Мелинда Солсбери

Её тёмные крылья

Melinda Salisbury

Her Dark Wings

© 2022 by Melinda Salisbury

© Коношенкова А., перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

* * *

Франци и Кате,

моим фуриям,

моим сестрам.

Поведай о мире, в котором боги все еще правят Олимпом, где они разлились по миру как алый рассвет и долгие годы держались своего пути.

Воспой, Муза, порожденье Титанов: Зевса, Посейдона, Деметру. И Аида, что мрачен во царстве подземном своем.

Харона воспой, как и фурий, и реки Аида. Поведай, где ныне треглавой Гекаты приют. Поведай о сладкоречивом Гермесе-бродяге, что ниспускается в ад и выходит оттуда живым.

Поведай затем мне о юной садовнице милой, что сокрыта за краем земли; о предательстве, мести, расцвете и чувстве вины. Поведай о сердце, что было разбито и цело. Что значит прощать и сажать семена для ростка.

Поведай грядущее, Муза.

Воспой.

Посев

На следующее утро после праздника мистер Мак-Киннон, который в свободное от преподавания время писал и издавал местную газету «Островной Аргус», опубликовал срочный выпуск. Должно быть, он начал работать над ним сразу, как вернулся домой, а затем полночи колесил по Острову на велосипеде, чтобы к завтраку у всех был свой собственный экземпляр. Как много он приложил усилий для этого.

Заголовок гласил: «Героиня Дейли».

Я-то знала, что мистер Мак-Киннон ссылался на Геро из мифа о Геро и Леандре, потому что мы только что закончили проходить с ним в школе «Письма героинь» Овидия. Вероятно, это было первое, о чем он подумал: как же по-дурацки получилось, что девушка, которая читала на его уроке миф о двойном утоплении, утопла раньше, чем получила свое эссе обратно. Но все остальные, прочитав «героиня» в заголовке, представляли себе персонажей фильмов или грозных воителей из эпических поэм. Людей, что жили и умирали, зачиная войны, участвуя в войнах или оканчивая войны – где-то там всегда присутствовала война. Никто и не вспомнил о той героине из цикла Овидия, которая была всего лишь девушкой.

Так что заголовок всеобщего восторга не вызвал.

Келли Мартин, директор местного супермаркета, носилась от двери к двери с ручной тележкой, собирая все экземпляры, что могла получить, но наш я ей не отдала. Она вывалила их перед дверью мистера Мак-Киннона, а Том Крофтер, если верить слухам, на них помочился – но только на последнюю страницу, из уважения к погибшей. Он старался избегать фотографии девушки, найденной мертвой в озере в день Тесмофории[1].

Героиня Дейли.

Вот что я вам скажу насчет Бри Давмьюр – героиней она не была.

Бри Давмьюр была моей лучшей подругой, сколько я себя помню. Пока не стала человеком, которого я ненавидела больше всего на свете. Иногда, правда, вторым по ненависти человеком – тут уж зависело от настроения.

Еще три месяца назад мы были Бри-и-Кори, Кори-и-Бри, – произносятся в одно слово, воспринимаются как единое целое, двуглавое воплощение одной сущности, мини-гидра. На фото, которое мистер Мак-Киннон взял со школьного сайта и использовал для своей статьи, были мы двое. Вот только меня он обрезал. И даже сейчас я не могла не отметить иронию.

Несмотря на старания мистера Мак-Киннона, на фото можно было заметить завиток моей ушной раковины, прижатой к ее уху, и наш двойной пирсинг-хеликс, за который нас посадили под домашний арест в позапрошлое лето: меня на неделю, а Бри до конца каникул. Мы держали друг друга за руки, когда иглы пронзали уши раз, потом другой, а наши пульсы бились в такт мелодии, которую мастер выстукивала ногой.

Я не хотела прокалывать уши, но Бри умоляла меня не бросать ее. А когда мои проколы воспалились, подруга, разумеется, настояла, чтобы я оставила серьги, заставив меня поклясться не снимать их. Самое печальное, что, когда осенью мы вернулись в школу, сокрыв кольца под волосами, мне казалось, оно того стоило.

Уже тогда я должна была догадаться, что она змея: Бри сразу же заменила дешевые сережки серебряными, так что мы совсем не походили друг на друга.

Словно проблем с заголовком было недостаточно, мистер Мак-Киннон попытался изменить размер фотографии, но накосячил с пропорциями, растянув ее челюсть и увеличив лоб. Если бы ниже не прилагался некролог, я восхитилась бы этим жутким лицом с плаката «Разыскивается». Если бы ниже не прилагался некролог, я бы с радостью разукрасила фото – зачернила зубы, пририсовала монобровь и парочку волосатых бородавок. Выколола бы Бри глаза циркулем из моего школьного пенала. Наклеила бы ее лицо на чучело, сделанное из травы и волос, слюны и крови, и призвала бы фурий проклясть бывшую подругу за ее злодеяния. Но это был некролог, поэтому смысла в этом я не видела – худшее уже произошло.

Фотография была сделана в конце учебного года; и впереди нас ожидало лето, которое должно было стать самым лучшим, потому что нам исполнилось по семнадцать, а Бри божилась, что лето в семнадцать – лучшее, что когда-либо могло случиться в жизни. И не вполне честно говорить, что это был снимок нас двоих, потому что на нем также был Алистер Мюррей.

Я стояла посередине, эдакий мост между ними: лучшая подруга Бри и девушка Али. Пока Бри и Али не решили, что мост им в конце концов больше не нужен. И тоже не вырезали меня с фото.

Когда кто-то умирает, существуют определенные ритуалы, которые необходимо выполнить. Тело надо обмыть и обработать оливковым маслом, а на губы положить монетку для Лодочника, чтобы тот доставил душу в Загробный мир. В ночь перед похоронами совершается протесис, когда женщины исполняют над телом усопшего погребальные песнопения. На следующий день экфора, похоронная процессия, направляется к могиле, где в качестве подношений Аиду в могильную яму изливаются молоко и мед, вода и вино. Иногда плакальщики предлагают богу прядь своих волос. Наконец, в честь покойного проходит поминальный пир, называемый перидейпнон[2].

Без должных церемоний тело умершего останется на берегу Стикса[3], неспособное двигаться дальше и достичь Загробного мира. Что-то подобное есть, и когда парень бросает тебя. Существуют определенные ритуалы, которые тоже нужно выполнить. Не официальные, конечно, – не то чтобы где-то существовало священное писание о разбитых сердцах, – но хорошо всем известные. Опробованные и надежные средства, как пережить расставание. И ты должен их соблюсти, иначе не сможешь двигаться дальше.

Сперва ты приглашаешь всех своих друзей на ночевку, и они приходят в твой дом, чтобы тебе не пришлось одеваться или выходить на улицу, где можно ненароком столкнуться с бывшим. Это протесис. Но вместо заунывных панихид вы распеваете свои любимые песни, начиная с грустных, а затем переходя к действительно злым, непристойным и «иди-ты-на-хрен» песням. Как только достаточно разозлишься, а кровь вскипит в теле, ты удаляешь номер бывшего из телефонной книжки, стираешь все сообщения и блокируешь его в соцсетях. Надо успеть сделать это раньше, чем он, – что особенно важно, если бросили тебя, а не ты.

Затем все начинают нагло врать, утверждая, как сильно ненавидят твоего бывшего и что он тебя не достоин. Обещают, что скоро все наладится и мир раскрасится более яркими красками; вспоминают, кто нынче одинок и всегда о тебе мечтал. Эти слова и поступки питают и услаждают тебя – это и есть твой перидейпнон. А действительно хорошие друзья прихватят с собой еще и мороженое.

Небольшими шажками начинаешь возвращаться к жизни.

Неделю спустя церемониально отрезаешь прядь или несколько, делаешь новую стрижку или красишься во все цвета радуги. А еще через неделю целуешься с чьим-то братом или кузеном на руинах старинного монастыря на Фрейзер-Филд. Через месяц, когда становится очевидно, что отношениям в самом деле пришел конец, ты собираешь все его подарки и предаешь их огню на заднем дворе, призывая Афродиту ниспослать тебе в следующий раз парня получше. Твои соседи переживают за искры и деревянные заборы и мрачно бормочут что-то про шум, пока вы с друзьями отплясываете ритуальные танцы вокруг железного бака, наполненного сожженными воспоминаниями, но ничего не попишешь, придется соседям потерпеть.

Таковы обряды расставания, и, если провести их как полагается, это залечит раны.

Но когда Али и Бри кинули меня на произвол судьбы и сошлись друг с другом, ритуалов не случилось, потому что у меня не осталось лучшей подруги на роль плакальщицы. Я застряла на берегу Стикса.

А теперь Бри действительно мертва. И если вам интересно, грустно ли мне от того, что мы теперь никогда не сможем вернуть нашу дружбу, я отвечу «Нет». Я не грустила.

Я желала ей смерти.

Инвазивные виды[4]

Незадолго до того, как ее нашли, я находилась за южным амбаром с Астрид Крейн, которая «удочерила» меня после предательства Али-и-Бри, и другими ребятами из нашей школы – достаточно далеко от костра, чтобы родители могли притвориться, что не замечают нас.

Астрид где-то стащила бутылку вина и разделила со мной последние глотки. Я никогда раньше не пробовала алкоголь, но то была прежняя, счастливая Кори, у которой имелся парень и лучшая подруга. У новой Кори не было ни того, ни другого, поэтому я позволила себе пригубить напиток и обвела взглядом толпу в поисках Бри и Али.

Я постоянно делала это: в городе, в школе, повсюду. Они стали моим новым севером, и стрелки внутреннего компаса обращались к ним всякий раз, как эти двое оказывались поблизости. Тем вечером я не могла решить, чувствовала ли облегчение или опустошение, осознав, что они исчезли.

А еще не могла понять, как быть с парнем, которого я только что поцеловала.

Тесмофории идеально подходили для подобного. Этот древний праздник отмечали задолго до того, как появился обычай приветствовать дриад, проезжая через Зеленый лес – хотя их не видели тут веками, – и задолго до того, как начали кидать куколок из сосновых шишек с утеса Амфитриты в надежде задобрить Посейдона. Раньше Тесмофории проходили в три дня, прежде чем приступить к посевам озимой пшеницы. И только женщины допускались на празднество в честь богини Деметры. Теперь же он превратился в вакханалию длиной в одну ночь, во время которой все жители Острова напиваются до потери сознания и совершают глупости. В этом году включая и меня. Целующую незнакомца.

Я вовсе не считала, что нам с Али суждено быть вместе вечно, просто никогда всерьез не задумывалась о жизни после Али, пока она не началась. Поцелуй с кем-то не был неожиданностью, но я совершенно точно не планировала его, отправляясь на Тесмофории. С одной стороны, я была рада доказать всем и каждому, что двигаюсь дальше, чтобы меня наконец перестали жалеть. С другой же стороны, я волновалась, что забиваю гвоздь в крышку гроба, который, насколько я знала, уже давно был заварен.

Но больше всего я боялась того, что эта парочка решит, будто я прекрасно обхожусь и без них, будто они мне больше не нужны. Али и не был мне нужен, а вот Бри…

Я ненавидела ее. Но я никогда, никогда не представляла себе жизнь после Бри.

Когда незнакомый юноша подошел ко мне, протягивая руку, я стояла где-то на окраине праздника, набираясь храбрости, чтобы либо найти кого-то, с кем можно затусить, либо отправиться домой и в тысячный раз слушать свой плей-лист для грусти.

И тут явился он – широкоплечий красавец с манящей улыбкой и подернутыми дымкой глазами – и пригласил занять место подле себя. Наши пальцы сплелись, и я последовала за ним в глубь толпы. Я умышленно не искала взглядом тех двоих, стараясь вести себя так, будто не могла думать ни о чем другом, кроме своего партнера, когда мы начали танцевать.

Я не знала, где они находятся, но была уверена, что Али и Бри не пропустят Тесмофории. Хотите правду? В тот момент мне очень хотелось, чтобы они были неподалеку и увидели, насколько я желанна. Чтобы весь Остров узнал, что у меня все в порядке и что юноша с золотой помадой на губах и выкованной из меди маской, которая в красном свете костра напоминала чешуйки, выбрал меня из всей толпы. Доказательство того, что свет клином не сошелся на Алистере Мюррее и Бри Давмьюр.

Я отчаянно хотела в это верить. И поцелуй позолоченных губ превратил желание в реальность.

Его губы были холодными, ощущались как лед, или соль, или алмазы – что-то чистое, острое и сверкающее; нечто, что смогло бы утолить жажду и пробудить ее, купить армию и начать войну. Холодные ладони приятно охлаждали мою разгоряченную кожу там, где касались ее. Мои пальцы так крепко уцепились за лацканы его пальто, что их свело судорогой. Я хотела большего, поцелуй пробудил во мне голод. Этот юноша был подобен меду, который мне хотелось вкусить. Пропитаться им, как те «медовые люди», которых мы проходили на уроках истории. Чтобы он наполнил меня, стал моим потом и моими слезами. А когда это убьет меня, я хотела быть погребена в нем навеки.

Прежде я целовалась только с Али и понятия не имела, насколько иначе все может быть. Я думала, этот поцелуй будет таким же, как и сотни до него. Думала, что знаю, как все будет происходить.

Но, оказывается, я не знала ничего.

Это был поцелуй без любви или симпатии, мы даже имен друг друга не ведали. Поцелуй ради поцелуя. Представьте, что мне не все равно. Представьте, будто это действительно имеет значение.

Я слышала удары грома – так стучало мое сердце. Я была убеждена, что земля под нами разверзлась и мы летим все ниже, ниже и ниже, пока земная твердь не сомкнется над нами, похоронив заживо, но меня это вполне устраивало. Я хотела этого. Хотела его.

Я прильнула к незнакомцу всем телом и вздрогнула, когда его ладони переместились с моего лица на талию, прижимая к себе, удерживая. Кто-то рядом с нами громко и протяжно присвистнул, и я вспомнила, где мы находимся, и отпрянула от него, смутившись. Но мои пальцы все еще цеплялись за его пальто, и юноша не мог ускользнуть от меня, ведь я еще не закончила – мы еще не закончили. А он по-прежнему прижимал меня к своей груди. Я заглянула в глаза парня, темные и горящие, словно он знал наверняка, о чем я думаю, и был с этим согласен. И мне пришлось отстраниться, потому что это было слишком.

Тогда-то и увидела Али и Бри. Я не сразу их признала, и дело было не только в масках. Бри больше не выглядела как Бри. В школе накануне ее каштановые волны были собраны в привычный пучок на макушке, а сегодня, обрезанные до подбородка и свободные от тяжести длины, они превратились в крупные кудри, подпрыгивающие на плечах.

У нас всегда были длинные волосы. Она годами хотела их обрезать, но мама не позволяла: и всякий раз, когда они ссорились, Бри грозилась отстричь волосы, но никогда на это не решалась – даже она не зашла бы так далеко. До сегодняшнего дня. Я почувствовала горечь от того, что бывшая подруга сделала что-то настолько важное, не сообщив мне, не позвав с собой в парикмахерскую, пусть мы и не разговаривали многие месяцы. Мне казалось, что она должна была сказать мне или предупредить. Посоветоваться, пойдет ли ей новая прическа. Бри шло, и это тоже ранило.

А еще больнее было видеть ее в объятиях Али каждый день. Видеть их без меня.

Бри надела длинное клетчатое пальто, плотно затянутое на тонкой талии и колыхающееся при каждом повороте. Ее обветренное лицо светилось от согревающего тепла в отблесках костра. На ее фоне я всегда казалась ребенком: небольшого роста, мягкая и округлая, с молочной кожей и пшеничными волосами. А Али, что обнимал ее, был высоким, широкоплечим, похожим на принца-воителя из древних легенд. Они выглядели как равные. Они выглядели так, будто принадлежат друг другу.

Это зрелище убило поцелуй. Отравило наш мед.

Парень проследил за моим взглядом и что-то сказал, но я не услышала его слов из-за пульсирующей в ушах крови, будто стая птиц разом поднялась в воздух.

Я желала ей смерти.

Желала всем своим сердцем. Потому что всего на мгновение я забыла и про нее, и про Али, и была счастлива. Но стоило увидеть их, как все обиды, гнев и унижение вернулись десятикратно, и воспоминания тотчас нахлынули на меня.

Я вспомнила, как они, должно быть, неделями смеялись над тем, какой наивной и доверчивой дурочкой я оказалась. Как Али каждый раз все дольше и дольше отвечал на мои сообщения, а я жаловалась Бри, что что-то не так, но подруга лишь отмахивалась от моей «паранойи». Как она начала затягивать с ответами, объясняя это тем, что ее утомила моя зацикленность на странностях Али. И что они, вероятно, были вместе, когда я отправляла свои многочисленные сообщения, и скорее всего делились ими друг с другом.

Я вспомнила, как пыталась дозвониться до Бри по пути домой после того, как Али расстался со мной, но подруга ни разу не ответила, не перезвонила, не извинилась. Вспомнила, как она послала своих младших братьев вернуть мои вещи и забрать те, что были у меня. Бри даже составила список: книги, кардиган, который ей никогда не нравился, три баночки лака для ногтей, полупустой тюбик крема для рук и, что хуже всего, большой синий свитер Али, который принадлежал мне значительно дольше, чем ему. Вспомнила, с какой изящностью Бри вычеркнула меня из своей жизни, в то время как я, месяцы спустя, по-прежнему пыталась ногтями вырвать из себя мельчайшие частицы бывшей подруги.

Я так сильно ненавидела ее в ту секунду.

Поэтому мысленно наслала проклятие, направляя его, словно дротик, прямо девушке в грудь. Пожелала Бри упасть замертво, чтобы ее утащили в Загробное царство и оставили там гнить.

Юноша снова что-то сказал.

– Что? – переспросила я, едва взглянув в его сторону, преисполнившись ненавистью.

Он не стал повторять, увлекая меня обратно в танец, подальше от Бри и Али и ближе к огню, который закрывал обзор. Но волшебство момента исчезло, и в нос ударили насыщенные запахи жира и лука от киоска с бургерами, а слух осквернили звуки расстроенной гитары со сцены. Я видела, как глупо мы все смотрелись: большинство из нас были одеты в джинсы, укутавшись от непогоды, а лица сокрыты под дешевыми масками с перьями и блестками, которые осыпались, смешиваясь с грязью под ногами. Словно этого хватило бы, чтобы боги, блуждающие среди людей, приняли нас за своих. Словно мы могли стать кем-то большим помимо человеческих существ.

Мы больше не целовались. И, как только музыка стихла, парень покинул меня, странно кивнув, прежде чем раствориться в толпе, словно персонаж какой-то пьесы. Я не винила его, потому что с чего бы ему оставаться? Никто не остается со мной. Ради меня.

Брошенная и одинокая, я на мгновение замерла, в ужасе представляя, что Али и Бри увидят эту сцену, но тут же заметила, что кто-то машет мне из амбара. Облегчение, которое я испытала, узнав Астрид, чуть не сшибло меня с ног.

Астрид подвинулась, чтобы освободить мне место, и я опустилась рядом, взяв бутылку, которую протянула мне девушка. Когда я поднесла ее ко рту, почувствовала на горлышке привкус помады. Губы юноши были прохладными и бархатистыми, и я провела языком по своим, чтобы вновь ощутить вкус соли и меда.

Осознав, что никто больше не носит маску, я сняла свою. Астрид подхватила ее и, усмехнувшись, надела на себя. Ее улыбка, запятнанная вином, походила на бездонную пропасть. Я вздрогнула.

– Кто это был? – Астрид навалилась на меня в приступе алкогольного дружелюбия.

– Без понятия.

Девушка внимательно осмотрела меня, и я поняла, какую глупость сморозила. На Острове проживало чуть больше тысячи человек, а единственными туристами здесь была супружеская пара средних лет, остановившаяся в небольшой гостинице типа «кровать и завтрак». Я сделала глоток вина и попыталась определить, кем был мой незнакомец – не одноклассником уж точно. Возможно, он пробрался к нам с какого-то другого острова и был одним из тех жителей, кто предпочитает чужие вечеринки местным. Я задумалась о том, как можно выяснить правду.

И внезапно меня пронзило острое осознание того, что я хочу узнать, кто этот парень, только чтобы все это повторилось. Что вскоре я собираюсь поцеловать кого-то – его – не просто, чтобы что-то кому-то доказать, а по-настоящему. И я не знала, что делать с данным фактом, потому что это походило на исцеление и движение вперед, к чему я еще была не готова. Ритуалы расставания не исполнились, а я не закончила возделывать свой сад из обид.

– Они все видели, – отвлекла меня от раздумий Астрид. – Али был вне себя от ярости, когда вы поцеловались.

– Али может отправляться в Та́ртар, – ответила, довольная тем, как спокойно это прозвучало. Я совсем не чувствовала себя спокойной. Я чувствовала себя так, словно потерпела кораблекрушение. – Что думаешь о новой прическе Бри? – с той же непринужденностью продолжила я. «Как будто мне было до этого дело».

– Она напоминает шлем. Кажется, будто Бри вот-вот позовет управляющего.

– Точно, – засмеялась я, хотя мы обе знали, что это неправда.

Астрид выдернула бутылку из моих пальцев, поднесла ко рту и отпила, запрокинув голову и обнажив горло перед ночной темнотой, словно приносила жертву. Я посмотрела на небо. Было облачно, и звезды не сияли над нами. Не было ни единого шанса уловить Ориониды[5]. Ни единого шанса загадать желание.

Интересно, что подумала Бри, увидев меня целующейся с тем парнем. Почувствовала ли она шок или облегчение. Может, даже гордость. Если ее вообще это хоть каплю волновало.

Хантер Келли вскочил на ноги, его остекленевшие глаза сосредоточенно смотрели вдаль, пока он, пошатываясь, брел вперед, собирая всю волю в кулак, чтобы не наблевать у всех на виду. Это случалось с ним на каждой вечеринке, потому что парень совершенно не умел пить. Я достала телефон и посмотрела на время. Без пяти полночь. Я хотела, чтобы Али и Бри устроили жуткую ссору и расстались у всех на виду. Хотела пойти домой. Хотела найти того юношу. Я хотела.

Ларс и Ману начали звучно целоваться, и я припомнила, как прошлым летом мы с Али улизнули с праздника и рука об руку побежали к нему домой, чтобы по максимуму насладиться тем, что там никого не было. Я огляделась, ища взглядом своего бывшего и его девушку, но не обнаружила их. «Они улизнули, – предательски шепнул мне мозг. – Возможно, к Али, прямиком в его постель, пока ты стояла тут со своими тусклыми длинными волосами, распивая паршивое вино».

В этот момент Хантер и закричал.

Астрид рывком подняла меня на ноги, и мы влились в толпу, бегущую к озеру. Люди срывали маски, лихорадочно вертели головами, оглядывая ближних, высматривая своих друзей. Облегчение проступало на их лицах, когда они понимали, что любимые в безопасности.

Все были в безопасности, кроме нее.

Толпа расступилась передо мной, хотя впоследствии этого никто не помнил. Том Крофтер уверял моего отца, что он всеми силами пытался помешать мне приблизиться к берегу, а мистер Мак-Киннон говорил Мерри, что велел мне держаться подальше. Но на Острове люди часто путаются в своих словах или забывают их. Нельзя верить всему тому, что здесь происходит.

Бри лежала в озере лицом вниз. Ее обновленные волосы рассыпались вокруг головы словно нимб, а кудри заигрывали с осокой на берегу. Клетчатое пальто исчезло, а под ним на ней оказалось белое платье. Миссис Давмьюр вечно покупала дочери подобные, а Бри притворялась, что ненавидит их, хотя ничего другого и не носила. Платье оголяло верхнюю часть бедер, и сколь бы сильно я ее не ненавидела, мне захотелось зайти в воду и прикрыть тело.

– Он тот, кого ты любишь?

– Что? – Я обернулась на голос.

– Я сказала, отвернись, милая, – произнесла Келли Мартин, пытаясь оттащить меня назад. – Ради всего святого, дитя, не смотри туда.

Но я словно окаменела, и даже сильные руки Келли не смогли сдвинуть меня с места. Я продолжала смотреть на девушку в воде. На Бри.

Как только научились хорошо плавать, мы постоянно играли в игру «Поплавок мертвеца». Для победы требовалось только как можно дольше держать лицо под водой. Бри всегда выигрывала. Всегда. Ровно в тот момент, когда тебя охватывала паника, что в этот раз, возможно, что-то пошло не так, она переворачивалась и издавала победный клич.

Но сейчас Бри не переворачивалась. Люди рыдали, а она не вставала. От воды ее кожа казалась зеленой и пятнистой. Девушка в озере была похожа на наяду. Ей бы это понравилось. А я рассказала бы об этом своей подруге, если бы та перевернулась.

Я желала ей смерти. Но вовсе не хотела этого на самом деле. Это была минутная вспышка. Я хотела, чтобы она умерла совсем чуть-чуть.

Не так.

Она не перевернулась.

– Где Мик Давмьюр? – позвал кто-то отца Бри.

– Где юный Алистер Мюррей? – выкрикнул кто-то другой.

– Бри? – Али появился, шагая в нашу сторону неровной походкой, с бутылкой чего-то темного и неизвестного в руке. Его каштановые волосы были взъерошены, а щеки раскраснелись. – Кто кричал? Что происходит?

Он разглядел Бри, плавающую в озере, и бутылка с глухим звуком врезалась во влажную землю. Али, нахмурившись, уставился на свою девушку, а затем прошел мимо меня к воде.

Мистер Мак-Киннон схватил его, и парень, попытавшись вырваться, ударил учителя по лицу. Но тот продолжал удерживать его, пока Али снова и снова выкрикивал имя Бри.

– Или это она разбила тебе сердце?

Я снова оглянулась, увидев лишь Ларса, который утешал Ману. Больше никого не было поблизости, а эти двое стояли слишком далеко, чтобы произнести те слова. Ларс печально мне улыбнулся, поглаживая Ману, лицо которого уткнулось в его волосы цвета бледной лаванды. Я замерла, разрываясь между желанием слиться с толпой ради собственного успокоения и желанием убежать далеко-далеко отсюда.

Голос сержанта полиции рассек ночь, словно гул туманного горна, пока он пробирался сквозь толпу, приказывая всем разойтись. Рядом со мной возникла Мерри, подхватив меня под руку. Сержант уже находился в воде, закрывая своей спиной обзор, и поправлял платье Бри. Мне показалось, что его плечи вздрогнули, но, когда полицейский повернулся, его лицо не выражало ничего, кроме профессиональной суровости.

– Ступайте домой. Живо, – распорядился он. – Здесь вам делать нечего.

Сержант бросил на меня взгляд, пронизанный сочувствием, прежде чем отвернулся и поприветствовал своего единственного напарника на Острове.

– Стоит ли мне составить список тех, кто присутствовал на празднике? – спросил Деклан Мортайд. Парень был всего на три года старше меня, но уже успел получить полицейский значок.

– Я знаю, кто здесь был.

Что было правдой. Мы отмечали Тесмофории. На Острове. Тут находились все.

– Мередит, отведи Кори домой, – попросила Келли Мартин. Мерри кивнула и взяла меня под руку.

– Идем домой, детка. Давай.

Я позволила ей увести меня, оставляя свою мертвую бывшую подругу в озере.

Остатки

Я валяюсь на кровати и развлекаюсь с Венериной мухоловкой, когда в дверь моей комнаты стучится Мерри. Я думаю притвориться спящей, но мне нравится Мерри. И она не глупа.

– Кори? – зовет через дверь. – Мы можем поговорить или ты притворяешься спящей?

Я чуть не улыбнулась.

– Давай поговорим.

Мерри, приоткрыв дверь, заглядывает в нее.

– Привет. Как ты?

Я пожимаю плечами.

– Неплохо.

Она осматривает погруженную во мрак комнату, и я морщусь, прослеживая за ее взглядом. На прикроватной тумбочке скопилась целая коллекция чашек, наполненных остывшим и недопитым кофе. У нас закончилась бутилированная вода, а вкус островной воды я ненавижу так сильно, что не могу сделать и двух глотков, как бы отчаянно ни нуждалась в бодрящем напитке. Шторы были раздвинуты ровно настолько, чтобы моим комнатным растениям хватало света, постельное белье скомкалось вокруг меня, а грязные джинсы валяются на полу с субботы, где я их бросила, как только вернулась с Тесмофории. Я знаю, что в комнате витает какой-то запашок, потому что почувствовала его, вернувшись вчера из сада. Не то чтобы неприятный запах – просто так начинаю пахнуть я, когда перестаю пользоваться яблочным шампунем и лимонным гелем для тела. Чем-то кисло-сладким. Естественным. Животным.

Другая мачеха, вероятно, восприняла бы это как знак того, что я вовсе не в порядке, и велела бы мне посетить душ или хотя бы открыть окно. Но Мерри не такая.

– Твой папа готовит тако к чаю, – сообщает она. – И специально для тебя сделал сейтан[6]. Говорит, если хочешь к столу что-то из сада, придется принести самой.

Я качаю головой.

– Там осталась только капуста и немного пастернака.

– Не беспокойся. – Она медленно подбирает слова, и я мысленно готовлюсь к тому, что последует дальше. – Он только что отправился к Давмьюрам.

Мое сердце на секунду замирает.

– Ясно. – Я слегка прикасаюсь к одному из листьев и наблюдаю, как он начинает плавно закрываться. Али подарил мне растение на нашу шестимесячную годовщину, и я не смогла от нее избавиться. Я поднимаю взгляд и вижу, что Мерри наблюдает за мной.

Она вздыхает и садится рядом со мной, отчего матрас продавливается под ее весом, и я наваливаюсь на нее. Возвращаю цветок на прикроватную тумбочку, чтобы не раздавить его. Мерри обнимает меня, и я прижимаюсь к ней, вдыхая ароматы розовой воды, черного касторового масла, которое она втирает в кожу головы, и миндального крема, увлажняющего ее волосы. Сейчас они уложены в аккуратные завитки и перевязаны белым шелковым платком – мачеха обновила прическу перед Тесмофориями.

– Сегодня в храме состоится протесис. В честь Бри, – говорит она. – Экфора завтра.

– Завтра? – Я поворачиваюсь к Мерри, борясь с приступом головокружения. – Но ведь завтра четверг. Она только… все только… – Слова застревают в горле.

– Давмьюры не хотят ждать, чтобы… – Она делает паузу, и я понимаю, что Мерри обдумывает, как продолжить мысль: – Упокоить Бри, – заканчивает она. – Ты знаешь, какие они. Хотят сделать все правильно.

Я сглатываю. Я действительно хорошо знаю родителей Бри.

– Ты права. Но разве еще не слишком рано? Разве не ведется расследование?

Мерри хмурится.

– С какой стати?

– Но ведь никто не знает, что случилось. Как она оказалась в воде, например.

Тишина в ответ кажется мне подозрительной.

– Или знают? – спрашиваю я. – Мерри? – Это прозвучало грубее, чем я хотела. – Прости, – срывается извинение с губ.

Она сжимает мою руку.

– Мы просто не были уверены, захочешь ли ты знать.

– Хочу.

– Ну что ж… – Мерри выпускает мою ладонь, и мы оказываемся лицом к лицу. Я снова тянусь к мухоловке и беру ее в руки, поддразнивая листья и позволяя тем, что еще открыты, смыкаться вокруг моих пальцев, удерживать их. – Алистер сказал, что последний раз видел свою девушку, когда та собиралась в туалет, а он направился за напитками. Келли Мартин подтвердила, что Бри стояла за ней в очереди, и они немного поболтали. Но Бри не смогла больше терпеть и ушла. Келли была последней, кто ее видел.

Я моргнула.

– И это все? – спрашиваю я. – Она просто бросила очередь и упала в озеро?

Мерри кивает.

– Скорее всего. Деклан, офицер Мортайд, считает, что она пыталась укрыться в камышах, чтобы уединиться, и поскользнулась. Ее пальто нашли аккуратно сложенным неподалеку.

Я помню, как оно развевалось подобно перьям яркой птицы, когда Бри кружилась.

– Нет, – говорю я. Этого не может быть. – Я трясу головой и повторяю: – Нет. Бри отлично плавает. А озеро даже не было глубоким в том месте, где нашли ее.

В голосе Мерри звучит мягкость, когда она отвечает:

– Алистер говорит, что она пила водку, они оба ее пили. И было довольно-таки темно, а вода холодная. Парализующая. Хватило нескольких секунд.

– В этом нет никакого смысла. – Мой голос срывается, и я закрываю рот, чтобы не высказать больше. Губы потрескались, и я потираю их друг о друга, чувствуя, как слезает кожа.

Глаза Мерри блестят, и она вытирает их рукавом:

– Я знаю, детка. Знаю. Это ужасно. Что бы между вами ни случилось… это ужасно.

Она снова прижимает меня к себе, а затем встает и прочищает горло.

– В общем, я просто зашла сообщить тебе о ближайших планах на случай, если захочешь пойти. Никакого давления с нашей стороны. Решать тебе. – Мерри осматривает комнату. – Не против, если я захвачу с собой пару кружек? О, и кстати, папа купил несколько бутылок воды. Принести тебе свежий кофе?

– Нет, спасибо. – Мне удается совладать с собой. – Прости, мне стоило снести их вниз самой.

– Не переживай. – Мерри грустно улыбается мне и собирает чашки, аккуратно подцепляя ручки, чтобы ничего не пролить. Как только она уходит, я выбираюсь из-под одеял и, закрыв дверь, прислоняюсь к ней спиной. В желудке словно поселилась стая угрей.

Она не могла умереть вот так. Только не Бри.

Если бы очередь показалась ей слишком длинной, подруга вполне могла покинуть ее и найти более подходящее место, потому что такой уж она была человек: всегда делала, что хотела, когда хотела и ненавидела что-либо ждать. Но она не могла умереть из-за этого.

«Вот только она умерла», – думаю я. Утонула буквально в двухстах метрах от того места, где мы смеялись и танцевали.

В начале лета – до того как все пошло наперекосяк – я, Бри и Али отправились на южную часть Острова, к мысу Фетиды. Там находился небольшой утес, с которого ребята постарше прыгали в воду, но мы никогда на такое не решались. Мы обычно спускались с утеса по протоптанной дорожке в маленькую бухту с черным песком и уже оттуда заходили в воду. Но тем летом вдруг оказалось, что мы и есть ребята постарше, и Бри захотела прыгнуть. Что она и сделала – не раздумывая бросилась с вершины, стоило нам только подняться. Подруге так не терпелось испытать себя, что платье она сорвала со своего тела на ходу, заставив меня его поднимать.

Я до последнего не верила, что Бри решится на прыжок. На секунду она застыла в воздухе и, раскинув руки в стороны, словно крылья, исчезла из виду. Я ухватилась за руку Али, когда мы подошли к краю обрыва и увидели внизу девушку в сверкающей морской воде. Далеко-далеко внизу. Мои внутренности сжались, и я отпрянула назад.

– Давайте! – крикнула она нам. – Это потрясающе!

Я не боюсь высоты, но боюсь падений. Острых выступов и отсутствия твердой земли под ногами. Я знала, что ни за что не решусь на нечто подобное.

