

– Неужели одна копала?!

– Одна. Лет пять все копала. Жилу искала. Уйду туда, зароюсь. И меня никто не видит, и я никого не вижу. Эх, господи боже мой!

– Как же вы председателем колхоза оказались?

– Так и оказалась. Хоть и числилась я культорганизатором, но больше заставляли меня хлеб выколачивать. Все, бывало, уполномоченным по селам ездила. А тут приехал новый секретарь Савостин. Вызвал меня: «Ты что делаешь?» – «Культурник», – говорю. «Какой еще культурник! Теперь наша культура – хлеб. Давай, поезжай председателем колхоза в Еремеевку». Написали бумагу от райзо, сел со мной в тарантас председатель рика и привез в село. Теперь выбирают председателей. А тогда проще было. Приехал – вступил в колхоз, и валяй. Председатель ты или бригадир, раньше не смотрели. Подошло жнитво – серпы в руки и в поле. Все работали. Я, бывало, на сенокосе передом ходила. Коса у меня была со звоном – три короны на ней. Как пойду махать, только поспевай! Тут меня «картузом» прозвали. Тогда бабы все ворчали на меня: «Слыханное ли дело, чтобы баб выгонять на покос?» Тут не заведено было косить бабам. Жать жали, а чтоб косить, такого раньше не было. Это я их выучила. Зато потом они меня благодарили. Мужиков-то не стало. «Вот спасибо “картузу” – косить выучила. Хоть себе на скотину накосим». Эх, чего только я за свою жизнь не делала, за что не бралась… Сказано: нашему вору все впору.

Она умолкла и тяжело, недвижно смотрела все в то же место, себе под ноги.

– Анна Ивановна?

– А! – Она даже вздрогнула из забытья и, как давеча на ходу, медленно закачала головой.

– Как же вы в тюрьму попали? За что?

– За то же самое… Ненавидели меня, что я на чистую воду выводила. Смотрела за всеми и писала куда надо. Говорят, теперь нет врагов народа. А куда ж они подевались? Как они были, так и остались.

Каждый жулик – враг народа. В тридцать пятом году их начали шерстить… после убийства Кирова. За ворами я сама смотрела. У меня никто не спрячется. Кто что украл – все наперечет знала. А по части настроений и всяких антисоветских разговоров мне трудно было. Кто со мной на откровенность пойдет? Все ж таки я была председателем и парторгом. Зато был у меня кладовщик Гаврилкин – дока по этим делам. Боле меня писал. И еще при сельсовете состоял секретарем Панков, он же комсорг. Тоже хорошо знал – кто что говорит, что думает. Они многих выдали. Но и мужики про них дознались. Гаврилкин пропал, как сквозь землю провалился. Нашли его только через год в бочаге. Бреднем вытащили. Изопрел весь. Руки связаны, и камень на шее. А Панкова убили. Помню, привез он нам жалованье, роздал и говорит: «Пойду в Кустаревку, облигации разнесу». А дело было к вечеру. «Ваня, погоди, – говорю, – я с делами управлюсь и пойду с тобой. Мне культ секцию провести там надо». Да мне, мол, ждать некогда. Ушел. Не успело смеркнуться, бежит Востриков: «Анна Ивановна! На дороге в Кустаревку убитый валяется. И свист какой-то в кустах. Я испужался – не разглядел, кто лежит». Эх, меня так и тряхнуло что-то. Зашла к председателю сельсовета: «Труша, что-то Востриков прибежал… Говорит – убитый под Кустаревкой на дороге лежит. Давай сходим!» Пошли мы… Так и есть. Панков убит. Лежит, растянувшись, лицом вниз. И ветром облигации разносит. Приехали из НКВД. Нашли по следам.

– Как по следам? Собаку пускали?

– Да ну, собаку! На примете у них были. Из тех, про которых Панков писал. Накрыли отца с сыном, Артема да Митрия. У Митрия палец в крови был. «Почему у тебя палец в крови?» – «Клопов на печи давил». Забрали обоих. Тут они все не признавались, а в Москве сознались.

– Когда же их взяли? В тот вечер?

– Какой там! Пока дозвонились, пока следователь приехал. Утро уже было.

– Так что ж они, за всю ночь не могли руки помыть?

– Кто их знает. А только сознались во всем… На суде, правда, путались, один говорит, ломом убили, другой – пешней. В Москве их судили. Военный трибунал. Вызывали меня и Трушу. Ввели их в зал – они страшные-то, прямо лица на них нет. Расстреляли обоих. С той поры не могла там работать – уйду и уйду. Меня и перевели в рабочком, в совхоз на Верхний Перекат. И стала я бельмом на глазу у директора и его братии. Это воры из воров и пьяницы. Сколько я на них ни писала – и в рик, и в райком, – ничего не добилась. Написала в облсоюз – пришлите ревизора! Рабочим по семь месяцев зарплату не платят. Питание скверное – гниль всякая, списанная с учета. На ферме бруцеллез – скот смешанный. Бруцеллезных телят прирезывали – да в столовую. А сам директор Стрючков ночами на отгонах пропадал, за доярками бегал. Перепьются все… Доярки его в свои тряпки наряжали… женщиной! Срам. А тут еще сгорела силосная башня от самовозгорания – силос неправильно заложили. И вот приехали ревизоры – дружки Стрючкова из рика да из райфо Шикунов. А этому Шикунову директор пять свиней отправил. Как осень, так свинью везет, да зимой, к масленице, свинью. Приехали они, поохотились вместе, попьянствовали, а потом на меня ж и акт составили. Мол, все это клевета. Кое-кого из рабочих подговорили. Те из кожи лезут – ну прямо Стрючков – отец родной. Меня и в НКВД таскали, посадить хотели как врага народа. «За вредительство по кадрам». На этот раз не посадили, но из партии исключили, с работы сняли. Эх, господи боже мой! – Она снова всхлипнула и помолчала.

– И пришла сюда я, в Кустаревку. Отсюда народ разбегался, избы дешевыми были. Купила я себе деревянную избу и пошла в колхоз птичницей работать. Курятник на горе стоял. Изба моя с краю села, рядом. Удобно. Ну, что ж, и так жить можно. Привели они меня в ничтожность и думали: теперь я замолчу. Не тут-то было! Я их еще пуще разоблачать стала. За всеми следила – и за председателем, и за бригадирами, и за милиционером. Бессонница тогда приключилась со мной. Я ночи напролет шастала по селу. Они бы меня не взяли, кабы своя Катька не выдала. Прижилась у меня нищенка приблудная. Родом из Ермилова. Ее в тридцать восьмом году за колоски сажали. Года два отсидела… Но в колхоз не вернулась, по миру пошла. Все сестрицей меня звала. Я, говорит, старица, там прозрела. Человек должен окончательно освободиться от всякого имущества. Кто наг, тот и благ. Не тело спасать надо, а душу. Кто теперь работает на антихриста, тому не видать земли Восеонской. А вот как бросим все работать, пойдем по миру – небось она и откроется нам. Ничего нам не откроется, говорю, только помрем с голоду. А она мне: хлеб, он без правды и в рот не лезет. Да ведь правда не медведь, по лесу не бродит. Не искать ее надо, а руками делать. А она мне – нет и нет! Правда нерукотворна.

Кто ноне работает, тот антихристу служит. Все агитировала меня, с собой звала. Я вот только отдохну у тебя, говорит, с силами соберусь. Поживу немножко. Живи! Места не жалко. Да и веселее вдвоем-то было. Целое лето прожила у меня. И меня же выдала… Эх, господи боже мой! – Она мотнула головой и всхлипнула. – А ты пей, пей! – Прошкина долила мне стакан чаю. – Остыл уж совсем. Может, подогреть?

– Нет, нет! Вы рассказывайте, пожалуйста.

– Поди, уж надоело? Рассказ-то мой не больно веселый. Да сказано: кто не живал, тот и горя не видал. От сумы да от тюрьмы не уйдешь. Видать, уж такая планида. На роду мне написано. Эх, господи боже мой!

Странно звучало у нее это восклицание; сначала высоко и протяжно – э-эх! потом короткая пауза, казалось, сейчас она залихватски свистнет или заматерится, как давеча на бабу с косой. Но далее следовало тихое, сиплое бормотание: «Господи боже мой».

– Были у меня утицы и канки. Я люблю канок, слабость моя. Целый день они болтают, особенно индюк. Был-был-был! Был-был-был! Эх, бедолага, думаю, и у тебя все было, да прошло. Вроде и мне веселее с ними. Приносила я им иногда смётки. Бывало, привезут зерно и ссыплют возле птичника. Мы его перетаскаем в кладовку, а смётки – с землей да с мякиной – в карман. Утки дома все съедят. Эта птица прожорливая. Вот Катька и донесла милиционеру: приходите, мол, нонче вечером, она смётки принесет. Иду я с работы домой – они меня и встречают. И милиционер тут, и председатель колхоза, и секретарь сельсовета. Стой! Что у тебя в карманах? Зерно воруешь? Какое зерно, говорю, смётки. Это ты на суде расскажешь. Составили на меня протокол и упекли на десять лет за хищение государственного имущества. Поймана с поличным. Эх, господи боже мой! Нет, правда есть. Хоть и отсидела я десять лет, а вот жива-здорова. А они все давно там – кто помер, кто за воровство пошел. Все они быльем поросли. Так-то.

Ну, меня посадили, а Катька в доме моем осталась. И начала она все мое добро проматывать. Стали ее спрашивать: как так? На каком основании? Она и говорит: Прошкина не баба, а мужик. Она со мной жила, как с женой. Теперь я хозяйка законная. Те, кому на руку было, поверили да разнесли по всей округе. Прошкина, мол, не баба, а мужик. Недаром она замуж не выходила. И мужа у нее никогда не было. И стрижется она коротко, под мужика, и штаны носит. Всему у нас верят, всякой сказке. Только правде не верят. И кругом одно воровство. Пишу я, пишу на них – и все бестолку. Эх, господи боже мой! Я – мужик. Ну, как же? Волосы коротко стригу. – Она обернулась ко мне неровно стриженным, словно обгрызенным затылком. – Я ведь сама стригусь. Ухвачу вот так, одной рукой за лохмы, а другой ножницами – чик! – и отчекрыжу. Чего хорошего в волосах? Одна грязь от них да зараза. Чего штаны носишь? А чтоб слепни под подол не лезли. Одежда человеку дана не для красоты, а для удобства. Не мешает – и ладно.

Да, сказано – нужду не ищут, она сама приходит. Отсидела я свой срок – и вышла оттуда старухой. Даже тетка твоя не признала. Пришла сюда, в Кустаревку… От дома моего и завалинки нет. Были блины да канки, остались одни лихоманки. Да и Кустаревки уж не было – всего четыре двора. Куда идти? Что делать? Работать в колхозе уж не могу: ни сил нет, ни расторопности. Сторожем хотела устроиться – не берут, биография не та. Жить негде. Поплакала я возле своих ветел. Да кто мои слезы увидит? Кому они нужны? Надо устраиваться. В той самой ямине, где подпол у меня был, сделала я землянку. Стены плетнем увила. Печку из битых кирпичей сложила. Ну, думаю, теперь перезимую. Вот еще бы картошки посадить. Не то зимой с голоду помрешь. Повесила я суму на плечи и по миру пошла: картошку на семена собирать. И окрестили меня старицей. Мол, блаженная, в землянке живет. Теперь чего ни напишу – на все рукой машут. Старица! Из ума выжила. Эх, господи боже мой!

– Как же вы сюда переселились?

– Раньше Кустаревка входила в тот колхоз, где я председателем была, в Еремеевке. А потом ее передали в Желудевку. Осталась у них здесь на отшибе колхозная кладовая. Мне и отдали ее. С кладовой я начинала. Печь там поставила. Да плохо, что пола не было. И стены больно мокли. Тут я и скотину развела, сад рассадила. Так, маленьку-помаленьку лес подвозила на тележке. Где новые бревнышки выпилишь, где старые подберешь. Пять лет строилась. Эх, господи боже мой!

Осматривал я и дворовые постройки с крышами на ветлах, и бревенчатый омшаник, и сад, и пруд, в котором она пять лет «жилу искала», и дивился той безграничности человеческого упорства, порожденного любовью к независимости. Приди Прошкина в райисполком, заяви, что жить негде, – ее бы, как престарелую, безродную, отправили в дом инвалидов. Но она не пошла. Годы прожила в землянке, в кладовой, более похожей на каменный склеп, чем на жилье человека. И не сдавалась! Заглянул я в эту кладовую… Не знаю, в какой пещере жил отец Серафим, но в этой кладовой он долго бы не протянул. Окно маленькое, за железной решеткой, пол земляной, стены холодные, мокрые. Темно, затхло, сыро. В углу, в полумраке, я заметил икону на божнице.

– Анна Ивановна, что же вы икону здесь оставили?

– Она испортилась. Краска сошла от сырости. А икона старая. Жалко.

Я снял темную от времени и копоти икону: на толстой доске сохранилась по краям кое-где позолота, местами проступали крупные складки темно-синего женского покрывала. Но лика не было. Божья Матерь не вынесла жития старицы Прошкиной.

Торговаться нам не пришлось: цену за сено она запросила самую низкую. Но задаток взяла охотно – развернула десятку на ладони, любовно погладила:

– Надолго хватит мне. На хлебушко.

На прощание она поманила меня пальцем и, значительно подмигивая, повела в сени. Здесь, в полумраке, она достала откуда-то из-за гашника маленький ключ на цепочке и поднесла к моему лицу.

– Видишь?

На цепочке болтался плоский бронзовый ключ с выпуклой вязью: «ГАЗ».

– Что это? Откуда?

– Из машины… – Она подняла палец и сказала приглушенно: – Ночью остановился грузовик возле бригадирской избы. Я заглянула – в нем картошка. В кабине никого. Все в избе были, пьянствовали. Я ползком, ползком подкралась да хвать его. И домой. Ношу только при себе. Живой не отдам. Секретарю написала. Теперь жду, когда приедет. Вот оно – доказательство!

И, схватив меня за рукав крючковатыми грязными пальцами, молитвенно упрашивала:

– Зайди ты к секретарю райкома ради бога. Скажи, мол, Прошкина секрет имеет. Пусть приезжает.

На крыльце опять остановила меня и, грозя кому-то пальцем, сказала:

– Не-ет, меня голыми руками не возьмут. Я их еще выведу на чистую воду.

* * *

Два года спустя после той встречи жил я целое лето в Тиханове. Однажды, разъезжая по лугам на райкомовском «газике», завернул я в Кустаревку. Прошкина встретила меня так, словно мы только что вчера расстались.

– Говорил ты с секретарем райкома? – спросила она.

– О чем? – Я с недоумением глядел на нее.

– Ну как же! Я ж тебя просила – передать ему, чтоб приехал. Прошкина, мол, интерес имеет. Забыл! – Она с огорчением махнула рукой. – Я ему три раза писала. Нет, не едет и не вызывает.

– Как поживаете, Анна Ивановна?

– А что мне теперь не жить? Двенадцать рублей пенсии получаю. На хлеб и сахар хватает. Остальное у меня все есть. Так-то! Как ни старались они скинуть меня со счета, а вот государство не забыло. Показали им дулю. Ноне жить можно, слава тебе господи. Ты не через Желудевку едешь? – спросила она, загораясь от любопытства.

– Через Желудевку.

– Прокати меня по селу. Пусть они поглядят на меня, собаки. И я на них погляжу из райкомовской машины-то.

Я посадил ее рядом с шофером и сказал ему, чтобы ехал по селу медленно. Она сидела гордо, прямо, словно аршин проглотила. Когда мы стали сворачивать в проулок, на выезд из села, она схватила шофера за рукав и властно приказала:

– Съездий в тот конец! Там бригадир живет, – и озорно подмигнула мне.

Мы ее провезли и мимо бригадирского дома, и даже мимо дома самого председателя. Она беспокойно ерзала на сиденье, вертела головой, пытаясь разглядеть, видит ли кто ее? Но улица была пустынной. Напротив магазина она опять схватила шофера за руку:

– Стой! Теперь я сойду.

Шофер остановил «газик». Она моментально растворила дверцу и молодцевато для своих лет спрыгнула с подножки.

Перед магазином на высоком бетонном крыльце стояли бабы. Она пошла на них с выправкой ротного командира. На самой верхней ступеньке остановилась, словно на трибуне, строго посмотрела на своих односельчан, обернулась, улыбнулась нам и прощально помахала рукой.

1966

Аноним

Я вынул из кармана тетрадный листок, развернул его и подал председателю месткома:

– Можете определить, кто писал?

Листок был плотно исписан крупным неровным почерком – буквы валились кучно то вправо, то влево, как будто в нетрезвом виде хороводную танцевали.

Председатель сначала посмотрел на листок, потом на меня, – выражение его сухого, желчного лица было хмурым и подозрительным.

– А кто вы сами? – спросил он.

Я подал ему свой писательский билет. Он, не торопясь, надел очки, раскрыл билет, сверил фотографию – похож ли? Потом стал перелистывать, смотреть уплату членских взносов.

– Билет ваш недействителен, – сказал он наконец.

– Почему?

– А печати за нынешний год нету.

– Членские взносы еще не заплатил.

– Вот, вот…

– Ну и что? Билет выдается на всю жизнь.

– Интересно! – Его морщинистое лицо оживилось, теперь он глядел на меня исподлобья, через очки, с веселым удивлением. – А ежели я, к примеру, в прошлом годе в милиции работал? Так что ж, и теперь мне положено носить милицейское удостоверение?

– Носите себе на здоровье.

– У нас место работы по наследству не выдается на всю жизнь. – Он встал и в упор поглядел на меня: – Есть у вас еще какие-нибудь документы?

Я вынул командировочное удостоверение от газеты, потом паспорт. Он рассматривал все тщательно и долго, наконец вернул мне документы и пригласил к столу.

– Значит, в редакцию написали? Аноним! Сейчас мы его раскусим. – Он взял тетрадный листок и стал читать: – «Как вам небезызвестно, в селе Алексашине на ткацкой фабрике директор Васютин женщин при себе держит. А которые ему не поддаются, на мотание шпулей перегоняет…» – он и дочитывать не стал. – Ясно, как божий день, – Дёмушкин написал.

– Кто он такой?

– Ткач. На дому работал. А в прошлом годе мы все домашние станы на фабрику перевезли… В цех. Вот он и обиделся.

– Как вы догадались, что Дёмушкин писал?

– Очень просто. Дёмушкин жалобы во все концы пишет – и в райком, и в милицию, что его незаконно в цех перевели. И все жалобы начинает одинаково: «Как вам небезызвестно, в селе Алексашине…» и так далее. Сказать вам по секрету, он еще в колхозе жалобы на всех писал. У меня все на учете.

– Но вы же сказали, что в прошлом году в милиции работали?

– То в прошлом. А в позапрошлом году я здесь, в колхозе, парторгом был. Когда от колхоза фабрику ткацкую отделили, должность парторга закрыли. Меня – в милицию направили. А когда район закрыли, меня из милиции обратно сюда, на фабрику, председателем месткома перевели. Понятно?

– Значит, эта фабрика раньше при местном колхозе была?

– Ага! Ткацкой артелью считалась. Ну, чтобы рабочий класс с колхозным крестьянством не путать, ее и отделили. Директором прислали Васютина. Он раньше в райисполкоме работал. Ну, а район, естественно, закрыли. Вот какая перестановочка получилась.

– Откуда же ваши ткачи? Бывшие колхозники?

– Конечно. Но вы не подумайте, что колхозу не помогаем. Помогаем, еще как… У меня самого восемьдесят трудодней.

– Ничего не понимаю… Тогда зачем же ткацкую артель отделили от колхоза, если все там работаете?

– Дак не работаем, а помогаем. Что значит зачем? Политика такая. Колхоз, он и есть колхоз… Должен в землю глядеть то есть, а не на производство. Чтоб внимание от земли не отвлекать. Ответственность выше. Понятно?

– Уяснил… Пойду разыщу этого Дёмушкина.

– А я вас сопровожу.

– Нет уж, пожалуйста, без сопровождения. Я пойду один.

– Ну, как знаете.

Он опять посмотрел на меня исподлобья через очки, и лицо его стало хмурым и обиженно-постным.

Фабрика «Возрождение труда» размещалась в длинном двухэтажном доме да в какой-то невысокой бревенчатой пристройке, похожей не то на амбар, не то на ригу. На первом этаже стояло десятка полтора древних платтовских станков, выпущенных еще в начале века. Все они так тряслись и так грохотали, словно каждый участвовал в странном состязании – кто скорее развалится. Я поднялся на второй этаж; здесь длинными рядами, вплотную друг к дружке, застя частыми решетинами свет, стояли деревянные станы. Ткачихи сидели на узких донцах, склонив головы, так что сзади были видны одни спины; заведенно сновали босые ноги, точно глину месили, ритмично дергала левая рука «погонялку», и затравленной зверюшкой метался из стороны в сторону челнок. Скорее, скорее! Хлопали подрешетники, стучало бердо, слегка содрогались рамы… Скорее, скорее! А в воздухе плавали розовые и белые хлопья, липли к одежде, набивались в нос, першили в горле…

Ко мне подошел мастер в длинном белом фартуке, мельком взглянул на мой билет, любезно улыбнулся, обнажая тусклые стальные зубы:

– Вы по какой части? Чем интересуетесь то есть?

– Да вот на ручные станы хочу поглядеть. Признаться, давненько не видывал. С детства!

– У нас один такой стан в Ленинград взяли, в музей, – не без гордости сказал мастер и с охотой начал объяснять немудрое устройство стана: – Батан, бердо, ремиз… Тут всякая вещь под названием.

В конце зала сидело четверо ткачей.

– Который из них Дёмушкин? – спросил я мастера.

– А вон тот, лысый, что у окна сидит.

Я подошел к Дёмушкину, склоненному за работой, и спросил на ухо:

– Это вы писали в редакцию?

Он перестал ткать и с минуту сидел недвижно, словно я его оглушил дубиной по голове.

– Вы или нет?

– Не знаю, про что вы говорите, – он наконец обернулся. – Я у вас лучше вот что спрошу: к примеру, человек на фронте ноги обморозил… Имеет право он на дому работать или нет?

– Конечно.

– Правильно! Вот про это я писал и председателю колхоза, и директору фабрики.

– Почему тому и другому? Вы кто, рабочий или колхозник?

– Да ведь оно с какой стороны поглядеть…

– Работаете в поле?

– А как же. Помогаем.

– Сколько зарабатываете?

– В колхозе ничего не платят. Болота выделяют за работу. Ну, выкашиваем.

– А на фабрике сколько зарабатываете?

– Да когда как…

– В прошлом месяце сколько вы получили?

– В прошлом месяце я на лугах работал.

– Фу- ты, господи! Ну в позапрошлом?

– Не помню уж… Дело давнее. – Он смотрел на меня с детски простодушным любопытством. – Какой там заработок! У меня, парень, пальцев у обоих ног нету. – Он зачем-то отстегнул свой полосатый тиковый фартук, снял резиновые сапоги, размотал такие же тиковые полосатые портянки и стал осторожно стягивать красный носок.

Я смотрел на его щуплую угловатую фигурку в просторной суровой рубахе, на его желтую лысину, на скуластое, бледное, испитое лицо, на котором застыла лукавая улыбка, и никак не мог определить – в насмешку он это делает или всерьез.

– Зачем снимать? Я верю. Не надо… – остановил я его.

– Как знаете. – Он все-таки отогнул носок и ткнул в мою сторону кулапой ступней. – Можно с такой ногой ходить каждый день за четыре версты? А! На фронте обморозил ногу-то, не где-нибудь.

– А что вы хотите?

– На дому работать.

– Как то есть на дому?

– А вот так… Стан поставил – и валяй.

– От стана пыль, хлопья. Это ж вредно для здоровья.

– Дак мы привыкли. Мы все при станах выросли и в люди пошли. А ты – вред. Я бы дома-то разве столько наткал? Где и вечерком поткешь, а где и ночью; не спится – встанешь да так нахлыщешься этой погонялкой-то, что без задних ног засыпаешь. А тут, в цехе, более пятидесяти рублей сроду и не заработаешь, – наконец выдал он «секретную» цифру своего заработка. – Теперь мужикам один выход – бросать тканье да в отход итить.

– А в отходе больше зарабатывают?

– Пожалуй, поболе. Но ты поехай на сторону… Заработаешь чего – так половину проешь да проездишь. А там и останется грош да копа. Да и куда мне на сторону с моими ногами?

– Неужели вы серьезно считаете, что весь выход в надомной работе?

Он как-то значительно посмотрел на меня, ответил не сразу.

– Если говорить всурьез, то работать на земле надоть. А ткацкое дело чтоб в подспорье шло, как в старину. Вёдро – в поле старайся, а облак налетел, дождем прибьет землю – шагай в цех, кто домой – тки. Зимой делать нечего – опять тки. За работу в поле тожеть платить надо. Тогда земля себя оправдает. И тканье хорошее подспорье, – ноне матрасы, завтра мешки, послезавтра чего другое. Оно и пойдет дело-то вкруговую, внахлест, значит. А теперь что? Вот вы сказали, что дома вред от стана. А здесь? Свели нас до кучи… Али тут не вред? Вон хлопья-то несет, как в хорошую метелицу. Да что говорить! Ничего от этого не выгадали. Только начальства поболе стало. А в колхоз все равно гонют.

Он скрутил цигарку и вдруг, без видимой связи, перевел разговор на землю:

– Луга ноне в воде. Вот по коих пор вода. – Он провел ладонью выше колен. – Трава – одни макушки поверху. Мы и сшибаем их. Кабы зима ранняя не ударила. Вот запоешь! Коров придется сводить. – Он затянулся дымом и задумался.

– Семья-то большая?

– У нас семья и в работе подспорье.

– Дети помогают?

– А как же! У нас работа не только в цеху. Тут я за станом тку семь часов. А дома надоть шпули намотать, подготовиться… Значит, часа четыре ребятишки мотают. Видишь, оно у нас, дело-то, по-артельному поставлено. Одна видимость фабрики то есть.

– А если домашних нет?

– Тогда все самому надоть.

Я подозвал мастера, который вертелся возле нас:

– Скажите, сколько часов работают ваши ткачи?

– Семь часов…

– А шпули где они мотают?

Он замялся, поглядел на Дёмушкина, тот отвернулся и дымил, как паровозная труба.

– У нас есть тут пристройка… – сказал мастер. – Там наматывают шпули для платтовских станков.

– А для ручных станов где мотают?

Мастер опять посмотрел на Дёмушкина.

– А ручные станы в подспорье стоят. Они вроде как сверхплановые. Матрасы ткут – и больше ничего. Кули еще.

– Это неважно.

– Как неважно? Такую продукцию на поток не поставишь… индустриальную основу чтобы… А здесь на добровольных началах.

– Да боже мой! Где они шпули мотают?

– Ну где?.. На дому.

– Понятно. Пожалуйста, оставьте нас вдвоем.

Мастер отошел.

– Вы мне больше ничего не хотите сказать? – спросил я Дёмушкина.

Тот покосился на спину мастера и понизил голос:

– Ежели вы насчет женщин интересуетесь, которых притесняют, тогда пройдите в пристрой. Там есть Полька Мокеева. Только я ничего не писал и знать не знаю…

Пока мы разговаривали с Дёмушкиным, ткачихи переглядывались, делали какие-то таинственные знаки руками и наконец все перестали работать. Наступила непривычная тишина. Я шел к выходу и спиной чувствовал, как сверлили меня любопытные взгляды. И летел за спиной приглушенный говорок:

– Из райкома, что ли?

– Говорят, из газеты, Дёмушкин стукнул.

– Ну? Теперь его Васютин проглотит.

– А может, подавится?

Перед деревянной пристройкой меня догнал мастер.

– Вы Мокееву ищете? – торопливо спросил он.

– Я?!

– Мне Дёмушкин сказал, будто вы у него выспрашивали. Я сейчас позову.

И не успел я остановить его, как он растворил дверь и крикнул:

– Поля, выйди на минуту!

На пороге появилась женщина лет тридцати, в синей кофте и в цветной косынке. Она была недурна на лицо, и фигура еще сохранилась, особенно бросались в глаза ноги – сильные, хорошо развитые в икрах, и тонкие, сухие в лодыжке, обхваченные белыми носочками, словно забинтованные перед пробежкой. Вся она так и располагала, манила к себе; и только черные, узкого разреза глаза ее смотрели недоверчиво и диковато.

– Товарищ из газеты к тебе, – сказал ей мастер, улыбаясь. – Ты писала?

– Я никому не писала и никого не звала, – ответила она резко и неприязненно посмотрела на меня.

– Здесь какое-то недоразумение. Я вовсе не утверждал, что вы писали.

– Тогда чего же вам надобно от меня? – спросила она строго.

– Просто поговорить хотелось…

Она едко усмехнулась и сложила руки на груди.

– Ну, поговорите.

– Вы давно работаете на фабрике?

– Пять лет.

– В каком цехе?

– На механических станках.

– А теперь?

– Шпули мотаю.

– Почему вас перевели на шпули?

– У директора спросите. Ему видней. – Она повернулась и ушла в цех, хлопнув дверью.

Я посмотрел на мастера. Он пожал плечами и скривил губы:

– Видите ли, она страдает от одиночества. И потому ей мерещится всюду, будто ее мужики преследуют.

– С чего бы это?

– Муж ее бросил. Тут у нас был киномеханик, артист. Ребенка оставил ей, а сам сбежал. С той поры она и сделалась вроде бы ненормальной. Все ей кажется, что мужики к ней пристают. Она и вас за такого приняла.

– Ладно, разберемся.

– А что, неужто письмецо вам прислали?

– Вы по заданию следите за мной или так? – не выдержал я.

– Одно мое любопытство, и больше ничего, – смиренно ответил он.

Я вышел на фабричный двор. На высоком конторском крыльце стоял, как гусак на дозоре, председатель месткома. Увидев меня, он юркнул в контору. Взойдя на крыльцо, я обернулся – на фабричном дворе стоял мастер и наблюдал за мной, а из дверного притвора густо выглядывали ткачихи.

Директор на этот раз оказался в кабинете. У него сидел председатель месткома да еще двое, про которых директор коротко сказал:

– Наш актив. Знакомьтесь.

Один из актива, высокий прыщеватый парень в фуфайке и в резиновых сапогах, оказался красильщиком, второй – громадный, краснолицый, словно ошпаренный кипятком, в суконном мятом пиджачке и в парусиновых туфлях, был завскладом.

А директор был нарядный, как снегирь: оранжевый джемпер, желтый галстук, пиджак пестрый в клетку и венец этого великолепия – серая зимняя шляпа немецкого фасона с приплюснутой тульей и с простроченными краями. Он встретил меня на пороге и достойно приподнял шляпу.

Говорил больше сам директор; худой, рыжий, с крупным носом и белесыми ресницами, он постоянно распахивал свой пиджак, картинно обнажая оранжевый джемпер.

– Между прочим, в наших местах писатель Куприн побывал. Описывал… Значит, со времен писателя Куприна наши селы полностью изменили свой облик, то есть электрифицированы, радиофицированы и тому подобное. Между прочим, видите напротив дом с мезонином? Фельдшер построил, сам, – он указал в окно.

Дом и в самом деле стоял с мезонином и весьма приличный.

– Интересно! Помните, как в рассказе Куприна фельдшер культурно развлекается? Водку с ландышем пьет, волкам подвывает… Черт-те что!

Актив засмеялся.

– Все изменилось, все! – патетически произнес директор.

– Да, это верно, – сказал завскладом, глядя на свои туфли. – Молодежь у нас хорошая. Все больше в образование идет. Здесь мало кто остается.

– Ну, мы не жалуемся. Рабочих у нас хватает, – сказал директор.

– А с колхозом у вас какие отношения? – спросил я.

– Помогаем. Каждый ткач должен отработать сто трудодней.

– Они что, колхозники?

– Бывшие. А есть которые и с паспортами, – ответил председатель месткома.

– Как им платят за работу в колхозе? Среднемесячный заработок?

– Нет, они на трудодни получают в колхозе, – ответил директор.

– А что платят на трудодни?

– Посчитать можно. – Васютин прикрыл на минуту глаза. – Если считать все со всем, то, пожалуй, по рублю выйдет. Приблизительно…

– А вы поточнее скажите, сколько дали ткачам на трудодень в этом году?

Директор вытянул трубочкой губы:

– Ну, в этом году еще не платили.

– А в прошлом?

– И в прошлом денег не давали…

– А зерно?

– Зерно? Зерно не положено, потому как не колхозники, – оживился директор.

– Так чем же им платят?

– А вот картошку копают – одна десятая часть идет им.

– Сено дают, – торопливо подсказывал председатель месткома. – Усадьбы у них большие. И это в счет.

– Да, да! В этом году залило лесные луга… Так им, знаете, вместо сена болота отдали. Вот они и буркают в них, – засмеялся Васютин. – Частная жилка еще сидит в них, сидит…

– Ого! На себе выносят траву-то… По пояс в воде, – заулыбался председатель месткома. – Пупок готовы надорвать, если для себя. Вот народ!

– Жадность! А ведь у нас зарабатывают помногу – и по семьдесят и по восемьдесят, – сказал Васютин. – Да что ж мы сидим? Пошли к народу! Сами убедитесь. У нас такие передовики, что в счет будущего года работают.

Мы всей гурьбой вышли на крыльцо. И тут нас неожиданно встретила целая толпа ткачей. Они сгрудились перед конторой – больше все бабы. Пелагея Мокеева стояла поодаль, возле забора, рядом с ней покуривал Дёмушкин. Я сошел вниз, но Васютин и его актив остались на крыльце. Обе группы выжидающе притихли.

– Вы что-то пришли сказать? – обратился я к толпе. Глядели наверх, на Васютина, меня вроде бы не замечали.

– По скольку часов вы работаете? – спросил я переднюю широколицую женщину в толстой клетчатой шали.

– Она у нас не работает! – крикнул председатель месткома. Толпа разом зашевелилась, полетели возгласы:

– А сколько она отработала?

– Сколько тику наткала?

– И пенсию не дают!

– Это как рассудить?

– Не заслужила, – ответил с крыльца директор.

– Это я-то не заслужила! – азартно стукнула себя в грудь женщина в шали. – Бесстыжие глаза твои, Васютин.

– Обманывать государство не надо! – крикнули сверху.

– Вы обманываете государство, вы! – неслось снизу.

– Пустые слова, – сказал Васютин.

– Ах, пустые! А кто нас каждый месяц на работу в колхоз гоняет? Кто?!

– Ну и что? При чем тут государство?

– Вы ему очки втираете, будто сам колхоз справляется.

– Все мы обязаны помогать колхозу.

– А кто платить будет?

– У меня что, частная лавочка?

– А это как, по одиннадцать часов вкалывать?!

– Где это вы по одиннадцать часов вкалываете? – повысил голос директор.

– То ты не знаешь? Здесь, у стана навалтузишься и дома шпули до полуночи мотаешь!

– А я вас не заставляю надомничать. Вы что хотите, чтоб я приказ отдал – в цехе шпули мотать?

– Ну да… Убей нас, убей!

– Что ж мы тогда заработаем?

– И так в колхозе работаем за кукиш…

– Не я же, а вы колхозники! – кричал теперь директор. – Вот и спрашивайте там за работу.

– Не туда гнешь, Васютин. Ты нас тасуешь, как в картежной игре. Вот на что ответь! – грозила пальцем баба в толстой шали.

– Ты уж помалкивай! – набросился на нее директор. – Тебя уволили за воровство? Вот и ступай кричать к своему дому.

– Это я воровка? Пес ты, Васютин, пес! Ты свою подстилку за станки поставил, а Польку Мокееву на шпули перегнал!

– Ты ответишь за такое оскорбление!

– Нет ты ответь! За что ты бабу обидел? У нее же дите малое!

– Она ему по носу хряпнула.

– Глаза ему выцарапать мало!

– Марфа, хватай его за штанину!

– Бабы! Айда на крыльцо!!!

Ткачихи, крича и размахивая руками, кучно подступили к крыльцу. Васютин побледнел и попятился к дверям.

– Ну что ж, входите… только по одному. Прошу! – Он указал на дверь и скрылся в сенях.

В дверях встали тучный завскладом и красильщик в фуфайке.

– Пожалуйста! – любезно приглашал ткачих председатель месткома. – Проходите по одной! Значит, показание сделаете. Акт составим, распишитесь. Вот и представитель печати здесь, – кивнул он на меня. – Все честь честью. Ну, кто первый?

От толпы отделилась баба в толстой шали и как-то робко протиснулась между дюжей дверной стражей.

– Кто еще? Ну, пожалуйста!

Желающих больше не находилось. Толпа молчала.

– Может, вы сами попросите? – обратился ко мне председатель месткома. – Вот товарищ корреспондент. Приглашайте! Только по порядку.

Я отыскал глазами Пелагею Мокееву. Она все так же стояла возле забора и с усмешкой поглядывала на меня.

– Может быть, ты пройдешь, Поля? – спросил председатель месткома.

– После дождичка в четверг… когда соскучусь по вас.

Она отвернулась и, покачивая плечами, пошла к цеху. За ней, по-утиному переваливаясь, заковылял Дёмушкин, попыхивая своей самокруткой.

В кабинет директора мы вошли все вместе с активом, но председатель месткома уже изловчился где-то прихватить картонную папку.

– Значит, перед вами Матрена Бабкова, тысяча девятьсот четвертого года рождения, беспартийная, бывшая колхозница, – объявлял мне председатель месткома, указывая на Бабкову. – В прошлом году была уволена с фабрики за дебоши и за воровство.

– Это неправда! – крикнула она.

– А вот, пожалуйста, акт… Составлен участковым милиционером и свидетелями – мной и товарищем Свистуновым, – кивнул он на красильщика. – Полюбопытствуйте.

Увидев этот акт, Бабкова тяжело, шумно вздохнула и уставилась в пол.

– Очень тонко работала… Катушки из-под ниток после перемотки на шпули вываривала в соленой воде.

– Зачем? – спросил я.

– Хе-хе-хе! Может, ты сама скажешь, Матрена?

Бабкова только затравленно поводила глазами и стояла как парализованная.

– Ладно уж, помогу ей… Ежели выварить катушку в соленой воде, она прибавляет в весе. На сколько? – спросил он опять Бабкову. – Она забыла. На сто двадцать граммов. Значит, сто двадцать граммов ниток украдено. Это с одной катушки… А с десяти катушек уже кило двести. Это у них называется – процент отхода на угар.

– А вот другой акт. – Он положил вторую бумагу на стол. – Полюбопытствуйте! Этот акт составлен месяц назад. Значит, мной – председателем ревкомиссии и двумя членами. На кого? – Он посмотрел опять на Бабкову. – Хе-хе-хе! На Пелагею Мокееву. Влажность шпулей, которые приносила из дому, какая? Повышенная. Вот за что ее понизили. Как видите, у нас все на учете.

Матрена Бабкова вдруг стала всхлипывать и закрылась углом шали:

– Я тридцать пять лет отработала… А? И выгнать в шею! За что? За что?!

– За воровство, товарищ Бабкова.

– Собаки вы, собаки и есть…

– А вот за это вас надо еще и к ответственности привлечь.

– Валяйте. Мне все одно. – Она тяжело пошла на выход, придерживаясь за стенку.

– Но пенсии нельзя же ее лишать, – сказал я директору.

– А мы ее и не лишали, – ответил он. – У нее стажа профсоюзного недостает. Она же в колхозе работала. Фабрика-то раньше артелью называлась.

– А колхозную пенсию почему ей не платят?

– Опять же не положено. Когда колхозные пенсии начислялись по закону, она уже в колхозе не состояла. Сама ушла.

– Куда?

– На фабрику.

– Эх вы, прохвосты! – сказала от порога Бабкова и вышла.

– Вот видите, ни за что оскорбляют! Сколько мы этих оскорблений терпим! А за что, спрашивается? – Васютин горестно вздохнул и участливо спросил меня: – Вам теперь все понятно, товарищ корреспондент?

– Понятно…

Я вынул из кармана анонимное письмо, порвал его, бросил в урну и вышел. Перед конторой было пусто, на улице ни души. Я спрыгнул с крыльца и услышал за спиной:

– А членские взносы все ж таки вовремя платить надо. А то мало ли какие недоразумения могут случиться. Это я вам по-дружески. Не обижайтесь.

1964

В болоте

Однажды по газетным делам отправился я в село Бузиново, лежащее в лесной стороне за Тумой. Дорога в Мещере только одна – от Рязани до Касимова. Она покрыта камнем, большей частью даже асфальтирована. Но в сторону, проселками, да еще в дождливую пору проехать куда-нибудь – проблема.

До Тумы добрался я сравнительно легко, а дальше призадумался: идти пешком, на ночь глядя, и далеко, и дорога незнакомая.

– Сколько до Бузинова будет? – спросил я на улице.

Один ответил:

– Пятнадцать километров.

Второй сказал:

– Двадцать верст.

А третий любезно взял меня под руку и пояснил:

– Здешние дороги мерил черт да Тарас, но у них цепь оборвалась.

В чайной за мой пустынный столик подсел дюжий одутловатый мужик в фуфайке, заляпанной мазутом, и в серой грязной кепке, натянутой по самые уши.

– Проездом, значит? – Смерил он меня с ног до головы быстрыми круглыми глазками.

– Да вот, в Бузиново надо. А попутчиков нет.

– Хотите, на «газике» довезу? Пол-литру «райкомовской», да вторую – для сугреву в дорогу. Разопьем вместе, – предложил он.

«Райкомовской» водкой называют здесь перцовку, потому что от нее не пахнет. Мы распили одну в чайной, вторую прихватили с собой и поехали…

Недалеко за Тумой мы встретили странный поезд, – пересекая наш проселок, прямо по полю шел гусеничный трактор; за ним, подпрыгивая, колыхаясь с боку на бок, волочился на буксире грузовик. В кузове на мешках с мукой сидели мужики и бабы в телогрейках и брезентовых плащах. Хоть и стояла ранняя осень, но погода была дождливой и ветреной. Поравнявшись с нами, трактор остановился.

– А чё по дороге-то не едешь? – спросил шофер тракториста.

– И тебе не советую! – кричал тот, высунувшись из кабины. – Полем лучше… Цепляйтесь ко мне! – Приветливая улыбка так и не сходила с его чумазого лица. – Доставлю вас на буксире прямо по полю. Вам куда?

– В Бузиново.

– И я туда.

– А как добираться обратно?

– И обратно на буксире. Завтра молоко повезу в Туму. Я хожу только напрямки – вот так! – рубанул он ладонью в направлении невидимого села. – А лесом не советую. Засядешь на дороге-то.

– Не пужай!.. Чё везешь?

– Муку. В пекарне хлеб кончился. Довезем! – весело крикнул на прощание приветливый тракторист и помахал рукой.

– Может быть, мне лучше к нему пересесть? – спросил я шофера.

– Да ну! Мокнуть будете на мешках. Вон как туча замывает. Я вас с удобством доставлю… Вездеход!

Погода и в самом деле хмурилась на дождь. Над мокрыми сумеречными полями, обгоняя нас, низко летели растрепанные грязные облака; где-то впереди, у горизонта, над тощим леском они сгруживались в темную тучу, словно поджидая нас: «А вот мы вас, голубчики, встретим ужо». Туча все росла, раздавалась в стороны, нахлобучивая поля. И вскоре стало совсем темно.

Возле леса «газик» приостановился, – шофер выглянул из кабины и напряженно всматривался в темноту. Легкий сквозной березнячок, казавшийся издали таким мелким и реденьким, теперь сомкнулся, потемнел и вырос до самых облаков, подпирая сизую навалистую тучу угловатым контуром, словно рваная гранитная скала. И дорога ныряла в него, как в пещеру, металлически поблескивая дегтярной водой огромной лужи.

– А не засядем в лесу-то? – спросил я с опаской шофера.

– Ничего, выкрутимся…

Пантелеевич, как назвался мне шофер, прибавил газу и свернул на обочину. В свете фар замелькали то жиденькие стройные березки, то голенастые, какие-то нагие сосны. «Газик» ошалело заметался между ними, чудом не натыкаясь на стволы своим тупым рылом. Пантелеевич, огромный, погибистый, по-медвежьи накрыл баранку и крутил с таким остервенением, словно хотел напрочь оторвать ее и выбросить. Мы проваливались в какие-то колдобины, подминали кустарник, разбивали вдребезги лесные болотца. Нас так трясло, словно машину взял в руки сам леший и решил вытрясти из нее все содержимое.

Но мы ехали, курили, вели пустячный разговор.

– И чего тебя несет в это Бузиново? Ну что хорошего можно почерпнуть там, к примеру, областного масштаба? Да еще в газету! Одни пустые хлопоты у тебя выйдут, – говорил мне Пантелеевич.

– Там фабрика ткацкая… Хочу посмотреть.

– Что это за фабрика? Артель «Напрасный труд». Они на деревянных станах ткут тик на матрасы.

– И управляются?

– А чего ж мудреного? Тут испокон веков заведено тканье. В Алексеевке еще надомные ткачи сохранились. И тоже фабрикой называется. Смех!

– Что ж они зарабатывают на этих станах?

– Рублей тридцать – сорок заработают. И то хлеб. Кормиться-то надо.

– Небогато.

– В колхозе и того не зашибешь. А станы кормят. Обижаться попусту нельзя. Оно, конечно, кому как… Для областного масштаба, в газету ежели, чего там почерпнешь? Газете нужен передовой настрой. Главная линия. А у нас тут что за линия? Болота одни да грязь непролазная.

Уже просвет на лесной опушке показался, когда мы выехали на дорогу – и сразу «газик» остановился. Фары выхватили из темноты огромное болото. Мы вылезли из машины; Пантелеевич выломал палку и, осторожно ощупывая ею дно, пошел в болото. Его резиновые сапоги быстро погрузились по колена. Он вышел из болота, сошел с дороги вправо, влево, вернулся назад.

– Нет, не объехать, – сказал он озабоченно. – Деревья больно часто стоят. И в болоте погрузнешь по брюхо. Мотор заглушишь. Придется нам, парень, назад шуровать. Утро вечера мудренее.

– А далеко еще до Бузинова?

– Верст пять будет.

– Тогда я пешком пойду.

– Тебя что там, теща ждет?

– Крестник… будущий.

– Тогда давай хоть обогреемся в дорогу. Раздавим вторую пол-литру. У меня тут помидор припасен.

– Оставь на похмелье!

Я обошел стороной болото и вышел снова на дорогу. Пантелеевич переключил фары на дальний свет и освещал мне путь до самого угора. Я шел по середине глинистой дороги, как по тропе, по бокам поблескивали глубокие колеи, наполненные до краев водой. Видимо, по ней давно уж никто не ездил.

На самом угоре я остановился. Пантелеевич хрипло посигналил мне, а я в ответ помахал ему кепкой и спустился вниз. Темнота окутала меня кромешная. После света фар я долго не мог различить не только дороги, но даже неба. Ощущение было такое, будто я попал в подпол и надо мной захлопнули крышку. Резко пахло землей и какой-то затхлой сыростью. Я шел на ощупь по скользкой горбине дороги, поминутно оступаясь то в левую, то в правую колею. Резиновые сапоги раскатал на всю длину, и все-таки брызги попадали за голенища. Мокрые штаны прилипали к ляжкам, отчего по всей спине пробегали мурашки, так что лопатки сводило.

Хлынул дождь… Я поднял воротник плаща, плотнее нахлобучил кепку и прибавил шагу. Теперь вроде бы и повидняло, по крайней мере я различал по шуму дождя, где вода, а где нет. Но вот беда – дорожные колеи стали разбегаться в разные стороны и сплошь пропадать в мелких болотах. Болота я переходил без особых затруднений, но всегда ошибался в выборе направления дороги; она выныривала из болота непременно где-то сбоку, и немалых трудов стоило отыскать эти заполненные водой параллельные колеи. Несмотря на дождь и холодный ветер, я вспотел и расстегнулся.

Теперь уж я и сам не знаю, как все это случилось, – но я заблудился не в лесу, не в поле, а в болоте. Болото как болото – поначалу мелкое, шел по нему и вроде бы дорогу чуял под ногами – колеи. Потом провалился один раз по пояс, второй – нахлебал в сапоги воды, повернул назад – шел, шел, а берега все нет. И глубина – в пояс. Повернул направо, налево – куда ни пойду, везде глубоко… Сапоги держу за голенища – под самый пах натянул, а чуть оступишься, глядь, – и опять залил через край. Идти напролом, плюнув на то, что заливает? Но куда? А если там еще глубже?.. Плыть? Далеко не уплывешь в плаще да в резиновых сапогах. Да и куда поплывешь, когда в трех шагах ничего не видно?

И вот я остановился посреди болота, стою почти по пояс в воде, держусь за голяшки сапог, – хвост плаща в воде, кепка промокла, вода течет по вискам, по шее за шиворот. Стою в кромешной тьме, посреди ночного безмолвия – только тихий шум дождя о воду, как шелест листьев. Поначалу я все озирался по сторонам – в надежде увидеть берег или хотя бы какой-нибудь предмет. Потом как-то внезапно и остро сообразил, что забреди я поглубже, выбейся из сил, – кричи до хрипоты, никто не услышит, никто не придет на помощь. И мысль, что можно утонуть в этом грязном и паршивом болоте, наполнила меня холодным отчаянием. Я вспомнил почему-то прочтенную в детстве историю о том, как охотник попал в волчьи капканы. Сам поставил и сам же попал в них. И рисунок вспомнил, как он лежит беспомощный, вытянувшись во весь рост – руки и ноги скованы железными челюстями капканов. Эта картина часто преследовала меня в детстве; я переживал все это, как будто сам попал в эти капканы: более всего меня поражала при этом беспомощность человека, что помрет он от голода, и еще то, что никто не знает и никогда не узнает про это. Вот эта беспомощность – тебя могут терзать волки, мучить голод, а ты ничего не можешь, и никому до этого нет дела – меня просто угнетала.

И стоя посреди болота, я пережил нечто похожее на то мое детское отчаяние… Мне хотелось бежать и бежать без оглядки из этого проклятого болота, но какая-то сила сковывала меня. Я стоял, понуро ссутулившись, слушал, как хлюпала кругом вода, и память услужливо подсовывала мне полузабытую чертовщину.

«Намедни Левку Головастого на каменском болоте нашли… Еле отходили. Закоченел совсем и воды нахлебался… Как он там очутился? Черти отвезли. Иду я, грит, в Ефимовку, домой, – догоняют меня в поле на тройке с бубенцами. Тпру! Садись, Левка, подвезем! И ребята вроде знакомые… Веселые! Сел я – и понеслось, замелькало – где земля, а где небо – не поймешь. Песняка наяривают. И я с ними заодно… Вроде бы и гармошка была… А вот как в болоте очутился, убей, грит, не помню. То-то и оно-то… Не пей в сумерках-ти. Не броди по дорогам. Смутное это время – самый разгул для чертей…»

«Они с целью заводят людей в болота. С це-елью… И в озере кто утонет или в пруду – тожеть их дело. А почему? Потому как ездят они на этих утопленниках. Ты думаешь, из кого черти тройки набирают? Из утопленников. В коренники мужики идут, а на пристяжку бабы. Намедни к Петьке Карузику заехали ночей: “Подкуй лошадь!” Он завел ее в станок, взял заднюю ногу – ан не копыто, а пятка… Новенький, значит, у них. Объезжали. Накануне как раз Мишка Коровятник утонул».

«А откуда взялся этот Пантелеевич? Кто он такой? – начинаю поневоле думать я. – Он даже фамилии своей не назвал. А в каком он колхозе работает? Почему не поздоровался с ним тракторист? Где он живет? Ничего не сказал…»

Я вспомнил, как подошел он ко мне в тумской чайной: сутулый, плечистый, одутловатое красное лицо, глубоко посаженные медвежьи глазки. «Проездом, значит», – сказал он. Откуда он знал, что я проездом? А может, я по делам в Туму приехал? Ведь я никому не представлялся. И почему к нам никто не подошел, пока мы сидели и пили? Ведь за столиками было полно народу. Кругом теснота, а у нас свободно. Если он и в самом деле работал в Туме или в ближнем колхозе, так ведь нашлись бы у него и знакомые. По крайней мере кто-нибудь поздоровался бы с ним. Никто не подошел, никто не подсел к нам… «Ах, я идиот! Ну с кем я связался?»

«Да глупости, глупости все это, – отмахивался я. – Нет, погоди, погоди… Если бы он был здешний, неужели он не знал, что по дороге в Бузиново проехать нельзя? Ведь знал бы. Шофер не сидит на печке. Конечно, знал! Недаром его тракторист предупредил, а он только усмехнулся…»

«Да ерунда… Просто понадеялся на себя. Не впервой, мол, проскочим».

«Ага, а то он из Рязани приехал? Не знал, что за лесом болото? Да что там говорить. Ему в любом случае надо было отдать меня трактористу. И меня не мучить, и себе не рисковать.

В любом, если бы он был добрым человеком…»

«Ну, какая чепуха! – пытался я урезонить себя. – Ведь он сам рисковал засесть в лесу».

«Рисковал, да не засел. В том-то все и дело. Ехал по лесу целиком, по кочкам, по кустарнику, и не засел! Скажи я кому-нибудь – не поверят! Засмеют! А потом еще и посветил мне, посигналил – лезь, милок, прямо в болото! Ах, я идиот, ах, идиот… Ну, кому я доверился, кому?»

«Постой, да он и фуражки не снимал ни разу. Да, да, не снимал… И в чайной за столом сидел в фуражке…»

– Но-о! Ё-кэ-лэ-мэ-нэ… – раздалось где-то сзади, совсем близко.

Я обернулся и замер: шагах в десяти от меня что-то чернело: дерево – не дерево, человек – не человек. Вроде бы слишком высокий, и прямо на воде стоит. Меня словно толкнул кто-то, словно в ухо дунул и явственно сказал: «Вот он!» Да, это был он – Пантелеевич, высокий, плечистый – стоял на воде, широко расставив ноги. Я хотел крикнуть, но не смог и попятился назад.

– Да ну же, бегемот! Чего стала!

Захлюпала вода, громыхнуло дровяным стуком колесо, и черный человек колыхнулся, поплыл над водой, растопырив ноги. Да это ж повозка!

– Стойте! – закричал я и бросился к повозке.

Я бежал, разбрызгивая воду, будто на мне был водолазный костюм.

– Стойте!

– Стою, хоть дои, – ответил насмешливо сверху возница. – Откуда тебя вынесло, Христос с тобой?

Он стоял на двухколесной таратайке, держась за вожжи.

Я ухватился одной рукой за нахлестку, вторую подхватил возница и вытянул меня наверх.

– Держись за меня, – сказал он, потом обернулся к лошади и натянул вожжи. – Н-но! Ё-кэ-лэ-мэ-нэ…

Таратайка дернулась и закачалась, словно на волнах поплыла. Лошадь шла по брюхо в воде, все глубже и глубже погружаясь, вскинув морду и тревожно навострив уши. На миг мне показалось, что это не уши, а рога. Я вцепился в брезентовый плащ возницы и крикнул:

– Куда ты правишь?

– Не кричи! Лошадь сама знает. Не замай! Она вывезет. Вот что натворили дожди-то – прямо потоп вселенский. Н-но! Ё-кэ-лэ-мэ-нэ.

Только теперь я почуял, как дрожало у меня все внутри, как ходенем ходили руки и щелкали зубы. В коленях появилась какая-то расслабленность, словно они ватными сделались. Ужасно хотелось сесть. Я крепче держался за возницу, пытаясь унять хотя бы дрожь в пальцах, и не мог.

– Озяб, что ли? – спросил возница.

– Да.

– А ты встань на нахлестки, – сказал он, обернувшись ко мне.

– У меня сапоги резиновые. Да вроде бы мельче становится.

– Она вывезет. Лошадь – скотина тонкая.

– Вы случаем не знаете шофера Пантелеевича из Тумы?

– Кто ж его не знает! Энтот атлет. Машину за передок подымает… А что?

– Да так… – Мне стало стыдно своих недавних страхов и подозрений, я замялся и спросил: – А вы сами-то кто? Кем работаете?

– Я из пастухов. А теперь осеменителем работаю.

– Каким осеменителем?

– Искусственным. Быков теперь перевели, вот я и занимаюсь с коровами. С луговой фермы еду. Раньше там быка держали. А теперь говорят – нельзя. Вредно! Наука, она свою струю ведет. По-новому, значит. – Он помолчал и потом спросил: – Как ты здесь очутился?

– Заблудился.

– Откуда шел?

– Из Тумы.

– Из Тумы? Вон что! А на луга утопал… под самое озеро.

– Дорога увела.

– Это черти тебя завлекли, – сказал он серьезно. – В этом болоте и утонуть не мудрено. Н-но! Ё-кэ-лэ-мэ-нэ.

1964

На пароме

Толстый стальной трос, натянутый поперек реки, то опускался на глубину, вспарывая гребешки бегучих волн, то выныривал наружу, скользил, как удав, по чугунной тумбе парома и снова уходил под воду. Поскрипывал барабан старой лебедки. Старик-паромщик цепко обхватил корявыми жилистыми руками деревянное правило.

– И-и-ип! – кряхтел он натужно, то опуская, то поднимая грубо затесанное кормовое весло.

Паром, черная неуклюжая посудина с толстыми низкими бортами, медленно полз поперек реки. На пароме стоял, широко расставив ноги, босой парень в гимнастерке и в солдатских брюках. Сапоги его валялись рядом. Он смотрел на высокий речной берег, где на перепаде, словно ласточкины гнезда, лепились новые дома с еще пустыми, черными оконными проемами.

– Ну чего ты глаза пялишь? Взял бы в руки правило… Помог бы, – сказал старик. – Видишь, на быстрине разворачивает!

– Это уж извини-подвинься. У нас как-никак разделение труда существует. Я тебе двугривенный заплатил, а ты меня на ту сторону вези.

– Обормот! Чему тебя только в армии учили? Цельный месяц баклуши бьешь.

– Человек имеет полное право на труд и на отдых. Закон!

– Законы вы знаете, но кто работать за вас станет? – Старик поднял правило, выругался, достал пачку «Прибоя», закурил. – Эх ты, Семен Семен, на краешке поселен… Чтобы в двадцать лет баклуши бить!

– А может быть, я на работе, откуда ты знаешь? – нехотя отозвался Семен. – Может, у меня просто форма труда такая? Поверяющая, понял?

– Знаю я твою поверку… К дояркам на станы шастать по ночам. Вот не перевезу ночью, тогда запоешь по-другому.

– А я тебе в жалобную книгу впишу протест. Где хранится у тебя книга жалоб и предложений? А?!

– Балабон.

– Нет ее? Ай-я-я-яйй!.. И за чем смотрит ваш колхозный профсоюз?

Старик сплюнул за борт и выругался:

– Как только Любка тебя терпит?

– На почве взаимного интереса.

– По шее бы тебя.

– А это уж форма насилия. Капитализм то есть. А мы где живем? В свободном обществе. Понял?

– Валяй, валяй, пока цел. Не то я тебе покажу свободу.

Паром причалил к берегу. Семен спрыгнул, держа сапоги в руках, и подошел к сидевшему, свесив ноги с обрыва, пастуху.

– Любка на станах? – спросил Семен.

– Не знаю. – Пастух и бровью не повел – лениво и безучастно глядел вдаль, за реку, курил. Низко, на самые брови его была насажена черная кепочка. Лицо все исшелушенное, белесое, в розоватых пятнах, как у людей, целыми днями слоняющихся на ветру да на солнце.

– А ты чего здесь сидишь? – спросил Семен.

– Мечтаю…

– Понятно.

Семен поманил одного из мальчишек, удивших неподалеку.

– Что, дядь Семен? – подбежал паренек лет двенадцати.

– Любка туда не проходила? – указал Семен на новые дома, стоявшие на высоком берегу.

– Вроде бы прошла.

– Сбегай, скажи, что ее ждут возле парома.

Паренек побежал в гору, а Семен, посвистывая, стал обуваться. От парома подошел старик, сел на глинистый выступ рядом с пастухом и сказал с усмешкой:

– Жди. Так она и прибежит сюда.

– А ты закон всемирного тяготения знаешь? – спросил Семен.

– Чего?

– Слыхал, что тело к телу взаимно притягивает?

– Это к твоему-то притягивает?

– Ну?

– Не бреши. Притягивает к тому, которое устойчивость имеет. Держится само по себе. А тебя ветер гонит, как лист осиновый.

– Мое счастье в земле зарыто, – ответил Семен. – Вот я и мыкаюсь, ищу его… Как раньше клад искали.

– Клад искали только дураки. Умному он сам в руки давался, – сказал старик.

– Как это сам? – недоверчиво спросил Семен.

– А вот так. Выходил на поверхность в виде зверя или птицы. То уткой, то поросенком, а то волом, – сказал старик. – Смотря по тому, какой величины клад.

– Это правильно, – подтвердил пастух. – Моей матери подвезло однажды. Давался ей клад, да не смогла попользоваться.

– Если давался, чего ж она не взяла? Рук, что ли, нет? – спросил Семен.

– Соображения не хватило, – ответил пастух.

– Ге-к! – ухмыльнулся Семен. – Какое ж нужно соображение, чтобы взять, когда в руки само дается? Другое дело – украсть… Тут надо шариками поработать.

– Да помолчи ты, пустобрех! – цыкнул на Семена старик и спросил у пастуха: – Как же он давался ей? При какой обстановке? Какой предмет то есть? Вот что интересно!

– Я маленьким был… Еще в единоличном секторе жили, – сказал пастух. – Ездили мы с матерью на базар в Пугасово, поросят продавать. В обратный путь двинулись по-темному. Шли обозом. Наша подвода замыкала. Кобыла у нас жеребая была – гнать нельзя. Ну, ехали мы ехали, да отстали. Сперва я уснул, а потом и мать сморило. Вот просыпаемся. Что такое? Где мы? Огляделись – во ржах стоим. Уже светает. «Митька, где дорога-то? – говорит мать. – Тяни вожжи! Выгоняй лошадь на дорогу. Не то застанут нас во ржах – засекут». Какая там дорога! Я спросонья не очухаюсь. Не пойму никак – куда мы заехали? И вот тебе – глядим – козленок… Прыгает перед лошадиной мордой да все мля-як, мля-як… Маленький такой козленок, ну вот только объягнился. Я ей говорю: «Мам, давай возьмем козленка домой!» А она: «Ты что, спятил? Откуда, спросят, у вас козленок? Что мы скажем? Украли?!» Так он и прыгал вокруг телеги – все мля-як да мля-як. А мы разобрали вожжи, хлыстнули лошадь… Она сама вывезла нас на дорогу. Оказалось – попово поле. Вон где, за Тихановом!

– Скажи ты на милость! На поповом поле! Во ржах!! Это клад, клад выходил, – сказал старик, покачав головой. – Надо бы его палочкой стукнуть. Или кнутом его стегануть – он бы и рассыпался.

– Чего? – усмехнулся Семен. – Козленок – и клад? Да просто от козы отбился. А вы клад! Антирелигиозную пропаганду забросили – вот в чем беда. Мохом суеверия обросли.

– Гляди ты, какой просвещенный, – обиделся старик. – Вон, целый месяц баклуши бьешь да к дояркам на станы бегаешь, как жеребец стоялый. Антирелигиозную пропаганду ему подавай! Небось была бы церковь – батюшка на тебя епитимию наложил бы.

– Какую епитимию?

– Проклятье! Опозорил бы тебя, стервеца, перед всем селом.

– Ты не стерви.

– А козленок был не простым, это ты точно догадался, – сказал пастух. – После нас, эдак же поутру, ехал из Пугасова Ванька Ботик. Он и выскочил перед ним, козленок-то. Так же, во ржах. Ну, Ванька поймал его, посадил в телегу и гладит, приговаривая: «Козленочек мой, хорошенький…» А этот козленок улыбнулся, губами передернул да передразнил его грубым голосом: «Козленочек, хор-рошенький». Да еще подмигнул ему. Ботик как шарахнет его с телеги – и пошел кнутом гулять по лошади. Не токмо что в пене, – в мыле пригнал лошадь. И сам весь треской трясется. Шесть недель пролежал! Облез весь и поседел. Вот как они клады-то даются.

– А у нас тоже однова был такой случай. У моего дяди, Филиппа Корнеевича Назаркина. Да, может, помнишь? Его по-уличному Фунтиком прозвали.

– А как же, помню, – подтвердил пастух. – Он черепенниками торговал.

– Во, во! Дак его отец от клада помер. Открылся ему клад в риге по осени. Пошел он утром, затемно еще, печь насаживать – тресту сушили. И вот тебе видит – утица переваливается с боку на бок, по полу риги-то. Да все кря-кря… А лететь не летит. У них сроду уток не было, и у соседей тоже. Он: «Господи Иисусе Христе, это клад!» Да палкой и начкнул птицу. Она тут же рассыпалась. Рассыпалась она – и целая куча золотых. Он их собрал в мешочек. Куда их деть? Носился с ними, носился да в печку спрятал в риге. В печную кладку положил и кирпичом закрыл. Правда, взял он три золотых монеты с собой. Вот настает ночь – ему не спится, не терпится поглядеть – на месте ли золото? Пошел он в ригу – а там возле печки часовые стоят с шашками наголо. Он было к печке, они: стой! Зарубим! Не сумел, говорят, счастьем попользоваться, теперь все…

Клад ушел. Что с ним было дальше – не помнит. А только очнулся он наутро. Видит – валяется в риге. Схватился он за печку, отвалил кирпич. Ан, золота нет.

С другого берега реки закричал мужской голос:

– Паро-о-о-ом!

Старик поглядел туда и сказал:

– Кажись, не наши.

На том берегу стояли мужчина и женщина, одетые легко, но с плащами на руку.

– Брёховские учителя, – сказал пастух. – Утром говорили, будто в Тиханово учителей собирают. Роно задачу им задает на новый текущий год.

– Паро-о-о-ом! – закричали с того берега уже в два голоса.

– Обождут, – сказал старик. – Может, кто подъедет. Тогда уж заодно и этих перевезу. Ну, ладно. Значит, пропал мешочек с золотом. А те три золотых у него все ж таки остались. Он на них лесу купил на сруб. Призвали плотников, стали рубить они. Старый плотник ударил топором – и щепка полетела кверху. «Ну, Корнеич, – говорит плотник, – хочешь обижайся, хочешь нет, но я тебе не советую жить в этом доме. Продай лес». – «Почему?» – «А потому что не впрок пойдет тебе этот дом». Не послушал Филипп Корнеевич. Срубили дом, поселились. Вот тебе неделю не прожили – хозяин помер. Они его в Самодуровку продали, на вывоз. И там через месяц хозяин помер… Вот он что делает клад, когда его взять не умеют.

– Паро-о-о-ом! – опять закричали с того берега.

– Скажи ты, какой нетерпеливый народ пошел, – сказал пастух. – Никакой выдержки. Что дети малые.

– А все оттого, что понимают об себе много, – отозвался старик.

– Работать лучше надо, а не рассуждать, – сказал Семен.

– А ты чего ж не работаешь? – спросил старик.

– Я не паромщик.

– Дак вон, бери шест и становись. Ну, становись! – Старик указал на паром.

Но Семен лежал на брюхе и не шелохнулся, покусывая травинку.

– А-а! То-то и оно. Все мы любим указывать, – торжествующе сказал старик. – А вот как самому стать за правило, так это брюхо болит.

– Паро-о-о-ом! – доносилось требовательно с того берега.

– Теперь они любят кнопки нажимать… А чтоб правилом махать – спина болит. Иной пастух теперь и кнутом хлопнуть не умеет, с палкой ходит. – Пастух потрогал длинный ременный кнут, лежащий возле него.

– Ноне и пастуха норовят электричеством подменить, – сказал старик. – Проволоку натянут, а по ней ток пустят. Корова носом ткнет – ей хлоп по носу!

– Электричество есть, а молока нету, – сказал пастух.

– Паро-о-о-ом!

– Зато теперь много полезных ископаемых, – возразил Семен.

– Это что за полезные ископаемые? – спросил старик.

– Ну, земные клады, про которые вы здесь толкуете.

– Земные клады не каждому даются, – сказал старик. – Работать надо, а не искать.

На спуске к реке загромыхала телега. Удившие ребятишки метнулись к ней с криками:

– Кино! Кино едет…

Невысокий парень в серой кепке с какой-то рыхлой сонной физиономией спрыгнул с телеги, взял под уздцы лошадь и стал заводить ее на паром.

– Вань, какую картину привез? – спросил Семен.

– «Дай лапу, друг», – нехотя ответит тот.

– Дак ты же эту лапу на той неделе привозил! – удивился старик.

– Есть еще «Вижу солнце», – сказал киномеханик.

– И солнце ты нам показывал. Да мы и без тебя видим его каждый день.

– А я виноват, если других нет?

– Как это нет? Скажи – другие разобрали, а тебе опять лапу сунули.

– Показать бы тебе Москву за эту лапу, – сказал Семен.

– Да идите вы!.. Что дают, то и везу.

– В этой жизни, Ваня, надо брать все самому, а не ждать, когда дадут… Закон! – наставлял Семен.

Лошадь на припаромке стала, заупрямилась.

– Н-но, травоядное! – тянул ее за обороть киномеханик.

– У нее двигатель под хвостом, как у ракеты. Ты ее под хвост ширни! – скалил зубы Семен.

– Да иди ты!..

Наконец телега отгромыхала по бревенчатому настилу, и старик отвязал чалку. Киномеханик, въехав на паром, снова уселся на телегу.

– Помог бы паром столкнуть, – сказал старик, упираясь шестом в берег.

– У меня государственное имущество, – ответил киномеханик важно. – Куда ж я от него?

– Его что, лошадь съест, твое имущество?

– Давай, дед, упирайся! – крикнул Семен. – Крепи союз труда и обороны.

– Обормот, – выругался старик.

По берегу от дальних домов вьюном сбегал мальчишка.

– Ну, что? Придет Любка? – спросил его Семен.

– Ее там нет.

– А где ж она?

– Не знаю. Наверно, на станах.

– Плохо дело! Приказ надо выполнять до конца. Сбегай на станы, разузнай и доложи мне! Ну, не в службу, а в дружбу.