– Полагаю, нам стоит начать спускаться, – сказал Али, когда я отступила от края.

В его голосе я услышала, как сильно он хочет прыгнуть, и мне хотелось дать ему желаемое – ведь мы любили друг друга.

– Я не против спуститься и одна, – сказала я.

И я действительно так считала. Я волновалась, что Бри будет находиться одна в открытой воде все то время, которое займет наш спуск. На тропинке мне ничто не угрожало, а если у нее начнутся судороги или случится что-то еще… Казалось слишком опрометчивым полагаться на волю богинь судьбы, оставляя молодую женщину в море. Мы знаем, что люди с материка зовут нас сумасшедшими и считают суеверными чудиками, но им не приходилось здесь жить. В бетонных городах с метро и небоскребами легко забыть, каково это – проживать там, где в лесах обитают существа, наблюдающие, поджидающие своего часа. Случаются зимой дни, когда ветер меняет направление, и до нас доносится пение из глубин морей. Своими собственными глазами мне доводилось видеть людей, которых доставали из ледяной глади, утверждавших, что слышали зов. И некоторые до сих пор погибают в воде с именем Посейдона на устах.

Не помешает присматривать за богами. Просто на всякий случай.

– Прыгай, – настаивала я. – Мы не можем оставить Бри одну в море. Давай же. Я встречу вас внизу.

Али даже не пытался протестовать.

– Хорошо. – Он разделся в считаные секунды. – Увидимся внизу, – буркнул мой парень и быстро чмокнул в губы, оставив на них привкус шоколада, что мы ели по пути сюда. И прыгнул.

Я дождалась, пока он не вынырнул с восторженным криком, а затем подобрала их с Бри брошенную одежду и обувь и начала спускаться так быстро, как могла, оказавшись внизу минут на пять быстрее обычного. Сняла свои шорты и футболку, оставив все вещи в куче, и направилась к ним.

Они барахтались в воде рядом друг с другом, когда я подплыла. Бри повернулась ко мне, и ее глаза сияли.

– Твою мать, Кор, тут был тюлень! – прокричал мне Али.

– Где? – Я обернулась, пытаясь найти его.

– Прям здесь! Появился сразу, как Али прыгнул, – добавила Бри, возбужденно подпрыгивая. – Он был такой красивый.

– Он был нереальный, – согласился Али. – И начал плавать с нами. Типа, просто плавал вокруг нас.

– Вы уверены, что это был тюлень? – поинтересовалась я, продолжая вращаться в воде и высматривая темные очертания существа.

– Да, – ответила Бри дрожащим голосом. – Кто еще это мог быть?

Я не ответила и повернулась к ней.

– Ты испугалась?

– Нет. – Губы Бри дрогнули, словно сама мысль об этом показалась ей нелепой. – Он был очень милый. Словно морской песик.

– Ага, – подтвердил Али. – Словно хотел с нами подружиться.

– Ух ты, – выдохнула я, и мой голос сорвался от зависти, но они или не заметили, или не обратили внимания, устроив гонки друг за другом. Я легла на спину, дрейфуя на воде и устремив взгляд в небо.

Тюлень больше не появился. И я подумала, не выдумали ли они это, чтобы подразнить меня – слишком уж убедительно это прозвучало, чтобы быть правдой. Слишком удобно, что это случилось именно тогда, когда меня не оказалось рядом. Но они продолжали настаивать и твердили об этом до конца дня. И не только весь этот день, но даже недели спустя: «Помните, как мы плавали с тюленем?»

Возможно, в тот день все и началось. Когда они вместе увидели тюленя.

Осознавала ли Бри, что происходит в озере? Боролась ли она или сдалась сразу? Говорят, что перед смертью вся жизнь проносится перед глазами.

Крошечная часть меня задавалась вопросом, вспоминала ли бывшая подруга свою Кори.

Потому что я вспоминала ее. Почти всегда думала о ней.

Подсевная культура

Не то чтобы я реально думала, что убила ее. Желать людям смерти можно с тем же успехом, как пожелать, чтобы кто-то в тебя влюбился, или пожелать миллион фунтов. Я знаю, это просто жуткое совпадение, что она умерла, стоило мне только об этом подумать. Но, вспоминая об этом, я не могу не отделаться от чувства вины.

И это хорошо, говорю я себе, ведь ничего не ощущать в подобной ситуации могут только монстры, а я не монстр. Я – жертва.

«Жертва ли ты, если враг твой погиб? – шепчет мне голос на задворках разума. – Разве ты не победительница?»

В Тартар все. Мне нужен мой сад.

Я направляюсь на кухню. Мерри вышагивает по гостиной и, судя по интонации, разговаривает со своим научным руководителем. Когда я прохожу мимо нее, напряженно машет мне рукой. Хватаю из кучи чистого белья свитер и натягиваю поверх пижамы, засовываю ноги в ботинки, ожидающие меня у задней двери, и выхожу на улицу.

Холодный воздух щиплет кожу через свитер. После нескольких дней, проведенных в замкнутом пространстве своей спальни, мне требуется время, прежде чем вдохнуть свежий воздух и смешавшиеся в нем ароматы: древесного дыма от каминов по всему Острову, морской соли и водорослей, гниющих вдоль побережья. Запах плодородной мягкой почвы в моем саду.

Почти все, что я выращивала, созрело в этом году сравнительно рано, так что грядки уже накрыты, кроме той, где по-прежнему растет несколько пастернаков, которые, я надеюсь, станут посолиднее, и три краснокочанные капусты для Мерри. Мне хотелось, чтобы они успели созреть к празднику Халоа[7] в следующем месяце – мачеха готовит невероятную штуку, для которой она приправляет овощи специями и карамелизует их. И это мое любимое блюдо. Но, когда я осматриваю кочаны, они выглядят маленькими и хрупкими, борющимися с природными условиями.

«Как и я», – шепчу вслух, чувствуя себя при этом идиоткой.

Я слегка похлопываю по ним и оставляю.

Потом я копаю. Это грязное, утомительное и тягостное занятие. Каждый раз, вскапывая грядку, я жалею, что взялась за это дело, но нельзя просто взять и оставить после себя дыру в земле. Приходится либо закапывать ее обратно, либо продолжать копать. Обычно я всегда предпочитаю второе. Кроме того, полезно втыкать мотыгу в грязь, особенно когда злость переполняет тебя.

Если верить отцу, моя мать тоже была садовницей. Может, она и сейчас ею является: последний раз мы разговаривали на мой шестнадцатый день рождения в течение целых четырех минут. Она позвонила пожелать мне счастья и спросить, планирую ли я оставаться на Острове. Я посчитала это завуалированным приглашением, но она перепугалась, когда я озвучила свое предположение.

Вероятно, тот, с кем теперь живет моя мать, не в курсе, что у нее есть ребенок. Насколько я знаю, у меня имеются и братья с сестрами.

Когда моя мать впервые приехала сюда, она организовала бизнес по выращиванию и продаже органических фруктов и овощей, что было довольно амбициозно, учитывая, сколь мало на острове проживало людей, и почти каждый из них имел собственный огород. Но ее огород отличался. Отец рассказывал, что теплицы матери ломились от ананасов и персиков, инжира и оливок – всего того, что обычно здесь не растет. Так они и познакомились: он спускался на велосипеде к маяку, а она остановила его по пути и предложила лукошко июньской клубники. Спустя девять месяцев родилась я.

А еще через три года мать ушла от нас и больше не возвращалась.

За время работы я согрелась, а потому сбрасываю с себя свитер. Воздух приятно холодит разгоряченную кожу, и я ненадолго останавливаюсь, позволяя ему проникнуть в меня. Затем опускаю взгляд на получившееся углубление и понимаю, что его форма напоминает могильную яму.

Бри никогда не любила сад в это время года. Она говорила, что он навевает тоску, выглядит мертвым. Я пыталась ей объяснить, что даже оголенные растения вовсе не мертвы, а просто спят, но она не понимала. Предпочитала сад, когда тот был усыпан цветами.

Я опираюсь на мотыгу и прикрываю глаза.

– Я думал, ты оставишь местечко для моего гриля.

Отец, все еще одетый в комбинезон смотрителя маяка, идет ко мне размашистым шагом, сжимая в руках две дымящиеся кружки. Он очень высокий и поэтому постоянно сутулится, как будто извиняется за то, что тебе приходится запрокидывать голову. Видимо, свой рост, а точнее, его отсутствие, я тоже унаследовала от матери.

– Я хотела. Но вряд ли ты собираешься строить его зимой. Это вопиющая растрата земли, мистер Аллауэй.

Он не смеется.

– Во имя Зевса, Кори, ты что, в пижаме? – Отец кивает на мою футболку и шорты. – Девять градусов на улице. Хочешь подхватить пневмонию?

Я подбираю свитер, натягиваю его на голову и сбиваю свой пучок. Так и оставляю его набекрень, чему способствуют сальные волосы, не мытые пять дней кряду, и беру протянутую кружку, вдыхая аромат.

– Сделал из бутилированной воды, – вздохнув, отмечает папа.

Когда мне было восемь, я отказалась пить островную воду – даже зубы почистить не могла, – потому что она отдавала железом, словно я держала во рту монетку. Отец отвел меня к доктору, и та диагностировала у меня некий «Синдром кедрового рта», хотя я в жизни не ела кедровых орехов. Она сказала, что это пройдет через пару недель, но время шло, а привкус железа никуда не уходил. Спустя несколько недель папа заменил все трубы в доме на пластиковые, но и это не помогло. Вода на Острове проистекает из подземного источника, за который, напомнил мне тогда отец, богачи готовы платить кругленькие суммы. Ну и на здоровье. Как бы то ни было, я ее ненавижу.

– Поговори со мной, Кор. – Он присаживается на край грядки с капустой, изящно балансируя на ней. Я опускаюсь рядом с ним и погружаю свободную руку в землю, растирая почву меж пальцев. Мягкую и теплую. Вдавливаю руку еще глубже, погружая под землю всю ладонью.

– О чем?

Он внимательно смотрит на меня.

– Я только что вернулся от Давмьюров.

– Мерри сказала мне.

– Мик спрашивал о тебе. Крошка Энгус тоже.

Я отпиваю из кружки и поднимаю взгляд на отца.

– Как они?

– Мик держится. Пытается быть сильным ради Эллы и мальчиков. Элла, конечно, раздавлена. Ты же знаешь, как она носилась с Бри. Думаю, им станет проще после церемоний. Они смогут начать исцеляться. Давмьюры хотят, чтобы ты знала – тебе там рады в любое время.

Мне всегда нравился отец Бри.

– Малыш Мик, похоже, не осознает, что Бри больше нет, – продолжает папа, и в его серых глазах застыла печаль. – Мик сообщил, что после похорон они хотят отправить его и Крошку Энгуса ненадолго к одному из кузенов на материк. – Он замолкает. – Я думаю, тебе стоит пойти. Если не на протесис, то хотя бы завтра на экфору.

– Не знаю. – Пожимаю плечами. Какой этикет следует соблюдать во время посещения похорон бывшему лучшему другу? – В последнее время мы не ладили.

– Мне кажется, ты пожалеешь, если не пойдешь. И это будет много значить для Мика и Эллы. Ты была им как родная, до того как… – Папа умолкает, когда я бросаю на него свирепый взгляд. – Я не оправдываю поступок Бри. Или его. Они оба предали тебя, и у тебя есть полное право злиться и страдать. Но… она мертва. Это многое меняет.

Я вспыхиваю.

– Для меня это ничего не меняет. Она по-прежнему с…

– О мертвых либо хорошо, либо никак, – огрызается отец.

В эту секунду я снова желаю Бри смерти – возмущение кипит в моих венах, потому что теперь всегда, всегда будет вот так.

Я знаю, так ясно и четко – словно сама Кассандра предсказала, – что теперь никому нет дела до того, что сотворили со мной Бри и Али. У меня больше нет права ненавидеть ее. Или даже его. Она навсегда останется юной и прекрасной девушкой, которая погибла слишком рано, и это затмит все остальное. Каждая гадость, которую она делала или говорила, будет забыта. Это так несправедливо, но я даже пожаловаться вслух не могу, ведь я-то жива, верно?

Я прикусываю язык, чтобы не закричать. Я ненавижу ее. Всегда буду ненавидеть ее.

– Эй, – окликает отец, когда я опускаю свой возмущенный взгляд, боясь, что если посмотрю на него, то с губ сорвется что-то, о чем я буду потом жалеть. – Я знаю, что тебе было непросто. Ты же знаешь, я на твоей стороне.

«Так и будь на моей чертовой стороне, – думаю я. – Пойми, почему я не могу пойти и оплакивать свою бывшую подругу или смотреть, как Али срезает прядь волос с ее головы. Пойми, почему это ничего не меняет для меня, а делает только хуже».

Я сжимаю землю в кулак, сдерживаясь изо всех сил.

Он протягивает руку и поглаживает меня по плечу, а затем встает, хрустя коленями.

– Ладно, малышка, я, пожалуй, пойду. Что здесь будет?

Я не сразу понимаю, что он имеет в виду.

– Цветы, – бормочу я, после чего меняю свое решение. – Нет. Я еще не решила.

– Хорошо. Подумай насчет завтра, – говорит он по пути в дом.

Когда злость утихает, я вытаскиваю руку из земли и отряхиваю ее. Маленькие комочки грязи попадают на капусту. Я наклоняюсь, чтобы смахнуть ее, понимая, что кочаны больше, чем показались мне сначала. Если они продолжат в том же духе, то созреют к Халоа вовремя.

Я возвращаюсь к проделанной мной дыре в земле и размышляю, каково было бы в нее забраться.

Энтропия

Я ожидаю, что не смогу сомкнуть глаз этой ночью, поэтому краду одну таблетку снотворного из запасов, что Мерри привезла из своего последнего визита в Америку. И стараюсь вырубиться до того, как родители вернутся с протесиса.

Не получается.

Стены в нашем доме слишком тонкие, и я слышу каждое слово, которое они говорят друг другу в ванной, пока чистят зубы. Папа настаивает на том, что я должна пойти на похороны, потому что мне явно нужно попрощаться. А Мерри не соглашается, считает, что мне нужно только время.

– Ей нужно нечто большее, чем время, – отвечает отец.

Я сажусь, напряженно вслушиваясь в их разговор.

– Это что же?

– Не знаю. Возможно, какая-то грамотная помощь. Она так злится в последнее время. Видела бы ты ее сегодня. Гнев волнами исходил от нее. Я практически чувствовал его на своей коже.

– Ее парень изменил ей с лучшей подругой. Еще бы она не злилась, – заявляет Мерри.

Я чувствую прилив благодарности, который отец иссушает своим ответом:

– Это не похоже на Кори. Она всегда была миролюбивой. А теперь кричит на людей по телефону и хлопает дверьми.

– Она единожды крикнула в телефон. И, если честно, Кори целую вечность ждала эту сетку, а люди просто морочат ей голову. Если у них нет товара, надо вернуть деньги.

– Мне никогда раньше не приходилось слышать, чтобы она говорила с людьми в таком тоне. А на прошлой неделе сказала Келли Мартин отвалить, хотя та просто поинтересовалась, как у нее дела. Мне до сих пор стыдно.

– По правде говоря, Крейг, Келли Мартин и впрямь стоит отвалить. Любопытная Варвара.

Я тихонько смеюсь в темноте и пропускаю ответ отца.

– Кори подросток, – отвечает Мерри, и, несмотря на мою любовь к ней, я не могу не закатить глаза, когда она добавляет: – Эмоциональные качели – это часть взросления.

– Я только… – Папа умолкает, и у меня екает сердце. Мне приходится прижаться к стене, чтобы расслышать следующие слова. И он продолжает мягким и тихим голосом: – Я переживаю, что если она не справится с этим, то попадет в серьезные неприятности. Погрузится во тьму, из которой не сможет выбраться.

– Ты перегибаешь. Это все та же Кори, которая не перенесла внезапной трансплантации личности. Она по-прежнему предпочитает садоводство и не пускается во все тяжкие. Девочка скорбит, справляется с болью своими силами. И смерть Бри, увы, не поможет ее исцелению.

– Я знаю. Просто не хочу, чтобы ситуация обострилась до такой степени, что ей понадобится помощь, которую не так-то просто получить на Острове. Ты читала о подростках и их ментальном здоровье…

– Я не думаю, что у Кори нервное расстройство. Но мы будем присматривать за ней. Договорились? Все будет хорошо. Она чудесный ребенок.

– Будем надеяться.

Они продолжают тихо препираться, прикрывая за собой дверь спальни.

Я ложусь обратно, сворачиваясь калачиком, а мой желудок затягивается в узел. Я тоже не думаю, что у меня нервное расстройство. У меня то, что случается, когда тебе вырывает и топчет сердце тот единственный человек, который обещал этого никогда-никогда не делать. Когда твой мир переворачивается с ног на голову.

Я перекатываюсь на спину, складываю руки на животе и закрываю глаза. Делаю глубокий вдох, словно на медитации, и пытаюсь представить лес. Что-то безмятежное и успокаивающее. Море или озеро…

Нет.

Потому что тогда я начну думать о Бри, лежащей сейчас, должно быть, в такой же позе в гробу на другом конце города.

Интересно, как она выглядит. Говорят, мертвецы выглядят мирно, как будто просто крепко спят, но когда мы ходили с Бри на похороны ее бабушки, то миссис Давмьюр не показалась мне ни мирной, ни тем более спящей. Она выглядела мертвой: все, что делало ее собой, исчезло. Она больше не была бабушкой Бри – лишь пустой оболочкой.

На меня накатывает волна паники, когда я понимаю, что не могу вспомнить, как выглядела Бри при жизни: все мои мысленные образы бывшей подруги обезображены воспоминаниями об ее мертвом теле в озере.

Я поднимаюсь с кровати и открываю ящик с нижним бельем, разыскивая свой телефон. Я зашвырнула его туда в субботу вечером, когда Мерри привела меня домой, не желая ни с кем разговаривать и видеть кого-то в Сети. Аккумулятор разрядился, поэтому я возвращаюсь с телефоном к кровати и, подсоединив его к зарядке, включаю.

Куча уведомлений мелькает на экране: от Астрид, Ларса, из группового чата, куда добавила меня Астрид. Я игнорирую их и открываю галерею, пролистывая фотографии, пока не нахожу ее, нас, историю Кори-и-Бри в цвете: в моем саду, в моей комнате, на пляже, в школе. Все дальше и дальше в прошлое, пока не натыкаюсь на ту, что искала, сделанную год назад. На фото Бри стоит на коленях у ручья в лесу, на голове у нее кусок старой потрепанной тюли, а выражение лица притворно-торжественное – она вот-вот рассмеется.

Это была еще одна игра, в которую мы играли, когда нам было восемь или девять лет. Мы прозвали себя «Невестами Артемиды». Все началось с того, что нам задали выбрать одного бога для школьного проекта. Мы предпочли Артемиду, потому что у нее были лук и стрелы, она могла общаться с животными и не любила мальчишек – все, что нас тогда восхищало.

Мы узнали, что вплоть до 1980-х девочек нашего возраста на год отправляли на служение в храмы богини-охотницы. Нас так захватила эта идея, что мы начали представлять себе грот, полный наших ровесниц, которые бегают по лесу, охотятся и воют на луну. Помню, как спросила у папы – еще до появления в нашей жизни Мерри, – могу ли отправиться на материк и служить Артемиде. Я знала, что на юге воздвигнуты храмы, посвященные ей, и наш учитель рассказывал, что некоторые девочки все еще ездят туда, хотя это уже не обязательно. Отец сказал «нет» и почти рассердился из-за этого, что было странно, потому что он никогда раньше мне не отказывал.

Мама Бри тоже ответила отказом, но ничего удивительного в этом не было, потому что она отказывала всегда.

Но это нас не остановило.

Я стащила несколько сетчатых занавесок, которые мы использовали как фату, а Бри пожертвовала два платья из бесконечного множества хлопчатобумажных платьев пастельных тонов, что миссис Давмьюр ей покупала, и мы тайно посвятили себя Артемиде.

Наши обряды были довольно нелепыми: мы собирали дождевую воду в банки из-под варенья и добавляли туда лепестки, чтобы изготовить богине «духи»; танцевали, пели, мастерили луки и стрелы из палок и украденной шерсти, пытались болтать с белками. В общем, типичные детские проделки. Мы прятали наши особенные вещички в пластиковой коробке, которую втиснули между корнями дерева. И никому не рассказывали о том, чем занимаемся – играть в лесу было запрещено.

Однажды Бри сообщила, что видела, как нам улыбнулась дриада, прежде чем скрыться в ветвях дуба, где мы хранили наши пожитки. После этого я неделю отказывалась возвращаться туда, опасаясь того, что древесная дева явится вновь и сделает то, что древесные девы обычно делают с маленькими девочками, играющими в лесу без надзора. Но, когда я поделилась с Бри причиной своих отказов, та ответила, что никогда не видела дриаду, а мне все приснилось. Конечно, она солгала, чтобы заставить меня вернуться, но это сработало.

В конце концов, мы прекратили игру – уж даже и не помню почему, просто однажды мы не отправились в лес наряжаться, и на том все закончилось. Кроме единичного случая в прошлом году.

Мы сидели в моей комнате. Предполагалось, что я должна была делать уборку. Бри красила ногти в красный цвет, а я перебирала вещи в шкафу, когда случайно наткнулась на альбом, посвященный Артемиде – наш школьный проект.

– Помнишь? – Я бросила ей альбом.

– Ногти! – воскликнула она. – О боги, – продолжила, пробежав глазами по альбому. – Помнишь «Невест Артемиды»?

Большего и не требовалось. Мы помчались в лес, чтобы отыскать коробку, которая ожидала нас в корнях дерева, как и ее содержимое – тюль и луки. Они были слегка влажными и неприятно попахивали затхлостью, но это не остановило Бри. Ценой свежего маникюра она нацепила на голову свою старую фату. Я сфотографировала ее, а она – меня. Мы забрали коробку с собой и засунули все в мусорку возле почтового отделения. Игра окончена.

Я удалила все фотографии с Али – даже те, на которых вышла отлично, – но ни одной с Бри.

Я выскакиваю из постели раньше, чем осознаю, что именно делаю, и нащупываю на полу джинсы. Они затвердели, и на деревянный пол сыплется засохшая грязь, пока я натягиваю их поверх пижамных шорт. Сойдет и так – вряд ли ей суждено было увидеть меня.

Кроме того, Бри как-то сказала мне, что джинсы не надо стирать: достаточно просто провести по ним влажной губкой и заморозить. И хотя позже мы выяснили, что это полнейшая чушь, я все равно чувствовала себя виноватой, отправляя брюки в стирку, – если только они не были полностью изношены. У подруги и пары-то джинсов не было, так что я понятия не имела, откуда она это взяла.

В гробовом молчании покидаю свою комнату и осторожно спускаюсь по лестнице, избегая скрипучих ступеней, способных меня выдать. Хватаю первую попавшуюся в шкафу куртку, и, когда аромат розовой воды окутывает меня, я понимаю, что схватила вещь Мерри. Просовываю руки в рукава, застегиваю молнию поверх пижамной футболки и обшариваю шкаф в поисках обуви. И ускользаю из дома в ночь.

Трижды чуть ли не разворачиваюсь, чтобы вернуться, но заставляю себя идти дальше, минуя серебристые в свете луны тихие улицы. Ночь выдалась на редкость холодной, и воздух словно пронизывает осколками стекла.

Двадцать минут спустя я оказываюсь у подножия храма и нащупываю запасной ключ, который, как мне известно, жрица прячет под выступом. Мы с Бри и Али не раз пользовались им, чтобы укрыться от дождя или скоротать время, избегая наших собственных домов. Здесь стоит такая тишина, что я слышу шепот моря и рокот волн, бьющихся о камни по ту сторону Линкейского холма, и ветер, что шумит в ветвях кипарисов на кладбище.

Я понятия не имею, что тут делаю и зачем вообще пришла. Может, потому, что отец прав и мне действительно нужно попрощаться. Но только чтобы при этом за мной не наблюдал весь Остров. Тогда я смогу спокойно вернуться к своей ненависти.

Звук открывающегося замка подобен выстрелу, и я вхожу внутрь.

Омываю руки в чаше у входа и оглядываюсь. Храм озаряют свечи, которые мерцают в причудливом ритме. Они окружают гроб – тут стоит гроб, – и я начинаю паниковать. Что, если свечи упадут от налетевшего ветра? Что, если искра попадет в лампады с маслом, окружающие гроб, и все вокруг вспыхнет ярким пламенем?

– Эй? – зову я, и мой голос эхом отражается от колонн. Кто-то наверняка должен быть здесь и следить, чтобы не произошло случайного возгорания. Но никто не отвечает.

Надо задуть свечи. Нельзя оставлять их вот так. Не рядом с гробом – это действительно ее гроб, – если Бри суждено гореть, я хочу, чтобы это случилось в Загробном мире, а не здесь.

Ее гроб стоит на возвышении перед алтарем. Слева кто-то установил стенд с фотографией Бри, которая была сделала на последней школьной фотосессии, в окружении веток кипариса и цветков сельдерея. Сердце екает, когда я встречаюсь с ее глазами на портрете и медленно двигаюсь к гробу – к гробу Бри. «Бри действительно мертва, это действительно ее гроб, о боги, о проклятие».

Подойдя ближе, я понимаю, почему свечи так странно мерцают, а вокруг нет никого, чтобы предотвратить возможный инферно – они электрические. Я одновременно чувствую и облегчение, и неловкость за свои глупые мысли. Но тут же забываю о свечах, потому что вижу ее.

Бри.

В ее волосах красуется еще больше цветков сельдерея, а на ней надето бледно-голубое платье с рукавами три четверти. Она напоминает деревенскую девчушку, с пышными рукавами и оборками – в духе Бри, сама невинность. Руки сложены на животе, а ногти покрыты светло-розовым цветом. Бри любила красный или черный. Те три баночки лака для ногтей, которые она так жаждала получить от меня назад – они были разных оттенков красного, – которые она наносила только у меня дома и стирала всякий раз, когда приходила пора возвращаться к себе.

Бри лежит на лоскутном покрывале, эдаком сельском аксессуаре в стиле миссис Давмьюр. Я присматриваюсь к нему, и желудок сжимается, когда узнаю отдельные заплатки. Кусочек ткани с вышитыми желтыми цветами, прямо как платье Бри на десятом дне рождения Астрид: я помню, как она жаловалась, что пришла в платье, когда все кругом были одеты в джинсы. Серый квадрат, подозрительно напоминавший цвет нашей школьной формы. Мягкий потертый розовый лоскуток ткани с одеяла, в которое, я уверена, ее укутывали в детстве. Я пытаюсь вспомнить, как это называется – памятный квилт. Их шьют, пока ребенок растет, из его старых вещей, а затем дарят в день свадьбы или на рождение первенца. Ничего из этого не случится у Бри.

Горло саднит, и я сглатываю.

Посмертный макияж весьма неплох, но лицо смотрится неестественно. Вероятно, они использовали праймер, или тональный крем, или пудру, или что-то другое, что еще больше выделило прыщики на ее подбородке. Они каждый раз выскакивают у Бри накануне месячных, и осознание того, что она умерла в это время, потрясает меня. Потому что это означает, что наши циклы по-прежнему синхронизированы, но даже мысль об этом теперь кажется ненормальной.

На губах девушки лежит монетка для Лодочника.

До этого момента мне было сложно поверить в происходящее, казалось, будто это всего лишь дурацкий розыгрыш. Решающий этап в игре «Поплавок мертвеца» – последняя шутка, способ отвлечь всех от того, что она сделала со мной. Будто я не до конца верила, что Бри мертва, и ждала какого-то продолжения этой вымышленной истории. Но монетка – это доказательство. Монетка и квилт. Ее действительно больше нет.

О, Бри.

И поскольку никто и никогда не узнает, я делаю небольшой перерыв в своей ненависти к бывшей лучшей подруге во имя прежних времен и протягиваю руку, положив свою ладонь поверх ее.

Она холодная и словно восковая, и я отшатываюсь от нее, но, собравшись, пробую снова. Ради тех двух девчонок, называвших себя «Невестами Артемиды», чьи месячные шли в одно и то же время. Прежде чем она стала самым худшим человеком в мире, любить ее было так же естественно, как дышать.

Я долго стою там, а когда ноги перестают удерживать меня, сажусь на пол, опираясь спиной на подставку, на которой установлен гроб. Я отправлюсь домой через минуту. Еще одну минуту.

Толерантность

Я распахиваю глаза, когда кто-то трогает меня за плечо.

Жрица Логан, все еще одетая в повседневную одежду, опускается рядом со мной, и удивление ясно читается на ее лице при виде меня.

И я понимаю, что его освещает не свет сотни электрических свечей, а слабые лучи зимнего солнца.

Наступил рассвет.

– Кори? Что ты тут делаешь? Кто впустил тебя?

Я вскакиваю на ноги и бегу.

Добегаю до вершины холма позади храма и в изнеможении падаю на землю, пока ноги дрожат от столь стремительного восхождения. Обхватываю руками колени и устремляю взгляд на море.

Звуки колоколов достигают склона, и я принимаюсь считать. Шесть. Папа и Мерри скоро проснутся. Мне нужно успеть вернуться домой раньше этого.

Я медленно поднимаюсь на ноги и высматриваю свой дом, проверяя, не горит ли еще свет в окнах. Вот он – примостился на окраине Дейли, недалеко от полей, где проводятся Тесмофории. Взгляд скользит к озеру, и я резко отворачиваюсь.

Давненько я не поднималась сюда, на холм. Раньше мы приходили сюда по праздникам и на каникулах, подначивая друг друга посмотреть на запад через левое плечо. Согласно легенде, если проделать этот маневр, можно увидеть один из входов в Загробный мир. Очередной запрет наших родителей – не просто не пытаться, даже думать об этом нельзя. Что, конечно же, означало, что мы просто обязаны попробовать. Бри всегда решалась на это первой. Но сейчас ее здесь нет, поэтому решаюсь я. И смотрю.

На запад через левое плечо. Я не ожидаю там что-то увидеть.

Но вижу.

Каждый волосок на моем теле встает дыбом, когда я разглядываю маленький остров там, где секунду назад была гладь океана.

Я не шевелюсь, как будто малейшее движение способно спугнуть видение, но остров, появившийся буквально из ниоткуда, не исчезает и не погружается обратно под воду. Он остается, материальный и реальный, словно всегда стоял там, словно он и должен там быть. Я медленно поворачиваюсь к нему лицом, боясь даже моргнуть.

Он настоящий. Действительно настоящий.

Этого не может быть.

Я закрываю глаза, считаю до трех и снова открываю их, ожидая, что мираж исчезнет, – надеясь, что он исчезнет.

Но остров на месте. Более того, теперь я вижу его четче, будто смотрю на него через бинокль.

Я наблюдаю, как лопаются молочно-белые пузырьки в морской пене, когда волны разбиваются о берег, как танцуют заросли водорослей, когда соленая вода омывает их. Галечный пляж ведет к густому лесу. Я даже могу разглядеть отдельно стоящие деревья – все хвойные – настолько детально, словно стою в нескольких футах от них, а не за несколько миль.

Я пытаюсь нащупать в кармане телефон – я должна запечатлеть или записать это на видео, мне нужно получить доказательство – но потом вспоминаю, что тот остался в комнате на зарядке. Тихо ругаясь на себя, я глазею на остров, стараясь отложить в памяти каждую деталь. Больше всего на свете мне хочется сбежать вниз с холма и поведать Бри о том, что я наконец-то его увидела, а она не…

И тут появляется она.

Выходит из леса в том же наряде, что и на Тесмофории: в клетчатом пальто и сапогах на каблуках. С блестящими каштановыми кудрями ее новой стрижки. У меня пересыхает во рту, пока я смотрю, как Бри спускается к побережью и опускается на гальку, набирая пригоршни мелких камушков, а волны омывают ее колени.

Я не сразу понимаю, как она может лежать в храме и сидеть там, на острове. Разве возможно находиться в двух местах одновременно? Но тут до меня доходит – это Загробный мир. Я вижу не Бри, а ее душу. Я наблюдаю за тем, что будет дальше.

С колотящимся сердцем жду, что она оглянется, поднимет голову и увидит меня. Мне хочется закричать, привлечь ее внимание. Отчаянно хочется воззвать к ней, но я не могу пошевелиться. Не могу говорить. Я застыла подобно статуе на вершине холма, как Ниоба, заточенная в камень, оставленная один на один со своим горем.

В лесу позади Бри колышутся тени, и мое сердце замирает, когда из-за деревьев появляется фигура.

Мужчина задумчиво смотрит на девушку, скрестив руки на груди. Он одет в черное: в футболку или свитер с длинными рукавами и брюки – довольно смертное одеяние. Его темные волосы развеваются на морском ветру. Он не так уж и стар, как мне показалось вначале, всего на пару лет старше меня. Скорее юноша, нежели мужчина.

Когда парень подходит к Бри, передвигаясь по гальке подобно змее, тени стекают с него, словно масло, и покрывают камни.

И тогда я понимаю, кто он. Нереальное и ужасное создание.

Аид.

Перед моими глазами стоит настоящий бог. Худший из богов.

Я смотрю, как он приближается к Бри, как тени вьются вокруг нее, и мне хочется предупредить, что Аид рядом, что ей нужно бежать. В этот самый миг забывается все плохое, что бывшая подруга сделала мне, – я спасла бы каждого от него, если бы это было в моих силах.

Затем Бри поднимается на ноги и поворачивается к Аиду. Когда они смотрят друг на друга, его лицо смягчается, наполняется скорбью. Что-то сжимается в моей груди. Почему она не убегает? Почему он так на нее смотрит?

Аид протягивает девушке руку, и она оборачивается и бросает прощальный, тоскливый взгляд на Остров, но так и не замечает меня. В тот момент, когда их руки наконец-то соприкасаются, мое оцепенение спадает, сердце бешено бьется о грудную клетку, и я кричу:

– Бри!

Мой голос пересекает океан, но не достигает ушей девушки.

Однако он слышит.

Он ведет Бри перед собой, даже когда оборачивается, чтобы найти источник крика.

Я прижимаюсь к земле, пытаясь распластаться по ней: чутье подсказывает мне, что бог не должен заметить меня, не должен знать, что я видела его или что я стою здесь. Сердце выскакивает из груди, пока я лежу на влажной холодной траве и считаю секунды, выжидая, смогу ли выкрутиться из сложившейся ситуации, смогу ли обмануть смерть.

– Что ты делаешь?

На минуту мне и правда кажется, что это он. И только потом понимаю, что это просто Али.

Я сажусь, поворачиваясь к воде.

Загробный мир исчез.

Я оглядываюсь через плечо, кручу головой во все стороны, но его там больше нет. Он растворился.

– Кори? Ты в порядке? – Пока я поднимаюсь, Али осматривает меня с ног до головы, смотрит на джинсы, грязные ботинки.

– Как ты здесь оказался? – спрашиваю я, озадаченная его внезапным появлением.

– Я шел в храм, чтобы наполнить лекиф[8] для миссис Давмьюр, но увидел, как ты… что-то тут делаешь.