– Это уже не дружба, дядь Семен, а работа. А за работу деньги платят.

– Ого! Силен бродяга… А между прочим, резон. – Он достал из кармана двугривенный. – На, в кино сходишь. Стоп! – остановил он мальчика. – Давай лучше так: сбегай в магазин, принеси мне пол-литру. Вот тебе деньги… И закусь – банку джема. А Люба сама придет.

* * *

Любка появилась с другого берега. Она так же стояла посреди парома и равнодушно глядела, как старик, вихляя телом, натужно сипит и шлепает по воде своим правилом. Наряд на ней был самый будничный – выгоревшая в синеватый горошек кофточка, да коротенький зеленый сарафанчик, да синие полукеды на босую ногу. И в одежде, и в ладной ее, крепко сбитой фигурке с маленькой неразвитой грудью было что-то еще детское, – и круглое личико ее исшелушилось на скулах и носу, как у школьницы, и волосы заплетены в косы. И только руки ее были полные, сильные, с налитыми от работы красными пальцами.

Семен встретил ее пьяной ухмылкой, он поднял с земли поллитру водки, уже наполовину выпитую, и сказал:

– Салют!

– Тебе чего?

– Как чего? Тебя. Вот, за твое здоровье пил… Вдвоем со сваей. Об настил чокался. – Он ткнул бутылкой в сваю.

– Оно и видно, что чокнутый, – сказала Любка, пытаясь пройти по настилу припаромка.

Семен встал, растопырил руки, загородив ей дорогу.

– Не дури! Мне на дойку пора.

– Обождут твои коровы.

– Еще чего? Думаешь – все бездельники, как ты.

– Ишь ты, какие мы важные! – Семен покрутил руками.

– Эй, обормот! Не видишь – человек занят? – сказал старик.

– Ты не туда смотришь. Ты вон куда смотри. – Семен указал старику на другой берег, где появился грузовик, но дорогу Любке уступил.

Она поднялась на берег. Семен догнал ее и обхватил сзади, облапив ее грудь, тяжело дыша ей в ухо.

– Отпусти!

– А что мне за это будет?

– Ты только об этом и думаешь…

– А ты об чем?

– Сказала б я тебе…

– Скажи.

– Отстань… ну! Вон люди смотрят.

– Иди ты!

– Дурак! – Она, упершись ему локтями в живот, с трудом вырвалась.

– Ну чего ты, чего? – забормотал он, подступая к ней снова и ловя ее за руки.

– Пусти, слышишь! Не то закричу…

– Кричи.

– Дядь Ва-а-нь!

– Ты чего, очумела? – опешил Семен, отступая.

– Ах ты, трус! Ах ты, мерзавец!..

Любка, раскрасневшаяся не то от гнева, не то от борьбы, вдруг ударила его наотмашь по уху.

– За что?

– За все.

– Бей еще!

– Другие добавят. – Любка пошла прочь.

– Может, все-таки пояснишь? – догнал ее Семен.

– А тебе непонятно?

– Допустим.

– Ты когда вернулся, что говорил? Устроюсь на работу – поженимся…

– Как же мы поженимся, если я не работаю?

– Так поступай на работу!

– Здесь, за семьдесят рэ? Нет, это не для меня.

– Ну, поедем в город…

– В общежитие, что ли? – усмехнулся Семен.

– Для чего же ты говорил? Для чего?!

– Мало ли что говорят.

– Вот именно… Язык без костей. Потешил – и пошел дальше. Ступай! Переживем. – Любка отвернулась и стала глядеть в землю, оглаживая носком дорожную пыль.

– Ты думаешь, я так, для забавы? По расчету, да? Эх ты… Я сам ничего не знаю.

– Пора знать. Ходишь, как бык в загоне, только землю топчешь. Хоть бы людей постыдился.

– А что мне люди? Может, у меня душа не лежит к этим местам. Не хочу я вилами навоз выкидывать от чужих коров.

– Заведи свою.

– Я про дело говорю. Ноне к коровам пошлют, завтра – к свиньям. А я хочу сам выбирать, делать что по душе. Поняла? Может, мне другие горизонты нужны. Размахнуться.

– Вот и ступай, размахивайся. Ищи свои горизонты.

– Ладно. – Он снова потянулся к ней руками.

– Отстань! И не приходи больше на станы…

– Ты что ж там, одна, что ли? – криво усмехнулся Семен.

– Эх ты, кобеляка бесстыжий! Только приди – головешкой всю твою щетину спалю.

* * *

Поздно вечером старик-паромщик сидел возле костра и ел уху. Его неуклюжий паром притулился темной глыбой к берегу. А с той стороны долго и настойчиво кричали:

– Паро-о-ом! Паро-о-ом!

Старик ел уху и ворчал себе под нос:

– И чего ты надрываешься… Пока не съем, никуда я не поеду.

– Хлеб-соль, дядь Иван, – раздалось из темноты. Старик отвернулся от огня и с трудом разглядел пешехода. Это был Семен.

– Хлеб-соль, – повторил тот, подходя.

– Ем да свой, а ты так постой, – ответил старик.

– А кто там орет, с того берега?

– Паро-о-о-ом! – раздалось оттуда.

– Кто его знает, – ответил старик. – Вроде бы знакомый голос, да никак не признаю.

Послушал и Семен.

– Нет, что-то не узнаю.

Он присел к котлу и бесцеремонно взял ложку.

– Куда! – сердито сказал старик.

– А стаканы-то есть? – спросил Семен, вынимая пол-литру.

Старик молча наблюдал, как тот зубом сорвал металлическую пробку и, отхлебнув глоток, подмигнул старику.

– Найдутся. – Старик выплеснул чай из кружки и подал ее Семену, потом достал из мешка стеклянную банку.

Семен разлил водку.

– Ну, будем здоровы!

Старик выпил, крякнул и снова прислушался.

– Паро-о-ом! – неслось с той стороны не так уж громко.

– Нет, чужой, – сказал старик и пододвинул Семену рыбу.

Несколько минут они ели молча. И когда на той стороне совсем затих голос, Семен встал, отряхнулся и обтер руки носовым платком.

– К Любке? – спросил старик.

– Ну!

– Паром не погоню.

– А я на лодке.

Старик встал и крикнул на тот берег:

– Э-эй! На перевозе! Лодкой управлять умеешь?

– Уме-е-юуу! – раздалось оттуда.

– Ну, тогда поезжай, – сказал старик и сунул Семену весло.

1971

Симпатические письма

Дело было в Тиханове. Я жил у двоюродного брата Семена Семеновича Бородина. Однажды хозяйка, вернувшись с полдневной дойки, сказала мне:

– Тебя спрашивала Даша Хожалка, которая с Выселок.

– Она жива еще!

Я вспомнил темнолицую худую женщину неопределенного возраста с негнувшейся ногой. Всю жизнь она работала в больнице нянькой, или, по-старому, хожалкой, за что и получила свое прозвище, по которому ее знали все в округе от малого до старого.

Помню, как в детстве мы, ребятишки, завидев ее, табуном бежали за ней и кричали вослед всякие обидные прозвища, как это делали все шалуны в деревне при виде убогого: «Солдат с бородой, с деревянной ногой». Не то еще: «Баба Яга – костяная нога!»

Ходила она быстро, решительно выбрасывая вперед, как кочергу, свою негнущуюся ногу, и не обращала на нас никакого внимания. И мы скоро отставали.

– Зачем я ей понадобился? – спросил я Настю.

– Ей подбрасывают эти самые… симпатические письма.

– Чего, чего? – удивился я. – Ты знаешь, что такое симпатические письма?

– Которые со всякими оскорблениями и угрозами.

– Запомни, голова – два уха: симпатические письма пишутся невидимыми чернилами, и чтобы их прочесть, надо либо погреть на огне, либо в раствор опустить.

– А я что говорю! Которые против закона шпионы пишут.

– Какие тут шпионы? Окстись, милая.

– Шпионы, это я к примеру сказала. А здесь свои орудуют, да еще родственники.

– Чем они пишут, молоком?

– Каким молоком? Чернилами.

– Симпатическими?!

– Ну чего ты привязался? Дарью, говорю, обижают.

– Кто ее обижает?

– Сноха с подружкой. Они обе в больнице работают прачками. Вот и развлекаются: письма эти самые сочиняют и подбрасывают Дарье под порог. А то и по почте шлют.

– Она бы властям пожаловалась.

– Жаловалась! И письма эти в суд отнесла, и заявление написала. Но судья отказалась разбирать ее дело. Говорит, передам в товарищеский суд. А Дарья в слезы. Какой у нас товарищеский суд? Там тюх да матюх, да колупай с братом. На смех подымут. Она руки на себя наложит. Ей-богу, правду говорю. Сходил бы к судье. Поговорить надо. Не погибать же человеку.

И я пошел к судье.

Антонина Ивановна, как звали судью, встретила меня в своем кабинете; это была худенькая женщина средних лет, одетая в серенький пиджачок, какие носят домохозяйки, когда собираются сходить в магазин или на рынок. На столе перед ней лежала целая кипа бумаг, сама она что-то усердно писала, озабоченно сводя брови.

Я представился и спросил насчет дела Дарьи Горбуновой.

– Горбуновой, Горбуновой… – повторила она несколько раз. – Ах, да! Это насчет шантажа и мелкого хулиганства? Разбирательству в суде не подлежит. – Ее тоненькие брови сдвигали складку на переносице, отчего придавали лицу выражение нахмуренное и сосредоточенное.

– Почему же?

– Это мелочи.

– Защитить доброго человека – дело не маленькое. Вызвать, да разобрать в суде, да оштрафовать хулиганов…

Она только вздохнула и посмотрела на меня с укором.

– Видите, сколько дел скопилось? – указала на стопку бумаг перед собой. – И все за неделю набралось. Тут голова кругом идет.

– А что за дела?

– Да все одно и то же: пьянство да хулиганство. Вот, оформляю на одного ухаря. Шофер из рязанской АТК, на шефской помощи здесь. В Гордееве сразу двух баб сшиб да мужику пятки отбил.

– Как это он ухитрился сразу трех зацепить?

– Эти поля осматривали, выбирали массивы для жатвы, какие поспелее – метки ставили. Ну и сели на обочине, возле дороги, полдневать. А этот обормот пьяный ехал. Ему надоело по дороге ехать – пыльно! Свернул на обочину и чесал впрямую, не глядя перед собой. Ну и наехал… Мужик успел отпрянуть в последнюю минуту, кувырком через голову – ему колесом ударило по пяткам. А бабы и не шелохнулись, как куры на гнезде, – только головы нагнули.

– Насмерть задавил?

– Да нет. В больнице отлеживаются. Он их не задел колесами, только спины ободрал – не то карданом, не то мостом. И даже не остановился, стервец. Мужчина встал, видит: еще один грузовик едет. Помахал рукой. Этот остановился и тоже пьяный. «Отвези в больницу женщин, – говорит пострадавший. – Помощь срочная нужна». Ладно, положили их в кузов. Едут. Вдруг шофер говорит: «Я не поеду в больницу. Меня ж заберут как пьяного». – «Как не поедешь? А если они помрут?» – «А кто их задавил?» – «Да вон тот грузовик». Тот еще впереди пылил. «Ах, Володька! – говорит. – Сейчас мы его догоним». И догнали. Переложили ему в кузов пострадавших. Сам виновник и привез их в больницу. Вот в субботу будет суд.

– Веселое дело, – говорю, – предстоит вам разбирать.

– Тут все дела такие же веселые, – кивнула она на стопку бумаг и, воодушевляясь, как продавец перед покупателем, стала перебирать их и раскладывать, словно товар. – Вот здесь еще заявленьице – пенсионер подал. Пришли к нему два архаровца под видом электриков. Связали, воткнули в рот ему веник из клоповника, взяли деньги и ушли. Оказалось – десятиклассники. Один – племянник нашего главного врача Ланина. А вот еще тип… Залез в магазин, напился, как свинья, и проспал там всю ночь. Проснулся на рассвете, опохмелился еще и взял деньги. Принес домой девятьсот рублей. А продавцы говорят: у них недостает тысячи восьмисот рублей. Вот и разбираемся.

– Помогай вам бог.

– Это все частные дела, личные, так сказать, – все более воодушевлялась Антонина Ивановна. – А вам для газеты куда интереснее тяжба лесхоза с колхозом. Вот полюбопытствуйте! Веретьевский колхоз выкашивает на силос лесные поляны, принадлежащие соседнему лесхозу. Тот составляет акты, а этот не подписывает их. Потеха! Вот поглядите! – Она взяла из пачки одну бумагу и протянула мне: – Прочтите!

Читаю. Акт составлен лесхозом на типографском бланке. Иные пункты и в самом деле забавны.

Вот пункт одиннадцатый: «Было ли лесонарушителем оказано сопротивление?» Ответ чернилами: «Бригадир Володин Роман Иванович обругал матом лесничего Ракова».

Пункт тринадцатый: «Объяснение лесонарушителя». Чернилами дописано: «Лесонарушитель от объяснения отказался». Четырнадцатый: «Показание свидетелей или понятых». Ответ: «Председатель Веретьевского сельсовета от заверения акта отказался. И понятых не выделил. Я, говорит, колхозниками не распоряжаюсь, а других граждан на территории сельсовета не проживает».

Я вернул акт судье и спросил:

– Что же вы будете делать?

Только плечами пожала:

– Взыскать надо с колхоза тысячу девятьсот восемьдесят рублей штрафа. Но документы недействительны. Акт не заверен. Вызываю председателя колхоза – не идет. Следователю отдаю акт – не берет. Говорит: я что? Силой буду заставлять их подписывать этот акт? Нет у меня таких полномочий. Вот и веселись тут.

– Да! – Я головой покачал и спросил: – В чем же корень зла?

– Водка! Вот вам и корень. Все она творит. Буде моя власть, я бы запретила ее продавать, проклятую.

– Не поможет, – говорю, – самогонку станут гнать.

– Нынче не из чего гнать ее. Хлеба-то нет, в смысле зерна. И сахар продается в обрез.

– Найдут! Из свеклы начнут гнать, из картошки. Питие да хулиганство – пороки древние, социальные. Вон Дарью Горбунову травят, поди, не по пьянке.

– А те свихнулись на антирелигиозной пропаганде! – Антонина Ивановна впервые улыбнулась, словно обрадовалась чему-то. – Я вызывала сочинителей этих писем. Стала стыдить: что вы, говорю, срамите человека и сами срамитесь? Письма сквернословные. – Она вынула из ящика стола стопку писем, написанных на листиках, выдранных из школьной тетради. – Вот полюбуйтесь!

– А что они вам ответили? – спросил я, принимая эти письма.

– Говорят: она же верующая! Сектантка!! И даже удивились – за что я их распекаю? Какая сектантка, спрашиваю. Ну как же! Это которая на дому молится. Мы, говорят, сами видели: и утром и вечером поклоны бьет. И даже молитвы читает. Вот это и есть сектантка, говорят. Мне тошно стало.

– Неужели глупы до такой степени? – удивился я.

– Да придуриваются! – Она даже рукой прихлопнула по столу, как бы от досады. – Причина-то ведь ясная: хотят прибрать к рукам ее полдома. Сноха дурит, Татьяна Горбунова. И подружку свою настроила. Вот и сочиняют эту галиматью, пугают старуху. Может, сбежит.

– Куда же она сбежит?

– Да к ним же, к сыну. Они живут раздельно в одном и том же доме, дом-то пятистенный! Вот сноха и хочет прибрать Дарьину половину, поселить там своего сына со снохой, а Дарью загнать к себе на печь, в угол. Ну и шлет анонимные письма. Дура набитая! Думала, что никто не догадается о ее проделке. А когда ее уличили, прижали, тут же стала выкручиваться, искать снисхождения по статье. И ведь нашла! Она, видите ли, хочет взять верующую под свой контроль. Оказывается, это она ведет антирелигиозную пропаганду. Почитайте, что это за пропаганда.

Я взял наугад одно из писем, прочел вслух:

– «Уважаемая сектанка, святая.

Вы душегуб ряда товарищей. Очень строго предупреждаем тебя, сволоча, в трагической смерти Горбунова А. Ты его, паскуда, прокляла своими молитвами. Этого мы тебе никогда, дрянь, не простим. Колдунья! Если ты не кончишь колдовать, тебя будет судить товарищеский суд. В молодости блудила, а сейчас открыла на дому секту, собираешь людей и пропагандируешь с молитвами. Ах ты, душегуб, злодей, игоист сектанка!..» Дальше пошел сплошной мат.

– Кто такой Горбунов? – спросил я.

– Это ее пасынок. Работал механиком в ЛМС. Зимой поехали за сеном. Завязли в лугах, выпили и уснули в машине. Трое обморозились, а он замерз до смерти. При жизни помогал Дарье. Вот они и бьют ее по самому больному месту.

– У нее вроде своих детей и не было, – сказал я. – Кажется, она жила одинокой.

– Правильно! Вышла замуж за Горбунова в годах. Тот овдовел, имел на руках пять человек детей. Вот она их и выращивала. Да больных выхаживала всю жизнь. Плакала здесь у меня.

– И посмели травить ее?

– Так и посмели… Был расчет, что верующую надо взять под контроль, то есть переселить к родственникам, к ним же. И полдома к ним перейдет. А письма эти, мол, побоится показать: ведь в них разоблачают сектантку. Каждый преступник, и крупный, и мелкий, и тем более хулиган, вытворяет свои художества только в расчете на безнаказанность. Возьмите хоть этот случай с покосом. Ведь ясно же, где концы спрятаны: колхоз скосил поляны, тридцать шесть гектаров, на силос, оприходовал и отрапортовал. Они уже в районной сводке. Теперь он плюет на лесничество. Лесничий выделял покосы пенсионерам да своим рабочим на частный скот. А колхоз скосил траву общественному скоту. Ну, чьи козыри выше?

– А закон? – спросил я.

– Про закон у нас любят говорить, а не исполнять его. Ведь тот же паршивец, племянник Ланина, который веник затолкал в рот старику, знал, что дядя хлопотать начнет. И дядя хлопочет. А он главный врач, сила! Вот и выходит, что дядя выше закона. Оттого и творится вся эта карусель.

Ее бледное лицо от возбуждения порозовело, и вся она как-то преобразилась, помолодела, даже похорошела; ее блеклые карие глазки теперь сердито округлились, и было в них что-то гневное и грозное, как у орлицы, готовой броситься на врага.

– Это же какое-то взаимное подталкивание на соблазн, на преступление, какое-то бесовское соучастие и правых и виновных. Ведь даже продавцы нарушили инструкцию: заперли магазин не на два замка, а на один висячий слабенький замочек! Словно это был не магазин, а почтовый ящик. И деньги оставили в магазине в нарушение инструкции. А теперь доказывают, что у них там лежало не девятьсот рублей, а вдвое больше.

«Ну, допекло тебя до белого каления», – подумал я про нее сочувственно и спросил:

– А может, все-таки разберете дело Горбуновой?

Она пристально поглядела на меня и словно погасла, потеряла всякий интерес к разговору. Ответила сухо:

– Извините, не могу. Это мелочь. Я же сказала им – пусть подают в товарищеский суд. Я попрощался и вышел.

Горбуновы жили на Выселках. Их кирпичный пятистенный дом стоял на берегу речки Пасмурки, затененный раскидистыми ветлами, на которых густо чернели грачиные гнезда. Перед окнами, в палисаднике, цвели белые и красные мальвы, а вокруг плюшевый разлив травы-муравы, а ближе к речке извивистым вервием спадали вниз по речному бугру песчаные тропинки.

Помню этот дом с той еще, детской поры; он всегда был каким-то голым и стоял, точно сторожевая башня на юру, – ни палисадника перед ним, ни околицы сбоку, ни тесовых ворот на подворье, ни ветл, ни берез. Окна были вечно растворены, а стекла частенько разбиты, и шибки заткнуты были тряпьем или забиты фанерой. Хозяин этого дома, Парфен Селиваныч Горбунов, целыми днями пропадал в кузнице, а многочисленная грязная и голопузая детвора его, как саранча, налетала на соседние сады и огороды.

Старший, Ивка, был одним из лучших казаношников на селе и мастерски играл в выбитного. И зимой и летом носил он отцовскую «куфайку», свисавшую на нем, как на чучеле огородном, по самые колени; в карманах этой «куфайки» скрывалось великое множество бесценного ребячьего добра: и точеные орляники из старинного синего фарфора, и надраенные до красного блеска тяжелые, как сковородки, медные гроши, и казанки, и любовно отшлифованные не столько напильником, сколько ребячьими мозолями налитки свинчатки.

Кажется, он вечно ходил во второй класс: и со мной ходил, и с моими младшими сестрами ходил. Школьный директор Яков Васильевич Орлов во время своих инспекторских налетов любил ставить столбом у доски всех, которые оплошали при его взыскующих опросах. Ивку Горбунова всегда вызывал первым и ставил у доски столбом: «Ивушка стоеросовая, детина неразумная! Стой столбом, пока не зазеленеешь. Краснеть ты уж давно разучился».

Меня встретил возле дома здоровенный мужчина, шириной в два обхвата. Седеющие волосы непробиваемой, как баранья шуба, густоты спадали на лоб по самые брови и придавали его широкому скуластому лицу выражение угрюмой нелюдимости.

Поздоровались, сели на лавочку.

– А я вас помню, – говорю, – со школьной поры.

– А я вас нет, – и даже не смотрит на меня.

– Где работаете?

– Механиком, на ЛМС.

Руки лежат на коленях, пальцы отдают вороненым блеском и согнуты, как зубья конных граблей. Серая рубаха поверху расстегнута, кажется, что ее и не натянешь на эту каменную бугристую грудь.

– Довольны работой?

Он лениво и как бы с недоумением поглядел на меня и спросил:

– Вы пришли ко мне по делу или так, покалякать? Я сказал ему:

– Иван Парфеныч, не дело вы с письмами затеяли. Нехорошо. Он поднял голову, как гусь по тревоге, и глянул на меня так, будто я только что с облака спустился.

– В Москве, говорят, работаешь? В печати? – спросил иным тоном.

– Да, – ответил я и назвал одну именитую газету. – Вот и командировка.

– Не надо! – остановил он меня жестом. – Неужели и туда дошло?

Это свое «туда» он произнес с особенной интонацией – не то с испугом, не то с недоверием.

– Как видишь, дошло.

– Н-да, доигрались. – Он шумно вздохнул и потупился. – Ну, чего со мной говорить? Иди к матери. Она тебе все расскажет.

– А где жена?

– Ушла за стадом. – И, кивнув на другую половину дома, сказал: – Ступайте к матери!

Обитая жестью дверь в половину Дарьи Максимовны была заперта. Я постучал. За дверью послышались шаркающие шаги, потом старческий женский голос спросил:

– Кто здесь?

Я назвался. Прогремел железный засов, и дверь открылась. На пороге передо мной стояла Дарья Максимовна. Я ее сразу узнал – хотя она и была седой, но держалась все так же прямо, как солдат на смотру; широкие черные брови высоко взметнулись на лоб, сгоняя в складки смуглую кожу и придавая лицу выражение тревожного недоумения.

– Проходите в избу, касатик, – приглашала она меня, уступая дорогу. – Просьба моя решающая – не оставьте без внимания.

Посадила меня на деревянный диванчик, обшитый клеенкой, сама села на табуретку возле стола, положив перед собой на столешницу худые руки с темными узловатыми пальцами.

– Они меня замучили симпатическими письмами: то по почте шлют, то под порог их подкидывают. Там такая клевета, такая клевета! «Ты пойдешь в огород к своим пчелкам, мы тебя убьем, твой труп пойдет на распятие, а нам тюрьма родная мать». Вот что они пишут! Так что просьба моя решающая – не оставьте без внимания.

Потом, нагибаясь ко мне, достала из-под дивана старые калоши и драные чулки, положила возле меня:

– Это вчера мне подкинули под порог. А вот записка, – сунула мне в руку тетрадный листок, сложенный вчетверо.

Развернул записку, читаю: «Сектанка. Прими Христа ради божее подаяние. Это тебе на смерть тапочки. В них чулочки безразмерные. На сапожках дорожка. Это смерть сектанке…»

Почерк мне был уже знаком, все та же рука, и ошибки грамматические те же.

– Как же так, – говорю, – судья вызывала их, предупреждала… А они снова за свое?

– Правда, правда! – закивала она. – Сперва взялись за них молодцевато: вызвали их обоих, и сноху, и ее подружку. Они перепугались. А потом как узнали, что в товарищеский суд передали, так еще пуще стали измываться. Они что делают? Сладкий раствор брызнули на крышки моих ульев. Чужие пчелы налетели и пошли клевать моих пчелок. Что тут было! Ведь я свои ульи перевезла в соседнее село и никому не говорю, где их поставила. Вон на окна и на подполье замки повесила. Не то ведь ночью залезут и придушат меня.

Замки, большие и маленькие, висели на каждом переплете, обезображивая вид из окна.

– За что же они вас мучают?

– Господи! За добро свое страдаю. А пуще всего через дом свой. Ты, говорят, старый человек, должна уступать молодым. Ну, я вам уступаю. Чесанки свои снохе отдала. Ненадеванные чесанки! Пуд меду им на свадьбу накачала. Тканые панёвы отдала. И все мало! Полезай, говорят, к нам на печь, а дом свой отдай молодым. Внучек женился, их сынок. У нас печь даром остывает, а ты полдома без толку отапливаешь. Да я вам что? Инвалид? Я без работы сидеть не могу. Я болею от этого. У меня огород, малинник, пчельник. Я сама себе хозяйка. Стыдно переходить на подаяние. Нет уж, пока ноги руки владают, пока сила есть, ползком и то прокормлюсь. А если сразит лихоманка, умру тихонько. И все им останется. Так не верят! Боятся, что племяннику дом откажу. Замучили меня совсем, замучили… – Она, потупившись, глядела себе под ноги, и черные глаза ее заблестели от навернувшихся слез.

– Дарья Максимовна, отчего ж вы боитесь товарищеского суда? Авось помогут вам.

Она даже вздрогнула и посмотрела на меня с испугом:

– Что вы, господь с вами! Да разве с этими саранпалами столкуешься? Там же одни пенсионеры. А председатель у них Авдей Пупков. Он в пятидесятом году племянника моего засадил на десять лет. Хлеба-то не было, а тот сметки из-под комбайна принес к себе домой. Ребятишкам кашу сварить. Вот его Пупков и отправил, куда Макар телят не гонял. Он так в Сибири и остался и детей туда выписал. Теперь хорошо живет. И мой дом ему не нужен. Так что просьба моя решающая – не оставьте без внимания.

Я вышел во двор. Иван Парфенович и жена его сидели на скамеечке, рядом стояла корова, ела картофельные очистки из помойного ведра. Хозяйка не торопилась доить корову, видно, что ждала меня.

Я поздоровался с ней, присел рядом, показал свое удостоверение:

– Из газеты. Должен записать кое-что про вас.

– А что про нас записывать? Мы не какие-нибудь артисты-гитаристы. Со сцены не поем, – ответила бойко и даже кокетливо плечиком повела; ее серые глазки приветливо щурились, обветренные губы кривились в улыбке. Но когда я раскрыл блокнот и стал записывать, она заерзала на скамье и тревожно поглядела на мужа.

Иван Парфенович сидел недвижно, как Будда, сложив руки на животе, и меланхолично глядел на корову.

– Вот не ждали, что про нас в газету напишут. Какие ж такие геройские дела мы натворили? – Она еще надеялась все свести в шутку и улыбалась, хотя улыбка была жалкой.

– На вас поступила жалоба, – отвечаю. – Надеюсь, судья вам растолковала, в чем ваша вина.

– Жалобу передали в товарищеский суд. Она же эта самая… сектанка! Приходите на суд. Не меня будут судить, а ее.

– За что же ее судить?

– Как за что? Она же на дому молится. И днем и ночью. В переднем углу поклоны бьет. Я сама видела. А то с подружками ходит покойников отпевать. Попа-то нет. Вот они за попов и наяривают. А дома, по вечерам, Евангелию читают. Это у них вроде репетиции.

– Ну при чем тут Евангелие? – говорю. – Вы шантажируете человека, угрожаете… Травите!

– А вот на товарищеском суде и разберутся, кто кого травит.

– Нет, извините… Такие вещи выносятся на суд всеобщий. И я вынужден написать о ваших проделках в газету.

– А как же насчет религиозного дурману? Что же, не наказывать ее? Или вы ее под защиту берете?

– Татьяна, перестань! – сказал Иван Парфенович и тяжело поглядел на жену.

Она покрылась бордовыми пятнами, затравленно переводила взгляд с меня на мужа и все еще пыталась оправдаться:

– Значит, нельзя трогать церковников и сектанок? А ежели люди добра им хотят, на поруки взять желают? Избавить от дурману? И такое возьмите в соображение: нас четверо живут в одной половине. Сын у нас женился. Две семьи в одной половине. Она же одна занимает целую половину. А ведь старый должен уступать молодым…

– Замолчи! – рявкнул хозяин.

Она вздрогнула и ужалась вся, даже голову втянула в плечи, сгорбилась и затихла.

– Андреич, ты меня знаешь – я слова на ветер никогда не бросал. Не будет этого суда, и травли никакой больше не будет. Так и передай матери. А ежели сунутся опять с этими письмами – башку оторву у обеих до суда. Мне один выход: что так позор, что эдак.

Он встал со скамьи и, тяжело грохая о ступеньки, ушел в сени. Татьяна, закрыв лицо ладонями, заплакала навзрыд…

Я сунул блокнот в карман и молча удалился.

1982

Без цели

– Тут у нас еще один вопрос, – сказал председатель, вставая. – Самоченков!

– Есть!

Самоченков, малый лет двадцати пяти, сидел на корточках возле порога, но, услыхав свое имя, встал и прислонился к косяку.

– Ты чего с колхозной картошкой сделал? Ну-ка расскажи. Самоченков снял с головы старый овчинный малахай и потупился.

– Ты чего молчишь? Иль язык проглотил? Куда картошку дел? Рассказывай!

Мерлушка на малахае свалялась сосульками и легко выщипывалась. Самоченков выдергивал шерсть, скатывал ее в комочки и бросал на дно малахая.

– Что, стыдно стало?

Самоченков тяжело вздохнул и еще ниже склонился над малахаем.

Члены правления как по команде повернулись от стола к Самоченкову и тоже молчали.

– Ну, тогда я сам доложу, – сказал председатель.

Он вынул из папки квитанцию и высоко потряс ею в воздухе:

– Можете полюбоваться!.. Значит, Самоченков возил колхозную картошку с поля на спиртозавод… И одну машину записал на свое имя. Получил он за это сто восемьдесят семь рублей. Ты с целью это сделал или без цели? Отвечай!

– Нет… я без цели.

– А как же?

– Просто так.

– Перепутал колхозную картошку со своей?

– Да.

– А деньги где?

– Пропили.

– С кем?

Молчание… Только шерстяные шарики падают на дно малахая.

– А может быть, ты взял картошку все-таки с целью присвоения?

– Нет, я без цели.

– Но ведь деньги ты получил?

– Получил.

– Так что же ты думал?

Молчание.

– Взял просто так?

– Ага.

– Товарищи, я все-таки считаю, что мы тут должны выяснить – с целью взял он картошку или без цели? И решить со всей сурьезностью этот вопрос.

Председатель был важен и величав, в черном шевиотовом френче, пуговицы надраены, блестят, как золотые… Только еще погон не хватало. Он строго посмотрел на членов правления. Теперь все повернулись к нему и также смотрели на председателя решительно и строго.

Лишь один Самоченков не поднял головы, он все дергал мерлушку, скатывал шарики и бросал их на дно малахая.

Встал колхозный счетовод Иван Иуданович, сухой и погибистый старик, вынул из кармана зеленый клеенчатый футляр, открыл его на манер протабашницы, постучал им о ноготь большого пальца, но очков не надел.

– Товарищи, это не то что как-нибудь, а взято с целью… – Он подозрительно поглядел на Самоченкова и добавил: – То есть с целью воровства. За это надо руки сечь. В старое время за такое по головке не гладили. Помните, как у нас в двадцатом годе Зюзюконокрада убили? Ты, Иван Ларивоныч, еще маленьким был. А ты, Матвей Матвеевич, должен помнить. Как раз у твоего отца Зюзя лошадь угнал. Да кладовую обчистил у Вани Бородина. А потом его в Пугасове в Ванином костюме видели. Наши самодуровские его признали. Он убёг. В лугах хоронился. А в Свистунове об ту пору матрос отдыхал. В полном обмундировании. Пошел он в луга за смородиной – и маузер на ремне. Увидел его Зюзя – да бежать. Тот: «Стой!» – кричит. Пальнул вверх – Зюзя и растянулся от страху. Привел его матрос к нам в село… Кто-то в набат и ударь.

Сбежались мужики с цепами – на одоньях как раз рожь молотили. Окружили Зюзю… А он эдак вот, вроде Самоченкова, в землю смотрит. И Ванина рубаха на нем… «Бейте его, ирода!» – скрычал Бородин. Твой отец, Матвей Матвеевич, как ахнул его по голове калдаей от цепа. Зюзя – с ног. И пошла молотьба… До смерти его цепами замолотили. Вот какая ревизия.

– Сказано, на рога полезешь – на рожне и останешься.

– Это правильно. Одно слово – диктатура пролетариата…

– Но, товарищи, мы живем не в старой России, а в новом обществе, – продолжал, передохнув, Иван Иуданович, – значит, и поступать мы должны по-новому. Перевоспитывать. В ногу идти, как в газетах пишут. То есть возьмем Самоченкова на поруки, поскольку он первый раз увез машину картошки. И не осознал как следует своего проступка. А так как он еще не осознал всю ответственность, нельзя считать, что взял он картошку с целью…

– Правильный сделал вывод из словесных показаний Иван Иуданович, – поднялся вслед за счетоводом парторг Настёнкин, бывший районный прокурор. – Если исходить из словесного определения, то нарушение законности налицо. Но, товарищи, слово к делу не пришьешь. Для установления умышленного воровства еще недостаточно одной накладной. Нужны свидетельские показания. А главное – установить причину факта самого воровства. Вот в чем суть! – Настёнкин говорил горячо, высоко запрокинув острый подбородок, глядя в потолок, и пальцем грозил кому-то, как будто бы его противник затаился там, на чердаке. – Стало быть, мы подошли к первопричине – учет у нас плохо поставлен. Вот в чем гвоздь! В самом деле, увезли картошку прямо с поля, сдали на завод и деньги получили… А мы с вами узнали об этом только полгода спустя. Да и то по ревизии. Кого же винить в плохом учете? Самоченков здесь ни при чем. Бригадира тоже нельзя во всем винить. Он и так работой перегружен. А виноваты мы сами – учет не наладили. Вот почему я считаю, что нарушение законности было, но сделано не с целью. Предлагаю Самоченкова взять на поруки, то есть вынести ему общественное порицание, а учет в бригадах укрепить.

– Вопрос бригадиру имеется! – Порывистый лупоглазый председатель ревкомиссии, который откопал эту злополучную накладную, потянулся через стол к бригадиру: – Ты давал Самоченкову квитанцию на картошку?

– Я.

– А где корешок?