Я продолжаю вертеть головой, но остров не возникает из воздуха, оставляя меня с неприятным ощущением того, что Загробный мир, Аид и мертвая бывшая подруга мне привиделись. Возможно, дело в недостатке сна или в той таблетке снотворного, что я приняла. А может, отец был прав и у меня действительно нервное расстройство.

– Ты идешь на экфору? – интересуется Али. – Без обид, но, пожалуй, тебе стоит переодеться. И вероятно, принять душ.

Я пропускаю его слова мимо ушей и резко поворачиваюсь, будто могу застать остров врасплох, словно мы просто играем в прятки. Когда это не срабатывает, я пробую снова, разворачиваясь в другую сторону. Резко дергаю головой, чтобы посмотреть через плечо. Ничего. Значит, точно привиделось. Я смеюсь от того, что не понимаю, хорошо это или плохо. Что лучше – сойти с ума или увидеть царство мертвых?

– Кори? – Али хватает меня за руки и заставляет повернуться к нему лицом. – Что с тобой происходит?

Я вырываюсь из его хватки и отталкиваю парня.

– Не трогай меня.

На секунду он кажется потрясенным, словно я ударила его, а затем Али взрывается:

– О, ради Зевса. Серьезно? Бри там, внизу, в гробу, а ты продолжаешь на меня дуться.

– Дуться? – оторопело повторяю я.

– Из-за того что случилось, – говорит он так, будто я могла забыть об этом. – Мы типа расстались летом. Я думал, ты пережила это. Ты выглядела вполне смирившейся на Тесмофории, – нахмурившись, добавляет Али.

Триумф с привкусом горечи от того, что Астрид была права насчет его реакции на мой поцелуй с другим парнем, моментально перекрывается вспыхнувшим во мне гневом.

Кровь кипит, и я забываю о Бри, Загробном мире, обо всем на свете.

– Шутишь? Ты считаешь, я должна была забыть об этом только потому, что прошло какое-то время? Уже забыл, что сделал, Али? Что я сделала? – Он сглатывает, и я наклоняюсь ближе к нему, взволнованная от того, как бледнеет его кожа: – Ты пришел ко мне домой и сказал: «Давай прогуляемся». Но ни слова, ни единого слова не сказал о расставании, пока мы спускались к бухте. Ты болтал о школе, о каком-то дурацком фильме, который ты посмотрел, а потом позволил мне…

Я запинаюсь, когда перехожу к тому, что случилось дальше. Сбиваюсь с темпа, вспоминая о том, чему он позволил случиться прямо перед тем, как расстаться со мной. Когда я верила, что все хорошо, думала, что он по-прежнему хочет меня, увлечен мной. Голос дрожит, когда я продолжаю:

– Ты дождался, пока я закончу, а потом бросил меня. Помнишь, Али? Потому что я помню.

Он смотрит в землю.

– Я не просил тебя ничего делать.

– Но и не остановил меня. Позволил думать, что между нами все нормально. Ты сказал ей? Когда пришел к ней домой, ты рассказал ей об этом?

– Заткнись! – Али оглядывается, словно опасается, что нас могут услышать, и тогда я понимаю, что он не рассказал ей. Отхватил напоследок приятный бонус, прежде чем вышвырнуть меня из своей жизни. Мой гнев разгорается все ярче.

– Почему, Али? Почему она? – Слова сами вылетают из моего рта, и я не успеваю их остановить. – Из всех людей на Острове почему это должна была быть она?

Он не может смотреть мне в глаза.

– Не знаю. Она просто отличалась.

– Чем? – выдавливаю из себя. – Что в ней было такого, чего нет во мне?

– Не знаю, – повторяет он.

– Не знаешь? – рявкаю я, и Али вздрагивает, удивленно приподнимая брови.

Вспоминаю, как отец говорил в ванной, что раньше я была такой миролюбивой, и почти улыбаюсь, – потому что миролюбивой Кори больше нет, народ.

– Ну? – подначиваю я.

Похоже, шок у него прошел, потому что глаза Али сужаются, а его лицо покраснело от злости.

– С Бри было веселее. Она была легче на подъем. Тебе никогда не хотелось что-то делать или пробовать новое. Ты только и делала, что возилась в своем саду. Скукотень.

Его слова, словно заряд, попадают в цель, вышибая из меня дух, отчего мне хочется свернуться калачиком. Я отворачиваюсь, сложив руки на груди, и слушаю, как он уходит. Я не поворачиваюсь – не хочу видеть, как он удаляется от меня. Только не снова.

Я так и замираю, пока его слова звенят у меня в ушах. «Тебе никогда не хотелось пробовать что-то новое. Ты только и делала, что возилась в своем саду». Я снова думаю о словах моего отца. Спокойная. Миролюбивая. Меланхоличная. Медлительная. Скучная.

Я опускаюсь на колени в траве и прижимаю ладони к земле, вдавливая пальцы в мягкую почву. Мне сразу же становится лучше. «Садоводство – это не скучно», – говорит свирепый голос во мне.

Мою кожу снова покалывает.

Я поднимаюсь на ноги и выпрямляюсь. И, когда смотрю через левое плечо, не удивляюсь тому, что Загробный мир вернулся.

Как и Аид.

Даже на расстоянии я чувствую ярость в его взгляде, жар, который заставляет мою кожу пылать. Аиду ненавистна мысль, что я вижу его, что я видела Бри. Его ярость обрушивается на меня, прокатившись по волнам, и я бесконечно благодарна морю, что разделяет нас. Я молюсь, чтобы это маленькое препятствие не позволило ему добраться до меня.

Но потом я вспоминаю, что он – бог.

Я не особо веровала в богов. Не то чтобы не веровала в них – ведь я живу на Острове, и только глупец не верил бы. Но я верила в них не больше, чем в Антарктиду или Мариинскую впадину. Знаю, что они где-то там, но вряд ли мне суждено их увидеть. Они не имеют ко мне никакого отношения.

Во всяком случае, так я считала.

Мы смотрим друг на друга, играя в гляделки, где один из нас первым должен моргнуть или убежать. Мы оба знаем, что это буду – должна быть – я, но не могу сдвинуться с места. Я не моргаю. Не могу оторвать от него глаз.

В небе над головой полыхнула вспышка, и я вздрагиваю, на секунду решив, что он меня фотографирует. Но за ярким светом следует раскат грома, который обрушивается на меня с такой силой, что затряслись все кости. Надвигается шторм. Я снова бросаю взгляд на Аида, который, нахмурившись, смотрит на небо.

Ветвистая молния пронзила небеса между нами, поражая океан неоново-розовым потоком, свет разливается по поверхности воды, и мы вновь встречаемся взглядами. Его темные горящие глаза сверлят мои.

– Возвращайся домой, – говорит бог. Я слышу его так же четко, как если бы он стоял подле меня. Его голос, который я слышу впервые, кажется мне знакомым.

Когда начинает накрапывать дождик, я замечаю еще одну фигуру, укрытую плащом, сокрытую в тени деревьев, и замираю. Это Бри? Ожидает его?

– Кори, иди домой. Сейчас же. – В его словах не слышится злости. Он звучит обеспокоенно.

Снова сверкает молния, за которой следует раскат грома. Шторм все ближе.

Я разворачиваюсь и бегу.

Поскальзываясь и спотыкаясь, я спускаюсь с холма на Центральную улицу и бегу так, словно меня преследуют гончие, чтобы утащить в Загробный мир.

Загробный мир. Аид.

Я останавливаюсь. В боку колет, и, уперев руки в колени, я сгибаюсь пополам и пытаюсь отдышаться, пока дождь хлещет по спине, словно плети. Я не создана для подобных упражнений.

Низкий гул рикошетом проносится по небу, заставляя меня вздрогнуть. Я поднимаю голову, ловя свое затемненное отражение в окнах супермаркета: волосы прилипли к лицу, а с носа стекает дождевая вода.

Позади меня возвышается фигура – ледяная кожа, угольно-черные волосы, распростертые за ним тени подобно темным крыльям.

Он здесь.

Я оборачиваюсь, но улица пуста. Ни следа Аида. Ни следа теней. Ничего. Я двигаюсь вперед, вытянув руки и ощупывая воздух в том месте, где высилась фигура. На ощупь он теплый, вязкий. Наэлектризованный.

Я чувствую запах озона, более резкий, чем хлор.

Волосы на шее встают дыбом, а следом дрожь пробегает по всему телу, и я слишком поздно вспоминаю, что нахожусь на улице в эпицентре грозы.

Вспыхивает молния, а затем – пустота.

Культивирование

Когда пустота наконец превращается в нечто, я по-прежнему здесь.

Здесь – это на Центральной улице в Дейли. Стою там же, где стояла до вспышки молнии: у супермаркета. Но что-то не так. Не знаю только, что именно.

Дождь прекратился. Улицы пустынны; никаких признаков жизни, света в окнах. Возможно, дело в том, что еще довольно рано, но это не объясняет, почему по улице не шныряют кошки – одичавший рыжий кот Ларса почти всегда бродит где-то поблизости. Птиц тоже не видать. Деревня кажется заброшенной, как корабль-призрак, словно все побросали свои пожитки и сбежали, пока я находилась на холме.

Я медленно иду вперед, ожидая, что случится дальше, если случится вообще. И замираю как вкопанная, понимая, что именно не так, и мой рот приоткрывается от удивления.

Кажется, будто кто-то соорудил копию Центральной улицы, но воссоздал только фасады. Все здания сделаны из фанеры и пластика, а улица – сплошная подделка. Поликлиника, кофейня, почтовое отделение, букинистический магазин – все ненастоящее, словно декорации к фильму. Я сворачиваю в переулок между мясной лавкой и аптекой, чтобы рассмотреть конструкции, поддерживающие фасады. Здесь, с обратной стороны, не видно ни краски, ни попыток замаскировать муляж: ДСП и гвозди заметны невооруженным глазом.

Я поворачиваю обратно к Центральной улице и спотыкаюсь о подол… моего платья? Что?

Я осматриваю себя. Джинсы, сапоги и куртка Мерри исчезли. Вместо этого на мне надето длинное белое платье или накидка, заколотая на плечах, без рукавов. Обуви тоже нет, лишь мои голые ноги на асфальте. Впрочем, он не холодный, но и не теплый, как и воздух – неестественный. Уж точно не такой, каким должен быть в грозовой ноябрьский день. Более того, земля сухая. Никаких луж. Ни единого следа грозы…

Гроза.

Молния.

Я похолодела.

«О, гарпии, – шепчу я. – Я умерла».

– Ты не умерла.

Я резко кручусь, вновь спотыкаюсь о платье и лечу в фальшивую кофейню, которая пошатнулась от удара. На секунду мне кажется, что «стена» рухнет вместе со мной, но та держится, и мне удается восстановить равновесие. Затем поворачиваюсь к парню, что стоит, прислонившись к фонарному столбу, на противоположном конце дороги.

– Грациозно, – говорит он, его губы едва уловимо тронула улыбка, напоминающая полумесяц. – Расслабься. Ты в порядке. Это сон.

Я осматриваю его на наличие теней. Мне стоило бы почувствовать облегчение, убедившись, что их нет, но радоваться рано – пусть это и не Аид, но он один из них, – его серебряная кожа, тускло поблескивающая в утреннем свете, не оставляет сомнений. Блин.

У этого мальчика-бога помимо опасной улыбки и серебряной кожи светло-каштановые волосы, ниспадающие до плеч небрежными кудряшками, и ореховые глаза, лукаво наблюдающие за мной из-под дугообразных бровей. Он высокий и стройный, словно растянутая ириска: длинные конечности, длинный тонкий нос, длинная шея. Я, должно быть, тяжелее его фунтов на двадцать, хотя он выше меня по меньшей мере на фут. Как и я, парень одет в белую накидку, которая доходит ему до коленей. А когда я смотрю на его ступни, вижу на них сандалии. С крыльями. Мое сердце замирает. Черт, черт, черт.

– Кто ты? – спрашиваю я, хотя уже знаю ответ. Сандалии выдают его с головой.

Гермес подтверждает мою догадку своим ответом:

– У меня послание для тебя.

Я изо всех сил стараюсь оставаться спокойной.

– От кого?

Его улыбка становится шире.

– Я думаю, ты знаешь.

Мои ладони потеют.

– Где я? – Сердце учащенно бьется о грудную клетку. – Где мы? – Я рукой указываю на здания.

Гермес склоняет голову, не стирая с лица усмешки.

– Как я уже сказал, это сон. Твой разум отправил тебя в то место, которое запомнил последним, ну, в его сонную версию. На самом деле ты дома, чудно спишь в своей кровати. Смотри.

Не успел он договорить, как мы очутились в моей спальне, стоя плечом к плечу в дверном проеме.

От внезапной смены обстановки голова кружится, а увидев себя, свернувшейся в клубок на кровати с закрытыми глазами, мои ноги подкашиваются. Я прислоняюсь к косяку. Это странно.

– Это я? Прямо сейчас? – Я обращаю свой взгляд на Гермеса.

– Спишь сном младенца, – кивает он.

– Но как?.. Это бред какой-то, – бормочу я.

Он приподнимает бровь, посмотрев на меня.

– Нет, это сон. Внимательнее, Кори.

Я делаю глубокий вдох.

– В смысле, подобные штуки не случаются. Не со мной.

Это не я видела тюленя. Не мне махала дриада. Сны о богах-посланниках – это фишка Бри.

Я подхожу к кровати и осматриваю себя сверху вниз, превозмогая дрожь от взгляда на собственное лицо. Промокшая от дождя одежда пропитала постельное белье подо мной, а волосы прилипли к лицу. Я жду, чтобы увидеть, как вздымается моя грудь, и чувствую облегчение, когда после делаю вдох. Я выгляжу неплохо, вот только подошва у моих сапог отсутствует, и я замечаю свои носки, обрамленные потрепанной резиной. Которая кажется расплавленной…

– Меня ударила молния. – Я вспоминаю, каким наэлектризованным казался воздух и как мурашки поползли по телу, когда в отражении я увидела Аида. Внезапный резкий запах озона. Вспышка. Также вспоминаю взгляд, который Аид бросил на небо, и до меня кое-что доходит. – Это было нарочно?

Гермес прекрасно понимает, что я имею в виду.

– Слегка. – Он снова усмехается. – Но никто не планировал тебя убивать.

– Это должно успокоить меня?

Когда он не отвечает, я поворачиваюсь и вижу, что парень с довольным выражением на лице пялится в мой открытый ящик с нижним бельем.

Абсурдность того, что бог разглядывает мои лифчики, выбивает меня из колеи. И даже после всего случившегося меня так и подмывает рассказать обо всем Бри, потому что ей бы это пришлось по нраву. И только воспоминание о том, что я видела ее в Загробном мире, возвращает меня к реальности.

Я пересекаю комнату и задвигаю ящик бедром, скрестив руки на груди.

– Не возражаешь?

На его щеках появляются глубокие ямочки, пока он лениво пожимает плечом.

– Приношу свои извинения. Не могу устоять перед земными штучками. Они столь очаровательны.

– Хм-м-м, – тяну я. – Так что там за послание?

– Ах да. – Его глаза сверкают. – Я здесь потому, что ты увидела нечто, чего не должна была. Отблеск грядущего. Если говорить вашим современным языком, схватила спойлер, – объясняет он, наклонившись ко мне, словно раскрывает какой-то секрет. Мне приходится задрать голову, чтобы посмотреть на него.

– Ясно. Но как я вообще увидела нечто, чего не должна была?

– На этот вопрос у меня нет ответа. Только послание.

– И что дальше?

Улыбка впервые соскальзывает с его лица. Он почти с горечью говорит:

– Я знаю не больше, чем ты. Как уже было упомянуто, я всего лишь посланник.

Вот что я знаю о богах. Они капризны. Никогда не забирают назад свои дары и не могут снять собственные проклятия. Яростно защищают то, что для них свято, и их легко оскорбить.

Они любят судьбу.

Им нравится вмешиваться в жизни смертных.

Поэтому я знаю, что где-то кроется подвох, потому что от них неизменно можно ожидать подвох. Послания и предупреждения не в их стиле. Они лучше превратят тебя в дерево или в животное. Проклянут на веки вечные глаголить истину и не быть услышанной или говорить рифмами, пока не разозлишь кого-то до смерти. Боги не отличаются изысканностью. Или милосердием.

Так что мое лицо выражает скепсис.

– Я клянусь. – Парень поднимает свои серебряные руки. – Клянусь своей честью в лице бога. Своим именем Гермеса, сына Аполлона. Я здесь только для того, чтобы передать послание, и ничего больше.

– Значит, после твоего послания я проснусь цела и невредима, вернусь к своей обыденной жизни, и все будет в точности, как раньше? – уточняю.

– Ты проживешь свою жизнь так, как уготовано богинями судьбы.

– Это не ответ.

– Это единственный ответ, который я могу дать. – Еще одна широкая усмешка. У него слишком много зубов.

Я тщательно все обдумываю. Аиду ничего не стоило навредить мне, если бы он того захотел. Вместо Гермеса он мог бы послать Танатоса, который затащил бы меня в Загробный мир, где я навсегда оказалась бы во власти Аида. А у Зевса – если та молния действительно прилетела от него – не дрогнула бы и рука меня уничтожить, будь на то его воля. Так что, возможно, возможно, Гермес говорит правду и каким-то образом я отделаюсь лишь предупреждением. Только глупец будет с этим спорить. Только глупец будет спорить с ними.

– Хорошо, – говорю я так, словно у меня есть выбор. – Что за послание?

Выражение лица Гермеса тут же меняется, ямочки исчезают, а лицо становится суровым и отрешенным, как у статуи. Его ореховые глаза меркнут, а затем вспыхивают алым оттенком. Я хочу отвернуться, но не могу. Вся его игривость исчезла, сгорела в огне бессмертного бога, и я леденею от ужаса.

– Я здесь, чтобы предупредить тебя от имени Повелителя душ, Властителя Загробного мира. Твоя подруга больше не твоя забота. Отныне и навсегда ты ничего не видела. Ничего не знаешь. Никому не расскажешь и вычеркнешь увиденное из своей памяти.

Это должно выглядеть нелепо: плохой актер, читающий худший из всех возможных сценариев. Парень с кожей, сверкающей как металл, и в белом одеянии произносит предвещающие гибель слова в моей грязной, вонючей земной комнате. Это, должно быть, шутка. Этого не может происходить взаправду.

Если раньше мне хоть на секунду показалось, что Гермес похож на человека, то теперь я осознаю свою ошибку. Он не был, никогда не был и никогда не сможет быть похож. Стоит ему захотеть, и он прибьет меня как муху, разотрет в пыль одним пальцем. И глазом моргнуть не успею. Я для него мимолетное, хрупкое, глупое маленькое создание.

Его голос – железный кулак, сжимающий мое сердце все сильнее с каждым словом.

– Ну как? – спрашивает Гермес, повелительный тон исчез из его голоса. Бог снова звучит как простой мальчишка.

Я не могу пошевелиться. Не могу говорить.

Он виновато улыбается.

– Я перестарался? Давно не практиковал предупреждения.

Мне удается покачать головой.

– Ладно. Почему бы нам не пойти и не взять для тебя воды? – Гермес осторожно берет меня за руку и выводит из комнаты. Я настолько оцепенела, что даже не сопротивляюсь.

Мы друг за другом спускаемся по лестнице: я шагаю впереди, ощущая за спиной присутствие бога, от которого волнами исходит жар, а воздух благоухает апельсинами и гвоздикой. Интересно, что случится, если папа или Мерри выйдут сейчас из спальни и увидят нас, подумают ли они, что я тайком вывожу из своей комнаты парня. Потом вспоминаю, что это вовсе не парень, а мы во сне.

«В кошмаре, – поправляю себя. – Это кошмар».

– Как ты себя чувствуешь? – интересуется Гермес, прислонившись к серванту, пока я ищу чистый стакан.

– Хорошо, – я снова способна говорить.

– Рад слышать. Прости, если я немного перегнул палку.

– Вовсе нет, – отвечаю, еще не до конца придя в себя. – Наверное, я должна быть польщена, раз удостоилась всего этого шока и трепета.

Он смеется, и я открываю холодильник.

– Думаю, вода подойдет лучше, – советует Гермес.

Я достаю с дверцы бутылку и показываю ему.

– Это и есть вода.

– Проточная вода. – Он кивает на раковину.

– Я такую не пью. Вкус отвратительный.

Глаза бога сужаются.

Где-то на задворках сознания раздается тихий, но настойчивый тревожный сигнал. Он не улыбается.

– Что-то не так?

– Я прошу прощения.

Прежде чем я успеваю спросить, за что он извиняется, бог бросается на меня. Стакан падает на пол, разбиваясь вдребезги, когда его рука обхватывает меня, крепко удерживая, а вторая тянется к лицу. Я открываю рот, чтобы закричать, но в этот момент Гермес засовывает что-то туда – что-то горькое и неприятное. Он зажимает рукой мои губы и челюсти, вынуждая их сомкнуться.

– Глотай, – приказывает он.

Я мотаю головой так яростно, как только могу.

– Я не могу отпустить тебя, пока ты не проглотишь.

Я вновь пытаюсь вырваться, но бог неподвижен. С таким же успехом можно было побороться с деревом или скалой.

Почему я не просыпаюсь?

– Просто глотай, – говорит он. Это звучит как мольба.

Я сглатываю, и мое горло вздрагивает под его большим пальцем.

Гермес отпускает меня, и я отшатываюсь, глядя на него с напрасно поднятым кулаком.

– Хорошая девочка. А теперь спи. – Он выдувает воздух мне в лицо, и мир исчезает.

Этиолирование[9]

Я сажусь на кровати, резко вздохнув, и тут же начинаю задыхаться, когда что-то влажное и травянистое попадает мне в горло.

Я склоняюсь, судорожно откашливаюсь, пытаясь освободить свои дыхательные пути, и колочу себя по спине, пока перед глазами не начинают искрить звезды. Когда мне кажется, что дело принимает опасный оборот, нечто неопознанное вылетает из горла и пикирует через всю комнату, оставляя после себя медный привкус во рту и слезы, градом текущие по лицу, стоит мне только вдохнуть благословенный воздух.

С учащенным дыханием я падаю обратно на кровать. Мои легкие горят огнем, а левая рука и плечо саднят от прикосновения с рукавом, словно обгорели на солнце.

Ох…

Я заставляю себя снова сесть, свешивая ноги с края кровати, расстегиваю куртку Мерри и морщусь, когда подкладка задевает кожу. А потом у меня перехватывает дыхание.

Выглядит так, словно кто-то вывел красной ручкой на моей руке корневую систему дерева. Линии тянутся вдоль моего плеча, подобно венам, словно морские водоросли стекают по руке. Я аккуратно надавливаю на них пальцем, и от острой боли меня бросает в пот.

Оставляю куртку на кровати и подхожу к шкафу, чтобы глянуть в зеркало на внутренней стороне двери. От увиденного у меня падает челюсть. Те же линии спускаются и по спине, исчезая под пижамой. Я приподнимаю футболку, прослеживая взглядом за узором, который обрывается прямо над бедром.

Молния.

Гермес… Я нагибаюсь и подбираю комок листьев, который он пытался заставить меня проглотить.

Во сне я прижала это нечто языком к небу, сделав вид, что проглатываю. Пришлось импровизировать, ведь быть отравленной мне совсем не хотелось.

Я не ожидала, что после пробуждения оно останется у меня во рту. Сны так не работают – оттуда нельзя прихватить что-то с собой. Сны не реальны.

Однако комок, твердый и вполне реальный, на моей ладони готов с этим поспорить.

Я прислоняюсь к комоду и сползаю на пол. Какого фавна?

Мозг кажется слишком большим для моей черепной коробки, он ударяется о стенки, будто пытается выбраться наружу – покончить с моим телом и всеми сопутствующими опасными приключениями. Внезапно мне становится жарко, словно в печке, пот струится по спине и подмышкам. Он обжигает шрамы, что оставили молнии, и те покалывают, словно по ним до сих пор течет электрический ток. Я чувствую тошноту, моя голова кружится, а дыхание по-прежнему застревает в горле. «Это паническая атака», – говорю я себе, хотя знание симптомов не слишком помогает. Что нужно делать во время панической атаки? Какому богу молиться?

Забудем об этом. Зная мою удачу, с них станется явиться ко мне лично.

Это не был сон. Не мог быть. Гермес, тот самый Гермес, бог хитрости и воровства, стоял здесь, в моей комнате. Пялился на мои лифчики. У него кожа сияла серебром и ямочки играли на щеках; он заставлял меня забыть, что я когда-либо видела его – вообще что-либо видела.

А потом пытался меня отравить.

Я смотрю на комок зелени в своих руках, а затем осторожно нюхаю его, резко отшатнувшись от горьковатого запаха с привкусом железа. Что это? Откуда?

Опускаю голову к коленям, пока все мое тело сотрясает дрожь. «Соберись», – приказываю себе. Я дома, в безопасности. Все еще живая. Проснулась: я щипаю себя за голень, чтобы убедиться, и это в самом деле помогает. А Гермес покинул дом, вероятно поверив в то, что я проглотила яд или что бы там еще ни было. Так что, чисто теоретически, я в порядке – по крайней мере пока. Я считаю пульс, пока сердце не начинает замедляться и пока туман в голове не рассеивается. Я опустошена, словно выпотрошенная рыба. Мне нужен кофе.

На своих трясущихся ногах я решаю спуститься на кухню, чтобы раздобыть себе дозу кофеина, а заодно найти пакет или контейнер для загадочного комка травы. Когда открываю дверь своей комнаты, замираю при виде Мерри с кружкой в одной руке, а другая приподнята вверх, готовая постучать. Она одета в элегантное черное платье, а ее волосы перевязаны черным платком.

«Экфора», – вспоминаю я, и перед моими глазами мелькает образ Бри на пляже. Я делаю шаг назад, пытаясь спрятать поврежденную руку за дверью.

– Какого… – Ее рот широко распахивается, пока она разглядывает мои прилипшие к ногам джинсы и волосы, похожие на сноп сена. – Кори? Ты была в саду? Ты вымокла насквозь. – Она смотрит через мое плечо на кровать. – Это моя куртка? – Мачеха принюхивается. – Ты выпрямляла волосы? Или жгла свечи? Пахнет гарью.

– Мне нужно было… Я ходила… видела… Да. – Я не могу закончить ни одно из предложений, поэтому замолкаю, надеясь, что «Да» ответит на все вопросы.

– Ты разбила стакан? Кухня усыпана осколками.

Дыхание перехватывает, но мне удается кивнуть.

– Прости, я приберу.

Мерри осматривает меня с ног до головы, и ее лицо принимает суровое выражение.

– Лучше сходи и прими душ, чтобы согреться, а одежду оставь в корзине с бельем, – наконец говорит она. – И постельное белье тоже. Одеяло положи на батарею. И мою куртку тоже.

Я киваю, но остаюсь на месте.

Мерри вскидывает брови, а затем протягивает мне чашку с кофе, за которой я тянусь правой рукой. Я замечаю, что ее так и подмывает спросить, что происходит. Знаю, что мне многое прощалось из-за ситуации с Бри, но терпение мачехи иссякает, и я не могу ее за это винить.

– Спасибо, – шепчу я. – Мне очень жаль, Мерри.

– Ничего страшного. – На прощание она дарит мне «мы-еще-вернемся-к-этому-разговору» улыбку и направляется обратно к лестнице.

Я беру кофе с собой в ванную, только чтобы вылить после первого же глотка. Меня снова начинает потряхивать, и я решаю, что кофеин сейчас не лучшая идея. Я пытаюсь усмирить панику, сосредоточиваясь по одной задаче зараз: нанести шампунь, смыть, «Гермес был в твоей спальне», нанести кондиционер, «Ты видела Бри», распределить по волосам, ополоснуть, «Ты видела Аида», снова смыть, смыть, смыть. Вода щиплет шрамы от молнии, пока тепло волнами окутывает мое тело.

Но я все еще дрожу, когда выхожу из душа.

Мерри за это время успела поменять простыни и унесла одеяло. Я чувствую себя виноватой, когда залезаю в кровать, завернутая в полотенце, и сворачиваюсь в клубок на правом боку. Мачеха оставила мой телефон на зарядке, и я тянусь за ним, но меняю свое решение. Слышу отца, только что вернувшегося с маяка, улавливая его шаги по лестнице. Они замирают, когда Мерри спрашивает, куда он идет.

– Разбудить Кори.

– Оставь ее, Крейг.

– Она будет жалеть об этом до конца жизни, если не простится должным образом.

– Крейг. – Глазговский акцент в голосе Мерри усиливается, и ступени больше не скрипят под папиным весом. Их голоса удаляются в сторону кухни. Они говорят обо мне. Я могла бы встать с постели и подслушать, прижав ухо к полу, но я не хочу ничего знать.

Час спустя, когда моя дрожь перешла в редкие спазмы, а неописуемый ужас – во вполне терпимый страх, Мерри поднимается и стучится в дверь.

– Кори, мы уходим. Не знаю, когда мы вернемся, но у меня с собой телефон на беззвучном режиме. Звони, если что-то понадобится. – Она замолкает. – Ладно, детка. Увидимся позже.

Я слышу, как она спускается по лестнице, как открывается и захлопывается входная дверь. Я остаюсь одна.

Возможно, я должна позволить случившемуся остаться сном. Возможно, если усну прямо сейчас, то проснусь как новенькая. Без листьев во рту, без стекла на полу, без богов в своей спальне. Шрамы от молний могут стать проблемой, но сейчас зима, и длинные рукава их скроют, а со временем они поблекнут, правда ведь? Все со временем проходит. Время лечит. Так мне всегда говорили. Надо просто подождать.

И все-таки… Я сажусь.

Я чувствую на себе Его взгляд, несмотря на расстояние и стены между нами. Гермес прав, я видела то, чего не должна была, а оно видело меня.

Мне нужно поговорить с сивиллой.

Экспозиция

Она, конечно, не настоящая сивилла, как знаменитые прорицательницы из Афин, Лондона и Нью-Йорка, утверждающие, что их устами глаголют боги – и кто знает, после сегодняшнего я готова им верить, – но именно так Бри называла ее, когда мы были маленькими, и прозвище прилипло к ней. Вообще-то, она ведьма.

Настоящая ведьма, накладывающая заклятия, гадающая по картам и танцующая нагой под полной луной. В детстве я была буквально одержима ею. Не потому что та была ведьмой, а потому что жила на собственном островке примерно в трех милях от Острова, сама выращивала свою еду и делала что душе заблагорассудится. Я хотела жить, как она, когда вырасту. А потом повстречала ее лично.

Первый раз к сивилле я попала вместе с Бри, и это случилось в тот же год, когда мы прокололи уши, за несколько дней до Тесмофории. Мы одолжили – читай «украли» – лодку кузины Бри и переплыли неспокойное море, потому что подруге позарез нужно было узнать свое будущее, и она была уверена, что сивилла расскажет ей об этом.

«Кор, я должна знать, что существует другая жизнь, кроме Острова. Обязана узнать».

Я отправилась с ней, потому что мне тоже нужно было узнать свою судьбу.

В какой-то момент во время летних каникул, которые он провел на материке, Али Мюррей внезапно из надоедливой мелкой козявки превратился в шестифутового широкоплечего красавца с отросшими кудрями вместо маминой стрижки. Он ворвался в класс за несколько секунд до звонка, скользнул на свое место и подмигнул мне, отчего я покраснела, осознав в тот же миг, что он горяч. Следующие два месяца я молилась Афродите, чтобы одноклассник обратил на меня внимание, чтобы я понравилась ему.

Это был первый секрет, который я утаила от Бри.

Следующий раз я побывала у сивиллы почти два года спустя. Я, стащив ночью лодку у кузена Бри, поплыла на островок в одиночестве, потому что мой парень едва ли отвечал на мои сообщения и постоянно куда-то исчезал, впрочем, как и моя лучшая подруга, которая растворялась в воздухе именно тогда, когда я больше всего в ней нуждалась.

В тот раз сивилла даже не потрудилась достать свои карты. Она оглядела меня снизу вверх, покачала головой и попросила еще раз повторить то, что я только что сказала. По-прежнему ничего не понимая, я повторила, пока она медленно кивала в такт моим словам, словно я была недалекой. И тогда я поняла, что действительно была дурочкой.

Я обозвала ее словом, начинающимся с той же буквы, что и «сивилла», и ушла. Через три дня я наконец-то получила ответ от Али, который предложил прогуляться до бухты и…

Сомневаюсь, что сивилла обрадуется, когда увидит меня вновь, но я не вижу других вариантов. Если кто-то и может рассказать мне об этих листьях, то только она. И, когда я узнаю, что это такое, возможно, станет понятнее, в какую переделку я вляпалась. Гермес требовал все забыть, но он также говорил и о том, что наказания не последует, а потом пытался меня отравить. Мне пригодится любая помощь.

Положив полотенце на радиатор, я заворачиваю листья в салфетку. Затем надеваю чистые джинсы и свитер, провожу расческой по волосам и завязываю их на затылке в узел. На кухне натягиваю свои садовые ботинки и достаю из кладовой бутылку красного вина в качестве скромного подношения, дабы извиниться за прошлый раз. Пишу записку для папы и Мерри: «Пришлось ненадолго выйти, не беспокойтесь. Все в порядке», – на случай если они вернутся раньше меня, а затем достаю из шкафа свой дождевик. Карманы шуршат, и я запускаю в них руки, вытаскивая оттуда пригоршню семян и внимательно разглядывая их. Интересно, что это? Впрочем, семена могут и подождать, поэтому я запихиваю их поглубже в дождевик, а сверху сую бутылку вина. Салфетку с загадочными листьями аккуратно убираю в другой карман.

Шторм закончился, и на улицах Дейли воцарилась тишина. На дверях магазинов и других заведениях развешаны таблички «Закрыто», украшенные траурными лентами. Если бы не это, а также не лужи и слабые блеяния овец, я бы испугалась, что вновь очутилась в том жутком сне, повторяя утро заново, словно попала в ловушку ужасного сизифова кошмара. Мне было бы спокойнее, если бы по улице прошел хоть один человек, но, похоже, все отправились на похороны.

«Тем лучше, зато никто не увидит, как ты крадешь лодку», – думаю я, пробегая по мокрым дорожкам. И действительно, в гавани ни души, а в здании темно и пусто.

Катер Коннора, с небольшой каютой, пришвартован в дальнем конце крохотного причала, напротив маяка моего отца. Летом Коннор катает немногочисленные группы туристов, прибывающих на Остров, показывая им тюленей и китовых акул, что охотятся в наших водах, и туманно намекая на то, что можно увидеть русалок и сирен, если повезет. Это, конечно же, было ложью, потому что вода здесь слишком холодная для них. А зимой, как и большинство катеров и лодок, судно сиротливо покачивается на приколе. Целиком и полностью в моем распоряжении.

Заскакиваю в лодку, проверяю уровень бензина и нащупываю под панелью управления ключи, заботливо оставленные для меня хозяином. Выпрыгнув на берег, я отшвартовываю судно, сматывая и забирая с собой влажный проволочный канат, прежде чем возвращаюсь обратно и поднимаю якорь. Убедившись, что вокруг никого нет, я берусь за руль, вставляю ключи и завожу мотор, аккуратно отплывая от пристани в открытое море.

Островок сивиллы находится на противоположной стороне от того места, где я видела Загробный мир, и это радует. Я слежу, не появятся ли другие лодки или морские обитатели, наблюдаю за чайками и бакланами, пролетающими надо мной. Длинная темная тень мелькает под водой в нескольких метрах от меня, и я перевожу катер на круиз-контроль, обшаривая карманы в поисках телефона.

Тут-то я и вспоминаю, что он так и остался лежать в моей комнате на зарядке. Ругая себя на чем свет стоит, я ожидаю, что тюлень или дельфин, возможно, вынырнут на поверхность, но их отсутствие слегка оправдывает забытый телефон. Мне действительно нужно начать носить его с собой снова: это облегчило бы мне жизнь, если бы тогда я сделала фото Загробного мира. Я снова встаю за руль и направляю лодку к островку, который едва маячит на горизонте.

Когда огибаю остров, чтобы пришвартоваться к берегу, я замечаю лодку в открытом море, направляющуюся в сторону Острова. Она весельная, что и привлекает мое внимание: вода стекает с весел, когда те разрезают поверхность водной глади, прежде чем вновь погрузиться под волны, толкая лодку вперед. Гребец должен быть невероятно сильным, чтобы плыть по океану, а еще и не очень умным, особенно в такое время года. Я замедляю ход катера, чтобы не усложнять работу смельчаку водяными валами, и выглядываю, когда мы равняемся друг с другом.

Я вздрагиваю, увидев бледного, сероватого пассажира, который сидит на носу лодки, опустив голову и сложив руки на коленях. И вздрагиваю снова, когда замечаю фигуру в капюшоне с очень мощными руками, которые снова и снова разрезают веслами воду.

Нет. Не может быть.

Это Лодочник. Тот самый Лодочник.

Словно почувствовав мой взгляд, Лодочник поднимает голову, и его красные глаза встречаются с моими. Он замирает, а затем взмахивает рукой в знак приветствия, и я машинально отвечаю ему тем же, салютуя дрожащими пальцами. Так мы и минуем друг друга с приподнятыми ладонями, а после мрачный гребец вновь берется за весла, виртуозно рассекая неспокойное море. Когда я оглядываюсь, его там больше нет.

Гермес утверждал, что молния меня не убила. А еще я говорила с Мерри, пила кофе и принимала душ.

Но живые не могут видеть Лодочника.

Я вновь отпускаю руль и прикладываю два пальца к запястью, пытаясь нащупать пульс. Хоть и учащенный, скачущий галопом, но он, безусловно, есть. На всякий случай проверяю вену на горле – вот они тикают, мои внутренние смертные часики. Я подношу руки к лицу и с шумом выдыхаю, чтобы почувствовать свое дыхание. Хорошо. И все же мне это не нравится. Не нравится видеть третьего по счету бессмертного всего лишь за сутки и, судя по всему, заключить некий контракт с четвертым, если учитывать молнию – а я их несомненно учитываю. Мне не нравится, что они вторгаются в мой мир.

Я прибавляю газу, продолжая путь к островку сивиллы.

Она поможет мне. У нее есть ответы. Должны быть.

Достигнув крохотной пристани, я подвожу лодку бортом и бросаю якорь. Ноги успели отвыкнуть от ощущения земли за столь короткое время, и я шатаюсь, пока привязываю лодку к ржавой свае. Дергаю за веревку, чтобы убедиться, что узел и древний причал держатся, а затем осторожно поднимаюсь по узкой лестнице, высеченной в скале и ведущей к вершине холма, где находится домик сивиллы.

Я добираюсь дотуда уже порядком уставшая: ноги болят от нагрузки, пораженную молнией руку покалывает под рукавом. В четверти мили от своего места нахождения замечаю дом сивиллы – такой же серый, как и небо, приземистый и округлый, – а из окон льется золотистый свет. Я начинаю спускаться по тропинке, репетируя свою речь. Начну с извинений. Потом предложу бутылку вина. А после… буду импровизировать.

Больше всего мне нравилось – и до сих пор нравится – в ведьме то, что она тоже садовница. Как моя мать. Как я. Интересно, встречались ли они когда-нибудь, пока мать еще жила здесь? Стоит узнать.

Когда я впервые попала на этот островок, стояло лето: сад благоухал цветами и зеленью, упитанные пчелы пьяно порхали между растениями, бабочки грелись на солнце, распахнув свои крылья. Во второй раз я мало что видела, потому что было темно, а все, о чем я могла думать – это Али. А сейчас, зимой, сад голый, но по-прежнему живой. Пока иду к двери, я замечаю на грядках лук-порей толще моего предплечья, посаженный не рядами, как выращиваю я, а натыканный то тут, то там вокруг капусты и какого-то другого растения с темно-фиолетовыми листьями. Я не узнаю его и схожу с тропинки, чтобы рассмотреть поближе.

«Воровка», – произносит жесткий голос, и, повернувшись, я вижу сивиллу, стоящую в дверях небольшого сарая и наблюдающую за мной, рядом с ней виляет хвостом черный пес.

В прошлый раз, когда я была здесь – когда обругала ее, – она выглядела как древняя старуха и опиралась на трость, смутно напоминающую кость. В наш с Бри первый визит сивилла казалась едва ли старше нас, и только волосы ее были тронуты сединой. Я тогда подумала, как круто она выглядит, словно одна из тех девушек в социальных сетях, на которых мы засматривались во время ночных посиделок, представляя себя на их месте. Я попросила ее позвать свою бабушку, и ведьма разразилась каркающим смехом. «Я та, кого вы ищите. Я всегда она. Не важно, какое на мне лицо».

Я была ошеломлена, но не испугана. Почему-то приняла как данность, что она может менять свою внешность, отматывать годы назад при желании. Это казалось вполне в ее духе.

Ведьма тоже знала, кто я, когда пригласила меня в дом по имени. Бри это не понравилось, и мне пришлось напомнить ей, что сивилле могла рассказать Мерри, которая приезжала сюда дважды в год, чтобы понаблюдать за чибисами, поскольку водила дружбу с хозяйкой.

Сегодня сивилла выглядит как ровесница моей мачехи, а ее волосы, заплетенные в толстые косы, перекинуты через плечи. Она одета в платье, очень похожее на то, что было на мне во сне: длинное и без рукавов, только черного цвета и без пояса на талии. Оголенные руки покрыты ровным слоем загара. Ноги тоже босые, как были мои. Я вздрагиваю. Это просто совпадение.

– Я не собиралась ничего трогать, – сообщаю я. – Я лишь хотела посмотреть, что вы выращиваете.

– Я говорила не про растения. Уже дважды ты украла лодку Коннора Давмьюра. Третий раз – и она твоя.

– Не думаю, что закон мне позволит.

– А что ты можешь знать о законах? – отзывается она. – Вероятно, недостаточно, раз снова прибываешь сюда на украденной лодке. Чего ты хочешь? Пришла снова осыпать оскорблениями бедную одинокую женщину?

Я краснею.

– Простите меня за те слова. Мне не следовало так разговаривать с вами.

– Ты была зла, – говорит она, глядя мимо меня куда-то в сторону. – И до сих пор злишься. Ты – одна сплошная злость, она изливается из тебя, словно вино из треснувшего бокала.

Ее слова, так похожие на слова отца, смущают меня. Но также напоминают о моем даре, что я принесла с собой. Я достаю его из кармана и протягиваю сивилле.

– Кстати о вине, это для вас. В качестве извинения. Вы были правы. Мне стоило прислушаться.

– Я всегда права. Оно тоже украдено? – Она кивает на бутылку.

– Оно из моего дома, – уклончиво отвечаю.

– Стало быть, ответ «да». – Она подходит и принимает бутылку, поворачивая ее, чтобы рассмотреть этикетку. – Недурно. Тебе, должно быть, действительно жаль. Или же ты не знала его ценности, когда брала. – Ведьма смотрит на меня, нахмурившись. – Итак, что ты задумала? – бормочет она, поднося руку к моему рту.

Я отстраняюсь, и она бросает на меня проницательный, испытующий взгляд.

– Тебе лучше зайти внутрь.

С этими словами она проскальзывает мимо меня в дом, собака бежит за ней по пятам, а я следую прямиком на кухню.

Собака сразу занимает место подле видавшей виды старинной газовой печи, которая обогревает комнату. На плите в старой чугунной кастрюле булькает нечто, пахнущее сладостью и дурманом. Пол выложен черно-белой плиткой, напоминающей гигантскую шахматную доску, по которой я, словно пешка, следую за королевой. Мои глаза скользят по столешнице с въевшейся в дерево грязью, которая заставлена различными бутылками и банками, заполненными порошками, травами, листьями и жидкостями. Единственное окно заросло мхом, а в банках из-под варенья нашли себе теплый приют какие-то растения. Ведьмовские дома в сказках всегда представляются какими-то жуткими и страшными, но в этом доме я была бы счастлива. Не хватает разве что нескольких кошек. И симпатичного лесника по соседству. Я думаю о юноше с Тесмофории, и бабочки порхают у меня в животе.

Сивилла ставит бутылку вина на испещренный зазубринами дубовый стол, занимающий полкомнаты, и направляется к раковине, чтобы вымыть руки. Я наблюдаю, как вода смывает землю и грязь, и гляжу на собственные руки, на въевшуюся черноту под ногтями. «Садоводство – это скучно», – сказал Али. Дурак.

Она оборачивается ко мне, вытирая руки о подол платья, и слегка улыбается.

– Скажи мне, Кори Аллауэй, что привело тебя ко мне вновь. И не трать мое время, если это снова из-за мальчишки Мюррей. Я уже дважды говорила, что он не для тебя.

Мои щеки пылают.

– Это не из-за него.

– Да неужели. – Ведьма лукаво улыбается, словно мы две заговорщицы. – Тогда рассказывай.

Я глубоко вздыхаю и достаю из кармана бумажный сверток. Осторожно разворачиваю его под пристальным взглядом сивиллы и протягиваю ей салфетку, в центре которой выделяется комок травы. Ведьма принимает ее, внимательно разглядывает, принюхивается и снова поднимает на меня взгляд. Ее улыбка исчезла, сменившись пронизывающим взглядом. Мы больше не заговорщицы.

– Где ты это достала? – Ее голос дрожит.

– Что «это»? – спрашиваю я.

– Ответь мне, где ты это достала.

Я колеблюсь.

– Мне приснился сон, – начинаю я. – Только не думаю, что это был сон. Не совсем. – Вслух это звучит куда абсурднее, чем в моей голове, но сивилла кивает, и я продолжаю: – Я возвращалась из… одного места, – поправляю себя. – И в меня попала молния.

Ее глаза расширяются.

– Покажи мне, – требует ведьма. – Покажи мне, куда.

– Кажется, она и не должна была меня убить, – бормочу я, расстегивая дождевик и снимая левый рукав. Задираю свитер и поворачиваюсь, показывая ей свою спину.

Сивилла пробегает холодными пальцами по шрамам, очерчивая некоторые из них.

– Ты в порядке, – говорит она. – Несколько дней поболит, возможно, немного сдавит грудь, но тебе повезло. Я могу дать что-нибудь, чтобы немного облегчить процесс. А с чего ты взяла, что она не должна была тебя убить?

Я опускаю свитер и снова надеваю дождевик, прежде чем ответить:

– Мне поведал об этом тот, кто дал эти листья. – Я слишком напугана, чтобы произносить его имя на случай, если он каким-то образом сможет услышать. Проблем мне и без этого хватает. – Думаю, он отнес меня домой после удара молнии и, пока я была в отключке, проник в мой сон. Там он пытался заставить меня кое-что сделать, а затем затолкал эти листья мне в рот. Но я не проглотила, лишь притворилась. А когда проснулась, листья все еще были у меня во рту, – завершаю рассказ. – Поэтому я сомневаюсь, что это был сон. Но не понимаю, как он мог быть реальностью.

Прекрасное предложение, чтобы подытожить события последних суток.

Сивилла задумчиво смотрит на меня.

– Я спрошу еще раз, что ты задумала?

– Я просто хочу узнать, что это. Вы можете мне сказать? – Я киваю на комок зелени в ее руке. – Это яд?

Она раскладывает листья на ладони.

– Это непенф.

– Что за непенф? – спрашиваю я. Никогда не слышала об этом.

Ведьма кусает губы, подбирая слова, прежде чем отвечает мне:

– Разновидность водяной лилии, что растет в водах Леты. Только в Лете. Ты знаешь, что это за река? Где она протекает?

Я слегка киваю, мое сердце замирает. Стоило догадаться.

– В Загробном мире.

Значит, листья передал Аид. Должно быть, отдал Гермесу на случай, если я откажусь забыть или попытаюсь бороться. Или чтобы убедиться, что я сдержу свое слово.

– Ты не кажешься удивленной, – говорит ведьма. – Человек, который дал тебе это, как он выглядел? Темноглазый? Темноволосый? Смертельно бледный?

– Это был не он. Это был не Аид, – произношу я его имя. – Гермес дал мне их. – Мой голос едва слышен. – Но он пришел с посланием от… другого. Так что… – Я прерываюсь.

Сивилла кладет непенф на стол и подходит к комоду, открывая ящик и начиная в нем яростно копаться. Я смотрю на пучок влажных листьев. Они совсем не похожи на выходцев из Загробного мира. Они похожи на листья крапивы, которые я однажды пыталась заварить в чай. С растениями всегда стоит быть начеку: можно запросто съесть или потрогать что-то смертельно опасное, не зная этого, а к тому времени, как ты осознаешь, оно…

И тут до меня доходит.

Лета – это река забвения. Ты пьешь из нее, чтобы забыть о своей земной жизни, потому что та слишком тяжела или причиняет боль. Значит, Гермес не пытался отравить меня. Он пытался заставить меня все забыть. Я поинтересовалась, что случится, если не смогу забыть, и тогда вот – получай непенф. Растение, которое уносит прочь все заботы.

– Сколько всего я бы забыла? – задаю вопрос ведьме спокойным голосом. – Как много?

– Не могу сказать точно. – Она с грохотом захлопывает ящик и открывает следующий.

По крайней мере, этим утром мне есть о чем подумать. Думаю, Аид наверняка проследил бы за тем, чтобы мне хватило дозы забыть о Загробном мире и Бри. Забыть о Нем.

Но что, если бы ее хватило и на большее? Что, если бы я забыла последние полгода? Полтора? Что, если бы непенф вернул мне мир до Бри и Али, даже до Али и меня?

Я смогла бы забыть о том, что они сделали. Боль бы прошла.

Я тянусь за листьями, и сивилла поворачивается, двигаясь быстрее, чем возможно в ее возрасте – да вообще в любом возрасте, – и выхватывает их, вырвав из моих рук.

Я ошеломленно смотрю на нее.

– Мне нужно это.

– Что именно ты должна забыть? – спрашивает ведьма.

– Не скажу, – цежу сквозь зубы, едва сдерживая гнев. – Я обещала не говорить. Так что, пожалуйста, верните мне это.

Она качает головой.

– Не верну, пока ты не скажешь.

Я осматриваю сивиллу с головы до ног. Она одного роста со мной, только немного худее. Я могла бы забрать листья силой и проглотить их раньше, чем она успела бы меня остановить.

И тут меня охватывает ужас: как я могла о таком подумать? Она же просто маленькая старушка. Временами.

– Говори. – Ее брови приподняты, и у меня возникает странное чувство, будто она знает, о чем я думаю.

Я рычу от безысходности.

– Я видела Загробный мир, довольны? Они хотят, чтобы я забыла об этом. И я тоже хочу забыть. Так что, пожалуйста, пожалуйста, верните мне листья.

– Ты уверена? Что он хочет, чтобы ты забыла увиденное? А не то, что ты сделала?

Сивилла шагнула вперед, протягивая свободную руку к моему лицу.

– Что вы делаете?

– Посмотри, – говорит она, – на свой рот.

Я поднимаю руку, прикасаясь к своим губам.

И когда я отнимаю ее, то кончики моих пальцев сверкают золотом.

Что?

Я пытаюсь вытереть пальцы о джинсы, но золота уже нет. Провожу по губам рукавом и не верю своим глазам, пока разглядываю золотой след на темно-синей ткани, который вскоре исчезает. На полке надо мной вперемешку с чесноком и луком висят медные сковороды, и я протягиваю руку, чтобы взять одну из них и поднести к лицу.

В ее отражении моя кожа приобретает розовато-золотистый оттенок, делая меня слегка похожей на Гермеса с его кожей цвета благородного металла. Но вот мой рот…

Как будто я накрасила его, мой рот – ярко-золотой.

Отсеивание

– Что это? – спрашиваю я. – Что со мной?

Я вновь прикасаюсь к губам, с ужасом глядя на то, как мои пальцы покрываются золотой пыльцой, прежде чем та исчезает. Но когда я снова смотрюсь в зеркало, золото по-прежнему на губах – яркая полоска под носом, резко контрастирующая с теплым медным сиянием кожи.

Подождите-ка…

Я уже видела подобное сочетание. Целовала кое-кого в медной маске и золотыми губами пять дней назад.

В ночь, когда умерла Бри.

«Это ее ты любишь?»

Я вспоминаю те слова, что сказал мне загадочный юноша, пока я наблюдала за танцами Бри и Али и делала вид, что не слышу его: ярость жужжала в моих ушах, словно пчелы, превращающие ненависть в воск и желание. Желание смерти.

«Он тот, кого ты любишь?»

«Или это она разбила тебе сердце?»

Его руки на моей талии, лице, волосах. Забавный поклон, прежде чем он оставил меня. А потом юноша исчез, а Бри умерла.

Каждый волосок на моем теле встает дыбом.

– Нет, – громко говорю я и трясу головой. – Нет. Этого не может быть.

Таинственный парень, мое желание, ее смерть. Гермес, посетивший меня; Лодочник, поприветствовавший меня. Загробный мир, Бри. И Он.

Нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет.

Он был тем юношей. Вот почему я узнала голос, когда он сказал мне бежать.

Я целовала Аида. Мне нравилось целоваться с Аидом. А потом я увидела Бри и пожелала ей смерти.

И она умерла.

Мой желудок сводит судорогой, и я падаю на буфет позади меня, когда вся мощь того, что произошло – что я натворила, – обрушивается на меня, словно цунами.

Бри мертва из-за меня. Я сделала это.

Странное, тягостное чувство наполняет мою грудь, легкие наполняются медом, или маслом, или чем-то теплым и густым, насыщенным и вязким. Оно прилипает к ребрам, обволакивает мои внутренности, и я задыхаюсь, на секунду испугавшись, что тону, как она, но уже здесь, на суше.

Потом все утихает, и я снова могу сделать вдох, осознав, что это за чувство.

Удовлетворение.

Потому что она предала меня, и поглядите-ка, что с ней стало.

«Я сделала это».

Хорошо. Надеюсь, она будет глубоко несчастна. Надеюсь, будет рыдать ночи напролет, пока слезы не иссякнут. Пусть она останется одна, пусть ей будет столь же одиноко и неуютно, как было мне с тех пор, как они с Али кинули меня. Пусть знает, каково это – в одночасье лишиться мира, который ты знаешь и любишь, и прозябать во мраке и холоде. Пусть тоскует и оплакивает ту жизнь, что у нее была раньше. Пусть у нее останутся лишь воспоминания о том, как быть на солнце, как любить и быть любимой. Как доверять.

– Ты целовала Повелителя душ, – говорит сивилла, вырывая меня из моих мыслей. – На Тесмофории, я правильно понимаю?

Я забыла о ведьме. Повернувшись к ней, вновь прикасаюсь к губам, но теперь пальцы чистые – золото исчезло.

– В ночь, когда та девочка умерла. – Ее глаза пристально, не мигая, смотрят в мои.

Я вздрагиваю, чувство тревоги пробегает по моим плечам.

– Когда-то та девочка была твоей подругой. Вы приходили сюда вместе. Были неразлейвода.

Желудок скручивается в узел.

– Ага. Пока она не переспала с моим парнем у меня за спиной, – огрызаюсь я.

– И теперь она мертва.

– Полиция сказала, что это был несчастный случай.

Сивилла молча взирает на меня.

Люди постоянно загадывают желания, но те не сбываются. Люди молятся богам, просят милости, благословения и чуда, но чаще всего ничего не происходит. Я ни о чем его не просила – даже не знала, что передо мной стоит бог, – ничего не произносила вслух. Я только пожелала.

И я вовсе не имела в виду это буквально. Мне хотелось, чтобы ее унизили, бросили, сторонились. Чтобы ей пришлось переехать на другую сторону земного шара или навсегда запереться дома. Я имела в виду «смерть» ее социальной жизни. Не реальную смерть. Не «с-монеткой-на-губах» смерть. Хотя это не совсем правда. В тот момент я хотела, чтобы она была действительно, по-настоящему мертва. И я могу кому угодно лгать об этом, но только я знаю, что было у меня на сердце в то мгновение – и это была месть.

Но я и представить не могла, что месть свершится.

«Она украла у тебя Али», – яростно напоминаю себе. Но даже я понимаю, что это не одно и то же. Не имеет значения, догадывалась я или нет, что это случится на самом деле. Результат один. Бри утонула. Из-за меня.

Я поднимаю взгляд на сивиллу, чье лицо изменилось, постарев на десятилетия за считаные секунды, пока я мысленно отчитывала себя. Как будто то, что я сделала, наложило на нее свой отпечаток.

– Кажется, я совершила ошибку.

– Офигеть, – отвечает она и заходится резким каркающим смехом, от которого дребезжат окна и кастрюли.

Я с ужасом наблюдаю за ведьмой, пока она хрипит и пыхтит, пока слезы текут из глаз, струясь по морщинам на лице, словно по древним рекам, – она хохочет так, будто ничего смешнее в жизни не слышала.

– Над чем вы потешаетесь? Она мертва, потому что я этого пожелала. Что здесь смешного?

Это заставляет ее смеяться лишь сильнее.

– Минуту назад ты была довольная как слон, это читалось на твоем лице. Ты чувствовала себя оправданной, – удается вставить ей между приступами смеха, и я закрываю глаза, потому что слышать правду унизительно.

Мне бы сейчас сгорать от стыда. Я должна быть разбита и сожалеть о содеянном. Но это не так. Червоточина в моем сердце настаивает, что справедливость восторжествовала.

«Нет, это не так», – думаю с яростью.

«Так ведь?»

Я смотрю на сивиллу.

– Я не думала, что…

Выражение ее лица внезапно становится серьезным, как будто она и не смеялась вовсе, и мои слова обрываются.

– Конечно, ты не думала. Ну и кашу же ты заварила. Посмотри на себя, Несущая Смерть.

– Что мне делать? – Должно же быть что-то. Должен быть способ все исправить. – Могу я попросить его вернуть Бри?

– Он тебе не джинн, Кори Аллауэй. У тебя не осталось двух желаний, чтобы решить свои проблемы.

– И что теперь?

Сивилла фыркает.

– Теперь ты возвращаешься домой. Ты извлекаешь ценный урок – быть осторожнее со своими желаниями, особенно если поблизости крутятся боги, – и продолжаешь жить своей жизнью.

– И это все? – Идти домой. Поужинать с Мерри и папой, спросить, как прошла экфора. Пойти завтра или на следующей неделе в школу, сидеть рядом с Астрид и остальными ребятами, жаловаться на домашние задания, смотреть на пустое место Бри и делать вид, что это не моя вина. – А у меня не будет проблем? – спрашиваю я.

– Вот что волнует тебя? Проблемы?

– Нет, я просто… – Быть не может, что на этом все. Всегда есть последствия.

– Ты загадала желание, и оно было исполнено. Как по мне, так ты получила божье благословение. По крайней мере одного бога. – Она ухмыляется, и я краснею.

– Я не просила об этом. – Почему-то мне важно, чтобы она это знала. Я никогда не говорила об этом вслух. Никогда никому не молилась – уж точно не ему. – Я не целовала его, что выторговать услугу.

«Жалею ли я о своем желании?» – думаю я. Да, конечно. Разумеется, я жалею об этом.

«Серьезно?»

– Вы уверены? Уверены, что ничего нельзя сделать? – спрашиваю я, заглушая голос в своей голове.

Сивилла смотрит на меня так, как будто знает о моих мыслях, и подходит к столу, отодвигая вино и кипу бумаг, чтобы освободить место перед собой.

– Ладно. Давай посмотрим, какие у тебя есть варианты.

Ведьма достает из кармана колоду таро.

Первый и единственный раз я видела карты, когда мы приплыли сюда с Бри, и я захотела узнать, есть ли хоть какой-то шанс, что Али Мюррей обратит на меня внимание. Бри пошла первой, а я осталась ждать ее в саду, рассматривая все, что выращивала сивилла, чтобы потом воспроизвести у себя. Бри и пяти минут не пробыла в доме, вылетев оттуда с красными пятнами на щеках.

– Она мошенница, – только и сказала подруга. Она так никогда и не призналась мне, что ей предсказали.

Потом настал мой черед, и все было так же: тот же стол, те же потертые кремовые карты с затейливой голубой каймой.

Сивилла перетасовывает их с такой легкостью, на которую, кажется, ее скрюченные дряблые пальцы не способны, а затем с непринужденностью крупье раскладывает их полукругом.

В предыдущий раз она попросила меня держать вопрос в голове, пока вытягиваю одну карту.

– Выбери три. Три карты, которые тянутся к тебе, – говорит она в этот раз.

– Мне думать о чем-то?

– Пока ты не желаешь мне смерти, можешь думать о чем угодно.

Ведьма хихикает, и я краснею, протягивая левую руку над картами и медленно перемещая ее вдоль разложенной колоды. Я думаю о Бри, о Нем. Думаю о том, как он тянется к ней на пляже, о скорби, застывшей на его лице, и что-то сжимается у меня в животе. Он поцеловал меня, а затем забрал ее. Мои пальцы дергаются, и сивилла отводит мою руку в сторону, вытаскивая карту, которая находилась под ней.

– Продолжай.

Я делаю глубокий выдох, пытаясь привести мысли в порядок. Должно быть, оставив меня, Аид направился прямо к ней на озеро. Вкус моих губ еще оставался на его губах, когда он нашел Бри. Я представляю, как бог протягивает ей руку точно так же, как протягивал ее мне, представляю его улыбку.

Моя рука дергается так сильно, что я шлепаю по карте, и длинные пальцы сивиллы немедленно выхватывают и ее. Я закрываю глаза в последний раз.

Это не похоже на то, что сделал Али. Она мертва. Аид не предпочел ее мне, чтобы они могли сбежать или скрыться вместе. Бри умерла. Он забрал ее в Загробный мир, а я по-прежнему жива.

И все еще одна.

– Хватит! – выкрикивает сивилла.

Я открываю глаза.

Мой указательный палец вытянулся, указывая на карту. Я даже не почувствовала, как он двигался.

Сивилла тянется за избранной мной картой, и я отдергиваю руку, чувствуя тошноту. Я что, ревную бога к Бри?

Одну за другой ведьма переворачивает карты.

Тройка Мечей. Тройка Кубков. Справедливость.

Я не знаю их значений, но чувствую облегчение, не увидев Смерть, или Башню, или нечто еще, что не сулит ничего хорошего.

– Что это? Прошлое, настоящее и будущее?

Она качает головой.

– Нет. Мы пытаемся выяснить, что ждет тебя впереди. Карты олицетворяют тебя, твой путь и твои возможности.

– Они хорошие? – Я смотрю на нее.

– Карты не делятся на плохие и хорошие.

Я разглядываю все три. Тройка Мечей – это печальная женщина, держащая в руках птицу со сломанными крыльями, а три меча пронзают ее шляпу в виде сердца на голове. Это я. Разумеется, это я.

Я перехожу к Тройке Кубков: к трем женщинам в ярких платьях, украшенных драгоценными камнями, что поднимают тосты друг за друга. Мой путь. На секунду мне кажется, что это мы с Бри, празднуем маловероятное примирение, но их трое. Может, новые друзья? Эти женщины выглядят гораздо счастливее, чем та мадам с птицей, так что это мне по душе.

Теперь мои возможности. Справедливость в простом наряде держит в одной руке меч, а другой удерживает весы; ее лицо безмятежно. Свершилось ли правосудие, раз Бри теперь мертва? Или правосудие еще грядет?

– Что они означают? Все они? – показываю я на карты.

Сивилла, которая изучала карты столь же внимательно, что и я, поднимает голову, и я вздрагиваю, увидев перед собой лицо юной девушки, мою ровесницу с простодушным лицом и глазами ясными как хрусталь. И она улыбается. Растягивает губы в лучезарной улыбке, словно ей только что преподнесли лучший в мире подарок.

– Всякий процесс развития начинается в темноте, – отвечает сивилла. – От крохотной ромашки до могучего дуба. Все начинается во тьме.

– Ясно. – Я жду продолжения. – И что это должно значить?

Сивилла делано пожимает плечами.

– Я не могу сказать большего.

Я цепенею.

– Но… это была ваша идея. Я пришла сюда не для того, чтобы вы мне погадали.

– Тогда за чем ты сюда пришла?

– За советом. За ответами, – говорю я. – За помощью!

– И ты это получишь. Когда расплатишься по счетам.

Я трясу головой.

– Я принесла вам вино.

– Чтобы искупить вину за прошлый визит. Это тебе не простая подростковая драма, Кори Аллауэй.

Это намного, намного серьезнее.

– Вы шутите? – Когда она не отвечает, во мне вскипает кровь. – У меня с собой ничего нет. У меня вообще больше ничего нет! – огрызаюсь я, выворачивая карманы дождевика и вытряхивая содержимое. Семена рассыпаются по столу, а рука шлепает по деревянной поверхности. – Видите? Ничего. У меня ничего нет. Все, что у меня было, сгинуло. Боги, какая же я дура. Пришла сюда, считая, что вы единственный человек, к которому я могу обратиться за помощью, и не услышала ничего, кроме загадок и прочей несусветной чуши.

– Знаешь, твой характер тебя погубит. – Ведьма усмехается, сияя ровными белыми зубами.

– Почему вы не поможете мне? – кричу я и тянусь через весь стол, пока ее лицо не оказывается в дюйме от моего.

– Почему ты не поможешь себе? – невозмутимо отзывается она.

Мгновение я смотрю на нее. Затем смахиваю карты со стола и ухожу, и они кружатся вокруг меня словно ураган.

Обмол

Сивилла зовет меня, собака громко лает, но я бегу прочь из кухни, не желая больше слышать ни слова. Я должна была усвоить урок еще после прошлых двух визитов. Она сумасшедшая, жаждущая внимания карга, что меняет обличья и пускает пыль в глаза, создавая вокруг себя ареол загадочности, словно какая-то глупая…

Черт.

Я спускаюсь слишком быстро, поскальзываясь на ступеньках, и мои ноги взлетают выше головы. На какую-то ужасную долю секунды я зависаю в воздухе высоко над водой, и ни одна часть моего тела не касается земли. Затем мои пальцы нащупывают веревку на ограждении, и мне удается удержаться на ногах и не рухнуть вниз. Мне нужна пауза, чтобы отдышаться и унять шок, глядя на темное море, бьющееся о скалы.

Если бы я упала, мне пришел бы конец. Либо от переохлаждения, либо от удара о камни, либо от удушения – лишь вопрос в том, что убило бы меня раньше. И тогда я окажусь в Загробном мире. Я вздрагиваю.

Я продолжаю спуск, но на этот раз крайне осторожно переставляю ноги, обеими руками вцепившись в самодельные перила, пока не оказываюсь на безопасной поверхности причала.

Стоит мне прочно встать обеими ногами на землю, как мое спокойствие улетучивается. Я обжигаю пальцы о веревку, развязывая узлы и высвобождая катер от швартовки, а потом спешу на борт. Лебедка зловеще поскрипывает, пока я с яростной силой поднимаю якорь. Как только он появляется над водой, я вставляю ключ в замок зажигания, завожу катер и отплываю от пристани. Оглянувшись, я замечаю сивиллу, стоящую на склоне холма и наблюдающую за мной: на ее плечи накинута шаль, а волосы пушистым облаком обрамляют лицо древней старухи, словно десятки лет минули с моего побега. Она не машет мне на прощание, и уж точно не машу я, но ее взгляд провожает меня, пока лодка не огибает островок, скрывшись из виду.

В открытом океане я ускоряюсь, рассекая волны и размышляя о том, что делать дальше. Очевидно, что сивилла не станет или не хочет мне помогать. А больше мне обратиться не к кому.

И тут до меня доходит, что я оставила непенф у старухи, а значит, не смогу и забыть.

«Проклятье!» – кричу я в опустевшее небо. Снова. И снова. Колошматя кулаком штурвал катера, позволяя волнам боли расходиться по моей обожженной молнией руке, что злит меня только сильнее. Я хочу что-то ударить. Хочу растерзать на куски. Закопать. Убить…

Я останавливаюсь, в ужасе захлопнув рот ладонью. Что со мной не так?

Поставив катер на холостой ход, я прислоняюсь к бортовой стенке, обхватив себя руками, словно могу удержать свою ярость внутри как в клетке. Возможно, папа прав. Возможно, мне действительно нужна помощь.

Какая помощь предоставляется таким людям, как я? Терапия? Тюрьма? Я представляю, как вхожу в кабинет Деклана Мортайда с выставленными вперед руками и торжественно провозглашаю, что Бри мертва, потому что я этого пожелала. Картинка до того нелепа, что я фыркаю.

А затем ко мне вновь подступает страх.

Я должна быть разбита вдребезги, раздавлена грузом вины за то, что являюсь причиной смерти своей бывшей лучшей подруги. Но, стоя в одиночестве посреди моря, где некому напомнить мне об ответственности и не для кого разыгрывать драму, я понимаю, что врать бессмысленно. Бри мертва из-за меня. Пока я сидела с Астрид и распивала вино, которое не особо-то и хотела, она утонула.

И меня это не угнетает.

Меня подташнивает из-за того, что я не ощущаю себя виноватой. Чувств, которые должны быть, просто нет. Я словно потеряла не только Бри и Али, но и часть себя. Хорошую, лучшую часть… Оставив в душе лишь монстра.

Все из-за поцелуя.

И вот еще кое-что: я никак не могу сопоставить юношу, которого целовала, с созданием, проживающим в тени, окруженным ими, носящим их словно плащ. Не могу сопоставить прохладные соленые губы и нежные пальцы с образом настоящего бога – особенно этого бога.

Он должен был стать моей отдушиной. Частью ритуала. Поцелуй незнакомца и докажи, что выжила, что продолжаешь радоваться жизни. Все так извратилось.

Ничего большего и не предполагалось.

«Почему ты забрал ее, а не меня?»

Нет, я не имела это в виду. Мне действительно нужна помощь.

Катер покачивается на морских волнах, со всех сторон меня окружает один и тот же вид, а я валюсь с ног. Внезапно единственное, чего мне сейчас хочется, – это свернуться калачиком на дне лодки и ждать, пока это не закончится. Пока все, что во мне испорчено, не починится или не издохнет от голода. Я снова стучу по приборной панели, а волны в ответ разбиваются о борта судна, раскачивая его. Споткнувшись, я хватаюсь за руль, чтобы не упасть. Не могу вечно оставаться в море. Я завожу катер и медленно направляю его на запад, в сторону Острова.