Бригадир дернул бородой, расстегнул верхнюю пуговицу такого же, как у председателя, френча и растерянно поводил глазами, смешно отвесив нижнюю губу.

– Ну при чем тут корешок, Матвей Матвеевич? – сказал председатель. – Мы же собрались не отчет с бригадира спрашивать!

– А при том!.. У председателя сельсовета сдано три машины картошки… Да Иван Иуданович две машины сдал.

– Погодь, погодь! У меня есть огород или нет? – крикнул Иван Иуданович.

– Ты две свиньи за зиму выкормил…

– Матвей Матвеевич! Кто вам дал такое право? Вы сперва установите.

– Вот я и спрашиваю: где корешки квитанций?

Бригадир опять замотал головой, как взнузданная лошадь.

– Да не съели же их, – сказал председатель.

– Пропили! – Матвей Матвеевич обернулся к председателю. – У нас все премии водкой выплачиваются. Телятница Пузырева чуть в навозной яме не утонула спьяну. Это что, премия? А на молочной ферме гармонь купили… Это тоже премия? Цельными ночами на яривают напролет. У возчика молока лошадь от этого веселья сдохла. А тебе все без цели… Эх, Иван Ларивонович!

– Так ведь народ свой резон на все имеет, – отбивался председатель. – Ты вот не пьешь, а другой пьет. Кто прав, кто виноват? Намедни племянница твоя замуж выходила – тебя на свадьбу пригласили, а ты не пришел. Это как же рассудить! Ты думаешь, характер показал? А народ вон по-другому рассудил. Нехорошее говорят про тебя на селе, что, мол, в гордость пошел. И хуже того – философией занимаешься.

– Я сам в гости никого не приглашаю и к другим не хожу. Вот моя философия! А некоторые у нас не то что на дому – в правлении компанию водят. На той неделе из колхоза «Ответ интервентам» приезжали?

– Соцсоревнование!

– Ага! На этом соцсоревновании пять ящиков водки выпили, пятьсот яиц съели да пятьдесят петушков. Вот чего стоил нам приезд «интервентов»!

– Ты меня «интервентами» не попрекай! Я на них в тот вечер половину своей зарплаты истратил! – кричит председатель.

– Ты лучше расскажи, как на своей персональной петушков в луга возил. Живую закуску! А все компании!

– А у тебя в свинарнике тоже компания… Нечего говорить. – Председатель багровеет и начинает загибать пальцы. – Сам ты животновод, жена и сестра – подручные твои, братья сторожами работают. Ты думаешь, никто не видит этого? Народ все примечает. Вот спроси хоть его! – Председатель кулаком указывает на бригадира.

Тот уже давно был наготове:

– И спрашивать нечего. Всем известно, что семейственность развел в свинарнике… Шайку!

– Кого? – Матвей Матвеевич встает и указует перстом на бригадира, но обращается к председателю: – Пусть сейчас же извинение приносит! При всех…

– Подожди горячиться, Матвей Матвеевич!

– Прикажи ему извиниться!

– Да я что, начальник милиции? Не могу же я заставить народ думать по-своему или по-твоему. У нас как-никак демократия.

– Тогда нам не об чем говорить больше, – Матвей Матвеевич с грохотом отодвинул стул.

– Видишь ты какой! – покачал головой председатель. – Больно ты уж власть любишь. И к мнению чужому нетерпимость проявляешь.

– Я оскорблениев не терплю! Обмана!..

– Ну давай говорить спокойно. Ты на свинарник как на вотчину смотришь. В прошлом году я послал к тебе телятника травы покосить возле фермы. Так ты его прогнал?

– Прогнал. Он мог поросят порезать косой-то…

– А как насчет травы?

– Траву мы делим по сторожам.

– Вот, вот… По своим братьям.

– Так они же всего по сорок рублей в месяц получают.

– А за что и платить-то? Один глухой, второй безногий. Тоже сторожа! – хмыкнул бригадир.

– И то сказать, целый год ты, Матвей Матвеевич, двух лошадей в саду продержал, – вступился Иван Иуданович. – На свою потребу.

– Дак эти лошади подыхали в бригаде! Я их по весне с веревок снял, сеном своим выхаживал… Корову свою продал, а лошадей колхозных спас. И вы теперь меня же обвиняете?

– Подумаешь, чем хвастается! Двух лошадей спас… – сказал бригадир. – Кабы ты ферму спас!

– Я требую извиниться передо мной!

– А я еще добавлю – шайка и лейка! – опять хмыкнул бригадир.

– Возражениев нет? – спросил Матвей Матвеевич, красный весь, торопливо перебегая глазами по членам правления.

Все молчали. Председатель только плечами пожал.

– Понятно. Поговорим в другом месте. – Матвей Матвеевич быстро вышел.

– Куда же вы?

– Самоченков, ну-ка пулей за ним!

Самоченков сорвался с места и выскочил на улицу, так и не надев шапки. Через минуту он вернулся, встал на свое место у порога, глаза опять в малахай:

– Не идет. Говорит – сами ко мне придут.

– Вот характер!

– Трудно с ним работать… – Председатель сострадательно посмотрел на правленцев. – И все терпим… Что же мы запишем о Самоченкове? А, товарищи? С целью или без цели? – спросил, помолчав, председатель.

– Без цели! – дружно ответили правленцы.

– Так и запишем.

– Спасибо, – сказал, надевая малахай, Самоченков. – А насчет этого я постараюсь… Оправдать то есть.

1965

Шишиги

Как-то в лугах, на рыбалке, сидя возле реки, я заметил, что мой приятель шкипер Федот опасливо отодвигался от берега.

– Ты чего это, Федот Иваныч? – спросил я.

– Боязно, – ответил он, поеживаясь. – Стемнелось. Время смурное – самый разгул для шишиг.

– Каких шишиг?

– Известно каких… Этих самых, что нечистой силой зовутся.

– А ты их видел?

– А то как же! Все они криворожие, есть которые с горбом, а есть и брюхатые. А руки у всех маленькие да холодные. Ты к реке нагнешься, а шишига оттуда хвать тебя за ворот и – в воду. Тут места глубокие… Омут! Улькнешь – и поминай как звали.

– Так не нагибайся над водой.

– Они подталкивают, чудак-человек. Ты сидишь вроде сам по себе, а шишиги в уши тебе юзжат: де, мол, сидишь, а рыбка-то, вон она, к берегу подошла, в руки просится. Тебе сдуру-то и в самом деле рыба померещится. Попробуй схвати ее! Там, на дне, будешь…

– Ишь ты! А я и не знал, что у воды сидеть опасно.

– Они не только у воды балуют… И в лесу встречаются, и в пустом пространстве, и в людном. Так закрутят, заюзжат, в такую глушь заведут, что и не выберешься. И с дороги они сбивают. Вот летом увидишь столб пыльный на дороге, сходи на обочину. Это шишига свадьбу играет. Не сойдешь – глаза и уши запорошит. А то и лошадь зачумляют. Тоже с пути сбивают. Зимой в метель они особенно лютуют – задергают, закружат, и человек чумеет: прет напропалую, себе на погибель. Ему и колокол чудится. Идет на глухие удары. А не догадывается – это ж погребальный звон по его душу.

– Старо! Кто теперь ездит на лошадях? Да еще в метель пешком шляется в чистом поле?

– А это не имеет значения. И в городе у вас шишиги одолевают.

– Где, где?

– Да хоть в метро. Бывал я не раз, чуял. Намаешься день-деньской по всяким конторам или по магазинам, захочешь домой, на квартеру то есть, идешь в метро. И понесет тебя вниз по лестнице прямо в человечью икру из одних голов. Батюшки мои! Подхватит тебя неведомая сила, тискает, засасывает – ажио дух перехватывает. И от страха душа захолонет, и тебе будто явственно кто-то нашептывает: «Ну что, домой торопишься? В теплую постельку? А я тебя в преисподнюю. Пойдешь у меня как миленький. И не пикнешь. Тю-тю!» Это они, шишиги, нашептывают.

– Глупости, Федот Иваныч! Это боязнь тесноты. Вырос ты на просторе, вот тебе и кажется метро преисподней.

– Опять двадцать пять! Я ж те говорю – шишиги вездесущи. Ты бывал, к примеру, у нас на колхозном собрании? Слушал, как распекают за прогул?

– Кто распекает, шишиги?

– Распекает правление. А шишиги только подзуживают да еще страх нагоняют. Понял?

– Во-он ты про что! – я только головой покачал.

А Федот закурил сигаретку «Прима», помолчал для важности и наконец изрек:

– Первое средство против них – стоп! Одумайся да перекрестись. Потом оглянись вокруг себя да выругайся.

– Помогает?

– А как же! Главное дело – страх проходит. А ежели в душе страха нет, то шишига к тебе не подступит.

– Откуда ж они берутся, шишиги-то?

– Как откуда? Из исторического прошлого, как теперь в книгах пишут. – Федот подумал и сказал: – А еще от нашей дурости, от страха то есть. Они ведь компанейство любят, шишиги-то. Вот, к примеру, я тут сижу, разговариваю, и чем-то не понравился разговор мой одной какой-нибудь залетной шишиге. Она сейчас же дает сигнал по своему бабьему телефону: де, мол, отыскался фулюган неверующий, который нас, честных, порядочных шишиг, поносит. В омут его! Ну, те и слетаются отовсюду. Шишиги далеко слышат по своему бабьему телефону. Ежели, к примеру, залетела какая-нибудь шишига за лесной кордон, обратно прилететь на шабаш не успевает, дак и та им весточку дает: топите его, отпетого и недозрелого.

Я невольно усмехнулся:

– Что за нужда у них такая?

– Дак они, шишиги-то, живут по собачьему закону: все на одного бросаются, на кого укажут. А ежели кто из них не может одурачить или не хочет, так все равно сигнал подает: я с вами заодно.

– Для чего ж они это делают?

– Как для чего? Приказ выполняют самого сатаны, единогласие держат. Ежели они не будут людей теребить да чертить, никто и не вспомнит про нечистую силу. Она и отомрет как бы сама по себе. А кому же хочется помирать? Хоть она и нечистая сила, а ведь туда же лезет, за жизнь цепляется.

Давно уж нет тех лугов, где мы рыбачили с Федотом, – их распахали и засеяли кукурузой, и старый приятель мой помер, а забавная история про нечистую силу, рассказанная им, нет-нет да и вспомянется на ночь глядя.

И тогда слышится мне голос доброго старого шкипера: первым делом – одумайся… Оглянись вокруг себя, окстись да выругайся как следует, чтобы страх прошел. А ежели в душе страха нет, то шишиги к тебе не подступят.

1970

Высший суд

Высший суд

(речь в г. Палермо на симпозиуме «Цивилизация и литература»)

…Ты сам свой высший суд;

Всех строже оценить умеешь ты свой труд.

Ты им доволен ли, взыскательный художник?

А. С. Пушкин

Литература, как и иные формы искусства, зарождается в недрах цивилизации, но ей выпадает честь переживать свое время и даже крушение этой цивилизации и оказывать порой заметное воздействие на другие миры.

Разумеется, цивилизацию создает народ, однако прописывает и закрепляет облик ее художник. Широко известно мнение, что гениальные поэты Гомер и Гесиод выпестовали античную цивилизацию. Но вот парадокс: бывали такие моменты в античной истории, когда произведения этих пестунов объявлялись вредными и даже наказывали за цитирование из них. Причем прибегали к этой мере пресечения как представители аристократических форм правления (Ксенофонт, Платон), то есть по нынешней терминологии – реакционеры, так и демократы, лидеры афинского полиса, представители прогрессивных форм правления, как выражаются теперь.

Кстати сказать, тот самый Ксенофонт, который выдумал нового бога в форме шара, требовал запретить Гомера за то, что старые боги у него похожи на людей с присущими человеку моральными изъянами. Другое дело его бог – он круглый, без сучка и задоринки, и ежели умело ввести его на место необузданного Зевса, то человечество сразу исправится, заживет на новый, счастливый лад.

Хороши и античные прогрессисты, эти обвинители Сократа, казнившие его; в одном из пунктов обвинения прямо указывали, что Сократ враждебно относится к демосу, потому что цитирует «худшие места из знаменитейших писателей», и даже цитату ему инкриминировали из Гесиода: «Дела позорного нет, и только бездействие позорно». Эти слова Гесиода трактовались вожаками афинской демократии применительно к Сократу как призыв к преступному «активизму», направленному, естественно, против демоса. Вот, мол, каков наш Сократ, он молодежь развращает зловредным способом цитирования классиков. Намекает, одним словом.

О чем говорить! Эти и подобные им древние как мир истории о злоключениях литературных произведений всем известны, и повторялись они почти в каждую эпоху на свой лад.

Но вот что чудно! Все охранительные барьеры от так называемого вредного воздействия литературы на общество канули в Лету вместе со своими прогрессивными и реакционными системами, а запрещенные строчки, а Гомер и Гесиод все живут и рассказывают нам о той же цивилизации куда красноречивее, чем суровые указы и трактаты диктаторов и дешевые поделки охранителей всех рангов, взятых вместе. Материальная основа и социальная структура любой цивилизации эфемерны, преходящи, совершенные творения искусства вечны.

В одном из своих последних выступлений американский президент Джон Кеннеди сказал, что через тысячи лет от нашей цивилизации останутся не небоскребы, не реактивные самолеты, а несколько лучших произведений литературы, которые и расскажут далеким потомкам о нашей жизни.

Приводя эти слова, я вовсе не пытаюсь отстаивать истинность предсказания покойного президента, а хочу только подчеркнуть неотъемлемое право литературы считать себя составной частью цивилизации, порою выражающей глубинную сущность ее.

Если эту особенность литературы признают люди, далекие от писательства, да еще и государственные деятели, то нам, литераторам, делать это, как говорится, и сам бог велел.

Но еще мало проку в том, чтобы утверждать свое неотъемлемое право на выражение сущности цивилизации; куда важнее попытаться определить особенности нашей цивилизации и вытекающие отсюда если и не задачи, то, по крайнем мере, обязанности художника, определяющие долг его перед обществом.

Я знаю, никакой моей вины

В том, что другие не пришли с войны,

В том, что они – кто старше, кто моложе —

Остались там, и не о том же речь,

Что я их мог, но не сумел сберечь.

Речь не о том, но все же, все же, все же…

В этих скупых строчках замечательного русского поэта Твардовского так много сказано об отношении искусства к действительности, художника – к обществу своему, о его ответственности за все то, что делает общество, и даже за то, что делается от имени общества.

Казалось бы, что может сделать один художник в разливанном море всеобщего безумия? Ну кто из сильных мира сего, из власть имущих слушает его? Вершители судеб народных, от действия которых зависит благополучие и даже целостность всей цивилизации, привыкли кидать на весы истории не слова пророческого откровения, а весомые доводы экономической мощи и военной силы. Да ведь и то сказать, слово художника, труд его – сугубо индивидуальное, так сказать, кустарное дело; художник не стоит за пультом управления электронных машин, не программирует работу многотысячных промышленных цехов, не командует мобильными и мощными войсковыми соединениями, не создает с помощью подвижной плазмы вещество разрушительного действия, не подписывает указы о всеобщей мобилизации, и войну объявляют или начинают без его ведома, и мир подписывают, не спросясь его. Его частное заявление или даже объединение – подписи многих творцов, поставленные аккуратным столбцом и для вящей убедительности помещенные под заглавным штампом какого-нибудь объединения, или комитета, или ассоциации, хотя и стоящее дело, но, к сожалению, никого и никогда не останавливало от покушения на этот самый мир. Вспомните широко известные красочные прокламации тридцатых годов еще довоенного «Пакта Рериха» в защиту памятников культуры или послевоенного заявления Всемирного комитета борьбы за мир. Кого они остановили? Гитлера или Муссолини? Может, они остановили войну во Вьетнаме, в Кампучии или в других местах? Нет, войны начинались и заканчивались независимо от воли этих борцов за мир. То есть потребность и участие в борьбе за мир художника необходимы, но результат его усилий порою сводится к нулю.

И конечно же, прав поэт, сказавший, что вроде бы и нет его вины в том, что война вспыхнула как очевидный акт безумия и что была она тяжелой и кровопролитной. И тем не менее не случаен этот горький вздох запоздалого сожаления, близкого к ощущению собственной вины: «…и все же, все же, все же…»

В чем же тут дело? Должен ли художник отвечать за общий ход развития истории цивилизации или не должен? А как же тогда свобода творчества? А право художника выражать самого себя? Чтобы ответить на эти вопросы, я позволю себе опереться на опыт гениальных предшественников наших.

Давно уж подмечена двойственность творческого процесса – с одной стороны, художник должен творить в полной независимости духа от расхожих понятий и требований общественного бытия или условий среды; с другой же – он обременен, по выражению Пушкина, высшим сознанием своего божественного предназначения: «…глаголом жечь сердца людей», то есть и верой и правдой служить своему обществу. Наиболее ярко эти две как бы взаимоисключающие тенденции проявились в русской литературе в творчестве самого Пушкина, у немцев – в творчестве Гете, у англичан – Шекспира, у итальянцев – Данте.

Не раз нашего Пушкина бросало от одного полюса к другому, от пламенных призывов, от угроз поэтических: «Тираны мира, трепещите! А вы мужайтесь и внемлите, восстаньте, падшие рабы!» – до глубокого и мрачного отчаяния, до горького признания в тщетности пробудить народное сознание к решительному действию против несправедливости, насилия и рабства: «Свободы сеятель пустынный, я вышел рано до звезды; рукою чистой и безвинной в порабощенные бразды бросал живительное семя, но потерял лишь только время, благие мысли и труды».

В этом окаянном наваждении, порожденном сомнением в силе и надобности Слова, пребывали не раз и великий Данте: «Молчит, объятый страхом, люд смиренный», – и Шекспир:

Зову я смерть. Мне видеть невтерпеж

Достоинство, что просит подаянья,

Над простотой глумящуюся ложь,

Ничтожество в роскошном одеянье.

…………………………………………………….

Все мерзостно, что вижу я вокруг,

Но жаль тебя покинуть, милый друг!

Дело тут не просто в дисгармонии мира, а в том, что тоска и отчаяние художника порождены несоответствием реальной действительности тому высокому предназначению человека, которое он выпестовал и свято несет в душе своей. Ведомо было и Гете это состояние духа, оттого и уходил он на собственную олимпийскую высоту, чтобы, очищаясь от скверны мирской, беседовать с богами и с самим собой.

И Пушкин, убегая от суетного света, еще не раз позовет художника в напряженную сферу гордого одиночества и проклянет требовательный ропот толпы неблагодарной: «Подите прочь! Какое дело поэту мирному до вас? В разврате каменейте смело, не оживит вас лиры глас». Но и в одиночестве своем художник у Пушкина не затворник, отрешенный от мира сего, а царь, – он «идет дорогою свободной», куда «влечет его свободный ум», в область, пожалуй, чуть ли не самую таинственную и сложную – в пределы собственной души, чтобы, «усовершенствуя плоды любимых дум», выделывать в себе человека. Для него требование древних: «Познай самого себя» – является не самоцелью, а лишь средством исследования жизни, ибо мерой всего, в том числе и социально-общественных отношений, является в конечном итоге человеческая личность.

Нет, он не засидится в индивидуальной башне «чистого искусства» или отвлеченного познания, он еще не раз вернется в этот грешный мир, чтобы устами ли бунтовщика Пугачева высказать народную мудрость, уместившуюся в маленькой притче – лучше-де жить гордым орлом тридцать три года, чем триста лет пугливым вороном, питаясь падалью; не то еще и пострашнее угрозу выразить словами совсем уж придавленного нуждой и горем маленького человека Евгения, да кому! – самому владыке, царю грозному: «Добро, строитель чудотворный… Ужо тебе!» И тут, как солдат от смертного рубежа, не отступит поэт, не отречется от сказанного, не сдастся, не пойдет на компромисс ни с каким цензором. Даже самому царю не уступит – оставит в поэме все, как написалось, несмотря на то что поэма из-за этого пролежит под спудом долгие годы.

И здесь и во многих иных случаях забушует в полную силу огонь гражданской доблести поэта, зажженный на грани юности мятежной, огонь, который не угасал в груди его до смерти до самыя. Эта поэтическая жертвенность, эта сладостная и смертно тяжелая обязанность – «глаголом жечь сердца людей» – никогда ни у Пушкина, ни у Гете, ни у Шекспира не противопоставлялись задачам так называемого «чистого искусства», исследованиям тайны вдохновения, души и творчества. Для Пушкина была нелепа сама идея векового спора о том, что должны ли искусство и художник жить сами для себя или художник должен вечно помнить и исполнять свой долг перед обществом. Он бы отверг ее, как в свое время отвергал споры «любомудров» на тему о необходимости действия. «Они сидят в яме и спрашивают: веревка вещь какая?» – саркастически писал он. Для Пушкина действием было Слово. Он не спрашивал соизволения, а действовал во всех сферах, куда только способно проникнуть и достать искусство. И он всегда добивался поразительной силы отзвука в сердцах людских. Отсюда и шла его неколебимая уверенность в своем деле, а вовсе не от сатанинской гордости, как ошибочно полагают некоторые позднейшие исследователи его творчества.

Пушкин дал необыкновенно стойкий синтез чистого художника и поэта-гражданина, так много сделавшего и для своего времени, и для последующих поколений. Пушкин не только умел пробуждать своей лирой «чувства добрые», но и посмел «свободу восславить» в свой «жестокий век». Уже одним тем, что он писал, что жил, он призывал к бесстрашию в борьбе и к проявлению милости к падшим.

Вот почему другой русский пророк – Достоевский, овладевший теперь умами чуть ли не всего мира, говорил, что «у нас все от Пушкина». В нем все начала наши и концы. Пушкин не только успел выразить себя, он и сумел высказать протест своего общества против существующей несправедливости и окостеневших форм насилия. Не это ли имел в виду поэт Твардовский, мучая себя запоздалым сожалением в упомянутых мною стихах?

* * *

Цивилизация и насилие…

Странные закономерности связуют эти вроде бы несхожие на первый взгляд понятия – цивилизация знаменует собой расцвет человеческой деятельности, направленной к улучшению условий жизни, к независимости человека от стихийных сил природы, от пещерной злобы и взаимоистребления; но чем выше поднимается она на пьедестал материальной обеспеченности, тем разнузданнее, наглее становится насилие, и неписаный закон бытия диктует все та же пещерная злоба и групповщина. Куда ни глянешь – все та же вакханалия всяких союзов, групп, партий, сект, обходящих утвержденные обществом законы на том лишь основании, что им одним поведаны более верные и короткие пути ко всемирному расцвету; но теперешние ведуны насильственного прогресса мало разглагольствуют на эту тему; оснащенные новейшими образцами разрушительного оружия и изощренными формами конспирации, они действуют. История XX века тонет в крови бесчисленных войн и террористического произвола. На глазах наших в разных концах света одни режимы сменялись другими, но упрямство, своеволие и нетерпимость иных обновителей общественного бытия нисколько не уступали предшественникам. Основной закон пещерной древности – око за око, зуб за зуб – множится во всех своих ипостасях в геометрической прогрессии. Витки вооружения, накинутые на горло человечества, кажется, так стянули его, что дышать невозможно. Но поди ты! Находятся новые охотники и еще посильнее закручивают. Глухота к чужому горю, разъединенность на блоки, полное нежелание координировать свои действия в интересах всего человечества – все это накаляет и без того напряженную обстановку. И тут важно не упустить момента: если одна из противоборствующих сторон идет на примирение, то художник не может отсиживаться или отмалчиваться – его голос «как колокол на башне вечевой» должен сзывать весь люд «на братский пир труда и мира».

Но смертельной опасностью грозит человечеству не только ядерная катастрофа. Как-то неотвратимо подошли мы к пределу, за которым зияет пропасть мирной погибели, так сказать; мы стоим перед опасностью всеобщего истребления ядовитыми выбросами нашего технического прогресса; загазованность наших городов, мертвая вода рек и озер, отравленных нефтью и всяческой заводской мерзостью, повальное истребление лесов, особенно в поймах рек, там, где их легче всего взять, и даже разбазаривание, истощение и бесхозная эксплуатация самой земли-кормилицы внушают серьезную тревогу.

И здесь та же глухота и неуступчивость, но уже вершителей технического прогресса; в погоне за так называемой производственной выгодой, за прибылью, за чистоганом эти прогрессисты готовы все выжать из земли, из ее недр и даже из человека – все, что можно, а там хоть трава не расти. В первую голову ставятся интересы отраслей, монополий, министерств, корпораций, всяческих союзов, а не человеческие интересы купно. Но эти временные групповые интересы где-то подспудно подогреваются более древним и ненасытным огнем – дело тут даже и не в отраслях, и не в корпорациях, а в той чуть ли не врожденной, по уверению некоторых мыслителей, какой-то сатанинской нетерпимости человеческой натуры, в поразительном стремлении к подавлению чужого мнения, воли, интеллекта, в безумном утверждении собственной гордыни и собственных выгод. Новейшие теории слишком увлекались социальной стороной и совершенно сбрасывали со счетов эту психологическую или даже биологическую особенность человеческой натуры. Они натуру в расчет не берут, говорил Достоевский. Вот в чем главная ошибка.

Помочь исправить этот промах, а следовательно, сосредоточить внимание на проблемах нравственных, смягчить и очеловечить, так сказать, неумолимую железную поступь нашей цивилизации сможет в определенной степени и искусство, особенно литература, которой свыше дано действовать не только на умы, но и на сердца людские. Оттого и высока ответственность и тяжка ноша, которую добровольно взваливает на плечи свои художник.

Он обязан, невзирая ни на что, держать ориентир только на правду. «Правда выше Некрасова, – писал Достоевский, – выше Пушкина, выше народа, выше России, выше всего, и потому надо желать одной правды и искать ее, несмотря на все те выгоды, которые мы можем потерять из-за нее, и даже несмотря на все те преследования и гонения, которые мы можем получить из-за нее».

И Лев Толстой говорил, что за правду он готов пострадать и с радостью пойдет на каторгу и даже на эшафот. Правда является тем гребнем, тем водоразделом, который как бы сортирует литературу, делит ее на литературу истинную, глубоко и точно отражающую жизнь общества или историю души самого художника, и на литературу ложную, расхожую, подменяющую эту правдивость всякими схемами, порою модными, экстравагантными, имеющими целью потрафить или рыночному спросу, или же официозным веяниям. Я уж не говорю о том, что вокруг словотворчества, как и вокруг иных форм искусства, словно осы, роятся всякие поденщики и лакеи мысли «самого низменного подбора», по выражению Достоевского.

«Это так называемая золотая середина, – писал Достоевский, – которая, кажется, так и родится бездарно и развратно… Особенно в последнее время, вероятно с распространением полуобразования…» «При отсутствии всякой потребности в идеале и высшей мысли они, тем не менее, льнут к прогрессу, потому что около него им выгоднее».

Они-то и поставляют в основном расхожую низкопробную литературу, которую попросту не замечают серьезные художники. А жаль. Пушкин писал, что не должно пренебрегать такой литературой; успех книги бездарной или даже пошлой должен разбираться критикой, ибо очень важно порою бывает установить, что скрывается за этим успехом? В чем причина интереса публики? Кто его подогревает? С какой целью?

Истинность этих слов достоверна и поныне. Приманчивый отблеск, на который идут косяками эти ремесленники от искусства, излучает конъюнктура. Для них совершенно неважно, какая конъюнктура, – сексуальная, социальная или даже идеологическая. Главное, попасть в денежную струю или на конвейер служебной выгоды; расхожая недолговечная продукция, рассчитанная на ослеп ленную рекламой нетребовательную публику, миллионными тиражами забивает книжные прилавки, наводняет журнальные полосы, театральные подмостки и кино. Как у бойких расчетливых лотошников, у этих сочинителей все можно найти для разжигания интереса к шикарной жизни и похотливых желаний, все: от телесного и нравственного стриптиза до откровенной проповеди насилия. И вся эта хитроумная затея приблудного сочинительства существует только для того, чтобы увести читателя и зрителя от реальной действительности, от ее больных сторон и тревожных вопросов. Во все времена такая литература нужна была и определенной категории честолюбивых литературных метров, дабы на фоне этого серого потока заметнее выделялись их собственные претенциозные творения и более оправданными становились бы их притязания на почести и бессмертие.

Художественную беспомощность этих серых произведений, скудость мысли в них пытаются компенсировать все той же рекламой или похвалой угодливой критики, или принудительным тиражированием, или даже присуждением официозных премий и наград.

Впрочем, затея старая и мало от нее проку: эти литературные подёнки так же быстро умирают тысячами, как и нарождаются. Куда более серьезную тревогу вызывают проповеди людей талантливых насчет необходимости насильственного приобщения человека к счастливой жизни. Поскольку в отдельности человек слаб и глуп, утверждают они, и не видит, где прогресс и счастье, а где застой, то есть болото и грязь, то его, человека, надо силком тащить к этому счастью и прогрессу, аки быка на веревочке.

Один наш известный писатель, которого даже за границей переводят, вот что не так давно написал о своей книге в «Литературной газете», откровенно любуясь собственным героем: «Котэн имел обыкновение влезать в чужие дела. Всюду пытался привнести свое понимание даже в то, в чем ничего не смыслил. Но он порождение того нетерпения, того неравнодушия, которое я ценю в людях. Котэн торопился жить, он постоянно действовал, всех пытался насильственно сделать счастливыми. Кровельщика он учил крыть крышу, мелиоратора – правильно рыть арыки, солдат – сражаться, государей – править, палачей – рубить головы…»

Не знаю, как насчет рубки голов, – может быть, в этом деле поучения профана имеют успех; зато уж насчет мелиорации могу точно сказать: тут советы и команды людей несведущих, кроме миллионных убытков, ничего иного дать не могут. Здесь вернее говорит русская пословица: «Заставь дурака богу молиться – он лоб расшибет».

Привнести «свое понимание даже в то, в чем ничего не смыслишь», дело нехитрое; но учить и переучивать согласно таковому пониманию знающих людей – совсем скверное дело. Проще всего можно ответить на это словами Пушкина из притчи о художнике и сапожнике: «Суди, дружок, не выше сапога». Но когда этот развязный сапожник попытается насильственно заставить непослушного художника делать все по его, сапожникову, разумению и осчастливить таким образом, – тут уж не до шуток, здесь в колокол бить надо. Идею о насильственном загоне в рай высмеял и развенчал Достоевский в легенде о великом инквизиторе. Не всякое же «неравнодушие» и «нетерпение» ценить надо. Великий инквизитор тоже был нетерпелив и неравнодушен. Но к чему привело его неравнодушие и нетерпение? Ко всеобщему счастью, да?

Наглядный урок в этом плане преподал Ленин; остужая не в меру горячие головы, склонные действовать только нелегальными, насильственными методами, он писал в своей знаменитой работе «Детская болезнь “левизны” в коммунизме»: «Неопытные революционеры часто думают, что легальные средства борьбы оппортунистичны… – нелегальные же средства борьбы революционны. Но это неверно». И далее: «Коммунисты в Западной Европе и в Америке должны научиться создать новый, необычный, некарьеристский парламентаризм».

Идею о насильственном приобщении к счастью порой пытаются выдать за чисто русский феномен, при этом ссылаются на «Бесов» Достоевского. Это ошибочное мнение, это уловка; Достоевский раскусил ее еще в те годы. Соблазнительная идея о приходе добродетельного диктатора с целью осчастливить свой народ известна была давным-давно: особенно популярна стала она в прошлом веке, пущенная в свет с легкой руки французского писателя Кабэ в романе-утопии «Путешествие в Икарию». Это тот самый роман, который штудировали на кружковых сборах петрашевцы; тот самый роман, в котором описывается обретенный по принуждению добродетельного диктатора Икара рай в фаланстере, где простые люди счастливы уж тем, что ни о чем не заботятся, только работают да веселятся, а все заботы о них взяли на себя диктатор и его комитеты; эти комитеты заботятся о том, во что одеть народ (сам-то он не понимает этого), чем накормить его, и даже хлопочут о том, что следует читать народу, а что не следует и какие зрелища ему положено смотреть, а какие вредны, и от семейных неурядиц и хлопот избавили народ путем раздельного проживания мужчин и женщин и детей. Оттого-то и живется добродетельному диктатору и его комитетам хлопотно, а народу хорошо, потому как ни о чем он не думает и не заботится. Маркс называл такой рай казарменным коммунизмом. Один из петрашевцев впоследствии, пройдя каторгу, запишет о романе Кабэ: «Жить в этом фаланстере отвратительнее и гаже, чем на каторге». Имя того петрашевца – Федор Михайлович Достоевский.

Да ведь и бесы Достоевского, все эти Верховенские и Шигалевы, мечтавшие «потушить гения в младенчестве» и «сравнять горы», перепевали идеи Франсуа Бабёфа и Филиппе Буонаротти, автора «Заговора равных», бросивших клич об опасности не только имущественного неравенства, но и неравенства интеллектуального. Эти прогрессисты не на словах, а на деле творили заговоры, чтобы ликвидировать все виды неравенства, в том числе и умственного, особо опасного для них, путем понижения уровня образования.

То, что кипело в русской действительности и в литературе, подогревалось вселенским огнем и выплескивалось на все четыре стороны света. Идеи кочуют через границы независимо от частоты и надежности таможенных барьеров. В этом плане мир един, его пронизывают одни и те же страсти. Пора бы уяснить эту малость. Разрушительная сила оружия, неудержимая лава безнравственности угрожают гибелью не какой-то одной его части, а всему миру.

Понимая серьезность этой опасности, теперь заговорили, что нравственность вне политики мало чего стоит. Что ж, это хорошая мысль! Еще Сократ требовал политичной этики, но он же требовал и этичной политики. Нельзя забывать об этом. Нельзя полагать, что законы, в том числе и нравственные, существуют только для одного слоя общества и вовсе не обязательны для другого. Соблюдение законов обязательно для всех.

В древности под единомыслием понимались преданность и повиновение законам, но отнюдь не унификация вкусов, мнений, взглядов. Независимость духа и смелость мысли являлись во все времена высшей добродетелью.

«В Элладе повсюду постановлено законом, чтобы граждане давали клятву в единомыслии, каковой клятвой повсюду и клянутся. Но я полагаю, – говорил Сократ, – что это делается не для того, чтобы граждане присуждали награды одним и тем же хорам, хвалили одних и тех же флейтистов, отдавали предпочтение одним и тем же поэтам или предавались одним и тем же удовольствиям. Это делается для того, чтобы они повиновались законам».

Соблюдение законов одинаково всеми создает монолитность общества, как бы связанного единоучастием всех граждан.

Художник не может не заботиться о создании монолитности общества, о достижении всеобщей гармонии и, если угодно, торжества справедливости и красоты.

«Красота спасет мир». Эта загадочная фраза Достоевского долгие годы будоражит умы человечества: в чем ее тайный смысл?

Вовсе не задаваясь гордым намерением отгадать эту вековую загадку, я хочу сказать только об одном непременном условии творчества, которое заметно выделяет истинного художника из общего потока сочинительства. Это непременное условие Пушкин называл чувством гармонии.