Когда я вхожу в гавань, она все так же безлюдна, поэтому я оставляю катер Коннора на приколе, засовываю ключ обратно под руль и пробираюсь через город к дому, избегая людных улиц, но в последний момент меняю маршрут и поворачиваю к Линкейскому холму. Я делаю крюк, приближаясь к нему со стороны утеса, чтобы случайно не помешать похоронам и ни на кого не наткнуться.

Взбираться на холм по скальной тропе сложнее, чем по дороге, поэтому вершины я достигаю вся потная и разгоряченная и в изнеможении валюсь на землю. Я смотрю вниз на храм, затем на островное кладбище, на ряды заросших могил и старые мавзолеи. Людей там нет, но в дальнем левом углу виднеется холмик свежей земли, разделяющий старые захоронения и пустое пространство за ним. Мое сердце сжимается, потому что это значит, что все кончено. Я пропустила церемонию, а теперь все находятся на перидейпноне, поминают Бри.

Которая умерла. По моей вине.

Я встаю и смотрю в море через левое плечо, тайно надеясь увидеть Загробный мир и Аида на берегу, глядящего на меня. Но там нет ни того, ни другого, только бескрайний бушующий океан и бесконечное хмурое небо.

Существуют – ну или были раньше – способы призвать Аида и попросить его об услуге, но все они довольно мрачные. Поститься неделю, а затем съесть шесть семян асфоделиуса. Вырыть яму в земле, лечь в нее лицом вниз и трижды постучать. Взять невинного черного барашка и принести его в полночь – обязательно в полнолуние – в жертву в кипарисовой роще, призывая бога по имени, пока льется кровь. Ну, и по всей видимости, ждать, пока Аид не явится инкогнито на местный праздник, поцеловать его и пожелать что-то про себя. Этого, правда, в книжках не писали. А жаль, все могло случиться иначе.

Не думаю, что осилила бы недельный пост, да и слабо представляю себе, где достать семена асфоделиуса. К тому же я сомневаюсь, что на Острове найдется хоть один черный барашек, а даже если и был бы, вряд ли я смогла бы его убить.

«Лучшую подругу ты же убила».

Хватит.

Впрочем, что я скажу ему, если вдруг увижу? Попрошу вернуть Бри? Узнаю, почему он забрал ее? Спрошу, планировал ли он забирать меня, но передумал после поцелуя?

Последний взгляд через плечо. Ничего. Я поворачиваюсь, чтобы отправиться домой, и замираю.

На земле передо мной стоит одинокий нарцисс. Бело-желтый цветок, который мы с Бри прозвали «яичницей», когда он наконец появлялся по весне.

Но сейчас ноябрь. И я почти уверена в том, что секунду назад его здесь не было.

Я приседаю, чтобы рассмотреть его получше.

Это были любимые цветы Бри. Я выращивала их в своем саду, чтобы она могла поставить цветы в старые стаканы и бутылки из-под молока в своей комнате, пусть миссис Давмьюр и переживала насчет пыльцы, насекомых, летящих на аромат, и запаха застоявшейся воды.

Может быть, это знак.

Я протягиваю руку и срываю его.

Земля под моими ногами разверзается и поглощает меня.

Я выныриваю из воды, теплой и зеленой, которая хлещет меня по лицу. Подступает паника, и я начинаю барахтаться и дергать руками, пока не вспоминаю школьные уроки про выживание. Откидываюсь назад и плыву на спине, радуясь воздуху, попавшему под дождевик и удерживающему на поверхности, что не позволяет мне утонуть. Как Бри. Ботинки утягивают меня на дно, поэтому я медленно двигаю ногами, пока не дотягиваюсь руками до шнурков. Развязав их, я освобождаю ноги от лишней тяжести и делаю перерыв, чтобы поразмыслить, какого фавна тут происходит.

Пока волны омывают меня со всех сторон, я замечаю вдалеке хвойные деревья, и мой желудок сжимается, осознав, где я. Куда попала. Нарцисс по-прежнему зажат в руке, и я выпускаю его, надеясь, что меня затянет вниз и выплеснет обратно на Линкейский холм. Но вместо этого воды лишь подталкивают цветок к моей щеке, и я снова хватаю его.

Я поворачиваю голову, чтобы взглянуть на берег. Кажется, я смогу до него доплыть.

Мне приходится бороться с течением, чтобы подплыть к острову достаточно близко и нащупать ногами дно, а затем преодолеть крутой склон. Когда добираюсь наконец до берега, я вымотана, одежда отяжелела от воды и прилипла к коже. Падаю на гальку, и она впивается в мои ладони, колени и голени.

Затем слышу громкие шаги по камням. Они останавливаются позади меня, и я готовлюсь услышать его голос. К его ярости.

– Так-так-так. Мне стоило убедиться, что ты их проглотила. Впрочем, я ни за что бы не догадался, что ты заявишься сюда, даже если бы не проглотила. Тебе снова удалось удивить меня.

Я смотрю наверх и вижу лукаво улыбающегося Гермеса.

Гибрид

На нем та же белая накидка, что и в моем сне – или что там это было, – но выглядит иначе. Если тогда, в моей земной комнате, его кожу можно было сравнить с тусклым оловом, то теперь оно словно расплавилось. Сверкает и струится, словно жидкость, по его мышцам, когда Гермес скрещивает на груди руки в знак притворного негодования. Даже во мраке Загробного мира бог сияет так ярко, подобно звезде на небе, что мне приходится прищуриться и часто моргать, чтобы рассмотреть его.

– Что ты здесь делаешь?

Несмотря на его вопрос, я не думаю, что Гермес удивился моему появлению. Он смотрит на меня с довольным видом, словно знает все наверняка. «Не доверяй ему». Я напоминаю себе о том, что случилось в нашу прошлую встречу. Гермес – бог хитрости и воровства.

– Понятия не имею. – Мне удается встать на ноги, и вода ручьем стекает с моей одежды.

Его улыбка становится еще шире.

– Поплавать решила?

– Я сорвала цветок. – Демонстрирую ему несчастный нарцисс. – И земля подо мной разверзлась, а я оказалась в море.

– Не в море, дорогая Кори. В Стиксе.

Я вздрогнула. Хвала богам, что не наглоталась воды.

– Это очередной сон? – с надеждой спрашиваю я.

Гермес качает головой, и меня охватывает паника. Я щупаю запястье, надеясь отыскать пульс, и с облегчением выдыхаю, когда чувствую пульсацию под пальцами.

Гермес смеется.

– Ты все еще не умерла, Кори. Я… – Он замолкает, и улыбка тает, когда он оглядывается через плечо в сторону леса.

Я тоже смотрю туда, но ничего там не вижу.

– Слушай, ты можешь мне помочь? Я знаю…

Гермес поднимает свою серебряную руку, заставляя меня замолчать.

Долгое мгновение не слышно никаких звуков, кроме моего дыхания.

Затем что-то глубоко в лесу пронзительно вскрикивает.

Следом тут же раздается звук трескающихся веток, словно что-то огромное несется сюда с невероятной скоростью, врезаясь в деревья. Мурашки ползут по всему телу, а страх, словно тисками, сдавливает грудь.

Я разворачиваюсь и мчусь по берегу, спотыкаясь о камни, назад в воды Стикса. Размахивая руками, я пытаюсь плыть против течения и слышу, как Гермес зовет кого-то, но не оборачиваюсь, не останавливаюсь, чтобы узнать, кого именно.

Волны хлещут меня по лицу, и я запрокидываю голову назад, чтобы вода не попадала в нос, а затем глубоко вдыхаю и ныряю. Не знаю, куда я плыву, у меня нет никакого плана – только желание убраться подальше от пляжа и того, что летело сквозь деревья.

Что-то цепляется за мою спину, а затем дождевик натягивается, сковывая меня, пока меня вытягивают из Стикса.

Мокрые волосы налипают на лицо, застилая глаза, но я не могу смахнуть их, не могу пошевелить руками. Затем давление на спине ослабевает, и я лечу вниз. Успеваю лишь прикрыть лицо руками, прежде чем врезаюсь животом в гальку.

Я перекатываюсь на спину, и тело ноет от удара, но я забываю обо всем на свете, когда вижу трех существ, окружающих меня.

– Вот и она, – говорит то, что стоит ближе, и я дергаюсь, не способная оторвать взгляд. Ее голос низкий и музыкальный, когда она смотрит на меня, склонив голову.

У нее прекрасное, безмятежное лицо Моны Лизы – у каждой из них, – но ни у одной человеческой женщины не бывает змей вместо волос и кожи цвета сушеной полыни. На ее голове, однако, извиваются, шипят, дерутся и милуются друг с другом изумрудно-зеленые змеи, наблюдая за мной угольно-черными глазами.

– Наконец-то, – тихо, неторопливо произносит вторая, словно у каждого слога есть свой особый вкус и каждый из них – ее любимый. У нее чешуйчатая бронзовая кожа, каждый дюйм которой покрыт черными переплетающимися друг с другом бриллиантами. Капюшон кобры как священный нимб обрамляет ее прекрасное лицо.

– Можно потрогать, – возбужденно шепчет третья. Ее кожа темная, вместо волос на ее голове перья; на груди заметен мягкий пушок, а по спине спускается густой шлейф из перьев насыщенного цвета индиго с вкраплениями изумрудного и голубого.

После ее слов создания придвигаются ближе ко мне, и три пары черных глаз, лишенных радужки, устремляются на меня. Когда они моргают, второе веко, белое и прозрачное, задерживается, прежде чем втягивается назад. На кончиках пальцев у существ загибаются когти, кричащие о насилии и боли, а ступни – грубые и покрыты чешуей, с тремя длинными когтями вместо пальцев.

А за их спиной сложены крылья. Мысли в моей голове разбегаются от ужаса.

– Она наша, – решительно говорит первое существо, и ее сестры кивают.

– Ну-ну, дамы. – Гермес наконец выходит вперед, и все трое одновременно поворачиваются к нему, хором что-то бормоча. Воспользовавшись тем, что они отвлеклись, я отползаю в отчаянной попытке сбежать, безуспешно пытаясь не издавать лишних звуков на неровных камнях. – Вы ответственны за то, что Кори оказалась здесь? Вы ведь знаете, что вам запрещено соприкасаться с миром живых.

– Ты не можешь повелевать нами, – говорит существо с бронзовой кожей. – Или обмануть нас.

– Тисифона, у меня и в мыслях не было, – флиртует Гермес.

Мой желудок сжимается, и я замираю, узнав имя. Нет. Нет…

Тисифона – мстящая за убийство.

– Как бы не так, лгунишка, – отзывается обладательница змей. – Ты слишком полагаешься на свое красивое личико.

– У меня больше ничего нет, Мегера. Только красивое лицо. Пусть оно и не так красиво, как твое, – замечает Гермес.

Мегера, о зеленая и смертоносная зависть.

У меня пересыхает во рту, а по телу проносятся мурашки.

– Сладкоречивый мальчишка, – произносит женщина-птица, словно перед ней не бессмертный бог, а взбалмошный подросток. – Твои попытки обольстить нас бесплодны.

– Алекто… – говорит Гермес, одаривая ее обаятельной улыбкой. – Брось это. Давай поговорим.

И Алекто. Непримиримая, непрощающая, безжалостная.

Я перестаю дышать. Фурии.

Они поворачиваются ко мне в едином, синхронном порыве, и мое сердце уходит в пятки.

– Больше никаких разговоров, – заявляет Мегера. – Мы пришли за ней, и мы ее получим.

Божественное возмездие. Я убила Бри, а теперь мне предстоит поплатиться за это. Я смотрю на Гермеса, беззвучно умоляя его о помощи. И на этот раз бог не улыбается. Он лишь качает головой, и слезы брызжут у меня из глаз.

– Пожалуйста, – шепчу я, вытирая лицо. – Пожалуйста. Пожалуйста, отпустите меня. Мне очень жаль. Пожалуйста. Я просто хочу вернуться домой.

Алекто поворачивается ко мне, и ее глаза не мигая сверлят мои. Она знает, что я не сожалею, знает, что я говорю это только для того, чтобы спасти свою шкуру.

Она расправляет крылья, и стремительный порыв воздуха нарушает тишину, когда остальные делают то же самое. Ее крылья покрыты перьями, но у Тисифоны они кожистые и с прожилками, как у летучей мыши, а у Мегеры – тонкие и перепончатые, насекомоподобные и хрупкие на вид. Сквозь них я замечаю Гермеса, и жалость искажает его прекрасное лицо.

– Помоги мне! – молю его.

– Мне жаль, – качает он головой. – Мне правда жаль. Но я не могу вмешаться.

– Хороший мальчик, – шепчет Мегера.

Я закрываю глаза и сворачиваюсь клубком, словно это может меня защитить от них. Вскрикиваю, когда тонкие и костлявые, как у птицы, руки подхватывают меня и прижимают к холодной пернатой груди, в которой не слышно биения сердца. Мое же, напротив, яростно мечется, намереваясь вырваться из моего тела. Оцепенелого, парализованного страхом тела. Я не могу двигаться. Не могу бороться.

– Пожалуйста, – повторяю я, не решаясь открыть глаза. – Я не знала, что это случится. Я никогда не желала этого вслух! Мое сердце разрывалось от боли, мне было грустно, и я зашла слишком далеко. Я сожалею. Пожалуйста. Послушайте! Я все исправлю, только скажите как!

Мои мольбы бессмысленны, фурия как будто и не слышала их вовсе.

Когда мы взмываем в небо, оторвавшись от земли, я прижимаюсь к Алекто, вцепившись руками в тонкое черное одеяние. Я не хочу падать. Не хочу умирать. Не хочу ничего этого.

Мы движемся с головокружительной скоростью, воздух свистит вокруг нас, и я заставляю себя открыть глаза, чтобы посмотреть, куда мы направляемся, если вдруг мне придется искать дорогу назад. Вскоре мы миновали лес и оказались над большой безликой равниной, простирающейся на многие мили вокруг.

Я смотрю на Загробный мир. И он мне не нравится.

Он плоский и блеклый, как выцветший на солнце бетон, как подземная парковка, как три часа ночи, как вторник, как январь.

Здесь нет ничего. Ни зданий, ни построек, ни рельефа, ни каких-либо деталей – ничего, кроме горного хребта на горизонте. Небо чистое, бледное, безоблачное, бессолнечное; почва светло-серая, и в итоге они сливаются в одну безграничную серость. Мили и мили совершенно пустынной земли. Для кого-то вроде меня это место могло бы стать пределом мечтаний – бескрайняя почва под посадку. Но тут ничего не растет. Ни единого дерева или кустарника. Ни травинки, ни даже одинокого сорняка. Земля подо мной напоминает поверхность Марса или любой другой планеты, на которой не существует жизни. Пустота повергает в ужас, словно это место не достроено, а может, даже и не начиналось.

Единственное, что цепляет глаз, – это широкая река, разбивающая ландшафт пополам. Ахерон. А заметив багровую полосу, я понимаю, что смотрю на Флегетон, огненную реку, ведущую в Тартар, куда упрятаны худшие из худших. Не туда ли меня хотят отправить? От этой мысли я содрогаюсь. Алекто издает странный воркующий звук, крепче прижимая меня к себе, и от тишины в ее груди меня снова бросает в дрожь.

Я чувствую некоторое облегчение, когда мы минуем Флегетон и, немного снижаясь, пролетаем вдоль Ахерона. Поверхность кажется уже не такой плоской, как мне казалось сверху: небольшие холмы и долины усеивают территорию.

Я продолжаю смотреть на них, когда Тисифона пикирует, и один из холмов оседает. Что-то щелкает на задворках сознания, и я с ужасом понимаю, что это вовсе не земля. Это люди. Мертвые, упавшие и распластавшиеся по земле, как я, когда пыталась укрыться от взора Аида на холме.

«Они не хотят, чтобы их увидели». Как не хотела и я. Они пытаются спрятаться единственным возможным способом посреди бескрайней пустоты, где нет ни дерева, ни укрытия. Ни спасения.

Все они одеты в одинаковые длинные плащи с капюшонами того же светло-бежевого оттенка, что и почва, и поэтому, лежа на животе и подложив под себя руки, сливаются с ней. Как те головоломки из интернета, когда ты сначала ничего не видишь на картинке, только лес или степь, а потом вдруг замечаешь льва, или змею, или кого-то еще, кто умеет искусно прятаться. Твое сердце екает, хотя это всего лишь фотография, потому что тебе казалось, что там ничего нет. Но, находись ты там по-настоящему, спастись бы не успел.

Я смотрю, как люди падают, словно костяшки домино, и ищу среди них Бри, пытаясь успеть заглянуть в лица прежде, чем те скроются. Когда Мегера с пронзительным криком ныряет вслед за сестрой, люди вздрагивают и тянутся, хватаясь за соседа. Их страх чувствуется в воздухе. Мертвые увидели приближение фурий и пытались укрыться.

Мощнейший страх пронизывает меня насквозь.

Горы уже ближе, и Мегера с Тисифоной начинают подниматься все выше и выше над вершинами. Алекто тоже взмывает вверх, работая крыльями усерднее, чем раньше. Они взлетают по спирали, и мой желудок начинает бунтовать. Я закрываю глаза и сжимаю челюсти, стараясь не позволить тошноте вырваться.

Без предупреждения мы устремляемся вниз, и я распахиваю глаза, когда Алекто, сложив крылья, пикирует вслед за сестрами, направляясь прямиком в гору.

Крик застревает в горле, и я хватаюсь за фурию, крепко прижавшись к ней. Зарываюсь лицом в грудь, готовясь к столкновению.

Я почти не чувствую, когда она приземляется. И только когда Алекто отпускает меня, чему я отчаянно сопротивляюсь, вынуждая ее отцеплять мои пальцы от своей туники, я понимаю, что мы стоим на твердой земле. Фурия опустилась на небольшой каменный выступ высоко в горах шириной всего фута в два и не многим длиннее. В склоне горы есть небольшая расщелина. Тисифона и Мегера скрылись.

Посмотреть вниз было ошибкой. Меня шатает только от вида невероятно далекой земли, и желчь поднимается по горлу.

Алекто подхватывает меня прежде, чем я успеваю рухнуть вниз, затем кладет руки мне на плечи и разворачивает в сторону расщелины, подталкивая вперед. Я в ужасе делаю крошечные шаги, пока мне не удается протянуть руку и не ухватиться за края трещины.

– Что это за место? – спрашиваю я, разглядывая скалу.

– Эреб, – отвечает женщина-птица за моей спиной. – Дом.

Полегание

Оказавшись внутри, я замираю у входа, прижимаясь к камню. Алекто проходит мимо, затем подпрыгивает и взмывает в воздух. Я взглядом прослеживаю за ней, а потом осматриваю место, в котором нахожусь.

Это большая, вырезанная в скале пещера, образующая по форме неровный круг, как будто великан выгреб ее содержимое. Здесь темнее, чем снаружи; крыши нет, но есть некое подобие потолка, созданного из сплетенных вместе обрывков сетей и тканей. В серых стенах виднеются углубления: в некоторые из них можно просунуть лишь руку, а другие достаточно большие, чтобы вместить несколько человек.

В трех самых больших, которые стоят отдельно ото всех, разместились фурии. Мегера устроилась на краю той, что располагается напротив меня, свесив ноги, и поправляет свои змеиные волосы. Я смотрю, как осторожно она распутывает их, позволяя змеям потереться об ее руки, и время от времени вынимает что-то из волос и бросает на пол, усеянный мелкими камушками. Наклонившись, я присматриваюсь и понимаю, что это блестящие панцири насекомых. Скривившись, я отворачиваюсь. Тисифона сидит в позе лотоса правее от нее, обгладывая что-то, о чем я не хочу знать, а ее крылья, словно щит, полураспахнуты над головой. Слева на корточках примостилась Алекто и, настороженно склонив голову, переводит взгляд с меня на сестер и обратно.

Эреб пахнет чем-то знакомым, кисло-сладким и затхлым, и, пока я пытаюсь распознать запах, Алекто спрыгивает со своего насеста и бесшумно опускается передо мной. Не говоря ни слова, она протягивает руку и подхватывает меня за талию, после чего взлетает вверх. Хватает двух взмахов огромных крыльев, чтобы я оказалась в одной из больших ниш в стене.

Я пячусь от нее, пока не упираюсь в обнадеживающе твердую поверхность скалы. Фурия остается стоять на краю, и мы осматриваем друг друга.

Она очень странная. Чтобы рассмотреть Алекто, мне приходится разбирать ее на части. Если я смотрю на ее лицо, вполне себе человеческое лицо, оно кажется мне нормальным. Как и крылья, и ее волосы. Но лишь по отдельности. Как только я пытаюсь совместить отдельные части фурии и взглянуть на целостную картинку, мой разум сопротивляется, зрение расплывается, а в ушах стоит высокочастотный гул, словно мой мозг хочет перезагрузиться. Я закрываю глаза, давая себе передышку. Когда я открываю их снова, Алекто все там же.

– Ты не любишь высоту, – сообщает она.

Я чуть не рассмеялась, как будто высота – это наихудшая из моих бед сейчас, и мотаю головой.

– Не высоту. Мне не нравится падать.

– Ты не падаешь.

– Нет… – Фурия пристально смотрит на меня, ожидая объяснений, что не так с высотой. – У меня нет крыльев.

– Нет, – соглашается Алекто и замолкает. Оценивающе скользит по мне взглядом, и у меня сводит от страха живот.

– Что теперь со мной будет? – спрашиваю я, стараясь сохранить свой голос спокойным. У меня сложилось впечатление, что слезы или проявление слабости не принесут мне никакой пользы.

– Я видела тебя, – говорит фурия.

– Где? Когда?

– В мире смертных. Ты стояла на вершине холма и смотрела на Повелителя душ с высоко поднятой головой. Без колебаний и страха. Ты встретила его взгляд как равная.

Я вспоминаю фигуру в плаще, сокрытую в тени деревьев позади Аида. Только она была не в плаще. В перьях.

– Так это была ты?

– Да.

– Ты привела меня сюда?

Алекто смотрит на меня с блеском в глазах и качает головой.

– Нет. Но мы хотели, чтобы ты оказалась здесь. Надеялись, что ты придешь. Мы наблюдали и ждали. Так долго ждали.

Я осознаю, что две другие фурии прислушиваются к нашему разговору. Мегера закончила прихорашиваться, а Тисифона сложила крылья и уселась, как ее сестра, свесив ноги через край своего алькова. Обе наблюдают за нами своими глазами цвета оникса.

– Она не знает, – говорит Мегера.

– Чего я не знаю? – переспрашиваю я.

Они не отвечают, глядя друг на друга.

По спине пробегает холодок, словно холодные пальцы перебирают позвонки, и я вздрагиваю, а затем понимаю, что дело совсем не в страхе. Я валялась в Стиксе, летала по небу, и все это время моя одежда была насквозь мокрая. Джинсы облепили ноги, а свитер под дождевиком хоть выжимай. Стоило только подумать об этом, как зубы начинают стучать, и я обнимаю себя руками, чтобы хоть как-то согреться.

– Ей холодно, – замечает Тисифона. – И мокро.

С этими словами она спрыгивает со своего насеста и приземляется рядом с Алекто. Спустя секунду к ним присоединяется Мегера, держа в руках какой-то темный сверток из тряпок.

– Позволь нам помочь, – просит Алекто.

Они наступают на меня, и я пытаюсь уклониться от них, но бежать мне некуда: позади лишь громадная скала, а впереди – отвесный обрыв. Я понимаю, что все это время сжимала в кулаке нарцисс, только когда Алекто забирает цветок и с широко распахнутыми глазами аккуратно кладет на землю. Затем три пары рук нежно, но настойчиво начинают стягивать с меня одежду, борясь с молнией и застежками.

Поначалу я не сопротивляюсь, одного вида змеиных волос Мегеры хватает, чтобы удержать меня на месте, но, когда им удается расстегнуть дождевик, снять его с меня и отбросить на землю, внезапное обнажение запускает мои инстинкты выживания, и я начинаю вырываться, отпихивая их руки от себя.

С таким же успехом я могла бы вступить в схватку с ветром. Фурии не обращают внимания на мои жалкие попытки, и Тисифона когтем разрезает свитер на две части. А ее сестры стягивают остатки с моих рук, оставив меня полуобнаженной.

– Прекратите! – кричу я, пытаясь одновременно оттолкнуть их и прикрыться.

Змеи на голове Мегеры яростно шипят, услышав какой-то громкий звук, и я вжимаюсь в камень, зажмурив глаза.

– Что это? – спрашивает Мегера.

Я открываю глаза и замечаю фурий, которые в немом изумлении уставились на мои шрамы от молнии.

Мегера скалит зубы.

– Кто сделал это с тобой? Неужели Зе…

Тисифона закрывает ладонью рот сестры.

– Не произноси здесь этого имени. Ты только разгневаешь другого, и тогда он заявится сюда.

Мегера отталкивает руки Тисифоны, и ее змеи взметаются вверх, угрожающе разевая пасти.

– Не смей затыкать меня.

– Тогда не глупи, – рычит Тисифона.

– Хватит, – выкрикивает Алекто сестрам, протягивая к ним руки, и оборачивается ко мне. – Мы просто хотим согреть тебя. Мы не желаем тебе зла. Только не тебе. Кто сделал это? – спрашивает она, кивая на шрамы.

Ложь кажется лучшим решением.

– Никто. Обычные шалости погоды. Такое иногда случается.

Они снова обмениваются загадочными взглядами.

– Возьми, оно сухое. – Мегера протягивает мне черную вещицу. – Рука болит?

– Я… Нет. Все в порядке. Спасибо. Я могу одеться и сама. Пожалуйста, – прошу я.

Они отступают в сторону, невозмутимо наблюдая за тем, как мои дрожащие пальцы расстегивают пуговицу и молнию на джинсах и стягивают их до колен. Не думаю, что я когда-либо так стеснялась своего мягкого, округлого человеческого тела, даже когда была с Али. Моя кожа покрыта пятнами, красными и пурпурными, что наводит меня на мысли о трупах. И слезы начинают стекать по щекам.

Все трое тут же бросаются ко мне и, окружив, поглаживают кожу и расчесывают пальцами волосы, воркуя и мурлыкая. Алекто укладывает мою голову себе на плечо и вытягивает одно крыло, чтобы прикрыть израненную руку, в то время как две другие пары крыльев прижимаются к моей спине и боку, захватывая меня, словно в кокон. Я чувствую прохладную сухую чешую Тисифоны, слышу тихое шипение змей Мегеры где-то над моей головой. Когти мягко касаются кожи головы, ритмично массируя, лаская меня так, как я бы успокаивала испуганное животное.

Вдохнув, я чувствую запах Алекто, что источает ее оперение, – тот самый кисло-сладкий аромат. И понимаю, что пахла так же, когда перестала принимать душ после Тесмофории. Та же смесь дикого и девчачьего аромата природы. Они пахнут, как я, или это я пахну, как они, и от этого мне становится легче. Понимание, что в нас есть нечто схожее, притупляет страх.

А затем фурии отталкивают меня.

Я валюсь на пол алькова, снова напуганная, снова не понимая, что я сделала не так, почему они вдруг разозлились на меня.

– Мы не позволяли тебе приходить сюда, – шипит Алекто, и я растерянно приподнимаю голову и обнаруживаю трех фурий, что отвернулись от меня, образовав своими спинами стену между мной и пещерой. Они обращались не ко мне.

– Мне не нужно ваше разрешение, Алекто, – долетает до ниши спокойный голос. – Это мое царство.

Кровь стынет в моих жилах.

«Он тот, кого ты любишь? Или это она разбила тебе сердце?»

Это он. Аид. Он здесь.

– Эреб принадлежит нам, – напоминает Тисифона. – Вы согласились с этим. Вы подписали трактат. Вы остаетесь на своей территории, а мы – на своей. И сейчас мы на нашей.

– Я хочу увидеть девушку, которую вы забрали с берегов Стикса.

– Мы первыми нашли ее.

– Мегера, – предостерегающе произносит Аид. – Спустите ее вниз. Или я поднимусь наверх сам.

– Сделаете это и нарушите трактат. Вы знаете, что это значит.

– Вы уже нарушили его, принеся ее сюда. Вы знаете, что это значит.

Я хватаю сверток с тряпками, который мне протягивала Мегера, и разворачиваю его. Обнаружив отверстия для головы и для рук, натягиваю на себя. Одеяние скользит по моему телу – черная версия накидки, что я носила во сне, в которую была одета сивилла, – ниспадает до самых пят. Я стягиваю джинсы и отшвыриваю их в угол. Нахожу изодранные остатки своего свитера и накидываю их на себя, как кардиган, прикрывая пораженную молнией руку. Приглаживаю волосы и вытираю слезы со щек.

– Давай узнаем, желает ли она говорить с тобой, – отзывается Алекто, оглядываясь через плечо. – Хочешь ли ты пообщаться с тем, кто называет это царство своим? – спрашивает она.

Я качаю головой. Нет, если могу избежать этого.

– Она не хочет, – передают фурии владыке Загробного мира.

– Да будет так, – провозглашает он.

У меня перехватывает дыхание, когда он возникает между мной и фуриями, что стоят спиной. Он выше, чем я помню, его плечи еще шире, а тени колышутся вокруг него, словно клубы дыма.

Сестры оборачиваются и раздраженно шипят; змеи, чешуя и перья встают дыбом, но фурии не нападают на него и даже не пытаются снова перегородить ему путь. Вместо этого они наблюдают, злятся, что он бросил им вызов, но не хотят или не имеют возможности что-либо предпринять.

Бог поворачивается лицом ко мне.

– Здравствуй, – произносит он холодно и безразлично, словно я просто девушка, которую унесли с берегов Стикса, словно мы никогда раньше не встречались. Во рту все пересыхает, а сердце гулко колотится о грудную клетку.

Фурии позади него стоят в ожидании, их черные глаза настороженно наблюдают за происходящим. По сравнению с ними владыка Загробного мира выглядит довольно обычно.

Вблизи и без маски, скрывающей половину его лица, бога красавцем не назовешь. Его кожа белая, чуть ли не прозрачная – почти болезненный цвет лица того, кто избегает солнечных лучей, что, в общем-то, неудивительно, учитывая, кем и чем он является. Аид гораздо больше похож на человека, чем Гермес, хотя красавцем его не назовешь. Густые насупленные брови нависают над бездушными глазами, которым сейчас не хватает отблесков праздничного костра, что придали бы им мягкости и теплоты. Нос слегка смещен влево, как будто его ломали и вправляли как минимум один раз. Его угловатое лицо обрамляют спутанные темные волосы, такие же дикие и необузданные, как и тени, опоясывающие его по бокам, торчащие из его одежды, словно часть наряда. Тени – единственное, что привлекает во внешности Аида.

Почти единственное. Мой взгляд падает на его губы, в этот раз без яркой краски, и я отвожу глаза. Его рот бессовестно прекрасен. Он не имеет права быть таким.

– Как ты здесь оказалась? – спрашивает он, глядя куда-то поверх моей головы.

Я с трудом выравниваю свое дыхание, чтобы ответить:

– Сорвала цветок и очутилась в Стиксе. – Бог, нахмурившись, обращает ко мне свой взор, и я нахожу завядший нарцисс и протягиваю ему. – Я не хотела здесь оказаться, – добавляю для убедительности.

Неясное выражение мелькает на лице Аида, и чуть приподнятая рука опускается.

– Что ж, тебе больше нет нужды терпеть неудобства в моем мире. – Он отворачивается, протянув мне руку. – Идем.

Меня раздражает его тон. В каждом слове бога чувствуется сила, как будто он привык к тому, что все вокруг него должно меняться лишь по его велению. У меня вдруг возникает извращенное желание сказать ему, что я сама найду способ вернуться домой, поблагодарить за оказанную услугу, а после посмотреть, как он на это отреагирует, но в последнюю секунду я сдерживаю свой порыв, прикусив губу.

Когда я наклоняюсь к нему, Аид качает головой.

– Нет, – выдыхает он.

Я замираю.

– Нет?

Он поворачивается ко мне лицом.

– Ответ на вопрос, который ты хотела задать. Нет.

Я моргаю, сбитая с толку.

– Не понимаю, о чем ты. Я не думала ни о каких вопросах.

– Я тебя умоляю. – Он устремляет на меня свой темный взор и кривит губы. – Ты хочешь узнать, можно ли вернуть твою подругу.

– Нет, не хочу.

– Только за этим люди и приходят сюда. – Аид горько и понимающе улыбается. – Не стоит притворяться.

Связываться с бессмертными себе дороже. У нас просто нет достаточной выдержки и стойкости для этого. Я и в самом деле дрожу, потому что правда о том, кем и чем он является, ужасает.

Но теперь я еще и разозлилась.

Его заносчивость – каждого из них – поджигает фитиль моей злости. Не утруждай себя ответами на мои молитвы, не трудись помогать, когда я действительно нуждаюсь в твоей помощи, когда мое сердце разбивается на части, а я не могу ни есть, ни спать, ни перестать плакать. Когда одиночество становится настолько невыносимым, что хочется умереть. Не приходи ко мне в те моменты. Явись ко мне, когда тебе захочется, когда я окажусь по другую сторону мира, и сделай главной злодейкой.

Неужели Аид и правда думает, что я отчаянно хочу вернуть прошлое: приходить в школу в понедельник и смотреть, как Бри и Али держатся за руки под партой, а его большой палец вычерчивает круги на ладони, как когда-то поглаживал мою. Неужели он думает, что я хочу задерживаться после звонка, притворяясь, что мне нужно поговорить с мистером Мак-Кинноном, лишь бы не возвращаться домой, плетясь за этими двумя и замирая на месте каждый раз, когда они начинают целоваться, чтобы не проходить мимо. Неужели он думает, что я желаю жить в таком крошечном месте, где никогда, никогда не смогу избежать встречи с ними? Меньшее, самое меньшее, что Аид мог бы сделать, – это дождаться моих слов, которые я сказала бы вслух, прежде чем называть меня лгуньей. Меньшее, что он мог бы сделать, – это позволить мне сказать.

Его наглость поражает меня, и мои руки сжимаются в кулаки.

– Хватит, – отчеканиваю я.

Тени, обступающие бога, незаметно двинулись в мою сторону, но замирают, повиснув в воздухе. Его глаза расширяются, и в них мелькает удивление, когда Аид встречает мой взгляд, – он явно не ожидал, что я способна спорить с ним. Что ж, не так уж хороши его способности в телепатии.

– Хватит читать мои мысли и думать, будто знаешь, чего я хочу, – продолжаю я.

Он вздергивает одну бровь, и это только раздражает меня, потому что я так не умею. У Бри получалось это; но я, как бы сильно ни старалась, никогда не могла повторить.

– Я не читал твои мысли, – сообщает бог. – Слышал, как ты звала ее тогда на острове. Видел, как ты смотрела на нее. И как я уже сказал, есть лишь один вопрос, который задают люди, попадая сюда. Ты хочешь знать, могу ли я вернуть Бри к жизни. И мой ответ «нет».

Живот скручивается в узел, когда из уст Аида слетает ее имя.

– Я не по собственному желанию попала сюда, – огрызаюсь я. Его губы сжимаются, но я продолжаю прежде, чем бог успевает меня перебить. – Но знаешь что, если бы я пришла сюда за ней, это была бы твоя вина.

Фурии за спиной Аида переглядываются, и Аид впервые выглядит озадаченным, глядя на меня.

– И в чем же именно я виноват? – интересуется он, четко выговаривая каждое слово.

– На Тесмофории. Когда мы… – Я резко замолкаю, заметив выражение абсолютного ужаса на его лице. Воспользовавшись заминкой, Аид качает головой, едва заметное движение, которого хватает, чтобы я поняла, что он не хочет, чтобы я заканчивала мысль, чтобы рассказывала вслух о случившемся на празднике. От обиды у меня по груди и спине разливается тепло, а ребра сдавливают легкие.

Он смотрит мне прямо в глаза, когда произносит:

– Уверяю тебя, что случившееся с Бри не имеет к тебе никакого отношения. – Он дарит мне еще одну вежливую, натянутую улыбку.

Горло сдавливает от унижения, а глаза щиплет от слез. Он стыдится того, что поцеловал меня. Сожалеет об этом и не хочет, чтобы фурии знали. Он смущен этим. Мной.

Черта с два я буду плакать перед ним. Но из левого глаза стекает предательская слеза.

– Оставьте нас. – Аид поворачивается к фуриям, чьи рты сложились в идеальную «О», а удивленные взгляды перескакивают с меня на бога и обратно. – Сейчас же.

Я жду, что они откажутся подчиняться его приказу и не покинут свой собственный дом, но сестры смотрят друг на друга, а затем Мегера и Тисифона синхронно, слегка насмешливо, салютуют и отступают назад, расправив крылья и растворяясь в воздухе. Алекто подмигивает мне, прежде чем последовать за ними, и я удивляюсь тому, что подмигивание фурии может меня приободрить. Еще несколько минут назад она была самым пугающим существом в мире, а теперь у меня нет друга ближе. Я утираю лицо изорванным рукавом.

Аид вновь смотрит на меня, тени сгрудились вокруг него.

– Ты должна понимать, что есть правила, – говорит он угрожающе мягким голосом. – Я не могу исправить того, что было сделано. Ни для кого.

– Я не просила ничего исправлять, – цежу сквозь стиснутые зубы.

Его глаза встречаются с моими.

– Значит, ты не хочешь, чтобы она вернулась?

«Да. Нет. Я не знаю».

Он приподнимает брови, ожидая ответа, и сжимает свои прекрасные губы, отчего мой взгляд устремляется на них.

– Почему ты поцеловал меня? – спрашиваю я раньше, чем успеваю себя остановить.

– Я не… – На одну лишь секунду мне кажется, что бог будет все отрицать, но он продолжает: – Это была ошибка, и я приношу свои извинения.

Его предыдущая реакция показала мне, что Аид стыдится поцелуя. Но слышать, как он признает это вслух, видеть, как он сожалеет, куда больнее, и это выводит меня из себя.

– Вау. Знаешь, а ведь ты должен был быть одним из хороших парней, – начинаю я дрожащим от стыда голосом. Еще одна слезинка вытекает из уголка глаза прежде, чем я успеваю ее сморгнуть, разозлившись на то, что он удостоился уже двух. Меня не должно это волновать, это был просто дурацкий поцелуй. До сегодняшнего утра я знать не знала, кто он такой. – Но это не так. Ты такой же, как и другие. Целуешь смертных и убиваешь их друзей. Классическое поведение олимпийцев.

Тепло заливает его щеки, но голос остается ровным, когда он произносит:

– Я извинился за свои действия и могу повторить еще раз. Мне действительно жаль. Если это поможет, то я не думал, что мы встретимся в ближайшее время, если вообще встретимся.

Ай. Моя кожа пылает.

– И я не убивал твою подругу, – продолжает бог. – Хотя, если мне не изменяет память, ты желала ей смерти.

– Даже если и так…

– Это так. – Его глаза пылают от гнева, когда он смотрит на меня. – Тебе даже не требовалось произносить желание вслух, Кори Аллауэй, все твое естество буквально кричало об этом. Я не мог слышать ничего другого. – Слова вылетают из его рта в спешке, и бог отводит взгляд, словно я вырвала из него это признание.

Я никогда не называла своего имени. Он никогда не спрашивал. Должно быть, сказала она. Я представляю, как они сидят вдвоем и мило беседуют, и огонь разгорается в груди.

– Тебе вообще разрешено убивать, прошу прощения, забирать смертных, когда вздумается? – спрашиваю я. – Или она особенная?

«Другая», как сказал бы Али. Не скучная.

С загадочным выражением на лице Аид спрашивает:

– Как ты там сказала? «Классическое поведение олимпийцев»? Скажи мне, ты правда считала меня лучше других?

Я медленно оглядываю Аида с головы до ног, довольная, что его челюсть напрягается.

– Нет. Если честно, я вообще о тебе не думала.

Он моргает, а затем запускает руки в свои волосы.

– Довольно. – Бог тянется ко мне, и я резко отступаю.

– Не трогай меня.

Он вздрагивает, как будто я влепила ему пощечину. Мое дыхание сбивается, и я чувствую жар, исходящий от меня, почти замечаю в воздухе дым.

Аид подходит так близко, что наши носы едва ли не соприкасаются.

– Отлично, – говорит он. – Если ты так сильно хочешь остаться, тогда оставайся. Наслаждайся.

И он исчезает.

Возделывание

Я таращусь на место, где только что стоял бог, застыв от шока. Он ушел. Оставил меня здесь. Просто взял и бросил.

Ноги подкашиваются, и я опускаюсь на пол алькова, отбрасывая нарцисс в сторону и вжимая кулаки в камень, пока сердце бешено колотится. Я хочу домой, в свой сад, к моей земле – к любой земле, – чтобы запустить в нее руки по самые локти и почувствовать успокаивающую прохладу. Тоска настолько острая и реальная, что я ощущаю боль в груди.

Когда адреналин иссякает, я понимаю, какое это чудо, что я все еще жива. Мне повезло, что бог просто оставил меня здесь. Аид мог бы прикончить меня одним щелчком пальцев. Я закрываю лицо руками и дрожу так сильно, что зубы отбивают мелкую дробь. Какой же дурой я себя выставила перед ним. То, как я разговаривала с ним, что говорила ему.

Что он говорил мне.

Я вскакиваю на ноги и отпрыгиваю в сторону, когда темная фигура приземляется на выступ передо мной. Блестящие перья. Темная кожа. Алекто.

Она складывает крылья за спиной, а я рассматриваю ее, снова привыкая к внешнему виду фурии. Даже тех нескольких минут, что Алекто отсутствовала, хватило, чтобы мой разум сгладил углы и стер из памяти, как сильно она отличается от меня своими черными глазами, когтями и перьями. Вот в чем проблема с Аидом, понимаю я. Он не похож на того, кем является на самом деле, его дурацкое лицо вполне себе человеческое. По крайней мере, с фуриями точно не забудешь, кто стоит перед тобой.

– Я подслушивала, – сообщает Алекто. – Он сказал уйти, но я не хотела оставлять тебя с ним наедине. Девочки не должны оставлять девочек с незнакомыми богами.

Я фыркаю. Я больше не верю в девичьи кодексы.

– Девушка, о которой ты говорила. Не подруга. Она причинила тебе боль. И теперь она здесь.

Я молчу, а затем киваю.

– Я пожелала ей смерти, и она умерла.

– Она первой ранила тебя, – утверждает фурия. Не спрашивает.

– Да.

– Значит, справедливость восторжествовала. – Алекто выглядит довольной, ее перья распушились. – Тебя обидели, и ты свершила правосудие.

Перед глазами встают карты таро. Тройка Кубков. Печальная, одинокая девушка в шляпе, пронзенной мечом. Справедливость. Путь, который ждет меня впереди. Справедливость, ликующая в конце.

– Не совсем. Не думаю, что увести парня равносильно убийству.

Не похоже, чтобы мои слова убедили фурию.

– Она предала тебя. У тебя было право на месть, и ты им воспользовалась. Око за око. Кто она? – спрашивает Алекто, прежде чем я успеваю углубиться в этические вопросы непредумышленного убийства. – Эта девушка. Возлюбленная? Сестра?

Я качаю головой.

– Не официально. Не по крови. Но когда-то мы были близки, как сестры. Она была моей лучшей подругой.

– И все же она забрала у тебя то, что ты любила, – говорит Алекто. – То, что было твоим. Обокрала тебя.

Вздох вырывается из меня.

– Он не был моим, – начинаю я. – Люди не принадлежат другим людям. Но мы были парой, я думала, что мы друзья, все трое. На самом деле мне даже нравилось, что они тоже дружат, это делало все гораздо проще. Пока они не предпочли мне друг друга. И не бросили меня. Оба.

Каждое слово жалит, словно порез от бумаги. Раньше мне не приходилось об этом рассказывать, потому что весь Остров узнал об этом сразу же, как только это произошло. Сплетни разлетаются быстрее любых источников новостей, даже быстрее «Аргуса». Не так уж много событий случается на Острове, так что любое из них – сенсация.

«Кори Аллауэй только что промчалась мимо меня в слезах».

«Она гуляла с Алистером Мюрреем, вероятно, они поссорились».

«Больше, чем поссорились; я только что видела, как Алистер Мюррей и Бри Давмьюр держались за руки возле супермаркета».

«Бри? Подруга Кори? С ее Алистером?»

«О боги».

Я чувствую горький привкус во рту.

– Меньше всего на свете я ожидала от нее чего-то подобного, – продолжаю я. – Я хотела сделать ей больно в ответ. Но я не думала, что она на самом деле умрет.

– Сделанного не воротишь. – Алекто пожимает плечами, как будто подводит этим черту, и садится, похлопывая по полу рядом с собой. – Давай, садись.

Я качаю головой.

– Я не могу. Слишком высоко.

– Я не позволю тебе упасть.

Но она может и позволить. Может отвернуться или не успеть подхватить вовремя. Я могу случайно поскользнуться, и моя жизнь закончится. Или она говорит, что не даст мне упасть, но не имеет этого в виду. Теперь-то я знаю, что слова и гроша ломаного не стоят. Важны поступки.

Я вновь качаю головой.

Алекто бросает на меня долгий непроницаемый взгляд. А затем ныряет с уступа. Что, если я обидела ее своим отказом сесть рядом и теперь она тоже бросит меня здесь? Меня охватывает паника. Но не успеваю я и шага сделать вперед, как фурия возвращается, неся с собой кучу тряпья. Она швыряет ее на землю и снова улетает, не говоря ни слова, возвращаясь через несколько мгновений с новой охапкой и бросая ее на первую. Фурия совершает последний полет, а затем приземляется, складывая на спине крылья.

Она садится перед кучей и перебирает ее, вытаскивая длинные куски ткани, пока я наблюдаю за тем, как ловко фурия сплетает их вместе, связывая в толстый канат. Я смотрю наверх и думаю, не украсила ли она и свод над нами.

Взрослея на Острове, я научилась ходить под парусом и вязать узлы, но таких сложных и мудреных, какие вязала она, прежде никогда не видела. Алекто проверяет каждый из них на прочность, тянет, чтобы убедиться, что узлы прочно держатся, и тогда меня поражает догадка.

Я придвигаюсь ближе, чтобы посмотреть. Фурия поднимает глаза, издавая стрекотание, словно ей приятно мое внимание, а затем возвращается к своей работе. Вскоре она завязывает последний узел и встает, чтобы отнести конец каната в дальнюю часть ниши.

В немом изумлении я наблюдаю, как Алекто голыми руками кромсает каменную стену, оставляя на ней глубокие борозды. Скальная поверхность для нее не тверже пластилина, мягка словно тесто или глина, и тогда я понимаю, что вовсе не великан и не Титан создали Эреб. Фурии сами выточили его из камня. Вот насколько они сильны. Достаточно сильны, чтобы проделать дыры в скале. Неудивительно, что Гермес не горел желанием мне помочь.

Я резко выдыхаю, и Алекто оборачивается на этот звук.

– Что такое?

Я потеряла дар речи, словами не передать, каково это – оказаться здесь и увидеть это невероятное сооружение воочию. Словами не передать, до чего все изменилось: еще вчера я была в своей комнате и нажимала «Да», когда онлайн-кинотеатр спросил, продолжаю ли я смотреть, потому что, разумеется, я продолжала, – а чем еще мне заниматься. А теперь я смотрю на существо с крыльями за спиной и перьями вместо волос, знакомое мне лишь по учебникам, которое крошит скалу. Словами не передать той мешанины чувств, которые одолевают меня: страх, дикий ужас, желание кричать «Разбудите меня кто-нибудь», «Я хочу забраться в свою кровать», «Хочу быть такой же могущественной… сильной, как они», «Я хочу… хочу…»

Я качаю головой.

Через мгновение Алекто оборачивается к скале и продолжает.

Вскоре ей удается создать некое подобие кольца, сделав когтями отверстие в скале. Именно через него она продевает связанный из тканей канат и несколько раз перевязывает его вокруг, затягивая узлы.

Алекто сматывает веревку, перекидывает через плечо и посылает мне озорную усмешку. Затем проносится мимо меня, взмывая в воздух, и канат распутывается позади нее. Когда он заканчивается, фурия резко останавливается, а затем поворачивается и яростно машет крыльями, дергая за канат.

Я понимаю, что она хочет показать. Что она сделала для меня.

Алекто возвращается ко мне и протягивает шнур. Моя рука даже не дрогнула, когда я беру его.

– Теперь ты в безопасности. Он твой. Способ спуститься и подняться, способ обезопасить себя. Думаю, длины должно хватить до самой земли или около того. Ты можешь держаться за него или я могу обвязать его вокруг тебя.

Я смотрю на подарок, который она преподнесла мне.

– Я буду держаться, – сообщаю я.

Когда Алекто подходит к краю и садится, я следую за ней.

Я не настолько расхрабрилась, чтобы болтать ногами над пропастью, но сажусь – пусть и в нескольких футах от края, – поджав ноги под себя. Крепко держусь за канат, намотав его на руку и сжав в кулаке с такой силой, что костяшки побелели.

– Я бы хотела кое-что спросить, – начинает Алекто.

Насторожившись, я киваю.

– Как так вышло, что ты решилась поцеловать его?

Вопрос застает меня врасплох. Я не думала, что поцелуй ее заинтересует.

Я пожимаю плечами.

– Я не знала, кто он. А если бы знала, что он такой козел, не стала бы.

Фурия хитро улыбается.

– Но поцеловала. И ты не боишься его.

Я краснею.

– Вообще-то, боюсь. Просто… я так разозлилась, что, видимо, забыла об этом.

Алекто качает головой.

– Нет. Мы чуем страх. Ты боялась нас, когда мы впервые встретились. Но не его. В тебе нет страха перед Аидом. Это потому, что он подарил тебе поцелуй?

– Возможно, – отвечаю я. И все же мне кажется, что я боюсь мрачного бога.

– Расскажи мне, – просит фурия.

Я медлю. Мне неудобно рассказывать об этом теперь, зная, что он сожалеет. Это все извращает, превращает поцелуй в очередную ошибку, совершенную в ночи. Очередное неверное решение, о котором нужно как можно скорее забыть.

– Я дала тебе это. – Алекто кивает на канат в моих руках. – Я сделала его для тебя.

Я понимаю, что она хочет этим сказать. Дружба строится на историях – секрет за секретом, признание за признанием, – каждая из которых сплетает невидимые нити между вами, привязывает вас друг к другу. Чем больше нитей, тем крепче дружба.

Двух девочек, сидящих бок о бок в лесу, куда им запрещено ходить, но они почему-то всегда ходили.

«Вчера вечером я поцеловала Али Мюррея».

«Да ладно. Я все думала, когда это случится. И как это было?»

«Странно. Но хорошо? Наверное. Он хочет увидеться снова».

«Оу. Ты пойдешь?»

«Да».

(Пауза): «Не думаю, что поцелуюсь с кем-то, пока не покину Остров».

(Удивление): «Ты хочешь уехать?»

«Да. Но только если ты поедешь со мной».

«Конечно, поеду».

Так это и работает. Вы плетете полотно, которое становится целостной картинкой только тогда, когда вы обе принимаете в этом участие. Не обязательно в одно и то же время: иногда ты держишь веретено, иногда кто-то другой. Но в конце концов все нити складываются воедино.

Я в ночи шепчу Бри, что кто-то вряд ли сможет полюбить меня, раз уж собственная мать не смогла. Если даже она бросила меня, то кто тогда решит остаться со мной.

Бри рассказывает мне о том, что хотела бы иметь брата или сестру, потому что родители ее слишком опекают, а ей так хочется получить частичку моей свободы.

Я радуюсь тому, что папа женится на Мерри, классной девушке, которая знала все о птицах, любила меня и любила моего папу, а ему это было необходимо. Нам обоим это было нужно.

Бри ликует, узнав о беременности ее мамы раз, потом второй, потому что младшие братья наконец-то отвлекут внимание от нее, чтобы она глотнула свободы.

Мы планируем нанести визит сивилле. Вспоминаем Невест Артемиды.

Моя первая ночь с Али, потом вторая и третья, и мои разочарования по этому поводу. Признания Бри в том, что ей нравится Ману и она собирается сделать первый шаг, только чтобы узнать, что он гей и влюблен в Ларса.

Я плачу в плечо Бри, потому что Али отстранился от меня, потому что его мысли витают далеко, потому что он не целует и не обнимает меня после секса, утверждая, что у него срочные дела.

Бри говорит мне о том, что я веду себя смехотворно и навязчиво, и, возможно, мне просто стоит предоставить парню больше пространства, чтобы он понял, чего хочет.

Я думала, она желает мне лучшего. А она желала лучшего себе.

– Ну? – надавливает Алекто. – Расскажи мне, каково это – поцеловать бога.

Я не могу рассказать ей, как поцелуй вселил в меня надежду впервые за несколько месяцев, словно пробудил Спящую Красавицу от ее злополучного сна. Не могу объяснить, как больно было узнать о том, что Аид стыдится этого. Меня. Но я должна ответить ей хоть что-то, потому что фурия права. Таковы правила. Око за око.

– Ладно, – говорю Алекто, рассматривая канат, обернутый вокруг моего запястья.

Я рассказываю ей о том, где были его руки, как его бедра прижимались к моим, потому что этими деталями я могу поделиться – потому что они ничего не значат, и все, кто были на Тесмофории, видели то же самое.

Я умалчиваю о том, чего не видел и не знал никто. О сокровенном. Как забылась в поцелуе впервые за долгое время. Как хотела увидеть его снова. На что надеялась. Умалчиваю о том, как его смущение и сожаление снова раскололи мое сердце на части.

Алекто не знает меня достаточно хорошо, чтобы понять, что я что-то утаиваю. Только Бри поняла бы.

– Ты бы поцеловала его снова? – интересуется фурия.

Я качаю головой, словно это зависит от меня.

Алекто тянется к груди, хлопает меня по руке. Это неожиданно и мило. И прибавляет мне смелости.

– Ты можешь помочь мне вернуться домой? – спрашиваю я.

– У нас нет такой власти. Мы не можем войти в мир смертных.

Я подбираю жалкий, увядший нарцисс.

– А как насчет этого? Он сможет помочь? Или свежий?

Фурия качает головой.

– Здесь не растут цветы. Здесь ничего не растет.

– Неужели нет иного способа? – говорю я, стараясь не терять надежды. – Может быть, Гермес заберет меня?

Алекто вновь качает головой.

– Он не может вмешиваться. Он дал присягу.

– Что и это все? Я застряла в Загробном мире? – Я кладу голову на ладони и растираю лицо. Быть этого не может.

– Ты можешь остаться здесь с нами, – мягко произносит фурия. – Мы хотим, чтобы ты осталась.

– Я не могу, – отвечаю я, опуская руки. – Я, конечно, ценю ваше предложение, но мне здесь не место. Мой отец и мачеха будут волноваться, если я не вернусь, а мне не хочется делать им больно или пугать их. И у меня есть свои заботы. Сад, за которым нужно ухаживать. Школа. – Папа и Мерри, должно быть, уже вернулись с перидейпнона. Прочитали мою записку. Ждут, что я с минуты на минуту вернусь домой. – Вы действительно не можете вернуть меня домой?

Она качает головой.

Мне придется проглотить свою гордость. Придется попросить Аида вернуть меня назад. Извиняться, умолять – все что угодно, что потребует его дурацкое эго.

– Ну что ж. Можешь отнести меня к Аиду? – прошу я, ощущая тяжесть на сердце.

Фурия выглядит задумчивой.

– Я могу слетать к нему. Могу просить от твоего имени. Он, скорее всего, выслушает меня, ведь мы заключили трактат.

Точно. Трактат. Я киваю.

– Ты уверена? Мне не хотелось бы стать причиной раздора. Это не твоя проблема. – Это моя проблема. Моего дурацкого характера. Папа был прав.

– Я буду только рада. Все будет хорошо. Доверься мне. Я скоро. – Она снова хлопает меня по руке и взмывает в воздух.

Оставив меня одну в Эребе.

Я отодвигаюсь от края, возвращаясь к центру, где безопасно и можно почувствовать твердый пол под ногами.

Здесь так тихо. Я всегда считала Остров тихим местом, но это не так. Там всегда слышен шелест морских волн, завывания ветра, крики птиц, звуки телевизора из домов и тарахтение тракторов. Здесь не слышно ничего. Абсолютная тишина.

Я думаю о Бри, которая где-то там, среди этой тишины. Навеки.

Она никогда не любила тишину. Всегда пела или мурлыкала что-то себе под нос, у нее всегда была включена музыка. Можно ли здесь петь? Есть ли здесь музыка?

«Что я натворила?»

«Она это заслужила».

Две фигуры влетают в пещеру: Тисифона и Мегера вернулись, и я поднимаюсь на ноги, когда они приземляются по обе стороны от меня. Я привыкла к облику Алекто, но чешуя Тисифоны и змеи Мегеры посылают новые волны дрожи по моему телу – все эти маленькие змеиные головы, повернувшиеся ко мне и разинувшие пасти.

– Ты все еще здесь, – говорит, улыбаясь и обнажая острые клыки, Тисифона.

– Но где же наша сестра? – Мегера, оглянувшись по сторонам, хмурится.

Я сглатываю.

– Она отправилась к Аиду. Попросить его вернуть меня домой.

– Что случилось? – спрашивает Мегера, глядя на Тисифону. – Мы думали, он пришел забрать тебя.

Я снова сглатываю.

– Мы поссорились, и он оставил меня здесь. Алекто улетела, чтобы просить за меня.

Сестры переглядываются и улыбаются друг другу.

– Тогда мы подождем и посмотрим, что скажет Властитель душ, – шепчет Мегера.

Фурии садятся на землю по обе стороны от меня, складывая крылья за спиной, и я тоже опускаюсь на колени, пытаясь сделать вид, что ничего особенного не происходит, что все в порядке. Я не знаю, что им сказать, и не могу придумать слов, которые не прозвучали бы глупо или бессмысленно. Не спрашивать же, в самом-то деле, чем они занимаются – я и так прекрасно об этом осведомлена, – а знать о том, нравится им это или нет, мне тоже не хочется. Есть ли у них хобби? Свободное время? Надежды? Мечты? Возлюбленные?

Мой желудок издает слабое урчание, и я скрещиваю руки, чтобы заглушить звук, пока фурии хмурятся.

– Что это было? – спрашивает Мегера, глядя на меня так, словно я бомба замедленного действия.

– О, ничего такого. Я просто проголодалась.

Она встает.

– Мы принесем тебе еды.

– Нет, все в порядке. Спасибо. Я поем, когда окажусь дома. Алекто же скоро вернется, да?

Мегера смотрит на меня бездонными черными глазами, а затем кивает и снова опускается на землю.

Мы снова погружаемся в тишину, которая, похоже, полностью устраивает фурий, поэтому с ней стараюсь смириться и я, чувствуя, однако, облегчение, завидев Алекто. Она подлетает, вихрь из сплошных перьев, и приземляется передо мной, сложив руки на груди.

– Мне жаль, Кори, – начинает она прежде, чем я успеваю задать вопрос. – Он не изменит своего мнения.

В ушах раздается звон.

– Получается, я застряла здесь?

Алекто тянется ко мне своей когтистой рукой, чтобы погладить по волосам.

– Он наказывает тебя.

– Вот насколько он жестокий, – добавляет Мегера. – Жестокий, мстительный, безжалостный. Они все такие, эти божки.

– Что же мне делать? – спрашиваю я, пока в груди нарастает паника.

– Ты останешься с нами, – сообщает Мегера. – Мы позаботимся о тебе.

Фурии улыбаются.

Закаливание

Забавно, как быстро можно привыкнуть к чему-то и в то же время не принять это. Раньше мне всегда казалось, что привыкание к чему-либо подразумевает и принятие этого, но на деле все оказалось не так. Принятие – это выбор, который вы делаете, приложив некоторые усилия, и миритесь с исходом, даже если это совсем не то, чего вы хотели. Но привыкание не требует никакого труда, нужно лишь перестать сопротивляться. Благодаря последним нескольким месяцам я выявила эту разницу. Скажем, я привыкла видеть Али и Бри вместе, но черта с два я это приняла.

Я привыкла находиться в Загробном мире.

Фурии приносят мне свежую пищу и воду. Виноград, сливы, инжир, гранаты – фрукты, которых практически не встретишь на Острове, настолько он далеко от всего. Большие слоеные лепешки, завернутые в толстые льняные салфетки, крупные зеленые оливки в оливковом масле, маринованные водоросли. Поначалу я пыталась откладывать, но перестала, когда Мегера застала меня за попыткой спрятать гранат в подстилке из тканей.

– Тебе не нужно делать этого. Мы можем принести еще. Гораздо больше.

– Откуда эта еда? – спрашиваю я. Фурии не едят, во всяком случае не на моих глазах.

Три сестры обмениваются взглядами.

– С его стола, – отвечает Тисифона.

С его. Со стола Аида.

– Он знает?

Мегера пожимает плечами.

– Разве это важно?

Да, ведь если он знает, значит, не хочет, чтобы я умерла с голоду. А это дарит мне маленький шанс на то, что однажды, когда я буду наказана сполна, он поменяет свое решение и отправит меня домой. Я снова попросила Алекто слетать к нему, взять меня с собой, но она сказала дать ему время.

– Сколько времени?

В Загробном мире нет ни часов, ни времен года, ни рассветов, ни закатов. Нет солнца, которое всходило бы и садилось за горизонт, поэтому я не знаю, как давно здесь нахожусь. Даже не могу определить это по месячным: они все не приходят.

Алекто пожимает плечами.

– Он – Неизменный. Если почувствует давление, может лишь сильнее утвердиться в своей жестокости, зная, как это задевает тебя. Аида это только забавляет. Но не волнуйся. Мы позаботимся о тебе.

И они заботятся.

Голыми руками фурии проделывают вход в естественную пещеру с небольшим водопадом и ручьем, протекающим сквозь нее, чтобы сделать мне ванную. Затем они вырезают опоры для ног в боковой части скалы, когда становится очевидно, что я могу использовать канат, связанный Алекто, чтобы спуститься, но подняться назад мне не хватает сил. Вся эта история с ванной-пещерой заставляет меня с благодарностью принять отсутствие месячных. А заодно напоминает, как однажды они задержались, когда я встречалась с Али, и как в школьном туалете я выплакала все глаза на плече у Бри, представляя лица папы и Мерри, когда я сообщу им, что беременна. Где-то на середине моего нервного срыва в туалет ввалилась Астрид, и Бри наорала на нее, приказав убраться. После она заказала для меня в интернет-магазине тест на беременность, чтобы мне не пришлось покупать его в местном супермаркете. Но месячные пришли раньше, чем тест, а в следующем месяце мы вернулись к нашему синхронному циклу и никогда больше не вспоминали ту историю. Я так и не рассказала об этом Али. Интересно, рассказала ли она.

Фурии приносят мне плед и подушки, видимо, также позаимствовав у Аида, чтобы было на чем спать. Тисифона преподносит свечи и спички той же фирмы, что у нас дома, чтобы освещать ванную. Она так и не призналась мне, где их достала.

Они даже выдают мне чистую одежду: такие же черные туники, что и у них, и я меняю их каждые три ночи – которые могут быть днями, а может, и нет – и стираю в водопаде. Мои джинсы исчезают, пока я сплю, а позже я, кажется, замечаю их вплетенными в потолок. Алекто крадет мой разорванный свитер и носит его как кардиган, но задом наперед, чтобы не задевать крылья, когда сестры не видят. Я нахожу это милым. Подошвы моих ног довольно быстро огрубевают.

Я привыкаю к этому.

Но не могу принять. Когда я сплю, мне снится снег: одно за одним хлопья засыпают меня с ног до головы, и я не могу их остановить. Сколько я себя помню, на Острове ни разу не выпадал снег. Я просыпаюсь, думая, что замерзаю, но холод лишь в моей голове, а температура здесь неизменна. Я снова засыпаю, и мне снятся папа и Мерри, прочесывающие Остров, зовущие меня по имени. Снится, как в своих поисках они иссушают озеро. Снятся добровольцы, что выстраиваются в цепочку и исследуют кусты в лесах. Проверяют пещеры и пляжи. Должно быть, к этому времени сивилла уже сообщила, что я была у нее, а лодка Коннора стоит на месте, поэтому они догадаются, что я вернулась. А потом исчезла. Растворилась в воздухе в день похорон своей бывшей лучшей подруги.

Бри. Интересно, что сказала бы она, знай, что я тоже здесь, в Загробном мире. Скучает ли она по Острову так же сильно, как и я? Бри-и-Кори. Кори-и-Бри. До победного конца.

– Я хочу посмотреть Загробный мир, – говорю я на четвертый, восьмой, пятнадцатый, шестнадцатый, двадцать третий, сорок второй день пребывания. Я проснулась с мыслью, что, возможно, если Аид прознает, что я шныряю там и сям возмутительно живая в мире мертвых, то захочет, чтобы я ушла. За ним тянется длинная история с выселением нарушителей. – Это допустимо?

Фурии сияют так, словно у них день рождения и Халоа в один день, и даже змеи на голове Мегеры восторженно шипят, подрагивая от возбуждения. Алекто обнимает меня, прижав к себе столь быстро, что я набиваю полный рот перьев, а между нами течет сок раздавленного нектарина.

– Мы хотим показать его тебе, – говорит она мне на ухо и трется об меня. – Мы так много хотим тебе показать.

– Тогда покажите. – Я смеюсь, заинтригованная и обрадованная, и она прижимает меня к себе еще крепче, раскачивая в объятиях.

– Погодите! – выкрикиваю я. – Сначала мне нужно привести себя в порядок. Воспользоваться пещерой. Смертные делишки.

Они смотрят друг на друга, Мегера, Тисифона и Алекто, безмолвно беседуя, и мне хочется быть частью этого разговора, снова быть частью чего-то.

– Увидимся там, – сообщает Мегера и взлетает в воздух, а Тисифона следует за ней, оставляя нас с Алекто наедине.

– Увидимся где? – спрашиваю я у оставшейся сестры.

– Поспеши, и мы последуем за ними.

Несколько мгновений спустя, когда я смыла с себя, как смогла, сок нектарина и очистила одеяние, Алекто вновь подхватывает меня на руки, и я цепляюсь за нее, а сердце пытается выпрыгнуть на свободу, когда земля уходит из-под ног.

Мы покидаем Эреб, взмывая над горными вершинами, отделяющими земли Загробного мира от прочих. И тогда я понимаю, что та пустыня, над которой мы пролетали в мой первый день, вовсе не является частью Загробного мира, и задаюсь вопросом, как она называется и кто туда попадает. Мы движемся в глубь земель, следуя вдоль узкой серебристой реки, прокладывающей себе путь через горный хребет. Во время полета я слышу прерывистое дыхание и тихие, жалкие всхлипывания. Я совершаю ошибку, пытаясь найти источник звука. И, когда наконец замечаю землю, далеко-далеко внизу, желудок скручивает от страха.

– Это река, – говорит мне на ухо Алекто, когда я крепче обхватываю ее за шею.

– Что в ней? – спрашиваю я ей в плечо.

– Плач. Коцит наполнен слезами теней из Траурных полей. Они лежат между Эребом и Стиксом.

Ох. Вот и ответ на мой вопрос. Траурные поля – это место, куда попадают тени тех, кто умер от неразделенной любви или кто так и не смог отпустить ее перед смертью. Здесь хватит печали, чтобы наполнить целую реку.

Волоски на моей шее встают дыбом, а горло сжимается. Помню, как бежала домой из бухты после того, как Али порвал со мной, слезы ручьем стекали по моему лицу, а в груди зияла огромная дыра.

Вот как я узнала о них: всю обратную дорогу я пыталась дозвониться до Бри, но она не отвечала. Я пришла к ее дому, но дверь была заперта, словно дома никого не было. Тогда я вспомнила, что Мик и Элла собирались на материк, чтобы купить мальчишкам одежду, и решила, что Бри отправилась с ними. Теперь-то я знаю, что это не так. Я представляю, как она сидит на лестнице, сокрытая в тени, слушает, как я пытаюсь открыть заднюю дверь, как барабаню по ней, смотрит, как на экране телефона снова и снова высвечивается мое имя, прекрасно понимая, что происходит.

Вернувшись к себе и не обнаружив никого дома, я отправилась в сад. Слез больше не было, я просто оцепенела. Когда в очередной раз попыталась дозвониться до Бри, ее телефон оказался отключен. Вероятно, она была с Али и уже узнала о случившемся – может быть, не все – и выключила свой телефон. Я вернулась в дом, вымыла руки и лицо, переоделась, намереваясь снова навестить Бри на случай, если Давмьюры уже вернулись. Я накрасилась, потому что больше никто, черт возьми, не увидит моих слез – по крайней мере пока я не доберусь до своей подруги. Я почти преодолела лестницу, как вернулась Мерри, и увидев меня, она изменилась в лице.

Мачеха возвращалась с исследовательской практики в северной части Острова, и ей навстречу из супермаркета вылетела Келли Мартин, требуя объяснений. Бри и Али, очевидно, прошли мимо магазина, держась за руки у всех на виду. А потом остановились у почтового ящика и поцеловались. По словам Келли, шоу было то еще.

Не прошло и двух часов, как мы расстались.

Объятия Алекто становятся неприятными, ее зубы клацают рядом с моим лицом, и я вздрагиваю, выныривая из своих мыслей и обнаруживая, что единственная причина, по которой я до сих пор не упала, – это хватка фурии. В какой-то момент я перестала за нее держаться, позволила своим рукам опуститься вдоль тела, спине выгнуться назад, а телу обмякнуть. Если бы она отпустила меня…

Дрожа, я снова обхватываю ее шею.

– Спасибо, – говорю я. – Прости.

Мягкий, воркующий звук вылетает из ее рта, и она взлетает выше, пока шепот не становится едва различим.

«Соберись, – говорю я себе. – Это все в прошлом».

Старые вести. Старая боль.

Немного погодя мы отклоняемся от Коцита и летим вдоль другой реки, живой и бурной, с волнами и течениями, что бурлят под мутной коричневой водой. По мере того как река расширяется, в нее впадает все больше и больше ручьев и притоков, а горная гряда начинает сужаться, открывая вид на обширную долину.