Понятие гармонии в произведении искусства заключает в себе не только совершенство формы, красоту отделки, так сказать, но и постижение мыслью художника сущности отраженного мира. Прекрасное суть единство идеи и образа, сказал Гегель. Отсюда же, из этого понятия общей гармонии, человеческая мысль еще в древности определила и главную модель прекрасного – нашу вселенную – как организованное целое, назвав ее космосом. Космос, помимо всего прочего, понимался еще как мир согласия и красоты в противоположность хаосу. Веками величайшие умы человечества были заняты не штурмом космоса, не использованием его в военных целях, а стремлением проникнуть в потаенную сущность его, дабы понять закон согласия и приблизить к нему противоречивое и непостоянное устроение человеческого общества.

Художнику, мыслителю, как никому иному, дано это счастливое и мучительное ощущение не только красоты, но и нарушения гармонии; и он, создавая образы, облитые «горечью и злостью», трубит человечеству о надвигающейся опасности. Да, истинный художник всегда стоит на страже благоразумия и никогда не уклоняется от самых острых и крутых моментов бытия. Воссоздавая их реальную сущность, он придает общей картине яркость и глубину, благодаря чему эта отраженная жизнь становится более долговременным и действенным фактором, чем породившая ее реальность.

1982

Мужик

Был я летом на юбилее Твардовского, в его родном Загорье. Много народу съехалось со всех концов страны поклониться тому «уголку земли», где провел свое детство и юность наш народный поэт.

Я знал его, встречался с ним, говаривал о том о сем… И теперь, вспоминая эти встречи, дивлюсь тому, что почти все они запали в душу, даже самые пустяковые. У него было одно редкостное достоинство – значительность жеста и слова в любой беседе и даже в шутке. Когда-нибудь, даст Бог, я напишу об этом.

А сейчас хочу подчеркнуть лишь одну особенность этого незаурядного человека, – он был крупный, несколько медлительный в движениях, а точнее, величавый, властный и неожиданно скорый на бойкую шутку. Глядя на него, я всегда вспоминал высшую похвалу Льва Толстого – настоящий мужик.

Мужик… Какое емкое, корневое слово даже для богатого русского языка! Он и работник, и хозяин, и ратоборец, и в поле жнец и на дуде игрец. Как мне хотелось посмотреть на тот дом, где вырос поэт, на все подворье, воскрешенное из небытия золотыми руками брата его Ивана Трифоновича!

Видел я и дом Твардовских, и хозяйственные строения… Все меня взволновало: прочный уклад жизни, опрятность, ухоженность и… скромность. Маленькая бревенчатая изба, примерно такая же, как у Есенина; я замерил ее – шесть на шесть метров. В нашей местности, в приокских селах, такие избы назывались восьмиаршинками. Богатые люди в них не жили. Небольшой дворик для скотины, миниатюрные сени, сарайчик для сена и соломы, и совсем игрушечная кузница, похожая на баньку… И в этой избе, мастерски покрытой соломой «под глинку», на тридцати шести квадратных метрах жили, работали, мужали, творили, наконец, восемь человек взрослых и подрастающих ребятишек. И это кулаки?!

Мне вспомнился донос одного известного поэта на Твардовского: «Когда, наконец, уберут из журнала этого кулацкого ставленника?» Впрочем и Есенина поносили как кулацкого поэта. Слава Богу, у Есенина хоть родственников не тронули. А Твардовских от малых до старых всех сослали в «сырые пропасти земли». Вспомнились трагические страницы из книги Ивана Трифоновича Твардовского, так и просится под перо – «облитые горечью и злостью». Увы! Злости в них нет – горечь, недоумение, печаль…

А еще мне невольно вспомнились картины детства. Раскулачивали нашего соседа – Якова Васильевича Кирюшкина; у него была такая же изба восьмиаршинка, но обнесенная обширным стеклянным павильоном. Он был фотографом, хорошо зарабатывал. И это было главным соблазном погромщиков, – отобрать два фотоаппарата, а самого «сослать во след», как выражались активисты от властей, т. е. коммунисты-большевики, передовой отряд человечества.

Вспомнил я и рассказ моего доброго старого товарища, Филиппа Сергеевича Каткова, – как они в Пеньках (соседнее с Пителином село) по приказу свыше раскулачивали псаломщика. И у того была все та же восьмиаршинка. Конфисковали самовар; пока несли в сельсовет, у него «дудка» отвалилась, то есть кран…

Разумеется, и в достатке жили в наших селах крестьяне, и даже богато. Но этих-то за что? Кузнеца, фотографа, псаломщика?! А за то самое… Один чего хочешь отковать мог, да еще книжки читал, одевался «чисто»; другой – черной тряпкой накроется, поглядит на тебя в стеклышко, аппаратом щелкнет и – деньги плати; третий весь псалтирь наизусть шпарил. Богу служил! Это каково перенести человеку, который не наделен ни особыми знаниями, ни мастерством, а состоит при исполнении служебных обязанностей? Перенести спокойно такое «неравенство» никак не возможно. Такое «неравенство» надо «унистожить», как говорили активисты тех времен. А всех носителей, так сказать, этого неравенства «сослать во след», куда Макар телят не гонял.

Зависть и ненависть. Эти порочные страсти-близнецы, которые так упорно и долго гасила наша религия, вспыхнули страшным полымем семьдесят с лишним лет назад и до сих пор терзают наше многострадальное отечество.

Российская национальная трагедия… Она начиналась еще с хлебных и военных бунтов в феврале семнадцатого года, красным петухом заплескалась по гребням крыш барских поместий, разбросанных на неохватных просторах российских равнин; и, прокалившись в горниле политических лозунгов в октябре семнадцатого года, смертоносной лавой смела и Временное правительство, и Учредительное собрание – последнюю надежду на благоразумие, терпимость, порядок. И пошла писать губерния…

Насилие в голом виде разгуливалось с расказачивания, раскулачивания восемнадцатого года, с подавления тамбовского восстания и Кронштадтского мятежа, с расстрелов заложников в Москве, в Петрограде, с концлагерей в открытом поле за колючей проволокой в уездах Тамбовской губернии, с расстрелов женщин, стариков и детей на сельских площадях, в церквах и молельных домах… И потом уж, на исходе двадцать девятого года, из спорадических кампаний насилие перешло в открытый геноцид коренных народов Российской империи.

Трагедия интеллигенции переходит в трагедию народа. Большевизм – эта взрывная помесь радикальной интеллигенции с московским и питерским люмпеном, с поволжской вольницей портовой голытьбы, заражает своим азартом разрушения все большие слои работного люда. Под разгул разинского бандитизма подводится, так сказать, марксистский базис жестокой целесообразности устроения нового порядка, вся суть которого поместилась в воровском кличе: «Грабь награбленное!» (Между прочим, Марксов лозунг. Да простит мне сие уточнение Рой Медведев!) Вот откуда взялась в России «третья сила» и стала править «вселенский бал».

В этой сатанинской всепожирающей оргии, как хворост, сгорали и русская интеллигенция, и дворянство, и казачество, и купечество, и деловые люди из банков и от станка; и наконец, огненная стихия добралась до станового хребта государства, до его столбовой опоры – до мужика. С деревней возились дольше всего; да и то сказать – в обмолот пошло доселе неистребимое и самое многочисленное племя хлеборобов, пуповиной связанное с землей-матерью. Обрезали и эту связь… Поднялось в суматошной толчее черным облаком и крестьянство, и разнесло его продувным ветром истории во все пределы человеческой деятельности. А земля с той поры осиротела и стала беспризорной.

«Третью силу», сокрушающую разум и законность, ищем где угодно – в истории Германии, Франции, Италии; в нацизме, фашизме… А большевизм обходим. И зря. Вспомните признание словоохотливого Зиновьева в 1922 году: де, нас, большевиков, в феврале 1917 года было всего три тысячи… На какие же шиши, на каких дрожжах эта маленькая партия выросла к октябрю семнадцатого года в большую силу? Это мало кого интересует теперь. Мол, все сделал класс-гегемон и передовое крестьянство.

Бесспорно, не только голытьба, да люмпен, но и определенная часть мастеровых людей и крепких крестьян поддержали в семнадцатом году большевиков, увлеченные лозунгами всеобщего братства и равенства: «Мир народу!», «Земля крестьянам!», «Фабрики рабочим!»

Но этот передовой отряд, убедившись, что лозунг – «Фабрики рабочим!» – лишь пустые слова, первым выступил против «Октября» – вспомните забастовки железнодорожников (ВИКЖЕЛЬ), забастовки питерских рабочих и другие волнения в городах России! Говорят, что решающую роль в становлении большевистского правления по всей России сыграла советская власть на селе. Но советы в первой половине восемнадцатого года в селах уже были упразднены и введены комбеды. И тут была ставка на шалую голытьбу. И тут крепкий мужик, то есть толковый работник, как и мастеровой-рабочий, остался на отшибе.

Дело в том, что крепкий мужик, как и фабричный мастеровой, немыслимы без частной или акционерной собственности, без участия в распределении прибылей, без собственных мастерских и заведений, без самостоятельных хозяйств на земле. Вспомните статистику двадцать седьмого года (выступление Каминского на XV съезде)! Три миллиона кустарей давали третью часть бюджета страны. Не могут они – ни классные специалисты, ни истинные хлеборобы быть придаточным звеном, винтиками или колесиками ко всепожирающему чиновничьему механизму. Мне могут возразить: так притерпелись же, притерлись за последние шестьдесят лет. Черта с два! Если бы притерлись, то не завозили бы мы ежегодно из-за границы десятки миллионов тонн зерна, не ржавели бы под открытым небом стальные ребра гигантских долгостроев, не высились бы на городских свалках горы ломаных железобетонных плит и опор.

Еще лет двадцать пять тому назад тогдашний первый заместитель премьера Полянский сетовал мне в своем обширном кремлевском кабинете: «Что мы творим? Сам подумай: стали выплавляем больше, чем Америка, и цемента больше производим. Но объем строительства в Америке почти вдвое больше нашего. И у них хватает цемента и стали, а у нас не хватает». – «Потому и не хватает у нас, что на земле порядка нет. А раз нет порядка на земле, так не будет его и на стройках». – «Ты все за свое – столыпинские отруба хочешь возродить». – «Хочу», – говорю. «Видел я эти фермы, – кривился он. – Бывал я в Канаде. Ты думаешь, эти фермеры весело живут? Да они спины не разгибают. Каторжники!» – «Но хлеб-то мы у них покупаем». – «Еще бы… У них один человек обрабатывает гектаров шестьдесят, а то и всю сотню. А у нас? В ином колхозе по два, по три гектара на человека, да и те рабочие из города убирают». – «Так что же, наши лучше живут?» – «По крайней мере веселее».

Это уж точно, весело живем. Только от такого веселья и лошади дохнут. А нам все нипочем: до сих пор перестраиваемся… с боку на бок, как медведь в берлоге.

Пора и проснуться. Пора уж понять простую истину – все начинается с земли; только она может дать не сравнимую ни с чем – ни с нефтью, ни с золотом, ни с алмазами – самую скорую и самую прочную отдачу: богатство. Вон еще когда писал об этом Докучаев! – с гектаром чернозема ничто сравниться не может. Не бывает крепкой державы, земля которой не кормит свой народ. Чернозем, даже самый лучший в мире, нашенский, без мужика – мертвый капитал, земля пропащая. Мужик должен возродиться, если мы хотим жить в достатке и быть независимым государством. Мужик-кормилец. Не беспорточник, а работящий, преуспевающий – и работник, и предприниматель. Хозяин! А настоящий хозяин суть работник и предприниматель в одном лице. Его нынешнее имя – фермер. Фермы! Вот наша надежда. Фермы семейные или коллективные, не фаланстеры, подчиненные чиновникам, а только свободные фермы. Но чтобы создать свободные фермы, мы должны расчистить идеологические завалы.

К чему лукавить! Земельный вопрос был и есть главным запалом всех наших междоусобиц. Он же был и главной нашей духоподъемной силой. Он поднял наше крестьянство, а с ним и государство на большую высоту в столыпинские годы. Он же вызвал гражданскую войну и сбросил нас в пропасть. Он погубил белое движение, он же чуть не погубил и красных. Он оживил нас в годы нэпа, он же столкнул нас в кромешный ад коллективизации.

Он и теперь требует от нас неотложного решения – отдать землю тем, кто ее хочет и может обрабатывать. От этого зависит все: или мы подымемся на крыло, или дело может кончиться все тем же взрывом и хаосом.

Тошно читать в «руководящих» газетах сводки и донесения с полей всесоюзных фаланстеров: «…туго будет с кормами, их запасы прогнозируются на уровне 78 процентов к потребности». И одновременно видеть по телевидению, как эти самые корма (люцерновую солому) сжигают прямо на полях, калеча почву. Да разве подсчетом заготовки кормов должна заниматься газета? Разве наши парламентарии не чуют, что, оставляя землю в распоряжении фаланстеров, они обрекают страну на бедствия? Чуют еще как… Но интересы братьев по классу чиновников-захребетников для иных парламентариев выше судьбы страны и народа. Всем ясно как божий день – сохраняя фаланстеры, мы сохраним и многочисленную армию чиновников. Вот он гвоздь вопроса – классовый интерес превыше всего.

Именно этот самый классовый подход, основанный на круговой поруке, и породил еще в двадцатых годах трясучую лихоманку – кулакоманию, а затем вселенский геноцид при коллективизации. Этот самый чиновный классовый или даже кастовый подход искажал нашу историю, извращая смысл происходящих событий. Порою кажется, что мы не живем, а играем в какую-то детскую игру: «черное и белое не берите, да и нет не говорите». С одной стороны, приняли закон о земле, с другой – не трогай землю! По рукам получишь. И бьют. Сколько арендаторов, не успев утвердиться, разорилось? Землю выделяют согласно закона писаного, а технику, а горючее, а стройматериалы не дают по закону неписаному. На чем землю пахать? На бабе? – спрашивают арендаторы. Да и о какой аренде, о каком индивидуальном землепользовании можно говорить, когда всю технику, что движется по земле и способна работать на ней, – все это прикарманили бесчисленные ведомства и министерства? Для них арендатор – могильщик. Дай ему волю – так и совхозы с колхозами запросят эту же волю, т. е. рынок, а не разнарядку, спущенную сверху. А чем же тогда заниматься им, потомственным чиновникам? В колхоз идти? Землю пахать?! Нет уж, дудки. Рожденный руководить – работать не может. Им такое право дадено свыше…

Все прикрываются Лениным, но не уточняют: каким Лениным? Тем, который ввел террор, продразверстку, диктатуру в партии, то бишь демократический централизм, многократно умножил аппарат? Или тем, кто объявил нэп и кооперацию, кто отдал землю крестьянам, точнее вернул, кто в короткий срок возродил экономику, ввел конвертированную валюту, кто назвал бюрократию главной опасностью новой экономической политики, кто объявил войну этой бюрократии? Ленин – фигура трагическая, а мы из него делали сусальную икону. Ведь в двадцатые годы были и коммуны, и колхозы, и тозы – их насчитывалось более сорока тысяч, а обрабатывали они всего лишь 5–6 % пахотной земли. Остальная – вся была в руках крестьян. Не барышников, как мечтают теперь иные, а крестьян. Вот почему к 1925 году мы достигли в сельском хозяйстве уровня производства 1913 года и потом превысили его. Я не хочу гадать – что было бы со страной, проживи Ленин еще 10–15 лет? Но могу определенно сказать, что коллективизация 29–30-х годов была по сути государственным переворотом.

Странно как-то относимся мы к своей истории и к народу. Вроде бы до нас и не народ жил, а так… поголовье, беспамятные существа. Бесправный рабочий класс именуем купно – гегемоном (в насмешку, что ли?). Крестьян же, особенно крепких, вроде Хоря, окрестили кулаками. Доживи до наших дней Иван Никитин, великий русский поэт (по оценке Бунина) и владелец постоялого двора, тоже попал бы в разряд «кулаков» со всеми вытекающими из этого последствиями. Суть кулачества, как разновидности ростовщичества, наклонности к торгашеству, обману, обсчету, сутяжничеству, маклачеству и пр., извратили и перенесли на трудовых людей. Даже со словарем Даля (то есть с самой сутью русского языка) не считаются наши ярлычники. Ладно уж не считались в двадцатые, тридцатые годы. Но теперь-то!.. Некий доцент из Рязани Суслов публично заявил в областной газете: определение кулачества Далем устарело, это – «словоупотребление прошлого века» (так и написал: «словоупотребление»). О Суслове подробнее скажу чуть ниже. А пока вот вам еще одно определение кулачества, схожее с Далем. Помните, как Чичиков торгуется с Собакевичем из-за мертвых душ? Чичиков обзывает Собакевича за торгашество кулаком: «Экий кулак!» – сказал про себя Чичиков.

С установлением в семнадцатом году нового порядка в селах России был отменен рынок и введены комбеды. У крестьян стали просто ни за понюшку табаку отбирать хлеб и скот, а так как они сопротивлялись, то их обзывали «кулаками» и делали с ними все, что хотели. И до сих пор все еще живо это «словоупотребление». Крестьянин, как хлебороб, собственник, у нас попросту расчленен на три части: на кулака, середняка, бедняка. Отсюда все беды: междоусобица, насилие, голод, разруха. В двадцать первом году, когда страна дошла до ручки, нашелся-таки один человек, который осознал собственную вину и ошибку (если этот произвол можно назвать ошибкой), вернул крестьянам и землю, и право на собственность. Но закрепить он это право не успел – умер.

К слову: другой доцент, на этот раз из Нижнего Новгорода, заявил на последнем пленуме коммунистов, что, де, мы теперь переживаем новый нэп. Во сне, что ли, увидел он этот нэп? Неужто у нас землю отдали крестьянам? Неужто рынок ввели? Или он рост цен принял за нэп? Ведь тот нэп ввел золотой червонец. Неужто наши доценты и этих прописных истин не ведают? Или до них не доходит разница между нашим подорожным бросовым рублем и золотым червонцем? Тот нэп за пять лет не только восстановил довоенный уровень сельского хозяйства, но и превзошел его. И в промышленности то же самое… А мы со своим нэпом куда притопали? По уровню жизни к военному коммунизму.

Тот нэп душили с двадцать седьмого по двадцать девятый год, и, наконец, с насильственной коллективизацией все вернулось на круги своя – и землю отобрали, и собственность упразднили. Запретили быть крестьянином… Теперь вроде бы и осознали всю нелепость этого чудовищного запрета. Но пять лет топчемся на месте, не хотим отдавать землю крестьянам и шабаш. Ходим как лошади с завязанными глазами по молотильному кругу. И вряд ли вырвемся из этого заколдованного круга.

* * *

Ах, это окаянное наваждение: не давать землю… Как бы чего не вышло? Нет, нет… Ничего путного не будет в нашем доме, пока не вернется на землю хозяин, мужик. А для того, чтобы он не только вернулся, но и утвердился, нам надо изменить всю систему землепользования, разобраться в том, что же произошло в 1929–1930 годах? Что же надо сделать для этого?

Для начала самую малость: признать коллективизацию преступлением против народа. Формально эта акция, как говорится, осуждена. Формально… По существу же продолжают обвинять до сих пор крестьян, выступавших в свое время против коллективизации, а стало быть, эти обвинители косвенно поддерживают обезличку земли и право распоряжаться ею бюрократическими ведомствами.

Не так давно, нынешней весной, был снят шестидесятилетний запрет с публикации документов о волнениях крестьян в феврале 1930 года в Пителинском районе Московской области. Тут же рязанский доцент с кафедры истории КПСС А. Суслов в пространной статье «Правда и вымысел» («Приокская правда») пытался доказать, что этими волнениями руководили кулаки. Я уже писал об этой старой выдумке аппаратчиков. Откуда же там могли взяться кулаки или те, кого называли кулаками, если они были репрессированы и высланы из района в дальние края еще в январе месяце 1930 года? Или как сказал Сталин Черчилю: «Все они были уничтожены своими батраками». И кулаки ли были те, кого высылали да убивали?

Я родился и вырос в Пителине и хорошо знаю, что в нашем районе батраков в ту пору никто не держал (на обработке земли, разумеется). Или, может быть, тех, кого окрестили кулаками, по счастливой случайности в январе не тронули? Тронули, да еще как! Тот же Суслов приводит «секретную» (из спецхрана) статистику: «вместо 49 хозяйств, отнесенных к числу кулацких, раскулачили 119, т. е. репрессии обрушились на бедняков и середняков». Не очень верится в эту «окончательную» цифру из спецхрана. Только из одного Пителина было выслано в январе 1930 года более двадцати семей. А ведь Пителино не самое большое село в районе. Да и как можно писать историю по сводкам ОГПУ? И тем не менее Суслов пишет и упорно твердит, что кулаки возглавили это восстание. И даже назвал фамилию руководителя восстания «кулака» Малышева. И доказательство приводит, что Малышев – кулак. У него было пять десятин (гектаров) земли, а еще три ветряка. Насчет трех ветряков (мельниц) – это бред сивой кобылы, игривый домысел следователя. Был один ветряк, да и то у отца Малышева в Борцах. А вот земля – пять гектаров – была, это уж точно…

Хотел бы я посадить этого доцента Суслова на пять гектаров подзолистой, тощей гридинской или веряевской земли. Такой надел мог иметь в ту пору крестьянин, семья которого состояла из пяти-шести едоков. Сдается мне, что доцент Суслов с такой оравой детей с этого клочка земли не токмо что ветряки построить – штанов из чертовой кожи не справил бы себе. Да и детей не прокормил бы. Гридинских да веряевских жителей отродясь земля не кормила, поэтому там занимались промыслом – ободья гнули, сани тесали, телеги мастерили, каменщиками да штукатурами работали. Штукатуры гридинские да веряевские каменщики высоко ценились на Руси. Говорю это как бывший инженер-строитель, а еще – учитель гридинской семилетки (1941 год до войны).

Тогда же, накануне войны, мы, учителя гридинской и веряевской школ-семилеток (эти села стояли в версте друг от друга), остро интересовались этим восстанием, а некоторые сами вели подсчет – кого ухлопали во время восстания, кого угнали… И подсчеты наши переваливали далеко за полсотню репрессированных. Надо сказать, что это восстание (в Пителине его называли именно восстанием, а не «событиями», как окрестил его Суслов) опалило мое детство и юность и долго, более тридцати лет, собирал я сведения – опрашивал и записывал воспоминания уцелевших участников его и с той и с другой стороны. В начале 60-х годов один мой добрый старый товарищ, работавший в пителинской милиции во время восстания, назвал мне цифру угнанных жителей из Веряева – 90 человек. Назвал, а потом упрашивал: «Ради Бога не говори никому. Это же секрет». Я поверил ему…

А что пишет об этом Суслов? Он пишет, что из Веряева было угнано 29 человек, «по данным окружного ОГПУ».

Но в эту цифру трудно поверить, – сам же Суслов ниже заявил: «Следует заметить, что первоначально, когда велось следствие, под стражу были заключены 333 жителя пителинских сел».

Даже несмотря на писарское игривое округление «троек», это – страшная цифра. Ведь доценту из пединститута и в голову не приходит простая, как ясный день, мысль – из всех бунтовавших сел Веряево – самое крупное (более 800 дворов). Веряево – это центр восстания, следственно, из этого села угнано было больше всего народу. Ну, сколько могли взять из Павловки, Казановки, Знаменки, которые перечисляют Суслов да еще один «летописец» Янин (о нем ниже)? Это же деревни по десять – двадцать дворов. И в Нестерове да в Свищеве мало взяли – там всего и делов-то было: отшлепали по мягкому месту директора совхоза да семена растащили, не «общественный семфонд», как ложно утверждает Суслов, а свои семена, снесенные по приказу до кучи в собственных мешках, надписанных химическим карандашом. Так-то вот…

Что значит – «заключены под стражу»? А это значит – угнаны на следствие и правежь, как говаривали в старину.

Я помню, как прогоняли этих «врагов советской власти» через Пителино: огромная колонна длиной в полверсты, свернув с большака, протопала в оцеплении стрелков охраны через райцентр, чтобы «другим было неповадно». Стояли мои односельчане вдоль мостовой тихо и сумрачно; мужики сурово насупившись, бабы всхлипывали, провожая крестным знамением ту серозипунную колонну «бунтарей-вредителей». И даже мы, несмышленые мальцы, во все глаза смотрели на это жуткое шествие, присмирев и позабыв о своих забавах.

Позже, в тридцатых годах, я учился в Потапьевской средней школе. И там наслышался о «страстях лютых» (в Потапьеве тоже бунтовали); как с колокольни пулемет строчил, как командир застрелил парня, звонившего в набат. «На груди у матери застрелилот». «А на той горе бабу убили – в грудь и навылет… А энтой обе ягодицы прошило. И смех и слезы». «А меня, беременную, забрали вместе с толпой. Чуть не угнали. По дороге уж выпустили…»

А «летописец» по сводкам ОГПУ Суслов утверждает, что войска не стреляли. Свежо предание, да верится с трудом.

Дилетанту-историку и спецхран не поможет. Что же касается уверения Суслова, что почти все арестованные вернулись домой, уж тут: «Отойди проць!» – как говорили у нас в Веряеве.

Что теперь осталось от Веряева да Гридина, читатель может узнать из моего очерка: «Говорит “Браслет-16”». Пустыри, бурьян да редкие халупы… Как Мамай прошел.

А еще в очерке «По дороге в Мещеру» мы с ныне покойным Фролом Андриановичем Мухановым вспоминали и перечисляли репрессированных мужиков из села Гридина при раскулачивании, до и после восстания. «Сколько погибло народу!» – вздыхал мой бывший хозяин, у которого снимал я квартиру в сорок первом году.

Но многие имена эти, фамилии, прозвища в свое время из моего очерка вычеркнула цензура. Вот этот текст полностью из рукописи: «Фрол Андрианович маленький, сморщенный весь, как усохший, но говорит свежим тенорком:

– В тридцатом годе повеселились. В двадцать четыре часа провесть всеобщую коллективизацию! У Гришки Лобачева на дворе решили стойла делать, ко мне плуга сносить. А тут веряевские пришли, соседи. И давай стойла ломать! И плуга порастащили. Тут Столярова забрали, подрядчика, в Кузнецкстрой отправили под конвоем. Сына у Малышева забрали. Малышев мельницу деревянную держал. Возле Борцов была мельница-то. Ханакова забрали Семена, сына Андрея Андреевича. Петрушин – колесник, ободья гнул… Туда пошел. Всех не вспомнишь…

А перед тем стали кулачить, выселять – ступай куда хочешь. Ларина раскулачили, Сергей Иваныча, за машину раскулачили, молотилку то есть. Ребята у него на сторону уехали, а сам по селу слонялся. У Сашеньки, у дурочки, все жил. Микишовых раскулачили. Старики померли, не вынесли. Зять Яшка прятался, потом уехал вместе с братом в Баку. Этих тоже за машину топчажную раскулачили. И у брата Микишова тоже все отобрали за то, что была у него когда-то, до революции, купленная земля. Летникова раскулачили за то, что маслобойка у него была. Его выгнали, а дом пошел в государство, растащили то есть. Ларин не пошел в колхоз, его тоже раскулачили. “Егор Иваныч, ты почему в колхоз не идешь?” – “Дак ребятки не идут”… Дом отобрали у него, его посадили. А дети поразъехались – Ванька да Санька…»

Как видите, все «кулаки» работали сами, а громили их за ремесла, за промысел, за орудия производства, как говорят политэкономы. Брали не кулаков, а тех, кого называли дураками – работать любили. Теперь отучили. Ну а кулаки были? Были, особенно в Пителине, торговом селе: двенадцать магазинов и лавок держали они, две колбасных, сыроварню, два трактира, чайные, да булочные, да калашные. И это дело… Но позакрывали они свои «заведения» и уехали в города еще в двадцать восьмом году. Серов, Зайцев, Волгарев, Рашкин и многие другие прекрасные дома оставили советской партократии.

Вот что писал в те времена бесстрашный Рютин: «…по существу начиная с 1930 года борьба шла в деревне уже не с кулаками, а с середняками и бедняками, с основными массами крестьянства… “Фабрикация” кулаков из середняков и бедняков связана одновременно с самой гнусной травлей, обвинениями в оппортунизме и исключениями из партии местных работников, не могущих найти необходимого процента кулаков или не находящих их вовсе…» «А в этот момент страна, обнищавшая, ограбленная, разоренная, нагая и голодная, с подорванной в корне производительностью, покупательной и платежной способностью, потерявшая веру в дело социализма, терроризированная, озлобленная, представляющая сплошной пороховой погреб, – все дальше и дальше загоняется в тупик…»

Нужны еще доказательства безумия произвола коммунистов?

Рютин насчитывал триста таких восстаний, как пителинское, бушевавших по всей стране в тридцатом году. Это была крестьянская война, жестоко подавленная сталинистами. А для доцента истории КПСС Суслова это всего лишь «Пителинские “события”», так, пустячок…

Зачем я так подробно пишу об этом? А вот зачем – до сих пор, особенно в провинции, по указке аппаратчиков поднимают головы любители травить и освистывать людей предприимчивых, работящих, самостоятельных в деле и оттого удачливых. Говоря в старом стиле – травили и травят лучших из лучших, цвет народа, соль земли. Не щадят ни арендаторов, ни председателей колхозов, ни директоров совхозов, ежели они ратуют за независимость, самостоятельность и предприимчивость. Ведь и олуху царя небесного понятно, что человек, хорошо работающий, и жить должен хорошо. Нет, этого не хотят понять любители до чужого добра, завистники и всякого рода подстрекатели. Вранье в истории – дело далеко не безобидное. Хотим мы того или не хотим, но, оправдывая или замалчивая вчерашние грехи и преступления, мы невольно тормозим развитие нашей экономики.

Тот же доцент Суслов, обзывая Малышева кулаком за то, что он якобы построил три ветряка, владея всего пятью десятинами земли, невольно бьет и теперешних арендаторов-предпринимателей. Соверши это Малышев на самом деле… Ведь такого человека не кулаком обзывать – звездой героя наградить надо. Или вот другой «кулак» по Суслову – Курицын из с. Русановки: и кирпичный дом имел, и кладовую, 3 лошади, 2 коровы и «10 десятин купленной земли» – старательно перечисляет «смертные грехи» этого крестьянина Суслов. И печатают эту злобную дребедень не в 1930 году – в пору «обострения классовой борьбы», а теперь, в самый разгар перестройки. Вот такой теперь стиль жизни в Рязани. Хочу спросить этого ученого мужа: где же Курицын землю купил? В Америке или в Германии? Ведь в СССР торговля землей была запрещена еще при Ленине. Неужели доцент кафедры истории КПСС Суслов не слыхал об этом? Или он и редактор «Приокской правды» просто хотят навести тень на плетень: вот, мол, торговали землей, а великий кормчий Сталин запретил эту торговлю, а всех покупателей отправил на тот свет.

Кстати, теперешние сторонники торговли землей в Верховном Совете прикидывают – на каких условиях и по какой цене продавать нашу землю иностранцам. Вот так – наши земледельцы остаются в фаланстерах крепостными, и на какие шиши этот крепостной купит землю? А иностранцы, которые с валютой, могут пользоваться нашим добром: по сходной цене покупать нашу землю-кормилицу. Тысячу лет отстаивал наш булат русскую землю, а теперь потихоньку, с помощью запутавшихся в долгах мудрецов подбираются к ней с долларами в мошне закордонные валютчики. Поневоле вспомнишь стихи Роберта Бернса: «Мы сталь английскую не раз в сраженьях притупили, но золотом английским нас на торжище купили». Не надо иметь богатое воображение, чтобы понять – бьющийся в нужде колхозник с охотой пойдет работать на купленной у нас или арендованной земле заморского предпринимателя. Грешно думать, что все наши крестьяне и рабочие и даже интеллигенты не способны сами обрабатывать землю, потому как все поголовно – олухи царя небесного. Нет, люди наши не разучились работать на себя. Так и пусть берут землю и трудятся на славу нашего отечества. Отдайте народу землю! Отдайте, пока не поздно. Хуже будет…

А в те времена, в тридцатом году, земля в Рязанском округе была только надельной, за исключением небольшого количества культурных хозяйств, семеноводческих в основном, бывших отрубов. Прекрасных хозяйств, разоренных коллективизацией. В селах же землю делили по едокам, очевидно, в Русановке на едока давали больше земли, чем в Гридине, да и семья по всем видам была у Курицына многолюднее семьи Малышевых. А вон в Гремячем Логе у Шолохова, в «Поднятой целине», Кондрат Майданников имел не меньше земли, чем Курицын. По пять десятин засевал только зерновыми. А там еще травы, кормовые, так сказать, да картошка, да пары. Да кроме лошади да коровы у него еще были быки. И вроде бы Кондрат в кулаках не ходил. Штаны купить не на что было ему, пытался уверить весь честной народ Михаил Александрович. Я помню, как смеялись над этой выдумкой не в институтах, конечно, а в селах мужики:

– Скольки этот Кондрат снимает с десятины?

– Четыре центнера.

– Не бреши!

– На, смотри! Тут так написано.

– Ну-ка, ну-ка! Брехня. У нас шашнадцать центнеров – не урожай, а у них на Дону аль земля хуже?

– В двадцать девятом годе эти Кондраты привозили с Дона к нам на базар пашаницу – по девяносто пудов в арбе. Пуд пашаницы стоил девять рублей и штаны стоили столько же. И он без порток ходил? Будет уж светом-то дурить…

Нет, до тридцатого года мужики не бедствовали, особенно многодетные. И мой отец был многодетным, имел примерно восемь-девять десятин пахотной земли вместе с лугами. Это на семь едоков. И скота полон двор; и дом высокий, сосновый, да летняя изба прирублена, да коридор, да еще кладовая кирпичная (в ней теперь живут, как в доме…) Но нанимать односельчан… это же курам на смех! Отец сам любил покосить «на помочах», то есть вдовам помогать, престарелым. Эта «помочь» была одной из самых стойких и бескорыстных традиций русской общины.

Именно эти традиции и свойства: предприимчивость, хватку в деле, неутомимость, стойкость, незлобивость, наконец, и любовь к работным людям, должны мы пестовать.

И бить надо по рукам всех любителей порочить давно живших или теперешних деловых людей из гнусного чувства зависти иль по велению свыше.

Сейчас модно стало говорить: «Зачем ворошить старое? Зачем вспоминать о перегибах? Ведь у нас и без того много нерешенных проблем!» Так сетуют теперешние перестраховщики. Вообще-то они мало изменились за последние годы.

Слыхал я нечто подобное от многих наших редакторов толстых журналов еще года четыре назад, когда совался туда со своими «Мужиками и бабами» да прочими «старыми историями». В официальных отказах они писали, что-де теперь критика коллективизации отвлекает от решения «насущных задач» и не время писать об этом. Но между тем давали ход всем тем же лубочно-патриотическим опусам, в которых воспевалось то самое время, когда «жить стало лучше, жить стало веселее». Мы потихоньку, мол, подвираем – жить-то надо! А вы уж не мешайте нам выполнять указание свыше.

Вот что пишет тот же Суслов в упомянутой статье в «Приокской правде»: «Суд (над перегибщиками. – Прим. Б.М.) состоялся в помещении пителинской церкви, поскольку более вместительного помещения в районном центре не нашлось». Да, в церкви. Только Суслов «забыл» уточнить – в бывшей церкви, превращенной к тому времени в клуб. Он и до сих пор стоит, советская власть так и не удосужилась за шестьдесят лет построить настоящий клуб.