И на то, что не может быть не чем иным, как воротами в Загробный мир.

Они вздымаются из реки, простираясь от берега к берегу, грязная вода беспомощно плещется у створ, смиренно ожидая открытия, чтобы затечь внутрь. Когда мы подлетаем ближе, я вижу, что ворота сделаны из массивных плит черного матового дерева, которого, я уверена, никогда не существовало в моем мире. Они столь же высокие и неприступные, как и башни по обе стороны, сложенные из серого камня. Кривые, причудливые, обезображенные десятками окон без стекол, словно сошли со страниц страшной сказки. Башни так высоко возносятся в молочное небо, что даже мы, паря вдали от земли, едва достигаем их середины.

Остатки затянувшейся грусти испаряются, стоит мне только представить, каково это – прибыть сюда в маленькой весельной лодке Лодочника, раскачиваясь на волнах, примириться с тем, что твоя жизнь окончена и только его молчаливая компания может утешить тебя. Подплыть к воротам, которые столь высоки, что, даже задрав голову, ты не увидишь конца. И лишь башни-близнецы, стоящие на страже по обе стороны от них, наблюдают сотнями пустых окон, словно глазами, за твоим горестным путем. Не знаю, что ждет впереди, но понимаю, что пути назад нет.

Я пропустила эту часть, когда попала сюда, и не жалею.

Я вглядываюсь, заметив в одном из окон какое-то движение. Алекто машет свободной рукой, и ей отвечает бледная рука с золотыми наручниками на запястье.

– Кто это был? – спрашиваю я, когда мы летим дальше, и оглядываюсь через плечо, где в тени стоит темная размытая фигура, провожающая нас взглядом.

– Госпожа Распря.

Мне требуется время, чтобы вспомнить. Эрида, богиня раздора и хаоса.

– Она друг?

– Больше чем друг. Когда-то мы тоже жили в этой башне, на заре времен, – продолжает Алекто. – Она, мы и господин Война, и это было славное время.

– Почему вы ушли? – любопытство берет верх. – Вы поссорились?

– Не с ней и не с господином Войной. – Голос Алекто омрачается. – Это решение было принято после того, как олимпийцы низвергли старых богов и у Загробного мира появился нынешний хозяин. Эреб показался нам лучшим домом.

Значит, с Аидом. Его прибытие после победы над Титанами, должно быть, вызвало определенные трудности с богами и богинями, что жили здесь раньше. Я не удивлена, учитывая наши с ним встречи. Значит, он стал причиной того, что фурии живут в горах, вдалеке от всех, – в месте, которое вытесали в камне собственными руками. Теперь понятно, почему они так ощетинились во время его визита. Нынешний хозяин. Даже подумать странно, что правитель Загробного мира – это не постоянная «должность», даже если ты бессмертен.

– Остальные по-прежнему живут в башне? Госпожа Распря и господин Война?

– Да. А в другой башне живут Страх, Нужда, Смерть, Сон и многие другие.

– А что насчет Аида? – Наверняка он живет в той же башне, где когда-то обитали фурии. Может, он даже занял их комнаты.

Но я ошиблась.

– Владыка Загробного мира выстроил свой собственный дворец, – клацает зубами Алекто. – Скоро сама увидишь.

Мы продолжаем полет. Под нами лишь пустая равнина в размытом сером небытии, и меня начинает клонить в сон.

А затем я вижу нечто, что заставляет меня проснуться.

Дворец Аида.

Условия местности

Ничем иным это не назовешь, хотя «дворец», пожалуй, слишком громкое слово. Скорее, крепость. А «тюрьма» еще точнее обозначит это место. Я в жизни не видела здания непригляднее.

В отличие от башен, здесь нет ни одной оконной рамы, ни узких выступов для стрелков, ни турелей, валов или балконов. Перекосившиеся башни имели хоть какую-то, пусть и жуткую, но индивидуальность, а у этого дворца нет ее вообще. Ни тебе флагов, ни плюща на стенах, ни знамен. Лишь двойные двери с одной стороны, вырезанные, по всей видимости, из того же дерева, что и врата Загробного мира, выделяются на фоне мрачного камня. Но на этом все. Ни изысканных садов, ни даже самого захудалого сада. Монолитная серость, заключенная за четырьмя однообразными стенами и покрытая пепельной пылью. Он не создал бы более унылого здания, даже если бы попытался. Сплошной аскетизм, мрак и обезличенность.

Ему это подходит.

Интересно, он сейчас там? Сидит и занимается тем, чем обычно занимаются цари Загробного мира? Что бы он подумал, явись я к нему на порог, чтобы просить и умолять вернуть меня домой?

Я вспоминаю холодность на его лице, когда бог сказал мне оставаться и наслаждаться.

Как будто тут есть хоть что-то достойное внимания.

– Где мы? – спрашиваю Алекто, не в силах оторвать взгляд от замка, даже когда мы пролетаем мимо.

– Приближаемся к Лугам Асфодель.

Ох. Место, где я окажусь, когда все-таки умру. Где, скорее всего, находится Бри.

Я забываю об Аиде и внимательно всматриваюсь в землю, ожидая увидеть бывшую подругу, и сердце бешено стучит.

Впервые с Бри Давмьюр мы встретились, когда нам было по четыре. Я этого не помню, но, судя по всему, я подошла к ней прямо в супермаркете и взяла за руку, пока миссис Давмьюр выбирала хлопья к завтраку. Папа оттащил меня, извинившись перед матерью Бри, и всю обратную дорогу я спрашивала, когда снова увижу свою новую подругу. В конце концов, отец пригласил Бри и миссис Давмьюр на чай, и с этого началось неторопливое путешествие, которое привело к тому, что она полностью разрушила мою жизнь и мы обе оказались здесь, в мрачном, однотонном месте.

Понятия не имею, откуда в Лугах Асфодель взялось слово «луг». Думая о лугах, я представляю длинные бледно-золотистые злаки, покачивающиеся на ветру, репейник, хватающий меня за юбку, представляю пальцы, скользящие по колосьям или срывающие травинку, чтобы провести по руке или обнаженной спине. Цветы. Кузнечиков. Блеянье овец неподалеку. Лучшую подругу, что плетет тебе венок из маргариток, а ты плетешь для нее. Лютики, зажатые под подбородками[10]. Гадание по ромашке: «Любит – не любит, плюнет, поцелует, к сердцу прижмет, к черту пошлет».

Этот луг не похож на другие.

Он такой же бесцветный, как и равнина, через которую мы летели в день моего прибытия. Все выцветшее и блеклое, как в зале ожидания на вокзале, – пепельное, бледно-серое. Свет тусклый даже здесь, по ту сторону гор; возможно, именно поэтому во дворце Аида нет окон – какой в них смысл, если нет красочной панорамы, на которую можно полюбоваться, и нет света, который можно впустить. На белесом небе нет солнца, так что я даже не могу представить, откуда тут берутся сумерки, они просто есть. Зато нет цветов. Травы. Если бы земля под нами была оранжевой, золотой, да хоть коричневой, ее можно было бы назвать пустыней с натяжкой, но для пыльной, потрескавшейся бледной поверхности, простирающейся в бесконечную даль, больше подойдет слово «пустошь». На мгновение мне кажется, что я чувствую запах чего-то насыщенного и землистого, но и он исчезает.

Чем дальше мы удаляемся от дворца, тем больше я вижу людей – тени, напоминаю себе. Они смотрят вверх, когда мы пролетаем над ними, проносимся, словно ветер сквозь пшеницу, и их головы поднимаются, испуганные лица поворачиваются, и облегчение читается на них, когда мы уносимся прочь.

Я скольжу по ним взглядом в поисках бывшей подруги, пытаясь уловить ее лицо, взгляд карих глаз. Когда мне кажется, что я замечаю Бри, мое сердце подскакивает к горлу, но проваливается в пустоту всякий раз, когда это оказывается не она.

Фурия летит дальше, и я поворачиваю голову, все стараясь разглядеть тени за спиной. Они не машут друг другу и даже не улыбаются, не обнимаются. Просто смотрят и кивают, а потом продолжают свое бессмысленное копошение в пыли. Пыль, взвихряющаяся вслед за ними, – самое захватывающее, что может произойти в этом месте.

Я, конечно, подозревала, что не весь Загробный мир будет похож на Элизиум, эдакий пятизвездочный курорт для мертвых. Но при этом я думала, что и Луг Асфодель – это мирное и приятное место. Место, где можно встретиться с людьми, которых ты любишь, и провести с ними время. Как дом престарелых в деревне, с удобными тропинками для прогулок и скамеечками для бесед. С прудом и утками. С играми в «буль». Может, даже в гольф.

Это совсем не то, что я ожидала.

– Здесь всегда было так? – спрашиваю у Алекто.

– С тех пор как луг стал прибежищем смертных.

– А они всегда такие? Люди. Тени, – поправляю я себя. – Только и бродят туда-сюда?

– Да.

Паршивая, однако, вечность. Это место такое необъятное, и теней здесь так много. Можно ли здесь вообще найти кого-то? Может ли кто-то найти тебя?

Алекто резко пикирует, и я осматриваюсь, с удивлением замечая чашеобразное здание без крыши, похожее на небольшой амфитеатр. Оно высится из земли такого же пыльно-бежевого оттенка, что и грязь вокруг него. Когда мы подлетаем ближе, я замечаю очередь из теней, ожидающих у арочного проема, пересекающего здание, и другие тени, бегущие прочь как можно скорее. Мы перелетаем через край амфитеатра и снижаемся, приземляясь рядом с двумя фуриями, что стоят на небольшой возвышенности: Мегера в центре, Тисифона справа, а место Алекто, по всей видимости, слева. В стенах амфитеатра нет сидений вдоль стен, нет ничего, кроме насыпей и арки.

– Что это за место? – спрашиваю я, и мой голос слабым эхом отлетает от стен.

– Пританей[11]. Тут мы работаем. Держись рядом, – предупреждает Алекто, перед тем как отпустить меня и заступить на свое возвышение.

– Чтобы мы видели тебя, – добавляет, обернувшись, Мегера.

Тревога шевелится где-то внизу моего живота. Я отхожу на несколько шагов, оставаясь в зоне их видимости и гадая, что со мной может случиться, если я отойду слишком далеко. Не могу представить, насколько глупым надо быть, чтобы рискнуть разозлить фурий, но, с другой стороны, люди, которых они наказывают, не совсем безвинны.

Я имею представление о том, чем занимаются фурии. В теории. Но понятия не имею, как это выглядит на практике, и когда Мегера произносит: «Да прибудет первый виновный», я собираюсь с силами и готовлюсь к худшему.

Сквозь арку проходит мужчина. Невысокий, светлокожий, лысоватый и чисто выбритый. Ему было около пятидесяти, когда он умер, что не так уж и много. Если бы мне нужно было угадать его профессию, я бы предположила, что он бухгалтер или какой-то офисный менеджер. Он не похож на преступника или плохого человека, но я по опыту знаю, что внешность может быть очень обманчивой, и, насколько я знаю, этот парень – Джек-потрошитель. Мужчина без колебаний подходит к фуриям, не обращая на меня внимания. Останавливается перед Тисифоной с выражением абсолютной покорности на лице, давая мне понять, что он уже бывал тут неоднократно, делал все это раньше.

Я задерживаю дыхание.

Затем, словно из ниоткуда, в чешуйчатых руках Тисифоны появляется зеркало, которое она протягивает мужчине, и тот молча принимает его. Он как будто собирается с силами, расправляя плечи и выпячивая челюсть, прежде чем поднять зеркало и заглянуть в него.

Я жду, что что-то произойдет – не знаю только что, – рука появится и схватит его за горло; кровь хлынет из рамы и обагрит мужчину; зеркало начнет выкрикивать обвинения в его адрес. Но тень лишь смотрит в зеркало, ее лицо медленно искажается, глаза сжимаются, а рот раскрывается в беззвучном вопле. И тогда я понимаю, что мужчина плачет. У него нет слез, потому что он мертв, но он плачет, безмолвно всхлипывая над тем, что он видит в зеркальной поверхности.

Фурии безмолвствуют. Алекто бросает на меня короткий взгляд и улыбается, а затем вновь смотрит на мужчину. Сестры, словно молчаливые свидетельницы, наблюдают, как он оплакивает свои деяния.

Это продолжается долгое время, а после зеркало исчезает из рук мужчины так же внезапно, как и появилось. Он разворачивается и уходит, его шаги становятся тяжелее, плечи опустились. Я смотрю на Алекто, и она кивает, давая мне понять, что все кончено. Во всяком случае для него.

– Да прибудет следующий виновный, – произносит Мегера.

Молодая женщина со смуглой кожей и длинными черными волосами подходит прямиком к ней, выражение на ее лице искажено болью. Мегера вызывает книгу и протягивает ее женщине. Она открывает, начинает читать про себя и вскоре тоже уже плачет без лишних звуков и слез, дрожащими пальцами переворачивая страницы. Женщина дважды захлопывает книгу, словно не в силах продолжать чтение, но не бросает ее и не откидывает прочь. У меня возникает ощущение, что она не может бросить книгу и должна держать ее до тех пор, пока не закончит. И, разумеется, она открывает и продолжает читать. Женщина уходит так же медленно, когда книга исчезает из ее рук, волоча ноги и взметая пыльные бури, кружащиеся вдоль подола.

Все происходит довольно цивилизованно. Я боялась, что наказания фурий будут варварскими, физическими: кнуты и цепи, огонь и иглы. Уж точно не такими изощренными и индивидуальными способами, делающими мертвых еще более жалкими. Мне ужасно любопытно, какими были их преступления. И отчаянно хочется узнать, что увидел мужчина в зеркале и о чем читала девушка в книге.

Если бы Бри признали виновной, какое наказание она бы получила? Смотреть подборку ключевых моментов нашей дружбы; все те случаи, когда она говорила мне, что у меня паранойя и я веду себя глупо вперемешку со сценами, где она вместе с Али за моей спиной предает меня?

А каким было бы мое наказание за то, что я пожелала Бри оказаться здесь? Может, мне пришлось бы снова и снова смотреть, как она тонет в темной и холодной воде, слушать, как зовет на помощь и не получает отклика, или, что еще хуже того, не может кричать, потому что вода наполняет ее легкие? Меня передергивает. Это ужасное зрелище. Ужасная смерть. Я отбрасываю эту мысль и пытаюсь сосредоточиться на реальных наказаниях, что происходят на моих глазах. В любом случае, пожелать кому-то смерти – не преступление.

Все это время фурии стоят неподвижно как статуи. И хотя две или три тени с любопытством взирают на меня, направляясь к ним, но вскоре забывают о моем присутствии. Они все идут и идут, принимают свою кару и тихо уходят, и, как бы ужасно это ни звучало, довольно скоро мне становится скучно. Я вычерчиваю пальцами ног фигуры в пыли, размышляя о том, почему возмездие такая унылая штука.

Я изо всех сил пытаюсь подавить зевок, когда вдруг вижу перед фуриями знакомое лицо.

– Мистер Мак-Гован? – восклицаю я. – Мистер Мак-Гован, это вы?

Фурии вместе смотрят на меня, и я вздрагиваю от того, как холодны и яростны их лица. На мгновение кажется, что сестры не узнают меня, и мне хочется убежать от них как можно дальше.

Затем лицо Алекто смягчается, и она качает головой, давая мне понять, что нарушать тишину больше не стоит. Я опускаю глаза и смотрю в землю, пока их внимание вновь не переключается на новоприбывшего. Только тогда я поднимаю взгляд, успев застать, как мужчина снимает капюшон.

Это действительно мистер Мак-Гован. Он погиб в прошлом году в результате несчастного случая во время рыбалки. На Острове ходили слухи, что мужчина никогда не женился потому, что, будучи подростком, влюбился в нереиду, которая отказалась покидать море ради него, и поэтому он стал рыбаком, чтобы видеться с ней чаще. Мы с Бри считали это очень романтичным. И только после его смерти – прямо во время экфоры – выяснилось, что последние пятнадцать лет мистер Мак-Гован спал с женой собственного брата, а вся история с нереидой была прикрытием.

Алекто протягивает ему нечто: старого потрепанного плюшевого медведя, и мужчина шарахается от него, как от тарантула. Но медленно, неохотно, притягивает его ближе к себе, пока не прижимает к груди, словно младенца. Его лицо искажено страданием.

Я смущена, увидев его здесь. Мистер Мак-Гован не обратил на меня никакого внимания, и мое присутствие его, похоже, не беспокоит, но мне неловко смотреть на мужчину: словно я наблюдаю за сценой, не предназначенной для чужих глаз. И тогда я чувствую себя паршиво из-за того, что считала это занятие скучным, пока дело не коснулась людей, которых я знала. Что я скучала, маялась и зевала, пока они проходили через нечто подобное. Я заставляю себя выпрямить спину и встать ровно и непоколебимо, повторяя за фуриями.

Так я и стою все оставшееся время, пока вызовы не прекращаются и сестры не окружают меня с радостным щебетом.

– Ты хорошо справилась. Очень хорошо. – В голосе Мегеры звучит гордость, а Тисифона гладит меня по руке, улыбаясь во весь рот. И я радуюсь, что порадовала их, что справилась и не подвела.

– Но ты не должна говорить с ними, – добавляет Мегера. – Во всяком случае, пока я не разрешу.

– Простите, – говорю я, немного успокаиваясь. – Я не знала. Этого больше не повторится.

– Не важно. Все в прошлом, – улыбается Мегера.

Я киваю.

– Что теперь?

Фурии переглядываются.

– Мы вернемся в Эреб, чтобы ты могла поесть. Ты, должно быть, проголодалась, – отвечает Алекто, протягивая мне руки.

Мой желудок урчит в знак согласия, и я понимаю, что действительно хочу есть.

Обратно мы летим другим путем, минуя Луг Асфодель, и я снова замечаю огненную реку на горизонте, радуясь, когда мы удаляемся от нее.

На нашем пути не встречаются тени, и я могу понять почему: здесь слишком мрачно, мрачнее, чем на Лугу. Безысходность струится из каждой поры земли, и я дрожу в руках Алекто. Она прижимает меня к себе крепче.

Пролетев уже половину пути, я вдруг понимаю, что мы одни в небе.

– Где Мегера и Тисифона?

– У них свои дела. Остались только мы.

Она дарит мне сияющую улыбку, и я улыбаюсь в ответ. Честно говоря, так мне нравится больше.

Я очень старалась не выбирать любимчиков из фурий, но Алекто завоевала мое сердце. Интересно, каково ей было до моего появления. Три – не лучшее число для дружбы. Как бы вы ни были близки друг с другом, кто-то один всегда будет оставаться в стороне. Что касается фурий, то мне кажется, что Алекто та, кого оставили позади.

Она не похожа на своих сестер. Мегера всегда меняет тему, если я заговариваю о мире смертных и своей жизни, а Тисифона молча наблюдает за тем, как я говорю, никак не реагируя на слова, но Алекто любопытна. Она хочет знать о море, солнце и земле. О вещах, которые она никогда не видела и не знала, потому что вместе с сестрами была рождена в Эребе. Даже не рождена; Алекто рассказывала, что они просто появились на свет в один прекрасный день, полностью сформировавшиеся, знающие свои имена и свое предназначение, которое с тех пор и исполняют. У нее никогда не было детства, она не познала прелестей взросления. Я чувствую себя Венди из «Питера Пена», когда пытаюсь объяснить фурии жизнь на Земле.

– Лучшее, что есть на Земле, – это мой сад, – сообщаю ей однажды днем, или утром, или в полночь, когда мы возвращаемся из Пританея, пока две другие сестры занимаются своими делами.

– Как сад может быть лучшим?

Я не могу сдержать улыбки, так сильно она сейчас напоминает мне Бри.

– Потому что…

Я закрываю глаза и представляю его: восемь грядок, четыре слева и четыре справа. Сарай, контейнер для компоста. Мой маленький мир, который я создаю заново каждый год. Как объяснить, насколько правильным это ощущается? Я вспоминаю слова Али о том, что это скучно, и хмурюсь.

– Что такое? – спрашивает Алекто.

– Ничего, просто вспомнила одну глупость. Итак… Как он может быть лучшим? Ну, все начинается с крошечного семечка. Большинство из них совершенно ничего из себя не представляют. – Вспомнив про свой дождевик, я делаю паузу и ползу к нему. Роюсь в карманах, пока не вытаскиваю несколько семян, что избежали попадания на стол сивиллы. – Как эти, например. – Я показываю Алекто крошки, покоящиеся в моей ладони. – Совсем ничего особенного… Что случилось?

Алекто отпрянула и смотрит на мою ладонь так, будто я держу в руках скорпиона.

Не отрывая глаз, она спрашивает:

– Это семена из твоего мира?

– Да. Они не могут тебе навредить, – отвечаю я. – Это не яд и не отрава.

– Ты пронесла их сюда? – Фурия обращает на меня суровый взор, от которого у меня по телу мурашки бегут.

– Не специально. Они были в кармане, когда я попала сюда. Это проблема?

Алекто качает головой, снова вглядываясь в них, но хмурится лишь сильнее. Но, к моему удивлению, просит меня продолжать.

– Ты уверена?

– Расскажи мне, – произносит она так быстро, словно боится передумать и остановить меня.

Я сглатываю.

– Ладно. Они неприглядны на вид, но это целая вселенная. Любое растение вырастает из чего-то подобного. Пища, которую мы едим, материалы, которые используем для строительства домов и кораблей, чтобы согреться в холод; для получения тканей, что пойдут на изготовление одежды; для медицины, для развлечений, для производства красителей и бумаги – все это начинается с семечки. В каждой из них есть жизнь и возможности. И в этом заключается настоящая магия. Ты берешь эту крошечную вещь и создаешь нечто новое. С помощью семени можно изменить мир. Можно изменить все.

Бри называла меня «Бабуля Кори», когда я заводила разговоры о садоводстве, а теперь я знаю, что думал об этом Али. Возможно, как и любое хобби, оно действительно может казаться скучным, если ты не увлечен этим делом. Но я всегда радовалась за Али, когда его дурацкая команда по шинти выигрывала. Я была счастлива, потому что счастлив был он. И поддерживала все начинания Бри. Ничего бы с ними не случилось, если бы они выказали немного уважения к моим интересам. Как Алекто. Может, дело в новизне, но, несмотря на ту первую реакцию на семена, вскоре она увлеклась ими.

– Расскажи, как они растут, – просит фурия, держа семечко в ладони и разглядывая его. – Расскажи, как это происходит.

Я вздыхаю.

– Жаль, что я не могу показать тебе. Это было бы куда проще.

Алекто оглядывается на вход в Эреб, а затем ее черные глаза заговорщически сужаются. Я, нахмурившись, наблюдаю, как фурия когтем начинает выцарапывать ямку в камне, прямо тут, в моем алькове. Когда глубина отверстия достигает примерно дюйма, Алекто подбирает маленькое черное семечко и осторожно опускает его туда, глядя на меня, словно желает убедиться, что все делает правильно. Я киваю, пожевав губы, когда понимаю, чего она хочет.

– Ты тоже должна так сделать, – говорит она, выскабливая камни и делая больше отверстий.

Я присоединяюсь, и мы вместе высаживаем небольшой ряд.

Когда в каждую лунку ложится по семечку, Алекто крошит камень и присыпает их, а затем поливает моей питьевой водой.

Это разбивает мне сердце. Семена никогда не взойдут, потому что здесь не хватает солнечного света, чтобы пробудить их, а в камне нет питательных веществ, чтобы их подкормить. Зерно можно заставить прорасти, просто завернув его в бумажное полотенце и оставив на кухонном подоконнике – для этого и почва не потребуется, – но без доступа к полезным веществам оно так и останется ростком. Который тоже долго не проживет.

– Покажи мне, – просит решительно Алекто.

– Я не смогу. Они не взойдут.

– Почему?

– Им нужны вода и свет, чтобы получать энергию для роста. Питательные вещества из почвы.

– У тебя есть свет. – Фурия кивает на свечи и спички. – И вода. Ты сказала, что занимаешься этим в своем саду постоянно. Ты заставляешь их оживать. Попробуй, – настаивает она, берет мои ладони и подносит их к одной из лунок, удерживая своими. – Кори, попробуй.

Алекто постоянно так делает, тянется ко мне, прикасается, гладит волосы, когда проходит мимо, наклоняется ко мне во время разговора. В конце дня сестры ухаживают друг за другом – привычный, естественный для них ритуал. Когда я наблюдаю за этим, сердце наполняется печалью, а потом злюсь на себя, потому что не стоит скучать по тому, кто причинил тебе боль. Не стоит переживать о том, сидит ли этот человек с кем-то по ту сторону гор или блуждает один по пустынным просторам. Не стоит даже размышлять, думает ли он о тебе.

Когда Алекто накрывает моими руками зерно, я не сопротивляюсь, позволяю ей сделать это, гадая, что это за семя – трава, думаю я, а может быть, лаванда или базилик. Интересно, появится ли у него когда-нибудь шанс взойти или оно так и останется в Загробном мире в состоянии покоя? А если вдруг снова окажется в мире живых, сможет ли семечко прорасти после пребывания здесь? Смогу ли я?

Я качаю головой.

– Это не сработает.

– Что не сработает? – Мы с Алекто вздрагиваем от неожиданности, когда Мегера приземляется рядом с нами, а через секунду к ней присоединяется Тисифона, держа в своих руках сверток с моим ужином. Никто из нас не услышал, как они вернулись.

Мегера замирает, увидев нас, заметив ладони Алекто, все еще удерживающие мои.

– Чем вы тут занимаетесь?

– Я просто показываю Алекто мои семена.

Мегера бросает на Алекто злобный взгляд, и та вздрагивает, отпуская меня.

– Что за семена? – Беспросветные глаза Мегеры останавливаются на мне, и я вздрагиваю. – Где ты взяла их? – спрашивает она, и, хоть тон фурии полон ледяного спокойствия, змеи на ее голове начинают извиваться, словно готовясь к броску.

– Они были в моем дождевике, когда я попала сюда, – отвечаю я. Я не понимаю, что тут такого странного.

– Ты посадила их?

Я киваю. Как будто я снова допустила ошибку и не поняла этого. Это всего лишь семена.

– Ты должна понимать, что они не вырастут здесь, – говорит Мегера, и я снова киваю.

– Я знаю. Я просто показывала.

Она снова смотрит на Алекто, и что-то зловещее проскакивает между ними.

– Ешь. – Мегера протягивает мне сверток с едой, и я ем, несмотря на ее пристальный взгляд и желудок, что скрутило в узел.

Той ночью, когда они чистят перышки друг друга, я вижу, как Алекто морщится под руками Мегеры, но не кричит и не протестует, принимая свое наказание так же стоически, как и любая из теней.

В кои-то веки я не засыпаю раньше всех, дрожа от напряжения; и меня не покидает ощущение, что нужно быть начеку, что что-то грядет. Когда Мегера возвращается в свой угол, а Тисифона – в свой, Алекто остается со мной, и мы ложимся лицом к лицу, завернувшись в одеяло. В таком положении она больше похожа на человека, а перья могут сойти и за волосы.

Мы с Бри обычно так спали, вдвоем на односпальной кровати. Сначала мы укладывались спина к спине, а затем одна из нас говорила что-то глупое или пошлое и разворачивалась, а вторая поворачивалась следом, и начиналась полная вакханалия.

«Слушай. Ты предпочла бы поцеловать Тома Крофтера с языком или подсмотреть, как твой отец принимает душ?»

«Боги, Бри, что с тобой не так?»

«А я бы подсмотрела за твоим отцом».

«Заткнись, мать твою, сейчас же».

«А что? Твой папа горячий. «Аллауэй-всех-милей» – вот как я называю его».

«Клянусь Зевсом, я тебя стукну».

«Неужели ты не хочешь, чтобы я стала твоей мачехой?»

«Ты ненормальная, я даже смотреть на тебя не могу».

«Тут темно, ты и так меня не видишь».

«Твоя отвратительность сияет в темноте».

Это точно.

Я скучаю по своей кровати. Скучаю по папе, Мерри и дому. Скучаю по своему саду.

– Ты сходишь снова к Аиду? – шепчу я. – Скажи ему, что мне жаль, что я ошибалась. Что я прошу прощения за все.

– Не волнуйся, – мягко говорит Алекто. – К утру все наладится. Все забудется.

Я не уверена, но мне хочется в это верить. Я кладу руку между нами ладонью вверх. Алекто с любопытством смотрит на нее, а затем накрывает своей.

– Почему она так разозлилась? – спрашиваю я одними губами, не забывая о том, что другие фурии поблизости, а в Эребе нет посторонних звуков.

Алекто смотрит на меня и слегка качает головой. Я не понимаю, значит ли это «Я не знаю» или «Не здесь и не сейчас».

Прежде чем я успеваю заговорить, она шепчет мне прямо в ухо: «Что это будет? Если вырастет?»

Чудо. Потому что здесь ничего не растет. Ничто не сможет здесь расти и процветать.

Эрозия

На следующее утро обстановка накаляется, воздух потрескивает, словно сахарное стекло, тонкое и хрупкое, и я понимаю, что Алекто ошиблась: ничего не наладилось.

Мегера приносит мне завтрак и протягивает его, сияя улыбкой, а змеи на ее голове дружелюбно извиваются, смотрят томными глазами и лениво шевелят языками. Каждое блюдо подает так, словно я впервые вижу его, хотя это самые обычные фрукты и лепешка. Ее поведение напоминает мне маму Бри после очередной ссоры с дочерью, когда она начинает вести себя так, будто ничего не произошло, и использует заботу и внимание в качестве оружия. «Ох, Кори, как я рада, что ты пришла. Хочешь сока? А как насчет пирога? Я приготовила его для Бри, но она, кажется, больше не ест шоколад». Бри даже не нужно было говорить мне, что они поссорились – это и так было очевидно.

– Ешь. – Усмешка Мегеры напоминает волчий оскал.

И я ем.

После иду в ванную и умываюсь на скорую руку, а затем жду Алекто, которая все еще в своем алькове перешептывается с Мегерой и Тисифоной. И снова странное чувство надвигающейся беды кольнуло сердце. Они замолкают, осознав, что я рядом, и Алекто слетает вниз, подхватывает меня на крыло и покидает Эреб.

– Все в порядке? – спрашиваю я, когда горы остаются позади.

– Конечно, – отвечает она тем же тоном, что использую обычно я, когда Астрид или Мерри интересуются, в порядке ли я.

Я оглядываюсь, чтобы убедиться, что других фурий нет поблизости, и снова спрашиваю, почему Мегера так рассердилась из-за семян. На ум приходит лишь одна причина, та, по которой австралийская таможня звереет, если вы пытаетесь захватить из самолета яблоко, – они боятся, что инвазивные виды разрушат местную экосистему. Но в Загробном мире нет экосистемы, там нечего уничтожать и захватывать. Здесь вообще ничего нет.

Алекто долго колеблется, прежде чем заговаривает:

– Ты должна понимать, что прежде, чем это место стало принадлежать ему, оно было нашим. Мы жили здесь задолго до Титанов, которых он и его братья с сестрами свергли. Когда мы появились на свет, существовал только Тартар – пустота и сущность как одно целое. Не было нигде места, куда можно было податься, до того как олимпийцы поделили мир на три части. Победитель получает все. Наш дом. Наш мир.

– Мне жаль, – говорю я, чувствуя себя глупо, потому что этого недостаточно.

Алекто наклоняет голову и низко проносится над Ахероном, и я смотрю вниз, замечая наше отражение в мутной воде.

– В Тартаре мы перемещались вместе с Геей, Понтом, Нюктой и с Ураном и через них. Потом родились Титаны, они обрели телесную форму, и их потомство поступило так же. После этого, благодаря этому, все, что мы знали и чем могли быть, становилось все меньше и меньше, пока не превратилось в то, что ты видишь сейчас. Пока мы не стали нами, привязанными к одной форме и предназначению, запертыми в землях мертвых, построенных на наших костях.

– Значит, вы не всегда были фуриями?

Я пытаюсь представить их такими, как описала Алекто, – бесформенными и меняющимися, но облик сестер настолько отпечатался в моем сознании со своими змеями, чешуйчатой кожей и перьями, что мне это не удается.

Алекто качает головой.

– Мы существовали задолго до того, как появились люди, заслуживающие кары. Мы такие, какие есть сейчас, потому что олимпийцы создали людей. Нас заперли в теле с двумя руками и ногами, наши дома переделали в пристанище для мертвецов, а нам выдали предназначение искупать их грехи. Когда-то мы были господами, а теперь лишь слуги. Так что, как видишь, лучше не упоминать о семенах. Или о чем-то другом из твоего мира. Это напоминает Мегере о том, что с нами случилось. Как мы потеряли то, что потеряли. Моя сестра не уймется, пока справедливость не восторжествует.

Снова справедливость.

– Почему тогда я нравлюсь ей, если Мегера ненавидит мой мир?

– Ты другая.

– Что это значит?

Алекто лишь улыбается и несется столь быстро, что я не успеваю набрать в легкие воздуха, чтобы продолжить разговор.

Мы прибываем в Пританей первыми, и я встаю слева от Алекто, когда она занимает свое место. Несколько секунд спустя появляются Тисифона и Мегера, и без всякой помпезности начинается судейство.

Я слежу за Мегерой краем глаза. Я ни за что бы не догадалась, что она ненавидит людей или мир смертных. Наказания, кажется, не приносят ей удовольствия, а фурия всегда была добра ко мне, за исключением вчерашнего дня, но даже тогда она злилась скорее на Алекто, чем на меня. Мегера помогла сестрам сделать для меня ванную, приносила мне еду. Она приложила столько усилий, чтобы я почувствовала себя одной из них. Возможно, она добра ко мне лишь назло Аиду, враг моего врага и так далее. Впрочем, меня и это устраивает.

– Кори?

Я выныриваю из своих мыслей, понимая, что Мегера обращается ко мне.

– Да?

– Иди сюда, – просит она.

Что-то сжимается внутри меня, когда я подхожу к ней и останавливаюсь перед возвышенностью.

– Подойди, – говорит фурия, и я колеблюсь, гадая, должна ли подняться на ее возвышение, но она, оказывается, обращается не ко мне.

Я оборачиваюсь и вижу тень молодого мужчины, подошедшую к нам. Он выглядит не намного старше меня, может, лет девятнадцать или двадцать. Он отличается от других теней, которых я видела раньше. Более живой. Не угаснувший. Он новенький, понимаю я. Только что прибыл в Загробный мир. От всего сердца я сочувствую этому бедному пареньку.

Впрочем, моей симпатии хватает ненадолго.

– Поведай нам, почему ты здесь, – обращается к нему Алекто.

– Я обокрал своих родителей, – без колебаний отвечает он. – Забрал все их сбережения, которые они откладывали на пенсию. Теперь у них нет ни копейки, а мой отец болен. Они теперь не могут позволить себе лечение, в котором он так сильно нуждается.

Он говорит об этом так непринужденно, словно рассказывает о том, чем занимался в отпуске или на выходных, и я смотрю на него с отвращением. Вот ведь сволочь.

– Какова его расплата? – спрашивает Мегера. Она обращается ко мне. – Какое наказание подойдет для беспечного мальчишки, обокравшего родителей и оставившего их без гроша в час величайшей нужды?