Между прочим церковь эту поставил для «общества» купец Кондранин, а вторую церковь в Пителине построило само «общество». Обе церкви отняли – одну под клуб, вторую под склад. Склеп строителя церкви Кондранина развалили, гробы с останками выбросили… Так что историк КПСС Суслов кое-что умалчивает, мягко выражаясь.

Сообщалось ли раньше в печати о Пителинских волнениях? Да. И названы были эти волнения «Вторым кулацким восстанием», разумея под первым Тамбовское восстание крестьян в 1920 году (когда-то Пителино входило в Тамбовскую губернию).

Кем названы? Аппаратом. И зафиксировано было это название в статье А. Янина, бывшего сасовского партаппаратчика, ветерана «Октября», так сказать. Эта статья даже за границу попала. Вот она: «Второе кулацкое восстание и его ликвидация» (см. «Минувшее» – исторический альманах, № 4, Париж, 1987 г.). Там еще более несуразное вранье, чем в статье Суслова, – будто бы к Пителину подступал отряд «бандитов», ведомый здоровенной бабой, увешанной гранатами, а в карманах у нее торчало по револьверу. Будто она самому товарищу Штродаху показала при всем честном народе голую задницу… Ну и прочий вздор. Я и высмеял в «Правде» это «кулацкое восстание» без кулаков. И меня, а не Янина упрекает Суслов за то, что Пителинские волнения крестьян Можаев-де выдает за «второе кулацкое восстание». Вот так – с больной головы да на здоровую. Не знаю, носит ли очки доцент с кафедры истории КПСС Суслов? Если да, то я советую ему протирать тщательнее очки, когда берет он в руки газету, да еще «Правду».

А тем товарищам из спецхрана, которые «доверили» эдакий «драгоценный материал» Суслову, сочувствую: ну, как же? Вместо того чтобы воспитывать уважение к «романтическому труду энкавэдэшников», он, сам того не понимая, изобразил их живодерами. Суслов сообщил, что за одного убитого милиционера Горюнова расстреляли 12 человек. Так, самую малость… пустячок.

На самом деле в Горюнова никто не стрелял; Горюнов первый открыл стрельбу по толпе – выстрелил в лицо веряевскому парню и бросился бежать. В него не палили залпом или беглым огнем из «многочисленных ружей, из наганов», которые выдумали Янин и Суслов (или кто там еще?), а догнали на гумнах и убили до смерти палками. То-то…

Тошно читать в нашей прессе смердящую «правду» о мужиках-тружениках, возведенных присяжными вралями в ранг эксплуататоров.

С кем же мы хотим подымать страну? Кто накормит нас, кто успокоит и сохранит наше человеческое житие? Только возрожденный свободный мужик. Гляньте на восток! Рядом с нами лежит огромная, традиционно крестьянская страна Китай. По счастью, мне приходилось бывать в нем еще при Гоминдане, видеть по деревням бедную жизнь малоземельных крестьян, их глинобитные заборы, убогие фанзы… После наблюдал я и жизнь китайских колхозников, строем выходивших на работу, в столовую, на демонстрацию. Везде строем… К шестидесятому году, когда мы с режиссером Гулиным снимали документальный фильм «На дальневосточной границе», китайские села на берегах Амура выглядели еще беднее чем при Гоминдане. Но вот ликвидировали они свои фаланстеры, отдали землю крестьянам – и что же? Уже через три года урожай в Китае вырос вдвое…

В прозапрошлом году проехал я по знакомой водной границе на пароходе с «цейсом» на ремне.

Я не увидел прежнего бедного Китая. На месте убогих фанз да глинобитных заборов стояли большие кирпичные дома, покрытые черепицей да оцинкованной жестью. Поля ухожены: зерновые убраны, зябь вспахана, травы скошены. А обернешься, глянешь на другой берег Амура, посмотришь на родную землю – сердце сжимается от боли и тоски: уже осень на дворе, а хлеба треплет ветер, клеверища инда почернели, луга не убраны и серые избы с подслеповатыми окнами… Китайцы вырвались из ямы благодаря все той же земельной реформе – отдали землю крестьянам, сделали это за несколько месяцев. И крестьяне накормили страну.

А у нас? Бессмертные стихи Некрасова все еще звучат злободневно:

Укажи мне такую обитель,

Я такого угла не видал —

Где бы сеятель твой и хранитель,

Где бы русский мужик не стонал.

1990

Геноцид

Недавно в редакции газеты «Совершенно секретно» мне вручили целую пачку наисекретнейших документов, разумеется ксерокопии, о геноциде в начале тридцатых годов, проведенным в нашей стране. Волосы на голове становятся дыбом при чтении их. Прежде чем приступить к публикации этих документов, мне хотелось бы сказать несколько слов о том, что мы выработали в себе бесстыдную замашку перетолковывать черное в белое и наоборот, ежели оно касается нашей истории и политики не только недавнего прошлого, но и настоящего.

Итак, в словаре иностранных слов, выпущенном в свет в 1954 году, слово «геноцид» истолковано таким образом: «/гр. genos род + лат. caedere убивать/», т. е. убиение рода людского. Это абсолютный и точный смысл. Однако, для составителя этот «голый» смысл еще ничего не значит. Ему необходимо было придать этому слову «классовую» окраску. И он это делает привычным способом, пропуская его через социальную ноздрю, так сказать. И вот что получилось: геноцид значит – «уничтожение отдельных групп населения по расовым и национальным (религиозным) мотивам – тягчайшее преступление против человечества, совершаемое империалистами».

Ну, поскольку это «изобретение» сотворено империалистами, то к нам оно, мол, никакого отношения вроде бы и не имеет, так как мы замешаны на густом гуманизме. Так следовало понимать истолкование геноцида в недавнем прошлом.

Но вот на днях прочел я в «Российской газете» комментарий к одному из рассекреченных документов с пометками самого Сталина и Ежова. Речь в «РГ» велась о том, что было перехвачено письмо, в котором о чем-то важном хотел сообщить членам ЦК некий Хорош. Привожу отрывок из этой статьи Руслана Игнатьева:

«Если можно было найти объяснение поволжскому голоду 1921–1922 годов, – пишет Хорош, – то чем объяснить перманентный голод во все последующие годы, страшный украинский голод 1932–1933 годов с людоедством, несколькими миллионами смертей, и теперешний голод (речь идет о 1937 годе. – Б.М.), размеры и масштабы которого огромны, хотя никто и нигде это не устанавливал…»

В этом отрывке есть и правда, и неточность, и просто нелепость. Что и говорить! Сталин и его «органы» совершили много чудовищных преступлений, но писать об этом следует, соблюдая точность, а не впопыхах, не искажая нашей истории.

Да, в 1921–1922 годах был сильный голод, но он охватывал не только Поволжье, как пишет не один Хорош, но и всю центральную и южную части России. И в предыдущие годы здесь наблюдались голодовки, вызванные главным образом политикой продразверстки и волнениями крестьян (Тамбовская губ., Поволжье, Сибирь и пр.).

Что же касается заявления Хороша о «перманентном» голоде во все последующие годы, то это сущий вздор. С 1922 года и до коллективизации, то есть до начала 30-х годов, голода в России не было. Наоборот, начиная с 1922–1923 годов в стране быстро восстановлено было сельское хозяйство и уже к 1925 году мы достигли по урожаю зерновых уровня 1913 года, когда на мировом рынке четверть проданного зерна было русским. А в последующие годы по поголовью скота и по зерновым превзошли довоенный уровень. А в 1927 году и промышленность перешагнула довоенный уровень. Вот что такое нэп. Так что не надо забывать об этом, не надо завираться, господа. Мы тоже жили, живем и хорошо помним и знаем и конец 20-х годов, и начало 30-х, и еще кое-что.

Неточно и следующее утверждение Хороша: «страшный украинский голод 1932–1933 годов». Неточно прежде всего потому, что это был искусственно созданный властями голод на всей территории страны, и не только голод, но и страшные репрессии. Однако иные недобросовестные историки, а точнее, теперешние политики определенного толка, особенно на Украине, упорно утверждают, что-де голод был создан только на Украине. Экий вздор!

Наконец-то мы дождались и получили рассекреченные документы, подтверждающие не только всенародную голодовку того времени (т. е. 1932–1933 годов), но и постыдный и жестокий геноцид всех народов нашей страны – от Запада и до Сибири, от Кавказа и до Севера.

Я полагаю, что читатель не пожалеет времени на то, чтобы прочесть эти жуткие документы, поступившие из рассекреченных архивов.

Итак, документ номер первый, с чего и началась эта дикая вакханалия.

Строго секретно

Копия

Шифром.

Северный Кавказ – Шебоддаеву, Ларину, Евдокимову (ПП ОГПУ);

Украина – Косиору С., Чубарю, Балицкому, Реденсу;

Москва – Кагановичу Л., Каминскому, Агранову (ПП ОГПУ);

ЦЧО – Варейкису, Рябинину, Дукельской (ПП ОГПУ);

Зап. область – Румянцеву, Шелехесу, Блат (ПП ОГПУ);

Белоруссия – Гикало, Голодед, Заковской (ПП ОГПУ);

Ниж. Волга – Птуха, Озерянскому, Рудь (ПП ОГПУ),

Пиляр (особоуполномоченный ОГПУ);

Ср. Волга – Шубрикову, Полвицину, Бак (ПП ОГПУ);

Менжинскому, Ягоде, Прохорову.

До ЦК ВКП и Совнаркома дошли сведения, что на Кубани и Украине начался массовый выезд крестьян «за хлебом» в ЦЧО, на Волгу, Московскую область, Западную область, Белоруссию. ЦК ВКП и Совнарком СССР не сомневаются, что этот выезд крестьян, как и выезд из Украины в прошлом году, организован врагами советской власти, эсерами и агентами Польши с целью агитации «через крестьян» в северных районах СССР против колхозов и вообще против Советской власти. В прошлом году партийные, советские и чекистские органы Украины прозевали эту контрреволюционную затею врагов Советской власти. В этом году не может быть допущено прошлогодней ошибки.

Первое. ЦК ВКП и Совнарком СССР предписывают Крайкому, Крайисполкому и ПП ОГПУ Северного Кавказа не допускать массовый выезд крестьян из Северного Кавказа в другие края и въезд в пределы своего края из Украины.

Второе. ЦК ВКП и Совнарком предписывают ЦК КПУ, Укрсовнаркому, Балицкому и Реденсу не допускать массовый выезд крестьян из Украины в другие края и въезд на Украину из Северного Кавказа.

Третье. ЦК ВКП и Совнарком предписывают ПП ОГПУ Московской области, ЦЧО, Западной Области, Белоруссии, Нижней Волги и Средней Волги немедля арестовывать пробравшихся на Север «крестьян» Украины и Северного Кавказа и после того, как будут отобраны контрреволюционные элементы, водворять остальных в места их жительства. Четвертое. ЦК ВКПБ и Совнарком предписывают ТОГПУ Прохорову дать соответствующее распоряжение по системе ТОГПУ.

Предсовнаркома СССР В. Молотов

Секретарь ЦК ВКП(б) И. Сталин

22.1.33 г.

Верно: (роспись неразборчива)

Неужто и в самом деле «прозевали» в 1932 году партийные, советские и чекистские органы эту контрреволюционную затею врагов Советской власти? И неужели народ (конечно, не только Украины, а и всей нашей страны) по «наущению» врагов Советской власти бросал свои дома, имущество, скот, родную землю наконец, – и бежал куда глаза глядят в целях «пропаганды» о зловредности большевиков? Из Украины бежали на Кавказ, в Россию (на Север, как выражаются авторы Указа); а с «севера», т. е. из ЦЧО, Поволжья бежали на Украину, Кавказ; а с Кавказа бежали в Закавказье и на север, на восток. И все это делалось «с целью агитации “через крестьян” в северных районах СССР против колхозов и вообще против Советской власти»? Какой-то дикий бред. И ведь это выдавалось за государственную истину…

Трудно поверить в это человеку здравого ума. Но понять сочинителей этого каннибальского Указа можно – они боялись повторения крестьянских волнений, которые прошумели в 1930–1931 годах в этих так называемых «северных» районах, т. е. в Подмосковье (Рязанская область), Поволжье, Сибири и в других местах. Вот отсюда и натужная попытка выдать свой дикий бред за истину, – окоротить народ!

Тогда возникает еще один вопрос: какая же сила помогала ничтожному меньшинству преследовать несчастный голодный народ, уходивший в поисках хотя бы скудного пропитания куда глаза глядят? Сила эта сатанинская и называется она властью без контроля и без предела. Да, да… Только сатанинская власть может выдавать за истину гнусную ложь… И главное – требовать веры в правоту и необходимость своего дела, т. е. оправдывать геноцид. И во имя чего? Во имя все того же оправдания голого насилия, служащего якобы справедливому устроению мира? Это какое-то чертово колесо, давящее народ и приводимое в движение самим же народом. Безумие!

С той поры и начинается негласное крепостное право, которое распространилось во все пределы нашей страны, особенно Российской Федерации: крестьянин-колхозник не имел права «самовольно» выйти из колхоза, уехать в город, получить паспорт, чтобы естественно устроиться где-либо на иную работу. Колхозники превратились в людей второго сорта, полностью зависимые от произвола местных властей. И длилось это бесправие десятки лет…

В этом сталинском документе особенно поражает четвертый пункт, по которому Сталин и Молотов предписывают карательным органам особые полномочия для расправы с крестьянами: «ЦК ВКП и Совнарком предписывают ТОГПУ Прохорову дать соответствующее распоряжение по системе ТОГПУ». Тут уж что на север, что на юг – все едино. И они, эти «органы», проявили себя особым усердием, в чем читатель может убедиться по приводимым сводкам репрессий – на пункт «ТОГПУ» в любой сводке выпадает наибольшее число жертв (уже без ссылки на юг, на север, на восток и запад). Как это было, с каким усердием претворялась в жизнь спущенная сверху программа дьяволиады, говорит очередной документ, в котором отчитывается перед Ягодой Евдокимов (приводится с некоторыми сокращениями):

«Сов. секретно.

Записка по прямому проводу из Ростова-на-Дону.

Москва – ОГПУ – тов. Ягода.

№ 141256

Вопрос борьбы с бегством был поставлен мною сразу же по приезде в СКК, на основании материалов целого ряда районов, свидетельствовавших об усиленном бегстве, принимавшем местами массовый характер. В конце ноября и в дальнейшем неоднократно Оперсекторам, Облотделам, Горрайотделениям ДТО, Милиции Края мною были даны категорические приказы о принятии разносторонних решительных мер по пресечению бегства. В основном в это время мероприятия на местах проводились в следующих направлениях: 1) Мобилизована агентура на борьбу с массовым бегством, особенно беглым кулацко-белогвардейским элементом, особенно выявление организаторов, агитаторов, будирующих, провоцирующих бегство. Проводится разложенческая работа, разъяснения, вызовы и т. п. Принимались меры, непрерывно на местах ставился вопрос об усилении массовой разъяснительной работы в целях организации общественного противодействия бегству. Ставился вопрос в Крайкоме, которым были даны специальные директивы на места <…> 3) По линии ДТО наряду с аг. оперработой, на транспорте созданы подвижные группы, оперативные заслоны в пунктах, районах наибольшего скопления, движения беглецов особенно в направлении на Украину, Закавказье, вплоть до проверки едущих, покупающих билеты. 4) Силами милиции, с привлечением партсовактива организованы кордоны на основных путях движения беглых, особенно в направлении Черноморья, Закавказья – Черноморском побережьи на границе с Абхазией, а также Дагестане на границе с Азербайджаном, в основных перевалах на Закавказье. Задержанных кулаков, к/р. (контрреволюционных. – Б.М.) элементов арестовывали, остальных фильтровали, отдельных после обработки возвращали на места для разложенческой, разъяснительной работы. Выезды без разрешений сельсоветов, правлений колхозов запрещены, однако это мероприятие эффекта не дает, бегут без разрешения.

5) В городах мобилизована агентура для выявления беглых и пресечения возможной к/р. активной и диверсионной работы беглых, осевших в городах на предприятиях, новостройках. Приняты меры по линии агентурной и физической охраны наиболее важных стратегических пунктов и госсооружений, крупных предприятий, в первую очередь военного значения. Проведен в городах ряд операций по беглым.

6) Основные усилия направляли в сторону организованной повстанческой к/р., ее лидирующей, организующей роли по бегству. Как Вам известно, на Кубани раскрыта крупная повстанческая организация в Курганенском и других районах СКК – дело полковника Попова и др. По этому делу раскрыта работа по организации бегства в целях саботажа, формирования из беглых повстанческих групп (в районах Черноморья). Наряду с этим из других ликвидированных дел также установлена к/р. работа по концентрации беглых в глухих лесисто-горных районах, а также в городах. В результате предпринятых в крае мероприятий (а также проведенных операций по Шахтам, Таганрогу, Ростову и другим) нашими органами задержано беглого элемента 7534 человека <…>

<…> 2) Сейчас, в связи с окончанием хлебозаготовок в большинстве районов края, подготовительной работой к весеннему севу при условии разворота наряду с нашими мерами массовой разъяснительной работы, бегство, конечно, может дать дальнейшее снижение. Необходимо указать: массовая разъяснительная работа на местах слаба. 3) Отдаю повторное приказание на места, организую проверку, усиление мероприятий по всем линиям. Прошу учесть, что при настоящих условиях района, станциях, имея в виду количество наших работников, войсковых, милицейских ресурсов, организовать сплошное гарантирующее преграждение, перехват дорог естественно нет физической возможности. 4) По нашей информации вопросы бегства непрерывно освещались, начиная с моей первой телеграммы с Кубани, а также в донесениях по линии СПО, в информации по черным станицам, по выселению. – № 0170064. Евдокимов».

Архивный элемент, как изволил выражаться один небезызвестный любитель «решительных мер». Что под этими «решительными мерами» подразумевал каждый владыка – это особстатья, говоря на их языке. Донесений таких много – все не перепечатаешь. Да и зачем! И так все ясно.

А итоги «достижений» по борьбе с «протчими элементами», изволившими умирать не за порогом своего дома, а в иных людных местах, довольно внушительны; из множества сводных таблиц и донесений, естественно под грифом «совершенно секретно», мы опубликуем всего одну. Полагаю, и этого будет вполне достаточно, чтобы увидеть за сим печальную картину геноцида. Вот эти «сведения о числе задержанного беглого элемента» «за время с начала операции по 13/II – 1933 г.», т. е. примерно за полтора месяца. Итак, «всего задержано – 219460 чел., из них – СКК (Северокавказский край) – 47217 чел., ЦЧО (центрально черноземная область) – 43965 чел., с Украины 27924 чел.». Остальные – из других областей. (Перечислять все области и края нет надобности – остальная масса задержанных падает на них.) Возвращено «на место жительства» только 185588 человек. Остальные задержаны – одни преданы суду, другие тщательным проверкам. Так-то вот… Повторяю, это всего лишь одна из сводных ведомостей. А сколько было этих донесений, ведомостей на самом деле? Бог весть…

Всего одна ведомость – вроде бы малая толика, но каковы результаты, какой «размах»! Какие жертвы понесли наше крестьянство и другие слои населения, а следовательно, и государство? Пока неведомо.

А вот две коротенькие телеграммы особого свойства – в первой усердные исполнители требуют, чтобы и на их районы распространили решительные меры по сталинскому постановлению насчет применения репрессий.

Вот эта первая шифровка —

«Строго секретно

(шифровка из Сталинграда отправлена 15/II 1933 г.).

Поступила в ЦК ВКП 16/II 1933 г. Москва ЦК ВКП

тов. Сталину. —

В ряде районов края наблюдается массовый выезд крестьян в значительной части с семьями в ЦЧО, Среднюю Волгу и другие районы. По данным ГПУ, уже выехало более 8 тыс. человек.

Просим распространить на наш край все мероприятия, проводимые на Северном Кавказе и Украине по борьбе с массовыми выездами. – Гольдин».

А вот и другой документ, в нем уже Политбюро ЦК путем опроса членов ПБ выносит решение – распространить репрессии и на Нижнюю Волгу согласно телеграммы оттуда:

«Всесоюзная Коммунистическая Партия (большевиков)

Центральный Комитет. Тт. Ягоде, Птухе.

Выписка из протокола № 131

заседания Политбюро ЦК от 1.III.1933 г. —

Опросом членом ПБ от 16.11.ЗЗ г. —

Телеграмма Нижне-Волжского крайкома.

Обязать ОГПУ распространить на Нижнюю Волгу постановление СНК и ЦК ВКП/б/ от 22 января 33 г. о самовольном выезде крестьян из пределов своей области, задержке их и принудительном возврате на старые места жительства. Секретарь ЦК».

А какое строжайшее соблюдение священного ритуала расписано на бланках этих документов! «Строго секретно», «Подлежит возврату в 48 час.», (Пост. ПБ от 5 мая 27 г. пр. № 100, п. 5)», «Снятие копий воспрещается», «шифрована 16/II 1933 г. в ч. 10 м. 11. Напечатано 4 экз. Подпись А. Дамме». И даже «извлечение из инструкции» напечатано: «Шифротелеграмма должна храниться только в секретных хранилищах. При ссылках на текст шифротелеграмм воспрещается указывать, что цитируемый текст получен шифром…» и пр. ритуальные запреты…

А суть всего этого шаманства при совершении геноцида сводится к простому и голому расчету – скрыть следы своих преступлений. А методы и свидетельства своих деяний в назидание потомству – «Хранить вечно». Вспомните ужас героя Солженицына «В круге первом», увидевшего на бланке своего допроса печатный гриф – «Хранить вечно»…

Но время – неумолимый судья – не только гасит остроту восприятия этих грозных запретов, но и – увы! – стирает многое из памяти людской того преступно-грешного, что забывать нельзя.

Я хорошо понимаю, что вряд ли теперь можно в точности подсчитать или определить число жертв этих лет и тот материальный ущерб, который нанес нашей стране произвол правителей. Но мы не имеем права забывать этого не только по причине нанесенного ущерба стране, но еще и потому, чтобы совесть наша не позволяла нам и впредь допускать подобные вселенские погромы и экзекуции над народом. Каждый имеющий совесть и чувство сострадания содрогнется от картин, запечатленных в эти месяцы рокового тридцать третьего года. Но еще и в 1932 году, причем в начале года, в апреле месяце, один уполномоченный из Москвы, фамилия его Фейгин, написал письмо из Сибири о таком же голоде, адресованное, по-видимому, Орджоникидзе. Вот отрывок из этого письма:

«Дорогой Серго. Пишу тебе из Новосибирска. Объездил ряд колхозов и считаю необходимым о некоторых фактах сообщить тебе. Был я в разных колхозах – недородных и относительно дородных, но всюду и везде одна и та же картина – огромный недостаток в семенах, голод и крайнее истощение скота.

По обследованным мною колхозам я пытался выяснить, в каком размере уменьшилось количество поголовья, по сравнению с 1927–28 годом. Выяснилась следующая картина: Колхоз “Зюзя” – имеется в настоящее время 507 дойных коров, в 1928 году дойных коров было 2000; колхоз “Усть-Тандовский” – имеется всего дойного скота в колхозе и в собственности у колхозников и единоличников – 203 головы, раньше было свыше 600; колхоз “Кругло-Озерный” – имеется в настоящее время в колхозе 418 голов крупного рогатого скота и 50 – у колхозников, было в 1928 году – 1800 голов; колхоз “Голдоба” – имеется в колхозе у колхозников и единоличников 275 голов, в 1929 году – было 1000 с лишним голов, овец в этом колхозе имеется 350, а в 1929 г. было 1500. Примерно такое же соотношение в других обследованных колхозах: “Ольгино” и “Ново-Спасский”.

Район, в котором я был (Барабинский), является районом экспортного масла, но и в других районах Западной Сибири убыль животноводства за этот период времени вряд ли меньшая.

Таковы факты, проверенные мною, и на этом фоне мне думается, что данные всеобщей переписи, разработанные в последнее время Госпланом, значительно приукрашивают действительную картину.

Положение в колхозных животноводческих фермах плохое главным образом из-за отсутствия кормов. Удойность дошла до крайне низких пределов, составляя в среднем 1–2–3 литра в сутки, вместо 5–7 литров удойности коровы этого района.

…Совхозы и колхозы не сумеют покрыть потребности страны в мясе и масле в ближайшие 2–3 года, и мне кажется, что необходимо теперь, когда окреп социалистический сектор деревни, форсировать развитие животноводства в частном хозяйстве колхозника и единоличника. Постановление ЦК, запрещающее обобществление последней коровы, вносит в этом отношении некоторых плюс, но основной вопрос заключается не в этом. Основной вопрос заключается в том, что почти весь скот у колхозника подвергается контрактации и изымается. Этот скот состоит из последних коров и последних овец. Кроме того, когда этот скот подвергается контрактации, колхозник и единоличник добивают остальной. В итоге, в обследованных мною селах такое положение, что не более 20–30 % колхозников имеют по одной корове и по нескольку овец, а, как правило, колхозник и единоличник скота не только не разводят, но стараются сбыть или прирезать имеющийся.

Если такое положение будет продолжаться, то, по моему мнению, в будущем году дефицит в мясе, коже и жирах будет еще больший, чем в настоящем году.

Районные работники преисполнены верой в то, что совхозы и товарные фермы колхозов сумеют обеспечить страну уже в настоящем году необходимой продукцией, и выражают ту мысль, что с частным хозяйством колхозника вообще надо покончить».

Знакомые замашки, не правда ли? Что?! Крестьяне беднеют, скот истребляется? А нам, чиновникам, – ништо. Главное – мы гоним показатель… И боремся с «гидрой» частной собственности. Такова установка свыше. На остальное – плевать.

Между прочим, к тому письму, от 9.04.32 года, есть приписка Фейгина:

«Одновременно посылаю тебе акт врача о голоде в крестьянских семьях и в свою очередь подтверждаю, что наблюдал подобное же положение».

Вот выписка из того приложенного документа – обследования в голодающих крестьянских семьях Сибири еще весной в 1932 году, составленного врачом Киселевым 24.III.32 г. после обследования жителей Карповского с/с Покровского района. На докладной записке тот же гриф – «Сов. Секретно».

«Из обследованных мною 20 домов в первом и втором Карповом я только в одном доме у красноармейца встретил относительное состояние питания, немного муки и хлеба, а остальные питаются суррогатами. Почти в каждом доме имеются больные или дети, или матери, несомненно, на почве голода, т. к. имеются опухлости лица и всего тела.

Особенно жуткая картина следующих семейств:

1) Семья Сидельникова Константина, уехавшего “добывать” хлеб за последние рубахи, юбки и платки жены, а жена лежит больная, родившая 5 дней тому назад ребенка, а 4 малолетних детей, бледные как воск, с опухшими щеками, как сороки сидят за грязным столом и едят ложками из общей чашки горячую воду, в которую подливают из бутылки белую жидкость сомнительного вкуса и кислого запаха, как потом выяснилось – это обрат (отход от перегонки молока через сепаратор). Сидельников Константин и его жена лучшие колхозники-ударники, старые колхозники.

2) Сидельников Яков имеет 2-х детей и стариков родителей, коим по 70 лет, живущих в одной комнате, но питаются отдельно, т. е. старики добывают себе суррогаты за свои пожитки, сын Сидельников Яков за свои, друг от друга на улице прячут свои суррогаты питания (экспонаты которых при сем прилагаю). Старики со слезами просят: “Доктор, дайте смерти!”

3) Бородин Филипп заработал 650 трудодней, имеет жену и пятеро детей от 1,5 лет до 9 лет, жена лежит на печке больная, трое детей сидят на печке, как воск бледные с опухшими лицами, полуторалетний ребенок сидит на окне бледный, опухший. Девятилетний мальчик лежит больной на земляном полу, прикрыт лохмотьями, а сам Бородин Филипп сидит на лавке…»

Да, эти уже не убегут.

* * *

Вот какие дела творились в прошлом. Мы ругаем это прошлое вполне заслуженно и осмысленно, чтобы не повторять старых ошибок (если их можно назвать ошибками, а не преступлением). И естественно – читатель может спросить: а теперь что делается? Увы! Оглянитесь вокруг себя: в полях осталось чуть ли не четверть неубранного урожая. Почему? Чего у нас нет? Одни говорят – горючего нет, другие – техника неисправна, а новую не укупишь. Да и не на что покупать. Денег нет.

Колхозы и совхозы, фермеры до сих пор не получили деньги за проданное государству зерно, мясо, молоко, и многие из них еле-еле сводят концы с концами, а иные и вовсе обанкротились, легли на брюхо.

Вот так-то. И это в стране, которая до недавнего времени выпускала тракторов больше, чем Америка, Англия и ФРГ, вместе взятые, в стране, которая держала первенство по добыче нефти, золота и еще кое-чего…

По сути, мы повторяем старые большевистские ошибки от нетерпения и административного зуда. Раньше это называлось переходом в новую передовую социалистическую фазу землепользования (даешь колхозы и совхозы – и никаких собственников!), а посему шли на создание строгого режима учета и контроля, такого, чтоб кроме нас, чиновников, никто не совал носа в управление сим прогрессом; теперь же все хотят пустить в вольный рынок, т. е. распродажу земли объявляют чуть ли не достижением новых высот общественного устроения.

Опомнитесь, господа большевики-демократы! Скоро только кошки зачинаются, да слепыми рождаются. Ведь эта ваша «шоковая терапия» была именно таковым действом слепорожденных котят. Тычась в «рыночные закутки», мы погубили экономику и теперь замахиваемся на такой же скорый передел и распродажу земли. Эта акция вконец разорит страну, вызовет немыслимый взрыв спекуляции и загубит окончательно сельское хозяйство, а следственно, развалит и страну и общество. Плохо ли, хорошо ли, но колхозы и совхозы пока кормят нас и чаще всего не виноваты в том, что четверть урожая уходит под снег, что уменьшается от бескормицы поголовье скота и пр. и пр.

Фермерские хозяйства по всей стране в один присест за конторский стол не создашь. Вон в той же Америке переход от суперагро-объединений к фермам осуществлялся в течение нескольких десятков лет.

Давайте же и мы подходить к земельным переделам осторожно и с оглядкой, но прежде всего помнить печальные уроки прошлого и не совершать впопыхах новой перетасовки крестьянства. И не надо зариться на землю-матушку, не следует уподобляться одному животному из пословицы: «Ухмыляется, что кобыла, на овес глядя».

1994

Захват

Есть одна особая примета, которая бросилась мне в глаза при этом посещении Дальнего Востока по сравнению с давними наездами и многолетним периодом жизни моей в Приморье и Хабаровском крае. Это множество китайцев и в административных центрах, и особенно в пограничных поселках, в Гродекове, Уссурийске, Приханкайском районе и в других местах. Помню, раньше там по доступным ценам можно было купить и женьшень, и пантокрин. Теперь пусто. Спрашиваю:

– Почему?

– Теперь это все у китайцев, а через них уходит за границу.

По прикидочным данным Дальневосточного пограничного округа, через границу в КНР уходит в среднем вдвое больше грузов, чем ввозится в Россию. «За 10 месяцев 1993 года только из Хабаровского края в Китай отправлено черных и цветных металлов, минеральных удобрений, древесины, нефтепродуктов, цемента, автотракторной техники на сумму почти 130 млн долларов», – сообщает «Владивостокское время». Это при том дефиците в металле, бензине, тракторах, автомобилях, который режет под горло экономику ДВ. Вот еще цифры: только через КПП проследовало более 1 миллиона человек и 80 тысяч транспортных средств.

Так это в открытую. А что творится «около»? Этого никто не скажет. За прошлый год официально задержано 364 нарушителя границы. Одной контрабанды зафиксировано 198 случаев на общую сумму 950 млн рублей.

Кроме этой торгово-пограничной вакханалии, под предлогом «выравнивания границы» и «улучшения ее охраны» к Китаю отошли большие участки земли и тот печально известный остров Даманский. А с колхозами да совхозами, земли которых отрезали китайцам, даже и не посоветовались. Еще в сентябре прошлого года краевой Совет решил обратиться в Конституционный суд по этому поводу. Но увы! Где он, этот суд? Вроде бы есть, а вроде и нету.

Да, разумеется, нам надо участвовать в улучшении мировой системы коммуникаций, касающихся торговых путей, проходящих через Северный Китай. Но нельзя при этом сбрасывать со счета и национальные интересы России. Если пустить в оборот линию КВЖД, то наша северная и более длинная дорога останется в тени. Экономически мы не выиграем от этого, а только проиграем. Почему Россия должна жертвовать своими интересами?

Нельзя забывать о том, сколько сделала именно Россия в этом регионе Китая. Мы не претендуем на возвращение КВЖД, проложенной нами; не претендуем на города Харбин, Дальний, Порт-Артур, построенные нами. Мы возвратили Китаю все, что перешло в наше распоряжение после победы над Японией, – и ж/д станции, и депо, и заводы, и порты. Я уж не говорю о колоссальных расходах на строительство военных и экономических сооружений на Квантуне в 40–50 е годы. На один только мощный аэродром в Ту-Ченцзы ушли миллиарды рублей в тех твердых ценах. Я сам, будучи военно-морским инженером, начальником строительного участка в Ту-Ченцзы, вколотил в это строительство десятки миллионов рублей. И все это мы отдали без единого слова… хотя строили для своей торпедоносной авиации. Да, мы щедры на широкие жесты, порой идиотские, извините за резкость! Но совесть наша чиста перед Китаем… Да и вообще, негоже нам юлить да елозить на коленях перед иными-прочими. Еще раз говорю: перед Китаем, перед Кореей у нас совесть чиста.

Но теперь – куда ни ткнешься в Сибири и на Дальнем Востоке, все тебе кажется, что мы поклоны бьем да все лепечем: «Идите, гости дорогие! И берите у нас чего хотите… Располагайтесь за столом как хозяева. А мы уж у порога постоим».

В Верхнебуреинском районе, неподалеку от станции Тырма, огромные лесные пространства отведены для корейцев; они работают на лесоповале, занимаются охотой, рыбной ловлей и живут в полной автономии, их ни много ни мало около тридцати тысяч человек. Живут они тут, по одним сведениям, лет 25, по другим – 30; живут по своим законам, со своей «пограничной» охраной, исключающей всякое проникновение на «их территорию». Наших охотников, рыболовов почти не допускают в эту зону.

Говорят, что они поначалу работали исполу, то есть половину древесины поставляли нам, «хозяевам», половину забирали себе. Теперь этот договор изменился – 70 процентов берем мы, остальное они. Естественно, все охотничьи угодья на этой огромной территории, рыбная ловля и пр. – все достается им.

Я не хочу выглядеть ретроградом и подымать шум из-за аренды таежной территории во глубине Сибири. Но если это – аренда, то она должна быть абсолютно открытой и гласной – доступной не только специальной инспекции. А между тем ни один корреспондент – из Москвы ли, из Хабаровска – туда носа и не совал. Года два назад произошел известный на весь мир скандал с корреспондентами немецкого журнала «Шпигель», прилетевшими в Тырму на арендованном в Хабаровске вертолете. Естественно, у меня денег, чтобы арендовать вертолет, не было, а посему довольствуюсь документами из архива МВД, старыми немецкими фотографиями (у нас не публиковавшимися) и хроникой этих событий из местной газеты «Приамурские ведомости». Полагаю, что для широкого читателя эти документы не потеряли интереса, а обстоятельства, связанные с их появлением на свет божий, своей остроты.

Итак, «Уголовное дело о преступлении в отношении иностранцев по рассказу Ивана Козьменко, командира вертолета, доставившего к корейским лесорубам корреспондентов журнала “Шпигель”».

«17 марта мы садились в Тырме. Пробыли там час. И когда после съемок корейские рабочие потребовали у фотокорреспондента пленку, он вынужден был ее отдать. Они говорили, что на проведение съемок надо получить разрешение у их представителя, который находится в Чегдомьше.

Немцы – люди исполнительные, они так и поступили. По крайней мере, 18 марта, после обеда, журналисты заявили мне, что надо лететь в район Тырмы и Согды, что разрешение от главы администрации района П. Титкова есть.

В Тырме вертолет покинули только журналисты, экипаж и другие сопровождающие лица оставались в машине. Представители корейских лесозаготовителей разрешили снимать, беседовать с рабочими. Журналисты побывали на нижнем складе. Все происходило тихо, мирно. Но когда они вернулись в вертолет и мы хотели взлететь, то четыре корейских рабочих уцепились за трап. Я подошел к трапу. Корейцы стали требовать фотопленку. Я им объяснил, что это территория России, что здесь не какой то секретный объект, что разрешение на фотосъемку есть. Но они все равно держали трап, а остальные были как бы наготове.

– Можно ли такие действия квалифицировать как захват вертолета?

– Захват, я понимаю так, когда в кабине арестовывают пилотов. Меня арестовали позже, на улице… Скорее всего, эта задержка была нужна им, чтобы принести бензопилу. У вертолета собралась организованная толпа, примерно человек сорок. Стали запускать бензопилу, наверное, чтобы распилить бензобак вертолета. Чтобы предотвратить это, на землю спрыгнул бортмеханик В. Зданович. Ему сразу скрутили руки и поволокли лицом по снегу. Я пытался противодействовать этому, но мне тоже заломили руку назад и оттащили от вертолета. У них были разъяренные глаза, устрашающий вид. Я понял, что всякое сопротивление может повлечь худшее, надо сохранять спокойствие. Может, спокойствие урезонит их. Но корейцы пытались ворваться в вертолет… стучали по окнам, бакам. Творилось что-то невообразимое. И когда они все же ворвались в тамбур вертолета, я закричал, чтобы фотокорреспондент отдал им аппарат и пленку. Надо было спасать людей, машину. Оттмар Зейхаузер тотчас появился с фотоаппаратом у выхода из вертолета, но был сброшен с трапа, его стали волочь по снегу. Он кричал истерически. Это был ужасный крик. Нет, они его не били, они знали, как можно сделать человеку очень больно. И у меня на теле никаких синяков не оставили, но руку выворачивали профессионально… Они держали меня как заложника, а один из них по-русски матом успокаивал меня…

Конечно, они вполне могли “поджарить” нас. Русских людей, свидетелей рядом не было. Не знаю, чем бы все это кончилось, не появись случайный автомобиль, который сообщил местной милиции… С милицией корейцы считаются. Они отбежали от вертолета…»

Вот такая история приключилась на нашей суверенной, так сказать, земле. Ну, это в прошлом было, изречет иной читатель. И потом, что значит какой-то Верхнебуреинский район при огромных пространствах Сибири и Дальнего Востока!

Не обольщайте себя ложным утешением, уважаемые господа! Аппетиты закордонных захватчиков, претендующих на присвоение огромных территорий Сибири, растут не по дням, а по часам. Вот вам еще факт.

«Нью-Йорк. 10 марта. (Корр. ИТАР-ТАСС Юрий Романцов.) Жирная желтая линия разрезает надвое выкрашенную в жгуче-красный, “советский”, цвет Россию, поднимаясь по Енисею с севера на юг, пересекая Байкал левее Иркутска и упираясь в Монголию. Все, что слева от линии, зовется Россией, все, что справа, – «американской Сибирью».

Карта, опубликованная в мартовском номере журнала «Джи-Кью», сопровождается призывом: «Давайте купим Сибирь». Поясняется:

«Всего за жалкие 3 триллиона долларов мы можем спасти Россию, прибавить семь звезд к нашему флагу и дать целому поколению беспрецедентное процветание».

Семь звезд – это семь новых американских штатов, которые называются: Сибирь, Западная Якутия, Восточная Якутия, Амурская Бурятия, Хабаровский, Приморский и Беринг.

Изобретатель «Американской Сибири», политолог из института мировой политики Уолтер Мид не шутит. Для долгосрочной стабильности и процветания России, говорит он в беседе с корреспондентом ИТАР-ТАСС, имеется только один путь. Это – «вливание» в нее в течение ближайших 20 лет в буквальном смысле триллионов долларов. Частный бизнес на это никогда не пойдет… Словом, Россия не может рассчитывать на экономическое процветание в ближайшем будущем. Даже если она избежит катастрофы, уровень жизни ее населения скатится до стран «третьего мира». Купив Сибирь у России, США спасут ее, обезопасят себя тем, что предотвратят появление в ее лице «Югославии с ядерным оружием», и укрепят свои позиции в нарастающем противоборстве с Японией и Китаем.

На страницах журнала «план Мида» по созданию «Американской Сибири» приобретает законченную форму. В нем предлагается рассчитаться с Россией за Сибирь не сразу, а выплачивая ей по 200 миллионов долларов в год, и при условии, что половина этой суммы будет идти на приобретение товаров и услуг обязательно в США. Для Америки сделка будет выгодной, поскольку поступления от разработки и эксплуатации природных богатств Сибири с лихвой окупят выплаты России.

Будет ли отторжение от России больше половины ее территории выгодным для нее? Конечно, без всякого смущения отвечает Мид, она расплатится со своими внешними долгами, модернизирует инфраструктуру, обучит управленцев, стабилизирует денежную единицу и, наконец, просто раздаст оставшиеся тысячи долларов населению плюсом к его нынешней мизерной зарплате.

«Мир еще помнит о могуществе Советского Союза, и мы еще не свыклись с мыслью, что Россия – страна слабая…»

И мы тоже не свыклись и не свыкнемся…

Мы еще не позабыли куда более трудные времена, когда враг, захватив половину европейской России, стоял под стенами Москвы. Но выдержали мы этот натиск не только внешней силы, но и внутренней расхлыстанности. По гонениям духовным, по ратным жертвам, по чудовищному геноциду целых сословий, по непомерному безоплатному труду, по унижению поборами да голодом русский народ понес самые страшные, самые многочисленные жертвы.

Но мы не озлобились, не отчаялись.

В эту поездку мне повезло на встречу с редкостным в наше время защитником и рачителем о целостности нашего государства. Это глава администрации Хабаровского края Виктор Иванович Ишаев.

Он инженер по профессии с большим опытом, но еще относительно молод, кряжист, черноволос, с открытым и твердым взглядом. Он предложил проекты указов об охране государственных интересов России на Дальнем Востоке, на мой взгляд, глубоко продуманные и принципиально важные. Но прежде чем привести эти доводы и его соображения о мерах по защите и неприкосновенности государственных границ на Дальнем Востоке, выраженных в послании премьер-министру Черномырдину, я хочу порадовать любителей русской старины, изображенной в фундаментальном искусстве: на крутом хабаровском утесе, на берегу Амура еще в начале века был воздвигнут памятник генерал-губернатору, графу Муравьеву-Амурскому. С высокого каменного пьедестала во время советской власти огромная бронзовая статуя амурского героя была сброшена, а на это место поставлен был карикатурно-маленький по сравнению с пьедесталом гипсовый Ленин…

Так вот, по распоряжению администрации края исполинская бронзовая фигура Муравьева-Амурского поставлена на собственный пьедестал: граф Николай Николаевич стоит в горделивой осанке, как человек, свершивший предначертанное свыше, – руки спокойно скрещены на груди, в одной – полуразвернутый рескрипт, в другой – опущенная долу подзорная труба. И смотрит он далеко за Амур, где синеет Большой Уссурийский остров и ломаный бугристый силуэт такого же синего хребта Хехцира.

Увы! За Большой Уссурийский и Тарабаров острова, расположенные у слияния Амура и Уссури, ведет теперь длительную и упорную борьбу, а точнее – оберегает их от серьезной опасности захвата соседней державой теперешний губернатор Хабаровского края Виктор Иванович Ишаев. Вот его донесения Черномырдину, которые не могут не вызывать серьезной тревоги:

«К вопросу о границе с КНР на территории Хабаровского края.

Исторически сложилось, что государственная граница России с Китаем в Хабаровском крае проходит по рр. Амур и Уссури и острова Большой Уссурийский и Тарабаров принадлежат России.

Такое положение было закреплено и в дополнении к Пекинскому договору, подписанному комиссарами обеих сторон 16 июня 1861 г. “Описание государственной границы между Российской и Дайцинской империями от р. Уссури до моря”.

В соответствии с этим описанием были изготовлены карты на русском и китайском языках с указанием начала границы от специально установленного столба на китайском берегу под литером “Е” в устье реки Уссури напротив станицы Казакевичевой.

Кроме того, в 1881 году был заключен Петербургский договор, а в 1911 году Цицикарский договорный акт. В обоих документах вопрос о границе России и Китая в районе Хабаровского края не возникал. Таким образом, в начале XX века территориальное разграничение между Россией и Китаем было практически завершено.

Однако в 1991 году бывшим Правительством СССР в лице Горбачева М. С. и Бессмертных А. А. было подписано Соглашение “О прохождении государственной границы между СССР и КНР на ее Восточной части”, в ст. 8 которого отмечается: “Договаривающиеся Стороны согласились, что суда различного типа, включая военные, могут беспрепятственно осуществлять плавание из реки Уссури (Усулицзян) в реку Амур (Хэйлунцзян) мимо города Хабаровска и обратно”, что резко ухудшило обстановку на границе. Данное соглашение практически открыло свободный, бесконтрольный проход массы китайских граждан в г. Хабаровск.

С весны 1992 г. по настоящее время продолжается неправомерная деятельность китайских судов, осуществляющих беспрепятственное плавание по нашим внутренним водам мимо г. Хабаровска. Отмечаются неоднократные случаи, когда китайские суда отклоняются от главного фарватера, заходят в протоки, проводят промеры глубин, фотографируют нашу местность и объекты. На звуковой и световой сигналы пограничников не реагируют.

Китайские рыбаки систематически нарушают правила лова рыбы, причем варварскими способами, включая применение взрывчатых веществ. Имеют место случаи, когда сотни лодок вторгаются в наши воды для ловли рыбы вблизи нашего берега. Это наносит невосполнимый ущерб рыбным запасам р. Амур, особенно ценным породам рыб. Китайские рыбаки буквально атакуют суда Амурского речного пароходства, пытаясь воровать перевозимые грузы. При воспрепятствовании со стороны наших команд пытаются применять силу.

Отмечаются неоднократные случаи столкновения интересов российских и китайских граждан, так как китайские граждане постоянно похищают с нашего берега лес, рыбу, железо, медь и другие материалы.

Нарастание недовольства среди жителей Хабаровского края может привести к непредвиденным последствиям.

Назревает необходимость обеспечения безопасности плавания судов Амурского речного пароходства по пограничным рекам.

Принимаемые меры по линии погранпредставительской работы и через Генерального консула КНР в г. Хабаровске малоэффективны.

Китайский погранпредставительский аппарат на встречах постоянно занимает жесткую позицию, все наши заявления по неправомерным действиям китайских граждан в этом районе не принимает, объявляя их “вмешательством во внутренние дела Китая”. В неофициальных разговорах проводит мысль, что китайская сторона терпит присутствие российских граждан на островах Большой Уссурийский и Тарабаров в качестве временной меры.

Такое положение сложилось в результате беспринципного подхода бывшего министра иностранных дел СССР А. Бессмертных к решению этого важного вопроса, выразившегося в подписании вышеупомянутого соглашения. Вопрос решался без тщательной проработки и согласования с местными органами.

Учитывая сложившееся положение, мы настаиваем на решении следующих вопросов.

1. Российскому Правительству признать соглашение, подписанное руководством бывшего СССР недействительным и отменить.

2. Запретить Министерству иностранных дел России рассматривать какие-либо территориальные вопросы, относящиеся к территории Хабаровского края, без согласования с краевым руководством.

3. До конца 1993 года разработать новый порядок прохода китайских судов по реке Амур, так как порядок прохода их судов, предусмотренный в соглашении, для российской стороны неприемлем, противоречит правилам плавания, затрагивает безопасность нашего государства и принципиальный вопрос о принадлежности островов Большой Уссурийский и Тарабаров.

4. Демаркацию границы осуществлять по протоке Казакевичево с учетом ее прогрессирующего обмеления.

5. Рассмотреть вопрос о включении в дальнейшую работу комиссии по демаркации государственной границы с КНР на территории Хабаровского края представителей российской части смешанной Комиссии по судоходству. Это значительно повысит эффективность конечного результата работы комиссии по демаркации границы в пользу российской стороны.

6. Рассмотрение каких-либо вопросов о передаче части российской территории, в частности островов Большой Уссурийский и Тарабаров, не может быть даже предметом переговоров, так как является прямым ущемлением прав российских граждан, проживающих в Хабаровске и на Дальнем Востоке.

Считаю святым долгом любого правительства работать над приумножением мощи государства, а передача любой части российской территории является прямо противоположным действием и будет негативно оценена нашими современниками и особенно потомками.

Приложение: справка об островах Хабаровского края Большой Уссурийский и Тарабаров на 3 листах.

С уважением,

Глава администрации В. И. Ишаев».

Письмо это было отправлено премьер-министру В. Черномырдину полгода назад. Ответа на него нет и по сей день.

1994

Как же нам жить?

За последнее время я прочел две статьи, особенно выделяю именно их по причине, которую изложу чуть ниже. Первая – «Александр Солженицын и вопрос о земле» (Ю. Буртин. «НГ».) и вторая – «Современные аграрные проблемы и реформа П. А. Столыпина» (обозреватель журнала «Государство и право» А. Еремин).

Итак, в первой статье автор обстоятельно пересказывает выступление А. Солженицына по телевидению о том, как, по его мнению писателя, следует провести земельную реформу. Во второй статье, грубо говоря, совершенно отрицается положительный опыт землепользования, задуманный и проведенный П. Столыпиным (увы! не успевшим завершить его по причине гибели своей). Попутно А. Еремин походя зачеркивает мои исследования сельской жизни, которые я провожу вот уже более сорока лет, неоднократно изданные во многих книгах моих и у нас и переведенные за рубежом на многие языки.

Вот отрывок из этих «обличений». «Всякая положительная оценка столыпинской реформы в последнее время часто встречается на страницах печати. Так, писатель Б. Можаев пишет, что реформа Столыпина “изменила к лучшему весь уклад жизни народа”. Столыпин и продолжатель дела его А. В. Кривошеин “давали крестьянам все необходимое для нестесненного ведения хозяйства: ссуды долгосрочные… (под минимальные проценты – эти подчеркнутые слова А. Еремин умышленно убрал из моего текста), землю на вечное пользование, инвентарь на льготных условиях, стройматериалы…”»

Приведя эти «поправленные» им строки, Еремин сделал вот какое заключение: «Это, конечно, чисто субъективное мнение, основанное, скорее, на воспоминаниях о жизни родителей писателя; оно не подтверждается ни статистикой, ни прошлыми оценками многих буржуазно-либеральных ученых». К этим «буржуазно-либеральным» ученым мы еще вернемся.

Но при чем тут мои родители? Дед мой Иван Можаев был астраханским лоцманом, отец до революции тоже ходил на пароходах и шхунах, готовясь в лоцманы. Да и вырастал я в рязанском селе не только без деда, но и без отца. Дед умер еще в начале века, а отец мой был посажен в тюрьму в мае 1935 года НКВД, пошел, как говорят, «по линии врага народа», там в заключении он и погиб. А в 1990 году был «реабилитирован» с публикацией большого списка бывших «врагов народа» в пителинской районной газете. А было в том списке почти триста человек и все из одного района. Среди них и отец мой, и дядя – Максим Можаев… Я уж писал об этом «акте милосердия» в 1990 году в «Правде».

А серьезно исследовать жизнь при Столыпине я начал еще в начале пятидесятых годов, особенно в Южной Сибири (в теперешнем Казахстане), в Амурской области и на Дальнем Востоке, где освоение земель бурно шло при Столыпине. Причем променял я при этом (разумеется, добровольно) должность инженера-фортификатора, офицера флота на разъездного газетчика да на вольного писателя. Так-то вот…

Мой оппонент упрекает меня в том, что я не привожу статистику. Значит; он либо ослеп при чтении моих произведений, либо не читал их вовсе, а просто, походя, прилепил ярлык. Это ремесло у нас до сих пор в моде и хорошо отработано за многие годы – допреж всего сделать бумажную нашлепку на оппонента. В давние времена по таким нашлепкам даже судебные дела заводили. Но, увы! Времена меняются – начальство не то пошло, чтобы обращать внимание на всякие нашлепки, а народ все концы с концами сводит, и никак не удается ему совершить сие «устроение». Так что теперь никому дела нет до этих вралей. Но я приведу не столько для А. Еремина, сколько для читателей большую выписку о Столыпине и делах его из своей книги «Запах мяты и хлеб насущный», написанной и опубликованной давным-давно.

«Конечно же, большую роль сыграли в подъеме целины новоселы. Но и не только они. Исторические документы свидетельствуют о том, что подъем целины опирался и на народный опыт, на коренных жителей, коих было там многие миллионы, и русских, и казахов».

У «деревенщика» Ю. Черниченко в статье о целине «Яровой клин» написано: «Отправляясь добывать для страны хлеб, мы, целинники, первой ценностью великой степи считали ковыли, нераспаханные земли. В действительности же (лет через десять пришлось в этом убедиться) самым ценным были… люди. Их тут обитало на удивление много. Откуда они взялись? С 1906 по 1916 год сюда из западных губерний переселилось 3 078 882 человека. Доля закрепившихся была высокой: 82 на сотню».

И в конце прошлого века переселилось туда более миллиона. И в начале прошлого, и в конце позапрошлого века много ушло туда русского люда. Одни староверы заселили целые сибирские губернии, по площади равные иным европейским державам. И было распахано там, в Южной Сибири, в те поры тридцать миллионов десятин не за одно столетие. За несколько же лет целинной эпопеи было поднято в полтора раза больше. Да, это был великий подвиг народа нашего.

Но и о давнем прошлом негоже забывать нам, литераторам. Южная Сибирь была основательно обжита, и землица та обихожена русским людом. Об этом много написано и учеными, и писателями. Вспомним повести и очерки Новоселова о жизни в Прииртышье, особенно его чудное «Беловолье», опубликованное Горьким еще в 1917 году в «Летописи». А размашистые искрометные поэмы Павла Васильева?! А яростные романы Ивана Шухова? Разве все это не о жизни в тех местах? Четыре области только войска казацкого: оренбургского, уральского, сибирского, семиреченского… Да как можно говорить о том, что там все было в первозданной дикости каких-нибудь тридцать – тридцать пять лет назад? Жили там русские людишки и в те поры, и намного раньше жили. И литераторы туда хаживали. И первым пример показал, проложил туда дорожку не кто иной, как сам Пушкин. За ним Аксаков, Семенов-Тян-Шанский и многие другие.

Да простит мне Н. Назарбаев, что я «вторгаюсь» описанием своим в часть Казахстана, триста с лишним лет называвшейся Южной Сибирью и заселенной более чем на восемьдесят процентов русскими людишками, когда казахи жили с нами бок о бок, по-братски, или кочевали в предгорьях Тянь-Шаня. Кстати, не меньше половины так и остались по ту сторону хребта, то бишь в Китае. Но что-то я не слыхал, чтобы китайцы объявили эти бывшие свои кочевья Казахстаном. Наоборот, оттуда охотно отпускают казахов, желающих переселиться в Россию. Да, воистину русский Бог велик… Сколько народов принял он под крыло свое. Я не упрекаю казахов в том, что они свою страну называют Казахстаном. Но бесспорно и право русских жить там, на своей родине, и не надо злобиться друг на друга. Предки наши преподали нам серьезный урок многовекового братского единения: все люди – братья. И этого забывать нельзя. Тут надо сказать спасибо Назарбаеву, по инициативе которого Казахстан и Россия объединились в истинное, а не показное содружество – в единое пространство без границ, таможенных барьеров, что и было недавно зафиксировано в официальном документе.

Вон когда еще Пушкин писал, мечтая о том времени, «когда народы, распри позабыв, в единую семью соединятся». И грешно не видеть, что народы именно к этому стремятся. Одно объединение Европы о многом говорит.

«Это, конечно, чисто субъективное мнение» – слышатся мне слова нынешних «знатоков» истории. Мол, перепев буржуазно-либеральных ученых… Я сознательно подчеркиваю этот советский термин-ярлык. Тут, мол, и гадать нечего – ежели мы, советские мыслители, приклеим ярлык иному писателю или ученому – «буржуазно-либеральный», стало быть, и считаться с ним не стоит. Увы, старая как мир затея! Она мне уж давненько напоминала известную басню Крылова «Лев пестрых невзлюбил овец». Но этот лев сам хотел прослыть либералом и посему не стал давить раздражавших его глаза этих «пестрых овец», а приставил к ним пастухами волков. Ну а «что волки жадны – всякий знает…».

Итак, сообразил лев, через некоторое время эти овцы сами собой переведутся. Эту басню у нас хорошо усвоили не только при «старом», советском режиме, но и при теперешнем, то бишь «демократическом». И охотно к этим методам прибегают… Одни октябрьские события 1993 года чего стоят.

Но обратимся к событиям 19 февраля 1861 года. И тогда «при освобождении крестьян имелось в виду, что население после того, как оно погасит выкупные платежи (подчеркнуто мной. – Б.М.), вступит, говоря словами манифеста, «в решительное состояние свободных граждан-собственников». О том, что имелась в виду именно единоличная собственность, прямо свидетельствует закон: «Если домохозяин, – читаем мы в положении 19 февраля, – желающий выделиться, внесет всю причитающуюся на его участок выкупную ссуду, то общество обязывается выделить крестьянину, сделавшему такой взнос, соответственный участок, по возможности к одному месту». «Участки эти, – читаем дальше, – приобретенные отдельными домохозяевами, составляют личную собственность каждого».

Как видите, А. Еремин, читывал я и о пережитом нашими земледельцами, да и цитирую охотно их высказывания, а не только ограничиваюсь «воспоминаниями родителей», как вы изволили выразиться.

И о той причине – почему же не отвели участки в индивидуальное пользование на вечные времена, тоже не один раз писал я. Уж так и быть, приведу еще одно объяснение этого казуса.

«Если тогда же не отвели участки к одному месту, то потому, что стремились скорее дать свободу… (не правда ли, знакомый словесный зуд и теперешнего начальства? – Б.М.); если главное внимание обратили не на личную собственность крестьян, а на сельское общество (читаем мы далее), то потому, что нельзя было вперед усчитать, как справится крестьянство с новой свободной жизнью (какая трогательная забота, черт возьми! – Б.М.), и в общении уже искали испытанного посредника между государством и русской деревней». Эти строчки я выписал из книги «За шесть лет (1906–1912 гг.)» замечательного ученого-экономиста и публициста Петра Полежаева, опубликованной в 1912 году в Санкт-Петербурге. И подтруниваю я не столько над автором, сколь над официозными объяснениями деликатных вопросов того времени. У нас же дело обстоит куда проще: никто и не думает объяснять, почему не платят за труд колхозникам. Нет денег – вот и ответ. Получили зерно? Получили. А денег нет…

Так что пользовался я и воспоминаниями родителей, и знакомых, и старой статистикой, и произведениями ученых и публицистов. Но в своих произведениях не раз выражал восторг по адресу великолепной земской статистики того времени – ежегодно выпускались губернские годовые отчеты-сборники, до революции разумеется, где отмечались все достижения и промахи года, начиная от закладки заводов и фабрик, церквей, общественных зданий и, конечно же, урожайности полей, сенокосных угодий, поголовья скота, вырубки и посадки леса, открытия новых учебных заведений, пожарных команд и даже кружков любителей словесности и художественной самодеятельности. Вот это была статистика!..

Если бы этой бесценной губернской, земской статистикой, которой, кстати сказать, охотно пользовался и В. Ленин при написании своего «Развития капитализма в России», пользовались и вы, А. Еремин, или хотя бы краешком глаза заглядывали в эти годовые статистические справочники-отчеты, то не стали бы нести вздорной чепухи о тяжелом положении экономики и земледелия в ту пору в России, якобы вызванном реформами Столыпина. Да через два-три года после введения реформы Столыпина Россия не просто вышла на первое место по продаже зерна на мировом рынке, а далеко оставила за собой давних соперников своих – США, Канаду, Аргентину: каждое четвертое зерно, проданное на мировом рынке, было русским. А ведь торгующих хлебом было тридцать две державы!

Или вот вам еще одна выписка из моего очерка «Без шаблона», опубликованного еще в 1962 году и сильно нашумевшего, потому как не по нраву пришелся хрущевским апологетам кукурузы. «Как-то совсем недавно попала мне в руки старая книжка – статистика по Рязанской губернии (1912 год). Я прочел ее и ахнул: в прежние годы (имеются в виду десятые годы начала нашего века) коров в области было значительно больше, чем теперь. А лошадей? Их было еще больше, чем коров. Никакой Америке и не снилась такая плотность скота. И весь этот скот кормили знаменитые окские луга. И сено, отменное сено возили отсюда и в Москву, и в Питер… По шестьдесят, по семьдесят центнеров такого сена снимали с гектара заливных лугов. Это равнозначно тридцати с лишним центнеров зерна».

Вы все подсчитываете в своей статье, что американцы больше скармливали зерна скоту, чем мы. Вам, как и многим вашим ученым-коллегам, невдомек, что Россия скот кормила сеном (разумеется, лошадей, и крупный рогатый, и мелкий скот). И никакие поля не могли в те времена по отдаче калорийности равняться с нашими бескрайними луговыми угодьями. Будет уж вам наводить-то тень на плетень. Ваши доводы всерьез могут принять разве что беспамятные да несмышленые в полевых делах горожане. Давайте судить по итогам: чьи сорта масла коровьго ценились выше всего на мировых рынках? Вот они: сибирское масло, парижское (то бишь вятское), вологодское. Помните, как Владимир Ильич писал из Лондона сестре Маняше? «А масло-то мы здесь покупаем только свое, сибирское». Масло с разнотравья всегда ценилось выше масла от зерновых кормов. А по луговым угодьям Россия одна превосходила весь остальной шар земной. Это вам невдомек. Невдомек и то, что мы погубили самые ценные и обширные луговые угодья на земном шаре. Зато пыжитесь доказать, что Франция да США обходили Россию по урожайности пшеницы. Так взгляните на карту, на какой широте живет Россия и на какой – США с Францией. Так надо быть наивным ребенком, чтобы не понимать, что пшеница – теплолюбивое растение, а рожь, овес и особенно луговые угодья неприхотливее пшеницы.

И потом, надо обладать не только глухотой, но и полной слепотой, чтобы не разглядеть исторические письмена, отметившие небывалые темпы роста российской экономики после 1906–1907 годов. Загляните хотя бы в книгу Петра Полежаева (1912 года выпуска), в статистику, приводимую в ней, и вы убедитесь, что шестилетний рывок по ежегодному приросту экономики не повторила еще ни одна страна в мире. Даже Япония, поразившая современный мир в 1950–1960 годы по темпам годового прироста экономики, не достала российских темпов тех еще, столыпинских, лет.

А теперь позвольте остановиться на статье Ю. Буртина, излагающего взгляд на землепользование в настоящее время. Статья, пересказывающая выступление А. Солженицына, опубликована в «НГ» за 10.08.1994 года.

К сожалению, сам я этого выступления Солженицына не слышал, поэтому анализирую и отвечаю только на те положения статьи Буртина, которые выдаются за взгляды А. Солженицына.

Самое важное, пожалуй, из высказываний, приведенных Буртиным, является «идея покупки земли не у местных органов власти, то есть не у чиновника, который непременно наставит в этом деле уйму всяческих рогаток (преодолеваемых за взятку) и значительную часть выручки положит себе в карман, а через специальный единый земельный банк, который должен быть уполномочен государством стать держателем всех свободных земельных площадей».

Это положение взято целиком из столыпинской реформы. Да, тогда был создан единый крестьянский банк, но что особенно важно – были установлены жесткие цены на приобретение земли, посильные крестьянам того времени. Они колебались в зависимости от качества земельного участка, но в среднем одна десятина стоила 102 рубля. Причем у крестьянина, кроме всего прочего, был и свой надел, это в среднем четыре-пять десятин. На местах земли покупали в кредит на долгие годы по выплате и с минимальными процентами.

Как свидетельствует практика тех времен, крестьяне в большинстве своем расплачивались с долгами за три-четыре года. Ведь большинство крестьян, особенно средней полосы, были одновременно и рабочими – прирабатывали на фабриках и заводах, на пароходах, на бесчисленных кирпичных заводиках, в карьерах, на стройках. Лучшие плотники и столяры в России, резчики по дереву, кровельщики, сапожники, портные и так далее были те же крестьяне, умело сочетавшие труд на своей земле с отходом на сторону или промыслом на местах. Одна Мещера, моя родина, чего стоила! Я уж не раз писал об этом: кроме ювелиров по дереву, здесь были великолепные кузнецы и бондари, каменщики, кирпичники, ткачи на кустарных местных фабриках, а то ткали прямо на дому. Да какими профессиями не владели они? Даже бабы не только пахали да коров доили, телят поили, но и вязали знаменитые пуховые «оренбургские» платки и отправляли их во все концы света (посмотрите энциклопедию). Или загляните в «Условия быта рабочих в дореволюционной России» (1958 года выпуска), кроме всего прочего, приведена такая статистика – средний заработок семейного рабочего был около 60 рублей в месяц, а одинокого (считай отходника) – 37 рублей. А корова тогда стоила 12–14 рублей, а мясо, масло – 10 копеек фунт, то есть 25 копеек килограмм. Ботинки – два рубля, и так далее. Так что отходник за осень и зиму мог легко заработать на две-три десятины земли.

То есть у этих крестьян, особенно во времена столыпинской реформы, были и рабочий скот, и инвентарь, и самое главное – деньги. Они подкупали землю по твердой цене, по божеской. И аренда земли была под контролем. Меня могут спросить: «Откуда у крестьянина были деньги?» А вот откуда: от продажи скота, мяса, хлеба, сена. И хлеб был всему торгу голова! Я еще помню, как в начале тридцатых годов взрослые ходили на базар (а наше село Пителино было базарным) с одной целью – узнать, почем хлеб. От цены на хлеб зависела вся торговля. И не надо забывать, что редкий мужик в те времена не занимался еще и промыслом, то есть они умели и работать, и торговать.

Если же крестьянин переселялся из родных мест, плотно заселенных, в Южную Сибирь или на Дальний Восток, то получал взамен сданного участка земли на месте нового поселения земельный надел, раз в пять превосходивший сданный в родном селе. А еще бесплатно перевозили его имущество, инвентарь и рабочий скот в специальных вагонах, построенных именно для этой цели, – в «столыпинских» вагонах, а вместо сданного дома, подворья на месте нового поселения ему за счет казны строили и новый дом и подворье.

Земли по столыпинской реформе осваивали не кулаки, как врут теперешние «теоретики», а крестьяне истинные, то есть способные не только землю обрабатывать, но и владевшие многими ремеслами. Вот почему они через три-четыре года после переезда на новые места богатели и становились крепкими поселянами.

И делалось это переселение (то есть выдача земли, строительство новых домов) не в ущерб оставшимся в своих селениях крестьянам, а во благо. Освобожденыые земли сдавались в аренду коренным крестьянам, а не залетным чиновникам и не кулакам.

Наши мужики и без столыпинской реформы не пропали бы. Но реформа укрепила производственную базу крестьянина, а не кулака. Кулак в те времена был совсем не тем, за кого выдают его коммунистические теоретики и теперешние подпевалы вроде А. Еремина. В те времена «кулак» значило «перекупщик, переторговщик, живет обманом да обсчетом, мелкий лавочник и пр…» (см. словарь Даля). Да, некоторые кулаки покупали и землю, но не они играли главную роль на земле; их дело – перекупка, торговля и прочие сделки. Это уж при сталинской коллективизации всех крепких хозяев, мастеров на все руки, поднявшихся на ноги при столыпинской реформе и при ленинском нэпе, окрестили кулаками и подвергли вместе с семьями жестокому геноциду – выселяли из домов, отвозили вместе с семьями в резервации под надзор, как выражались в те времена, «органов». Цель была гнусной – расчистить почву для устроения вульгарного социализма, при котором всесильное чиновничество забирает все права у крестьян, вплоть до права на владение личной собственностью, и распоряжается по собственному усмотрению.

Особенно они лютуют теперь, при ельцинском «капитализме»: те же чиновники подняли цены до абсурда. Ведь подумать только – один комбайн, стоивший 8–10 тысяч рублей, теперь стоит больше ста миллионов рублей! Цены же на зерно, на мясо увеличились в несколько десятков раз меньше. Как жить крестьянину? Выкупать землю? А на какие шиши? Ну возьмем самое невероятное предположение, рожденное разве что необузданной фантазией: у рядового колхозника или работника совхоза нашлись-таки пятьдесят миллионов рублей. Ну, с неба упали и прямо в карман. Живи, милый!

Ладно, выкупит он «по дешевке» двадцать гектаров земли. А дальше что? Сколько сотен миллионов надо взять в кредит, чтобы выкупить трактор, комбайн, грузовик и прочую навесную и прицепную технику, всякие там плуги, сеялки-веялки и пр. Три-четыре сотни миллионов? Полмиллиарда? А там ведь еще и постройки нужны: сараи, амбары, двор, дом и прочее. Так сколько же ему денег надо? Миллиард? Тут поневоле вспомнишь присказку. «Взять-то он, может быть, и взял бы, да кто ему даст?»

Так что говорить сейчас о продаже колхозной и совхозной земли крестьянам – значит заниматься маниловщиной, мягко выражаясь, или наводить тень на плетень.

Мне могут возразить: есть у нас и с деньгами люди. Да, есть. Но, во-первых, куда девать крестьян, живущих в селах? В Америку их отправить, в Китай? Они там, на чужой земле, никому не нужны. Да и не поедут они из своих сел да деревень. Так что прикажете, делать опять из них крепостных? Это первая нелепость. А вторая – будут ли теперешние денежные люди обрабатывать землю, выращивать скот и мириться с тем, что кредиты крестьянам дают инда под сто с лишним процентов? А чуть замешкался – выплачивай двести процентов. Эдак ни один ростовщик еще не орудовал. Сам Гобсек позавидовал бы забористости нашего управленческого аппарата. Я уж не говорю о том, что вырастить высокий урожай в теперешних условиях, когда цены на удобрения вздрючены, – это вам не мутовку облизать. А там технику негде ремонтировать, горючего не бывает неделями. А вырастишь урожай, так непросто сбыть его по приемлемой цене. Чрезвычайно трудно быть земледельцем в наше время. Вот почему за последние два-три года наши фермеры сильно поуменьшились в числе, как уцелевшие помидорные саженцы, побитые градом.

Вот по каким соображениям, да и не только по этим, говорить сейчас всерьез о продаже земли через специальный единый земельный банк, как это было при Столыпине, – затея несерьезная, от тех трехсот тысяч фермеров, созданных за последние четыре года, пожалуй, не наберешь и несколько десятков тысяч. Почти все они разорились и влачат жалкое существование. Да и не может быть иначе при теперешних ростовщических процентах, которые дерет наше правительство с фермеров, и не только с них.

Беда в том, что создали в последние годы непонятную систему, которая непомерными обложениями и совершенным равнодушием к диким неплатежам разваливает экономику, государственность и нравственность.

Я вам расскажу одну типичную историю, как великолепный фермер, по всем параметрам считавшийся хозяином мирового класса, был растоптан нашей необузданной системой бюрократического манипулирования ценами, то бишь рынком, или, выражаясь помягче, полным равнодушием или беспомощностью правительства к манипулированию отдельными отраслями сельскохозяйственного производства, ценами на сельскохозяйственную и прочую продукцию. Фамилия этого фермера Митрофанов Геннадий Борисович, живет он в Ступинском районе Московской области. Я уж писал о нем и знаю, что им гордились и окрестные жители, и руководители района. Да и как не гордиться таким умельцем! Он обрабатывал 80 гектаров пашни и одновременно откармливал за год восемьсот с лишним голов свиней. Обслуживал комплекс в основном один, в летнее время на обработке земли помогал ему брат и на сезон нанимал работницу во время опороса свиней. Землю засевал ячменем и сажал картошку. Урожаи снимал высокие, на мировом уровне; в этом году картошки взял по 288 центнеров с гектара, ячменя – 40 центнеров. Это на московских-то подзолах! Неплохо.

Но главным козырем его экономики были свиньи. Я таких породистых, упитанных, крупных свиней видел лишь на Всесоюзной сельскохозяйственной выставке. Об этом подробно написано мной в одном из очерков. Не буду здесь повторяться, но подчеркну только вот какую особенность: огромный комплекс железобетонной конструкции построен Митрофановым по голландскому образцу. Я сравнивал в одном из своих очерков по прибыльности хозяйство Митрофанова с фермой англичанина Причарда, о котором я подробно писал еще в 1987 году, будучи в Англии.

Но вернемся к Митрофанову: комплекс его процветал. И вот нечаянно-негаданно нагрянула беда: цену на комбикорм в одночасье в начале года подняли в три раза и довели до 100 рублей за килограмм. А ячмень, отборный, сортовой, сдан был фермером в конце прошлого года по 80 рублей за килограмм. По элементарному подсчету получилось, что свинину надо продавать не по той цене, по которой продавал и государству, а, как минимум, вдвое выше. Но тогда никто эту свинину не купит. Держать ферму стало невыгодно. И пошли все животные под нож…

А накладные расходы на горючее, на удобрения, налоги… так высоки, что составили 16 миллионов рублей. Прибыль от проданного ячменя и картошки всего 18 миллионов. Вот и получается, что фермер вместе с братом зарабатывал в месяц примерно по сто тысяч рублей. А ведь это – одно из лучших фермерских хозяйств, за пять лет с великим трудом наладившее доходное производство зерна и мяса. Что уж говорить о других! Митрофанов не пропадет, огромный свинарник он переоборудует в мастерские по обработке деревянных конструкций. А потребитель лишился дешевой высококачественной свинины. Только и всего…

А. Еремин в своей упомянутой выше статье утверждает, что «к сожалению, аграрная политика в духе столыпинской реформы сегодня принудительно осуществляется на деле». Это чушь! Правда, он оговаривается: «столыпинский образец» проявляется куда бескомпромисснее под видом «реорганизации», с закреплением индивидуальных земельных имущественных «паев», созданием условий для «выхода» из колхозов и совхозов, возрождения «земельного рынка». И потом перечисляет длинный список постановлений и указов на сей счет. Ни одно постановление из перечисленных Ереминым никакого отношения, тем более схожести со столыпинской реформой не имеет. Реформа та создавалась на мощном правовом фундаменте, частично заложенном еще бессменным министром земледелия А. В. Кривошеиным, самым последовательным проводником этой реформы, начатой еще частично при Витте и оборванной в 1920 году в Крыму, откуда Кривошеин уходил с последними частями белых. Весь смысл той реформы сводился не к созданию «класса кулаков» (такой класс могли выдумать только круглые дураки, путающие вопросы социально-экономические с политико-меркантильными), а к созданию прочного класса земельных собственников, опирающихся не просто на собственную землю, но и на собственный опыт земледельца, и на деловой размах.

Ведь после того как Столыпин пришел к власти, минуло всего каких-то полгода, и люди стали забывать о трехлетнем разгуле преступности, захлестнувшем Россию от Балтики и до Тихого океана. Он ввел жесткие законы, которые неуклонно приводились в исполнение по отношению к преступникам. Столыпин создал государство разумных хозяев. Ни один разорившийся помещик не мог пустить в расход, то бишь на рынок, принадлежавшую ему землю, вся она поступала в распоряжение крестьянского банка, который продавал ее по божеской, твердой цене крестьянам, доказавшим свою способность вести хозяйство на конкурентной основе.

Конечно же, и при Столыпине были чинодралы и живодеры-спекулянты, но крестьянин-собственник, получивший землю от государства по сносной цене, был застрахован от необузданности дикого рынка, от грабежа налетчиков, то бишь тогдашних уголовников, часто прикрывавших свои разбойные дела необходимостью выполнения «партийной» программы по «устроению всеобщего счастья».

Столыпин был не просто земельным реформатором, он был вождем нации. При нем за каких-нибудь семь-восемь месяцев от всеобщего бандитизма и так называемых партийных разборок остались одни воспоминания. Да, он принял жесткие законы и проводил их в жизнь неукоснительно. При нем общество обрело спокойную жизнь и невиданный доселе размах в делах своих. При Столыпине Россия стала развиваться такими темпами, которые до сих пор не побила ни одна держава в своем развитии за последнюю сотню лет. И Столыпин не разваливал общину, а укреплял индивидуальность общинника, то есть мир, а вовсе не кулака. Это уж большевики с большим усердием сумели-таки развалить общину – много слез, много крови пролилось. А сколько загублено невинных душ кормильцев наших, крестьян?.. Бог весть…

Так что теперь-то вести земельные торги, то бишь продавать землю крестьянам, владельцам ее, продавать втридорога, зная, в каком бедственном положении оказалась деревня, и безнравственно, и попросту неразумно, и даже губительно для государства. Крестьяне землю не купят – у них нет денег, а те, кто может купить, – не откроют ли тотчас новые земельные торги? И во что же превратится наша страна? А мы с вами?.. Куда, к кому пойдем со своей земли? Кому мы нужны? Или мы уж нелюди?!

И потом, давайте же не забывать, что абсолютно большая часть земли пахотной принадлежит колхозам и совхозам! Именно эта земля плохо ли, хорошо ли, но кормит нас. То есть кормят люди, живущие на ней. Именно они должны прежде всего решать – пускать землю в «вольную» продажу или не пускать. Ведь речь идет немного и немало, как о судьбе одной третьей части нашего народа. От судьбы этой третьей части во многом зависит и судьба абсолютного большинства населения. Можно ли решать такой судьбоносный вопрос за закрытыми дверями кабинетов?

Ну хорошо, возразят мне, а способны ли держаться на плаву наши хозяйства? Отвечу просто – многие еле держатся.

Но об этом поговорим в следующей статье.

Как же нам жить?

После своей последней поездки по селам Рязанской области я попал, как говорится, с корабля на бал – на съезд Аграрной партии.

Не могу сказать, что ораторы с трибуны не говорили о теперешнем плачевном состоянии, до которого довели нашу деревню «демократические» власти за последние три-четыре года. Разумеется, говорили о том, что довели до развала не только деревни, но и всю нашу экономику, а следственно, жизнь наших граждан, далеко не избалованных и ранее, но все же обладавших сносной обеспеченностью, теперь докатились до опасной черты бедности. Как выходить из этого положения? Большинство выступающих считает, что выйти из тупика можно только при одном условии, как заявил в своем докладе председатель Аграрной партии М. Лапшин: «Приход к власти (Аграрной партии. – Б.М.) на всех уровнях, от села до Федерации, – вот тот ключ, с помощью которого мы сможем изменить направление политических процессов в России».

Да, «изменить направление политических процессов» можно и одной партии, взявшей власть. Таких примеров достаточно – один семнадцатый год чего стоит. Я уж не говорю о девяносто первом годе, когда пришедшие к власти «демократы», а точнее, переименованные партократы, лишенные всякого контроля сверху, а главное – снизу, устроили всеобщую растащиловку.

Так что процесс «устроения жизни», как выражались в старину, одним «приходом к власти» не наладишь. Тут нужна не только программа партии, пусть даже самая совершенная, но и активное включение населения в это самое «устроение жизни».

Была ли такая цементирующая сила в истории нашей страны? Да, была, и называлась она общиной, разумеется до введения крепостного права. Община, а крестьяне называли ее миром, старше нашей государственности, она-то и создавала и держала на плечах своих государство. Именно община породила в древности вечевую форму народовластия, а затем и земскую соборную власть.

Община сохранялась у крестьян, и особенно у казаков, до самой революции, а потом, разгромленная в 1918–1921 годах, была восстановлена на короткий срок – до 1930 года. Нужно ли напоминать, что с 1922 по 1925 год, всего за три года, разоренная страна вновь восстановила свою мощь и стала снова главным конкурентом на мировом рынке сельхозпродукции?

Теперь же, как сказал в своем докладе Лапшин: «Крестьяне остались один на один с режимом, для которого сельское хозяйство не основа экономического развития страны, а “черная дыра экономики”. Но они не уронили своей чести и достоинства: как и в прежние годы добросовестно делали свое главное крестьянское дело – пахали землю, сеяли хлеб, кормили страну».

Да, делали и все еще делают. Это чудо, рожденное безысходностью и сознанием долга перед своей семьей, перед родным селом и перед всей страной, – бескорыстно и жертвенно.

Но долго ли они могут продержаться на голом энтузиазме и на бесконечном терпении? Боюсь, что сроки этого терпения иссякают. А главное – возможности сводить концы с концами на глазах улетучиваются.

В последнюю поездку по областям Центральной России я навещал и слабые развалившиеся хозяйства, и те, что еще каким-то чудом сводят концы с концами.

Да нет, пожалуй, это «сведение концов» является прямым доказательством безалаберного отношения государства к своим кормильцам, издевательством над хлеборобами, а следственно, и над своим народом.

Этот экономический произвол (иначе теперешний «товарообмен» в деревне и не назовешь) я наблюдал и в Клепиковском районе Рязанской области, в совхозе «Мокеевский». Совхоз мне хорошо знаком, я давненько (эдак лет тридцать) наезжал туда по разным поводам и писал об этом не раз.

Это тот самый совхоз, в котором до недавнего времени, то есть до «демократической» обдираловки, был установлен так называемый «литературный пост» известного московского журнала. Писатели и журналисты ездили туда на автобусах инда по 60–70 человек для «отражения передового метода» землепользования. Об этом много шумели в газетах и журналах. Не обходилось и без конфуза.

Однажды в самый разгар засушливого лета нагрянула в совхоз на двух автобусах в сопровождении почетного эскорта ГАИ целая рота писателей. Я уже писал об этом «шумном визите», но полезно будет повториться: «Полдня ходили они по полям, по лабораториям ремесленного училища, даже пообедали в столовой и уехали в Рязань произносить речи. Это мероприятие почему-то называется литературным постом в Нечерноземье. Почему постом? Кто там стоит? Что охраняет? Скорее, это был дозор, вроде по Некрасову: “Мороз-воевода дозором обходит владенья свои”. Обошли, поглядели, потом в Рязани с трибуны корили все ту же “деревенскую” прозу, которая-де не замечает достижений. Они же, дозорные, заметили. Вот что написал один участник этого литературного визита: “Рязанское поле под Клепиками рукотворное, с продернутой сталью, с пульсирующими, выглядывающими из-под земли манометрами, в бесчисленных водометных радугах, в разноцветном шествии огромных машин – вот поле сегодняшней деревни, требующее своего языка и эстетики”».

Оставим язык и эстетику в «разноцветном шествии» машин на совести автора, но скажем, что ни один из этого многочисленного литературного дозора не заметил, что мои земляки-рязанцы разыграли перед заезжими писателями техническое представление. Дело в том, что польдерная система мелиорации, показанная литераторам, не имеет возвратного действия. По идее, она должна осушать поля в дождливые годы и орошать их в засушливые. Осушать она осушает, то есть перегоняет воду с полей в реку, а вот забирать воду из реки и гнать ее на поля не может, потому что не поставили водозабора, дополнительные насосы, трубопровод и пр. Сэкономили. Мол, засух здесь не бывает. А засуха тут как тут. И много недобрали кормов мои земляки.

Одначе для писателей они постарались – заполнили водометную систему колесным способом, так сказать, всю ночь подвозили воду на грузовиках. И показали, как она должна работать. Радугу семицветную в небе сотворили.

Я мелиораторов не осуждаю: они показали возможности польдерной системы. И не их вина, что она не действует так, как положено. Я удивляюсь тому, как не только некоторые литераторы и газетчики «изучают жизнь» и отражают ее в назидание читателю, но и тому, как ведут себя наши финансовые и правовые заведения до сих пор.

Вот вам выписка из ноябрьского номера «Известий»: «Ставки кредитов для селян снизились с 213 до 173 процентов. Деньги предлагают всем желающим, независимо от форм хозяйствования. Но желающих, как это ни странно, нет».

Авторам этой статьи без подписи («Известия», № 224 за 1994 г.) и в голову не приходит, что кредит на русском языке означал – коммерческое доверие, предоставление товаров или денег в долг. Хорошенькое доверие! Я тебе дам деньги в долг, но ты возврати мне в три с лишним раза больше. Это не кредит, а обдираловка. Ни одному Гобсеку и не снились такие душегубские проценты, какие дерут с крестьян наши «демократические» органы. А составители этой статьи изображают еще и удивление… «Но желающих, как это ни странно, нет». Правда, потом они «догадываются» в чем дело. Вот извольте полюбопытствовать: «Итак, денег нет, но деньги… есть. Просто их не могут взять. Дело в том, что местный Агропромбанк, покупающий централизованные кредиты у Центробанка, выдает их только под залог имущества…», «Но закладывать крестьянам сейчас нечего. Они уже все заложили, все, что можно…», «Аграрный департамент попытался переадресовать предназначенные для фермеров кредиты колхозам, но и те ответили массовым отказом. 38 миллиардов рублей, на которые ох как много можно было бы чего сделать, зависли в воздухе». Зависли… Но забывают пояснить, что зависли удавкой.

Далее в статье говорится, что эта ситуация «общая для российского села…». То бишь ни удивляться, ни возмущаться не следует – это же общая ситуация! У всех так…

Да, признание вполне уместное. Наконец-то продрала глаза наша «демократическая» пресса на бесстыдный грабеж крестьян… И что же? Думаете, она мечет громы и молнии по адресу государства-ростовщика? Да ничего подобного! «Крестьянин – заведомо ненадежный и невыгодный для банкира клиент», – выделяет жирным набором газета и хладнокровно констатирует обычным шрифтом: «Что и подтверждается сегодняшними расчетами». Вот так-то потирает руки наша главная в недавнем прошлом советская газета, а теперь ведущий «демократический орган».

Вернемся, однако, к рязанскому совхозу.

Начну с того, что называется ударом «под дых»: совхозу задолжали покупатели и потребители 469 миллионов рублей. И совхоз должен 170 миллионов – за свет, за горючее, за ремонт машин и прочее.

Кто же должен совхозу? Главным образом официальные государственные заведения: прежде всего Норильский комбинат (более 350 миллионов рублей), а там молокозавод, мясокомбинат…

– О каком хозрасчете, о каком капитализме долдонят у нас? – возмущается директор совхоза Мария Николаевна Шепелева. – Идет открытый грабеж земледельца, разрушены все связи с землей – жить ни колхозы, ни совхозы так не могут. И фермеры наши разоряются. Еще полтора-два года – и мы станем влачить жалкое существование.

– Норильцев понять можно – они сами месяцами не получают от государства деньги за сданную продукцию, – пытаюсь неуклюже оправдать горняков.

– Да разве нам легче от того, что государство и их обманывает! – взрывается она. – Ведь вы только подумайте, что творится. Вот мы ежедневно отвозим на молокозавод по три тонны парного молока. К вечеру они это молоко реализуют, то есть разливают по емкостям и отправляют в город по двести пятьдесят рублей за литр! Итак, мы получаем за свое молоко шестьдесят рублей за литр, а они за то, что разливают его по емкостям и отвозят в город, – по двести пятьдесят! Ну что это, как не грабеж? Да мало того… Они даже эти шестьдесят рублей за литр не платят. Более шестидесяти миллионов рублей задолжали нам! А в городе еще раз разольют наше молоко по бумажным пакетам и сдают его уже по семьсот рублей за литр. А там еще торговля набрасывает сотни три-четыре на литр. Вот и выходит, что наше молоко увеличивается в цене раз в десять, а то и больше. И все идет посредникам да промежуточникам. А страдают колхозы и совхозы да покупатель, то есть наш народ. И так за что ни возьмись – посредники, обдиралы, надувалы мирские… Разве можно так жить? Даже наш крепкий союз долго не продержится. При таком режиме государственного обмена, с позволения сказать, а точнее, обмана и надувательства через два-три года и мы разоримся. Но кто же будет производить хлеб, мясо, молоко? На заграничного дядю надеемся?! Дак они нас обманут!.. Пока продают у нас залежалое масло по дешевке. Но как только мы сядем на карачки, разорим окончательно хозяйства, так те вздрючат цены до уровня своей торговли. А ведь у них килограмм масла или мяса стоит несколько долларов. Переведите это в рубли. Получится тысяч тридцать за килограмм. Кто же его купит? Надувалы мирские! А как жить народу?

– Ссылаются по ценам на заграницу, – добавляю я, – но там тысяча долларов – маленький оклад. А у нас? Вон научные работники ведущих институтов получают по семьдесят пять тысяч и по особой милости – по сто сорок тысяч рублей в месяц. Это ж перевести на нашу «валюту» – будет двадцать, сорок долларов в месяц. Так что у нас всех уравняли в нищете… Всех, кроме господ-управителей да спекулянтов. Тут поневоле вспомнишь Некрасова: «Кушай тюрю, Яша, молочка-то нет».

Так ведь это было при крепостном праве, возразят мне, а теперь у нас демократия, то бишь власть самого народа.

При этой «новой демократии» поневоле приходят на ум старые поговорки: «Царь думает, а народ ведает», «Народ согрешит – царь умолит; а царь согрешит – народ не умолит». И эта истина хоть и повита тернием долготерпия, но рано или поздно свершается. История наша оставила не одно свидетельство этой закономерности. Ибо «где народ увидит, там и Бог услышит». Этого забывать нельзя.

Но вернемся к теперешним неурядицам. Мария Николаевна хоть и отработала агрономом более двадцати лет, но выглядит молодцом: лицо свежее, без единой морщинки, темные волосы копной высятся, плечи вразлет! Статная, или, как говорят у нас на селе, осанистая. Да, эта из тех, которая «коня на скаку остановит, в горящую избу войдет».

– Ведь у нас в районе было две мелиоративные организации: ПМК-8 и ПМК-9… Все растащили… И мелиорацию теперь уже не проводят. Мы сами на мысу осушили 470 гектаров в этом году. Весна была затяжной, с обильным половодьем. Так что собственные насосы и спасли нас.

– Я хорошо знаю ваши насосные станции, – говорю. – У вас их было две…

– Обе работают! – подхватила она. – Все четыре насоса в деле. Четыреста с лишним гектаров уплыли бы, если бы не эти насосы. Хорошо, что они были у нас на балансе. Иначе и их растащили бы. Но повозились мы с ними… Один ремонт этих насосов влетел нам в круглую сумму.

– Чем засевали мыс?

– И озимые, и яровые, картошка, травы… На целый месяц запоздали с севом, пока не одолели эту водную стихию. Воды было, воды… Бог ты мой!

– Значит, урожай неважный?

– Да по нынешним временам жаловаться грех. Озимые двадцать три центнера дали с гектара, овес – двадцать восемь. Картошки по 168 центнеров получили. Конечно, раньше снимали больше. Но ведь условия-то какие? Да и весна заливала нас…

– Какой средний заработок?

– 187 тысяч рублей в месяц. Вроде бы и неплохо. Но беда в том, что деньги гуляют. Не можем получить свои четыреста шестьдесят девять миллионов. И мы в долгу. Вот и вертись… Ежели бы не было этих неплатежей – нам бы ветер дул в спину. А теперь вот трепыхаемся, как карась на горячей сковороде. Господи! Бензина нет – и все стопорится. Вот три дня выбивала с грехом пополам два бензовоза в долг. Ну что это за жизнь?

– Ну а крестьянам помогаете? – спрашиваю.

– А как же! По три центнера фуража дали, сена по две тонны, картошки – от двух до пяти тонн по натуроплате. Одних бычков населению продали по льготным ценам двести тридцать девять голов да поросят почти полторы тысячи. Это и населению поддержка, и нам выгодно. Так что видите, совхоз способен и себя прокормить и население поддержать.

– Надо ли разбивать совхоз на малые объединения? – спрашиваю.

– Если бы в районе были организации, способные поддерживать крестьян или фермеров, то почему и не выделяться желающим? Было раньше у нас два ПМК, а теперь ни одного. Как фермеру подымать хозяйство? Кто ему поможет? Вон наши окрестные фермеры влачат жалкое существование. Да большинство попросту разорилось. И как тут не разориться? Ведь государство должно давать льготные ссуды крестьянам. А оно дерет с них три шкуры. Подумать только: под двести с лишним годовых! Что это такое?

Был я и в самом отдаленном колхозе в селе Колесникова. И раньше наезжал туда, не раз и писал о том, как добирались от дальних лесных сел колхозники в Туму за хлебом. На тракторе ехали, на прицепных санях, то бишь на волокуше… Одни шагали обочь дороги, другие сидели на волокуше и держали в мешках повизгивающих поросят. До Тумы, где покупали хлеб да продавали поросят, добирались к обеду. Двадцать верст пройти пешком не шутка. Возвращались домой по-темному… Удоволенные!

Живут и теперь не жалуясь. Все свое, хлеб подвозят (теперь, слава Богу, – шоссе!), водка в местном магазине, сахар есть, соль. Чего еще надо?

Заместитель председателя, он же и агроном Евгений Иванович Гришков все-таки пожаловался мне:

– Туговато… Раньше мы меняли в год четыре трактора да грузовик покупали. А теперь вот уже три года не купили ни одной машины. На что? На какие шиши? Продали бычков в Бельково за сорок миллионов рублей, продали хлеб, картошку… И то не все деньги получили. Задолжали нам 37 миллионов и не отдают. Похлопочите там.

Обращаюсь к главе администрации, занимающему кабинет бывшего первого секретаря райкома:

– Василий Кириллович, надо помочь колесниковцам. Им задержали тридцать семь миллионов рублей.

– А он советовался со мной, когда продавал телят?

– Не спрашивал я его, – говорю.

– То-то и оно! Ведь не смыслит в этой торговле ни шиша, а туда же лезет. Если бы я держал под рукой их торговлю, я не допустил бы этого неплатежа.

– Но тем не менее совхоз «Мокеевский» под боком у вас, а тоже без денег сидит.

– Это вопрос государственный. Мы по договору снабжаем Норильск. И не вина норильцев, что они сидят без денег. А тут со своими мы как-нибудь управимся.

Василий Кириллович Григорьев хоть и относительно молодой человек, но с биографией, как говорят на селе. Саженного роста, крутой и властный, он несколько лет управлял совхозом «Мокеевский» и не допустил вмешательства районных властей в распределение совхозных доходов. «Мы сами знаем, на что надо тратить свои деньги!»

Но начальство во все времена не любит супротивников, которые «сами с усами». Секретарь райкома подобрал ключик и под Григорьева: вызвали на бюро райкома, осудили за неподчинение районной власти, проголосовали… и сняли. Долго хлопотал он о восстановлении в правах, даже в газету писал. Ничто не помогло. Ну как же! Ведь не одно лицо решало, а бюро, «большинство»…

Григорьев плюнул на службу и занялся делом, как говорили раньше на Руси. За два-три года создал цех по деревообработке.

И снова стал заметным человеком в районе. Его избрали председателем районной администрации, и он занял кабинет секретаря райкома, бывшего своего супротивника.

– Василий Кириллович, – говорю ему, – не кажется ли вам, что и теперь, при нашей, так сказать, демократии, нужен контроль за исполнительной властью? В том числе и за вами.

– Согласен, – ответил он. – Мы создали районный совет деловых людей из 20 человек, чтобы все важнейшие вопросы обсуждать и решать коллегиально.

– Но кто эти люди?

– Это наши предприниматели, среди них большинство бывших районных руководителей.

– Ну а что же народ? – спросил я.

– Народ объединен в свои коллективы: колхозы, совхозы, мастерские, союз фермеров…

Вот тут мы и подошли к Рубикону: невидимая и все же резко обозначенная черта отделяет народ от исполнительной власти. В сущности, мало что изменилось в управлении после смены большевистского режима на «демократический». Народ по-прежнему безмолвствует.

А ведь в истории нашей страны до «диктатуры пролетариата» в течение многих веков народ имел прямую возможность влиять на исполнительную власть. Эта форма народоправления называлась земством. Я не хочу углубляться в историю нашу, лишь напомню, что официально первый земский собор прошел при Иване Грозном и до большевистской революции земство во всех формах жизни, особенно в провинции, принимало самое активное участие. И чуть ли не главной функцией земства был контроль за исполнительной властью. Я не хочу вести дискуссию на эту тему, она слишком болезненно и сумбурно проявляется в наше бестолковое время. Я только хочу лишний раз подчеркнуть, что без народоправлення, без серьезного контроля над исполнительной властью, причем контроля повсеместного, нам никогда не вырваться из этого заколдованного круга произвола и безответственности.

Вот вам выписка из энциклопедии Брокгауза и Ефрона о том, что же собой представляло земство? Для чего оно избиралось? И главное – из кого?

Но прежде всего отметим, кто не мог быть избранным в земские учреждения: это «местные губернаторы, вице-губернаторы, члены губернских правлений, прокуроры, стряпчие и чины местной полиции».

И уездные, и губернские учреждения состояли «из земских собраний, которым принадлежит общая распорядительная власть и координация за исполнительными органами. И еще земские управы, на которых лежит непосредственное заведование делами».

Вот из кого состояли земские собрания: из гласных «уездных, непосредственно избираемых уездными собраниями и волостными сходами, и губернских, избираемых уездными собраниями из числа гласных».

А вот, наконец, и статистика земских губернских учреждений 1883–1886 годов – «гласные по всем сословиям дворян и чиновников 42,3 процента, крестьян 38,4 процента, духовенства 2,3 процента, прочих сословий 16,9 процента».

Так что все было обдумано на совесть, чтобы не было диктатуры ни дворян, ни крестьян и прочих сословий. И уж тем более «товарищей по партии».

Увы! Мы, теперешние, к сожалению, мало об этом думаем. Даже наиболее прозорливые среди нас отделываются на этот счет общими рассуждениями: «Даешь земство!» А что это такое? Многим неведомо. А жаль! За сим стоят вопросы контроля над властью, то бишь основы государственности демократической. А эти вопросы – разумного устроения общества за многовековую историю человечества – никогда не сходили, так сказать, с повестки дня. И наблюдалось это во многих странах мира и в разные времена. Вот выписки из книги Сиднея и Беатриссы Уэбб «Общество потребителей в Великобритании», выпущенной в Москве в 1918 году (второе издание):

«Свидетельством упадка всякого кооперативного общества, обычно заставляющего предполагать нерадение и нечестность, служат разговоры о том, что оно “управляется своими служащими”, то есть что благодаря безучастности массы членов служащие орудуют на общих собраниях и воздействуют на выборы, так что их личные интересы начинают играть главенствующую роль в глазах правления. В Германии эта опасность устраняется развитием остроумной организации членских комиссий, которые своей деятельностью оттесняют на задний план общие собрания и в которые не допускается ни один из служащих общества».

И далее, это жесткое проявление особой бдительности к служащим, то бишь к начальству, выражаясь по-нашему, оправдывалось следующим образом: «Какого мнения ни держаться об этом недопущении служащих в состав правлений, ответственных за их работу, мы должны отметить, что в этом отношении кооперативные общества придерживаются лишь правила, принятого практически всеми правительствами, демократическими и иными. Так, например, основное правило муниципальных советов состоит в том, что ни один из их служащих – даже никто из подрядчиков, с которыми они ведут дела, – не должен быть членом совета. Никому нельзя доверить быть судьей в собственном деле…»

Из этого и заключение напрашивается само собой: «Мы пришли к выводу, что бесспорным преимуществом демократии следует признать неизменное требование с ее стороны “незаинтересованного” правительства, в котором те, кто участвует в принятии решений, не извлекают из них никаких личных выгод, если, конечно, не считать благ хорошего управления, которыми они пользуются наравне со всеми гражданами».

Вот это-то «равенство в правах» и являлось во все времена камнем преткновения и для властей предержащих, особенно для властолюбцев. От их произвола и ограждалось общество строгим законодательством. Иными словами, прогрессивное человечество перестрадало и пережило опыт дикого капитализма, а мы с каким-то обезьяньим усердием вляпались в него, позабыв или отбросив всяческие уроки истории, в том числе и собственной.

1995

Примечания

1

Делюси Л. П. Ляодунский полуостров – остров Родос.//Борис Можаев: земля и воля. Цикл воспоминаний о нем в аудиозаписях. – Независимая газета. 2001. № 38. 2 марта.

2

Борис Можаев. Автобиография. В кн.: Автобиографии современников. – М.: Журналистское агентство «Гласность». 1998. С. 334.

3

Солженицын А. С Борисом Можаевым//Литературная газета. 1997. № 8. 26 февраля. См. также в кн.: Борис Можаев. Земля ждет хозяина. Старые и новые истории. – М.: Русский путь. 2003. С. 19.

4

Полянский Дмитрий Степанович (1917–2001). Член Политбюро ЦК КПСС, 1960–1976. Министр сельского хозяйства СССР, 1973–1976.

5

Шноре М. На хуторе Уки//Дружба народов. 2000. № 10.

6

Солженицын А. С Борисом Можаевым, Указ. соч. С. 11, 24.

7

Рассказы и очерки Бориса Можаева 1990-х гг., посвященные деревне, публиковались преимущественно и систематически в газете «Труд». В 1995 году в издательстве «Труд» была выпущена книга: Борис Можаев «Затмение». Рассказы. Очерки. Редактор В. В. Щуров. Сразу после выхода книги в «Труде» была опубликована статья Б. Можаева «В поле бес нас водит, видно» (Вместо предисловия к новой книге)// «Труд». 1995. № 56. 31 марта. В 1995 году, когда Б. А. Можаев стал главным редактором нового журнала «Россия», в первом номере – единственном, который он выпустил, – была опубликована его статья «Земля и воля» (Нижегородские заметки) – об аграрной реформе в Нижегородской области.

Рассказы и очерки 1990-х гг. вошли в книгу: Борис Можаев «Земля ждет хозяина. Старые и новые истории». – М.: Русский путь. 2003. Составитель Инна Борисова. Художник Григорий Берштейи. Книга издана при поддержке Русского общественного фонда Александра Солженицына.

Одна из последних работ Б. А. Можаева – «Как же нам жить?» – была опубликована в журнале «Российская Федерация». 1995. № 1, 2.

8

Мандельштам О. Слово и культура. Статьи. – М.: Советский писатель. 1987. С. 262.

9

Академик ВАСХНИЛ В. А. Тихонов решительно поддержал вторую книгу романа «Мужики и бабы» в пору, когда от ее публикации отказались ведущие московские журналы: «Новый мир», «Октябрь», «Дружба народов», «Москва», «Наш современник». Опубликовал вторую книгу журнал «Дон» (1987. № 1,2, 3) с предисловием В. А. Тихонова. См. об этом: А. Солженицын с Борисом Можаевым. Указ. соч. С. 21.

10

«Крымские страдания» – дилогия, состоящая из статей: «Некоторые соображения о малой родине» и «Куролесица. Кривотолки вокруг истории России». Опубликована после смерти Б. А. Можаева в журнале «Дон», 1996. № 7, а также в книге: Борис Можаев «Земля ждет хозяина. Старые и новые истории» – М., 2003.

См. об этом: А. Солженицын. С Борисом Можаевым. Указ. соч. С. 24.

11

Четвертый съезд писателей СССР 22–27 мая 1967 года. Стенографический отчет. – М.: Советский писатель. 1968. С. 14, 15.

12

Фурцева Екатерина Алексеевна (1910–1974). Секретарь ЦК КПСС, 1956–1974. Министр культуры СССР, 1960–1974.

13

Демичев Петр Нилович (р.1918). Член ЦК КПСС, 1961–1989. Секретарь ЦК КПСС, 1961–1974. Кандидат в члены Политбюро ЦК КПСС, 1964–1988. Министр культуры СССР, 1974–1986.

14

Зимянин Михаил Васильевич (1914–1996). Главный редактор газеты «Правда», 1965–1976. Секретарь ЦК КПСС, 1976–1987. «Правда» – орган ЦК КПСС.

15

Раньше удэгейцы вместо пеленок пользовались гнилушками ясеня; их мелко растирали, рассыпали в люльке и укладывали в эту труху детей.

16

Багдыфи – здравствуйте!

17

Белки – нетающие снега на горных вершинах (местн.).

18

1 Здесь деньги в старом исчислении – до 1961 г.

Content

Можаев Борис Андреевич Проданная деревня (сборник)

Борис Можаев Проданная деревня

Борьба без устали и сроков

По дороге в Мещеру

Живой

История села Брёхова, писанная Петром Афанасиевичем Булкиным

Полтора квадратных метра Повесть-шутка в четырнадцати частях с эпилогом и сновидением

По дороге в Мещеру

Проданная деревня

Связь времен (триптих)

Трава подорожная Уличные разговоры

Под сиянием огромной азиатской луны

Удэгейские сказки

Откуда земля появилась

Откуда в тайге появились комары и мошкара

Как две сестры за медведей замуж вышли

Чертово озеро

Власть тайги

Наледь

Лесная дорога

В Солдатове у Лозового

Домой на побывку

Дождь будет

Пенсионеры

Домой на побывку

Как мы отдыхали

Петька Барин

Шорник

Степок и Степанида

Тихон Колобухин

Старица Прошкина

Аноним

В болоте

На пароме

Симпатические письма

Без цели

Шишиги

Высший суд

Высший суд (речь в г. Палермо на симпозиуме «Цивилизация и литература»)

Мужик

Геноцид

Захват

Как же нам жить?

Примечания