Я качаю головой: я не имею ни малейшего понятия.

– Должны ли мы обокрасть его, как он обокрал тех, кто подарил ему жизнь? – продолжает она. – Око за око?

– Хм… Сожалеет ли он? – интересуюсь я. – Была ли у него причина для преступления?

– Слишком поздно для сожалений, – прерывает свое молчание Тисифона. – Он здесь, чтобы понести наказание.

– Но если он раскаивается… – начинаю я, но Мегера прерывает меня.

– Наказание назначено. Мальчишка будет свидетелем страданий своего отца. – В ее руках появляется зеркало в богато украшенной раме.

Я не понимаю. Если бы парень находился в мире смертных, его ждала бы тюрьма, но сначала состоялся бы суд. Его поступок чудовищен, и он должен за него заплатить. Но, возможно, у него были причины для кражи. Возможно, кто-то шантажировал его или ограбил. Я смотрю на тень мальчика, пытаясь прочесть на ее лице вину или следы сожаления, но она смотрит на меня безучастным взглядом.

Мегера протягивает мне зеркало и кивает в сторону парня. Я чувствую себя некомфортно, когда принимаю его из рук фурии и передаю ему. Тень безропотно принимает зеркало.

Когда парень заглядывает в него, его рот и челюсть сжимаются. Я смотрю на Мегеру.

– Молодец, – говорит она, триумфально улыбаясь. Неловкости вчерашнего вечера как не бывало.

Я наблюдаю за парнем, глядящим в зеркало, вижу, как первая судорога искривляет его безупречное выражение лица.

«Это не правосудие», – думаю я. Справедливости ради, этому юноше нужно было предоставить возможность оправдать себя, позволить объяснить причину своего поступка. Здесь же просто выслушали состав преступления и сразу перешли к приговору.

Я вспоминаю карты сивиллы. Я, мой путь, мои возможности. Одинокая и печальная девушка, три танцующие женщины и затем Справедливость. Но это не может быть она.

Когда парень уходит – бледнее, чем прибыл сюда, – Алекто подзывает меня к себе, где я и остаюсь, пока остальные тени получают свое наказание.

– Как долго продолжается наказание? – спрашиваю я у Алекто на обратном пути.

– Пока они сполна не расплатятся за свои согрешения.

– И сколько это обычно длится? – допытываюсь я.

– Пока справедливость не восторжествует.

– Но что, если отец парня умрет раньше?

– Его наказание будет продолжаться. Мальчишка будет наблюдать за страданиями отца, даже если тот пополнит ряды мертвых. Будет смотреть, пока справедливость не восторжествует.

Я не понимаю. «Но тебе и не надо понимать», – напоминаю себе. Это не мой мир.

Когда мы возвращаемся в Эреб, Алекто усаживает меня в мой уголок, и я замираю, чувствуя, что кое-что изменилось. И только когда я приступаю к обеду, замечаю выемки в скале, где мы посадили семена, пустыми, словно специально выставленными напоказ. Что-то подсказывает мне поискать нарцисс, который привел меня сюда, но исчез и он. Как и мой дождевик. Последнее напоминание о доме. Их потеря заставляет меня рухнуть на колени.

– Она не должна была этого делать, – говорю я Алекто. Печаль, с которой она наблюдает за моими поисками, подсказывает мне, что фурия либо знала, либо как минимум догадывалась о планах Мегеры. – Ей не нужно было забирать мой дождевик.

Алекто смотрит на меня широко распахнутыми черными глазами.

– Ты слетаешь к Аиду снова? – спрашиваю я. – Узнаешь, отпустит ли он меня домой?

Долгое время она молчит, а затем кивает.

– Когда остальные вернутся, я отправлюсь к нему.

Аид отвечает отказом.

Я пожимаю плечами с улыбкой на лице и решаю выждать несколько дней, а затем попросить Алекто взять меня с собой. Я попрошу его сама. Я встану на колени и буду молить, если это то, чего хочет бог.

На следующий день, в Пританее, мои мысли продолжают блуждать. Когда мы пролетали над дворцом Аида, на один краткий миг мне показалось, что я заметила его, стоящего на балконе и смотрящего в небеса, словно он ждал нас. Но, когда я повернулась в объятиях Алекто, двери были закрыты, а дворец был так же безлюден, как и прежде. Я задавалась вопросом, чем Аид занимается целыми днями. Сидит, размышляя, в темных покоях своей крепости? Отправляется ли в Элизиум, чтобы провести время с героями и знаменитостями? Проверяет ли календари с земными праздниками, выбирая, на каком из них появиться?

Это тот бог, о котором мы никогда не говорим, не изучаем в школе и не поминаем в молитвах. Когда мы с Бри решили делать школьный проект по Артемиде, один из учеников, Эрик, выбрал Аида. Об этом прознала учительница и вызвала в школу его родителей, из-за чего Эрику пришлось все переделывать. На этот раз он взялся за Ареса. Я помню, что парень ушел из школы перед старшими классами. Его семья переехала на материк.

– Кори, – тихим голосом зовет меня Алекто. – Еще один новенький. – Она кивает в сторону женщины средних лет, которая неохотно направляется к нам.

Когда женщина оборачивается, я слежу за ее взглядом.

Туда, где в арочном проеме стоит Бри, приоткрыв от удивления рот.

Сбрасывание

Я застываю, глядя прямо на нее.

Однажды такое случилось на Острове. Разумеется, я знала, что Бри здесь живет и что я могу, вероятно – вполне возможно, – столкнуться с ней, если выйду из дома. Но это все равно шокировало меня. Вышибало дух всякий раз, когда заворачивала за угол или выходила из магазина, и там была она.

Как и здесь.

Прежде чем я успеваю что-то сказать или сделать, Бри разворачивается и убегает, оставляя меня глазеть на то место, где она только что стояла.

Ровно так же бывшая подруга поступала и на Острове. Стоило ей заметить меня, как она разворачивалась и удирала со всех ног. Если только не была с Али.

Я уже была на полпути к арке, когда передо мной приземлилась Мегера, раскинув крылья, змеи на ее голове шипят.

– Кто это? – спрашивает фурия, и ее глаза сужаются, когда она переводит взгляд с меня на место, где стояла Бри.

Я не могу говорить, мой язык отказывается подчиняться, а в голове до сих пор не укладывается то, что здесь была Бри, стояла прямо передо мной. Алекто появляется рядом с нами и отвечает за меня:

– Это была она, да? Та девушка, о которой ты рассказывала.

Мне удается кивнуть, и я пытаюсь пройти мимо Мегеры, но та преграждает мне путь.

– Куда ты идешь? – спрашивает она.

– Мне нужно… – Я вновь обретаю способность говорить, но замолкаю, понимая, что не успею догнать Бри, если потрачу время на объяснения. Я вновь пробую обойти Мегеру, но ее змеи предупреждающе шипят.

– У нас есть работа, – говорит она.

– Я не фурия.

Что-то вспыхивает в глазах Мегеры, и мной овладевает паника, но Алекто берет меня за руку и уводит обратно к возвышениям.

– Кори, пожалуйста, – говорит она.

– Мне нужно ее догнать, – отвечаю я, но порыв последовать за ней пропал, и я не знаю, что думать и делать дальше. Я знала, что Бри здесь – боги, конечно же, знала, – но не ожидала увидеть ее. Мне казалось, что это место слишком бескрайнее, слишком многолюдное, чтобы это действительно произошло. Знает ли она, что очутилась тут из-за меня? Ненавидит ли меня за это?

«Надеюсь, что да. Потому что я ненавижу ее».

Я смотрю на арку, желая, чтобы Бри вернулась и я смогла сказать ей это в лицо.

Алекто прижимается ко мне, пытаясь, как мне кажется, утешить.

– Позволь нам закончить здесь. Поговорим в Эребе.

Я киваю, готовая подчиниться, по крайней мере пока не покончим с тенью, что пришла с Бри.

– Ты знаешь ее? – Я останавливаюсь, не обращая внимания на Алекто, дергающую меня за руку, и спрашиваю: – Эту девушку, Бри Давмьюр. Вы подруги?

Тень молчит, с ужасом взирая на наши переплетенные руки. А когда к нам примыкает Мегера, глаза женщины и вовсе распахиваются так широко, что я вижу белое кольцо вокруг радужки. Я и забыла, как пугающе выглядят фурии, когда впервые видишь их.

– Убирайся, – требует Мегера от тени. – Уходи.

Я смотрю, как тень спешит прочь, и мои глаза устремлены к выходу.

– Зачем ты сделала это? – спрашиваю Мегеру, когда никто больше не появляется в арочном проеме. – Я только хотела узнать, знакома ли она с Бри.

– Я говорила тебе не обращаться к ним, пока я не разрешу. Нам нужно работать, – повторяет она и подходит к возвышенности, занимая свое место. – Алекто, живо, – командует она, и я чувствую острую вспышку неприязни к ней.

Судя по выражению ее лица, Мегера сейчас от меня тоже не в восторге.

Ради Алекто я держу рот на замке и позволяю себя увести. Она крепко удерживает меня за руку, прижав к своему телу. Нам приходится делить возвышение, которое слишком мало для двоих, пока остальные виновные подходят и принимают свое наказание. Я молча наблюдаю за тем, как мертвые приходят и уходят, не сводя глаз с арки. Сердце вибрирует в груди, в то время как я смотрю и жду, пытаясь решить, что скажу, если Бри вернется.

«Мне жаль».

«Мне не жаль».

«Это была случайность».

«Ты это заслужила».

«Я хотела бы все исправить».

«Я сделала бы это снова, если бы могла».

«Я люблю тебя».

«Я ненавижу тебя».

«И всегда буду».

Но она не возвращается. Я знаю Бри достаточно хорошо, чтобы понимать, что если она решила избегать меня, то будет держаться отсюда как можно дальше. Что, вероятно, к лучшему. Я не собираюсь спасать ее, я даже не представляю, что сказала бы при встрече и почему вообще хочу этого. Бри больше не моя забота.

Когда все наконец заканчивается, Алекто выпускает мою руку, и я оборачиваюсь, приготовившись лететь в Эреб на обед, но меня хватает Тисифона. Я даже не заметила, как она подошла.

– Что происходит? – спрашиваю я, извиваясь в руках Тисифоны, чтобы посмотреть на Алекто.

Когда она не смотрит на меня в ответ, уперев глаза в землю, меня охватывает беспокойство.

– Пора тебе узнать больше о том, чем мы занимаемся, – сообщает Мегера. – Чтобы ты понимала, почему мы не можем позволить тебе нарушать правила.

– Что ты имеешь в виду? Разве это не оно? – Я киваю на Пританей. – То, чем вы занимаетесь.

– Это лишь малая часть того, что мы делаем.

Тисифона взмывает в воздух, отчего мой желудок сжимается, и вскоре мы уже улетаем прочь от Пританея и дворца в сторону той части Загробного мира, которую я еще не видела. Флегетон алеет на горизонте, и каждый волосок на моем теле встает дыбом.

– Куда мы летим?

Тисифона вздыхает, и мне кажется, что она собирается ответить, но тут нас настигают Мегера и Алекто, обступая с двух сторон. Я поворачиваю голову, чтобы посмотреть на них и оценить, в какие неприятности я влипла, но увиденное заставляет мое сердце остановиться.

Я вижу чудовищ.

Их губы растянуты, обнажая остроконечные зубы, рот широко открыт – шире, чем это вообще возможно, – демонстрируя темную полость, похожую на пещеру, а черные глаза горят яростью. Змеи Мегеры встали дыбом, готовые к атаке, их клыки удлинились. Оперение Алекто распушилось, сделав ее вдвое больше своего размера, точно небесного великана.

Но больше всего меня пугают руки. Пальцы на левой руке скрючены, выставив длинные хищные когти. А в правой ладони каждая из них держит устрашающий хлыст, из центра которого тянутся десятки медных шипов. Мои внутренности наполняет чистейший, животный страх, потому что у этого орудия не может быть иного предназначения, кроме как причинять боль. Калечить.

Затем Мегера поворачивается ко мне, ее рот зияет пустотой, достаточно бездонной, чтобы поглотить меня целиком, и тогда я кричу.

– Теперь ты увидишь, чем мы занимаемся, – заявляет она.

Алекто выкрикивает имя, и недалеко от нас группа теней начинает бороться друг с другом.

– Он здесь! – кричит один из них, отпихивая от себя тень мужчины средних лет. Остальные тени поспешно смыкают ряды. – Это он.

– Он лжет! – кричит обезумевшая тень, широко распахнутыми глазами взирая на фурий и вытягивая руки перед собой, словно молится. – Я невиновен!

– Ты лжешь! – рычит Тисифона, выпуская из грудной клетки звук, похожий на раскат грома, и оглушая меня. Я всхлипываю, но она не обращает на меня внимания. – Ты лжешь и отказываешь нам в божественном праве вершить правосудие.

– Тебе следовало прийти в Пританей. – Алекто издает резкое карканье, звук, который я никогда не ожидала от нее услышать. – И не стоило заставлять нас приходить к тебе.

И теперь я узнаю, чем занимаются Мегера и Тисифона, пока мы с Алекто ожидаем в Эребе, и что случается с теми, кто пытается избежать фурий и их наказаний.

Алекто и Мегера ныряют вниз. Тень пытается убежать, пытается найти убежище за спинами остальных, но те отступают, стараясь не вставать на пути у фурий.

Но уже слишком поздно.

Я слышу свист смертоносных хлыстов, рассекающих воздух, и к моему крику присоединяются отчаянные вопли тени. Я закрываю глаза, я не могу смотреть на происходящее, но у меня нет возможности перестать слушать, как он взывает и молит о пощаде, прерывисто бормочет слова. Из моих глаз текут слезы, меня тошнит, внутренности скручиваются. Что такого он сделал, чтобы заслужить наказание? Разве хоть кто-то из них заслуживает?

Словно отвечая на мой вопрос, Алекто начинает перечислять его злодеяния: «Нарушил брачные обеты, поднял руку на жену, поднял руку на любовницу, заставил ее прервать беременность, оболгал жену во время развода, скрывал свои доходы, чтобы избежать алиментов».

Похоже, он тот еще кусок дерьма.

Но я все равно не могу примириться с тем, как фурии его наказывают.

Тишина вместо щелканья хлыста подсказывает мне, что все закончилось. Я открываю глаза, замечая, что мы снова летим, удаляясь прочь от этого места. Повернувшись в руках Тисифоны, я вижу тень, по-прежнему лежащую лицом в грязи. Те, среди кого мужчина пытался затеряться, бегут от него, а некоторые с явным облегчением смотрят нам вслед, понимая, что пытка окончена.

Упавшая тень так и не встает.

– Ты справилась лучше, чем я думала, – говорит Тисифона, и ее слова щекочут мою шею. Кажется, она довольна.

Меня тошнит.

– Следующий раз будет легче.

Нет.

– Отнеси меня назад, – прошу я. – Я хочу вернуться в Эреб.

– Когда мы закончим. Ты должна знать, Кори. Ты должна учиться.

Нет. Я не могу больше смотреть. Не могу при этом присутствовать.

Мегера и Алекто резко останавливаются, и снова под ними съеживается кучка теней.

– Пожалуйста, я больше не могу, – умоляю я, когда Мегера выкрикивает имя.

Тень под нами взвывает жалобным звериным криком, и те, кто находится рядом с ней, разбегаются.

Я замечаю девушку почти моего возраста. Ее волосы такого же цвета, как у Бри, длинные и волнистые, как когда-то были у нее, пока она их не отрезала. Я отворачиваюсь, когда Алекто и Мегера направляются к ней, подняв руки с хлыстами.

На этот раз злодеяния зачитывает Мегера: «Зависть к отношениям своей подруги, попытка их разрушить, ложь, воровство». Звуки, которые издает тень, пока они истязают ее, пронзают меня насквозь, и я не могу этого вынести. Так сильно сжимаю руки в кулаки, что ногти впиваются в ладони. Она выглядит как Бри, ее поступки соответствуют поступкам Бри. И они видели Бри, она стояла прямо там…

Я больше не открываю глаза. Слышать это уже достаточно неприятно, и мне не хочется за этим еще и наблюдать. Вместо этого я пытаюсь отключить фоновой шум: имена, прегрешения, крики. Это продолжается и продолжается, фурии сменяют друг друга, нанося удары и обвиняя, пока все не превращается в один неистовый, нескончаемый вой в моей голове, выворачивающий меня наизнанку.

– Кори? – Мужской голос звучит в моей голове. – Ты меня слышишь?

Я моргаю, и мир обретает четкие формы.

Я снова в Эребе, сижу на своих одеялах. Мужчина – нет, Гермес – смотрит на меня затуманенными ореховыми глазами. Мы не виделись с тех пор, как фурии унесли меня с пляжа, сколько бы недель или месяцев не прошло с того времени. Его кожа сияла в отблесках свечи. Кто-то зажег ее в алькове.

– Привет, – говорит он. – С возвращением.

Я, нахмурившись, пытаюсь вспомнить, как оказалась тут, но ничего не приходит на ум, кроме того, что я увидела, от чего пыталась отрешиться. У меня сводит желудок, и я вздрагиваю.

Позади него ко мне движутся фурии, тянут руки, желая, как всегда, прикоснуться. Они снова похожи на себя, прекрасные и величественные, но я отшатываюсь от них, чувствуя прилив желчи в горло.

Гермес бросает на меня оценивающий взгляд, затем поворачивается к фуриям.

– Не оставите нас наедине, чтобы я все объяснил?

Я не вижу выражения его лица, но каким бы оно ни было, это заставляет сестер тихо переговариваться между собой, бросая взгляды то на меня, то друг на друга.

Мегера смотрит на Гермеса.

– Только без фокусов, Посланник.

– Даю слово.

– Мы вернемся.

Я вздрагиваю под тяжестью ее слов, и Алекто посылает мне небольшую грустную улыбку, но я просто безучастно смотрю на нее, пока Мегера не хватает сестру за руку и не уводит прочь. Я наблюдаю, как они втроем вылетают из Эреба, оставляя меня наедине с Гермесом.

– Я бы поинтересовался, в порядке ли ты, но будь это так, меня бы тут не было, – произносит бог голосом спокойным и мягким. – Ты напугала их.

Я смотрю на него, кривя от отвращения губы. Я напугала их?

– Я бы сказал им, что ты еще не готова, – продолжает Гермес так непринужденно, как будто мы сидим на автобусной остановке и он комментирует погоду или прошедший футбольный матч. – Но для этого кто-то должен был мне, собственно, рассказать, что происходит. – Бог косится на меня.

– Что со мной произошло? – спрашиваю я, и слова царапают горло. Голос звучит хрипло, как у курильщицы со стажем.

– Ты упала в обморок.

– Как долго я была в отключке?

Гермес бросает на меня взгляд.

– Какое-то время.

– Сколько?

– Поверь мне, тебе лучше не знать. У тебя и без того полно хлопот.

Мне не нравится, как это звучит.

– Почему ты здесь?

– Варианты весьма ограничены, и моя кандидатура, судя по всему, показалась предпочтительнее, – слегка ухмыляется бог.

– Чтобы забрать меня домой? – спрашиваю я.

– Чтобы забрать тебя к тому, в чьих владениях ты находишься.

К Аиду.

– Почему… – Я замолкаю. У меня в голове крутится столько вопросов, которые я хочу задать, но в то же время мне не хочется знать ответ ни на один из них.

Гермес грустно улыбается.

– Мне жаль, что все так происходит.

– Если бы ты помог мне тогда, на пляже, ничего бы этого не случилось. Я была бы в безопасности, дома, в своем мире. На самом деле, если бы вы оставили меня в покое…

– Тогда я не знал, кто ты. Думал, что ты обычная смертная, которой довелось увидеть то, чего не следовало. Я делал лишь то, что мне велели. Это не мое царство. Я не могу вмешиваться в происходящее. Не вызвав при этом кучу неприятностей. Ты же ведь знаешь, кто я, не так ли?

– Бог? – пренебрежительно говорю я.

– Да, – смеется Гермес. – А еще психопомп. – Он смотрит мне в глаза. – Я один из немногих существ, кто по желанию способен перемещаться между миром живых и мертвых. Это очень привилегированное положение, и я не хочу им пренебрегать. Однажды ты поймешь почему.

Я сильно сомневаюсь в этом.

– Почему они это делают? Я имею в виду стегают плетью, – спрашиваю я после неловкого молчания.

Гермес медленно выдыхает.

– Фурии обязаны хлестать тени, которые не являются в Пританей, чтобы принять наказание. Это справедливая партия, раз уж они пытаются избежать своей участи.

Меня передергивает. Справедливая партия.

– Никто не заслуживает пыток. Это бесчеловечно.

– Мы бесчеловечны, – отзывается Гермес. – По определению. Это не вредит им. Не физически. У теней нет тел, Кори. Они не ощущают реальной боли.

– Ну тогда, полагаю, все в порядке, – язвлю я.

И потом начинаю плакать.

Я опускаю голову к коленям и обхватываю их ладонями. Крепкая рука приобнимает меня, и я прижимаюсь к груди, которая могла бы принадлежать статуе, если бы не тепло, исходящее от кожи.

Он не гладит меня по спине, не просит успокоиться, не говорит, что все будет хорошо, и я очень ценю это, потому что хорошо явно не будет. Он просто держит меня в своих объятиях, пока я плачу, а соленая вода стекает с меня, словно я – Коцит. Я представляю, как мои слезы, струясь по щекам, образуют собственную реку скорби и заполняют весь Эреб, пока во мне не останется ничего, кроме сухих всхлипов и вздохов.

– Кори? – напряженно зовет меня Гермес.

Я качаю головой, не готовая еще успокоиться и посмотреть в лицо проблемам, которые меня ожидают.

– Кори? – настойчиво повторяет он, слегка толкая меня. – Что это?

Я смущенно поднимаю на него глаза, но он смотрит в сторону, в угол моего алькова. И, когда я следую за его взглядом, у меня отвисает челюсть.

Из каменного пола растет маленький зеленый побег с двумя крошечными листьями.

Семенодоля

Я подползаю к побегу, все мои слезы и печали забыты.

Первое семечко, которое я когда-либо вырастила, было томатом. Я не очень хорошо помню, мне только исполнилось шесть, но папа любит рассказывать эту историю каждый год, когда я собираю первый урожай помидоров. Это своего рода традиция: мы едим мои помидоры, хлеб, который испекла Мерри, моцареллу, которую раздобыл папа, и он повествует о том, как семена оказались среди кучки тех, что оставила моя мать. Они были старыми, слишком старыми, чтобы действительно взойти, но мне об этом не сказали. Я посадила их, и вопреки всему из них выросли самые вкусные томаты, что отец когда-либо ел.

Семена хотят расти. Они не прорастут, если не создать подходящих условий, но, как и все живые существа, стремятся жить и будут бороться за малейший шанс, если таковой появится.

– Кори, что это? – снова спрашивает Гермес.

Это одно из тех семян, которые мы посадили с Алекто, из-за которых я чувствовала себя паршиво, пока устраивала весь этот цирк с посевом, зная, что они не взойдут. Что они будут вечно сидеть под грудой каменной крошки, которую мы навалили на них, потому что здесь нет света. Нет почвы. И Мегера выкопала их. Этот росток никак не мог оказаться тут.

И все же он здесь.

Я смотрю на Гермеса, пытаясь понять, его ли это рук дело – эдакий странный способ приободрить меня, но бог лишь переводит изумленный взгляд с меня на побег.

– Ты сделала это, – выдыхает он, но я лишь качаю головой, потому что это невозможно. Этого просто не может быть. Волоски на моем теле встают дыбом.

Гермес опускается рядом со мной на колени, не отрывая глаз от зеленого ростка. Такого яркого, такого живого. Даже смотреть больно. Я отвыкла от зеленого цвета. Забыла, как он прекрасен.

У меня не было любимого цвета с тех пор, как мне исполнилось десять. Но зеленый, определенно, мог им стать.

Я протягиваю руку и глажу его. Он такой нежный. Хрупкий. Мои пальцы покалывает, когда я касаюсь крохотных листьев. Семядольные листья. Семенодоли. Вот как это правильно называется. Они появляются первыми, перед настоящими листьями – первый признак того, что процесс проращивания произошел, что он начался.

Это чудо. Настоящее, истинное чудо.

И тогда я вспоминаю лицо Мегеры, когда мы сообщили ей, что сажали семена. Как ярость исказила черты ее лица, как скрючились руки, а глаза запылали. Как Алекто молча переносила страдания, пока Мегера ухаживала за ней той ночью, наказывая ее. Все из-за моих семян. Она точно не посчитает это чудом. Ей это совсем не понравится.

Но, прежде чем успеваю передумать, я раздавливаю крошечное существо своим большим пальцем.

– Кори, нет! – кричит Гермес, но уже слишком поздно.

Мне тошно от того, что пришлось убить его, но я проглатываю чувство вины. Это к лучшему. Уже и так слишком многое идет наперекосяк. Этого больше не повторится. К тому же у меня больше нет семян. Я раскапываю притаившиеся в ямке корни и уничтожаю их тоже, раздавливая камнем. Вот так. Никто никогда не узнает.

– Здесь ничего не растет, – сообщаю я Гермесу, который смотрит на меня, приоткрыв рот.

– Очевидно, теперь растет, – отвечает он. – Во всяком случае для тебя.

Я качаю головой, пристально глядя на него.

– Я ничего не делала, – настаиваю я.

– Кори…

– Ничего не было.

– Это не…

– Ничего, – надавливаю я. – В кармане моего дождевика, в котором я попала сюда, была небольшая горстка семян. Должно быть, одно из них проросло там и выпало.

«Тогда оно еще не было ростком. Это было крошечная коричневая спящая сущность не больше булавочной головки. Меньше, чем та каменная пыль, которой мы его завалили».

– Оно проросло.

И кровь приливает к моим щекам, а жар обжигает.

– Это не так. Как оно могло? Здесь нет солнечного света, нет дождей, нет почвы. Говорю тебе, оно, вероятно, зародилось в моем кармане.

– У тебя там солнце, дождь и почва? – интересуется он.

– Нет, конечно, – огрызаюсь я. Гермес смотрит на мои руки, и я стираю зелень с них. – Этот росток все равно бы погиб.

– Неужели? – задает он вопрос, смотря на меня сияющими глазами. Затем оборачивается ко входу и разочарованно вздыхает. – Они возвращаются.

– Гермес, не рассказывай им. Обещай мне. – Я чувствую себя, как перед ударом молнии, как в тот ужасный, напряженный момент, когда воздух накалился, а я поняла, что сейчас что-то случится. Я вдыхаю и почти ожидаю учуять запах озона. – Пожалуйста, – молю я. – Пожалуйста, не говори им. Прошу, Гермес. Ты говорил, что не можешь ни во что вмешиваться, поэтому, пожалуйста, не лезь и сейчас.

Он смотрит на меня долгим непроницаемым взглядом, а затем вздыхает.

– Хорошо.

– Спасибо. – Я встаю и ногами подчищаю пыль, которая осталась, когда я вытащила росток.

Секунду спустя появляются фурии.

Алекто несет кладь, в которой, судя по форме и размеру, вода и еда для меня. Когда фурия перекладывает ее с одной руки в другую, я вспоминаю хлыст в ее руке и движение запястья, с которым она его опускала. Я не могу смотреть ей в глаза, когда фурия протягивает мне сверток.

– Спасибо, – говорю я невозмутимо, но пальцы дрожат, когда я принимаю его.

Напряжение в воздухе между нами можно резать ножом.

– Не возражаете, если я присоединюсь к вам, дамы? – Голос Гермеса громкий, полон фальшивой радости. – Я не спешу возвращаться к своим обязанностям. Или к удовольствию, раз уж на то пошло. Разве может что-то сравниться с вашей компанией?

– Решать Кори, – отвечает Мегера. Она наблюдает за мной с отрешенным выражением лица, значение которого я не могу понять. – Если она захочет, ты можешь остаться.

Это похоже на некий тест, но я не хочу оставаться наедине с сестрами.

– Оставайся, если хочешь, я не против.

– Чудно.

Фурии держатся поодаль, внимательно следя за мной, пока я открываю сверток, сидя на земле, и колеблюсь, сраженная иррациональным страхом того, что обнаружу там голову Бри, глядящую прямо на меня.

Чего, разумеется, не происходит. Они принесли все те же хлеб, масло, виноград, оливки и инжир, но там есть и другие яства. Белая фасоль и фенхель в пряном чесночном соусе, слоеный пирог с начинкой из шпината. Крупный, пропитанный ромом изюм, засахаренные орехи, еще один гранат.

Я смотрю на фурий, и они улыбаются: три одинаковых набора остроконечных зубов, торчащих изо рта. И тогда я понимаю, что новые блюда – это извинение. Загладить вину за содеянное. Неожиданный прилив радости проносится сквозь меня при мысли о том, что эти женщины – эти монстры, эти богини – почувствовали, что должны искупить свою вину передо мной. Но я не позволяю этому чувству отразиться на моем лице. Сестры так просто не отделаются.

– Угощайся, – говорю Гермесу, когда он садится напротив меня.

Фурии недовольно смотрят на него, словно бросают ему вызов. Притворившись, что ничего не замечаю, и с интересом наблюдая, остановят ли они меня или его, я протягиваю Гермесу инжир. Он принимает его с показной помпезностью, свидетельствующей о том, что их поведение не ускользнуло и от его внимания. Гермес проворно разламывает фрукт пополам и съедает. Фурии ничего не говорят и не делают, и на меня накатывает еще одна волна удовлетворения. Должно быть, они действительно хотят осчастливить меня.

Лица сестер омрачаются каждый раз, когда Гермес чем-то угощается, даже простой виноградиной или изюминкой, но по-прежнему хранят молчание, пока мы вдвоем расправляемся с обедом.

– Не знала, что ты ешь пищу смертных, – замечаю, собрав последним ломтиком хлеба остатки перечного масла с блюда. – Я думала, для этого есть амброзия.

Гермес вскидывает брови.

– И тем, и другим, – отвечает он через мгновение. – Без разницы. И похоже, у Повелителя душ неплохо кормят.

А по его дворцу и не скажешь. Я пытаюсь представить Аида на Тесмофории с бургером в руке, но изображение меняется, и я вижу его, озаренного огнем и улыбающегося мне.

– Ты часто с ним обедаешь?

Гермес разражается смехом.

– Ни разу не получал приглашения. Он предпочитает деловые отношения. – И я снова вижу намек на горечь в уголках его глаз.

Фурии начинают суетиться, поглядывая на Гермеса, чем напоминают мне маму Бри, которая зевала и тяжело вздыхала, стоило часам пробить девять, если я все еще была в гостях. В животе разгорается страх, с которым я не готова иметь дело. Я украдкой бросаю взгляд на свои руки, чтобы убедиться, что на них не осталось следов от ростка.

– Ты часто с ним видишься? – спрашиваю Гермеса.

– Хватит, – резко прерывает нас Мегера. – Нам пора на покой. Уходи, Посланник.

Одна из чаш выскальзывает из моих рук, ударяется о камень и разбивается на три длинных зазубренных осколка. В памяти всплывает Тройка Мечей. В тот же миг Алекто бросается ко мне через весь альков, как будто хочет защитить в своих объятиях, но я выставляю руки вперед, удерживая ее на расстоянии.

Фурия останавливается, ее перья опускаются, а лицо вытягивается. Прежде чем успеваю остановить себя, я протягиваю руку и ободряюще похлопываю ее. И мое сердце сжимается, когда Алекто издает мягкий, благодарный звук и улыбается мне.

Когда Гермес осторожно поддевает крылатой сандалией самый большой осколок чаши, Мегера бросает на него хмурый взгляд и поднимает кусок. На секунду мне кажется, что фурия сейчас вонзит его в бога.

Вместо этого она измельчает стекло в порошок и развевает с края утеса, отправляя его к панцирям насекомых и ошметкам на земле внизу. Затем поворачивается к Гермесу.

– Я ухожу, – заговаривает он первым. – Не буду злоупотреблять вашим гостеприимством. Дамы, было приятно повидаться. Кори, я скоро вернусь.

– Не вернешься, – огрызается Мегера.

Гермес лениво пожимает плечами.

– Боюсь, у меня нет выбора. Он захочет узнать, что произошло. И, если ему не понравится мой доклад, он может заглянуть лично. – Угроза повисает в воздухе между ними.

Лицо Мегеры мрачнеет. Держу пари, она уже пожалела, что не заколола его. Фурии переглядываются друг с другом.

– Тогда возвращайся, если это порадует Аида, – говорит Мегера, обращаясь к сереброкожему богу. – Но сейчас уходи.

– Идем. – Алекто подходит ко мне и осторожно берет под руку, оттаскивая от Гермеса к моему гнезду из одеял. Когда я сажусь, бога уже нет.

– Мы тебя утешим, – сообщает мне Алекто.

Меня охватывает паника, и я напрягаюсь.

– Не надо, все хорошо. На самом деле я устала. Не очень хорошо себя чувствую.

– Побудь с нами, – говорит Мегера, и ее тон дает мне понять, что это вовсе не просьба.

Я вспоминаю ее лицо, зубы, когти. Хлыст в ее руках. Свист, с которым он рассекал воздух.

Я складываю дрожащие руки на коленях, когда Тисифона и Мегера устраиваются на моей постели. Змееволосая фурия садится напротив, Тисифона – позади, а потом их руки оказываются на мне.

Алекто целует меня в висок и начинает расчесывать мои волосы, нежно массируя кожу головы неспешными, почти ленивыми движениями снова и снова. Должна признать, что это приятные ощущения. Пробирающие до мурашек. Легкая дрожь от тепла и холода пробегает по шее, спускаясь по плечам, пока она нежно и заботливо вычесывает колтуны из моих волос. Я ежедневно расчесывала их пальцами, считая, что этого достаточно, пока не почувствовала, как ее когти каждый раз цепляются за узлы, а затем бережно распутывают их, прежде чем продолжить скольжение.

Я вытягиваю ноги и поджимаю пальцы от удовольствия, мои глаза закрываются. Я снова распахиваю глаза, когда Мегера берет мою левую ногу и начинает разминать ступню и пятку жесткими уверенными движениями пальцев, стараясь не поцарапать меня, а затем продолжает массаж вдоль лодыжек и икр, рассылая волны блаженства по всему телу. Стоит мне только привыкнуть к двойному наслаждению от воздействия на мою голову и ноги, как Тисифона начинает своим когтем осторожно вырисовывать на моей спине спирали и размашистые линии, рисунки и слова на непонятном мне языке. Они прикасаются ко мне иначе, чем ласкают друг друга, приспосабливаясь к моему человеческому телу. Делая меня своей.

Мегера смотрит на меня, и я улыбаюсь ей сквозь полуприкрытые глаза.

– В следующий раз будет легче.

Меня так убаюкивают, усыпляют их руки, что я киваю, прежде чем слова наполняются смыслом.

– Что? Нет! – выкрикиваю я, отдергивая ноги и отскакивая от Тисифоны. От резких движений змеи на голове Мегеры приходят в волнение и шипят, раскрыв пасти и брызгая слюной. Когти Алекто застревают в моих волосах, и я вскрикиваю, вырываясь на свободу и оставляя в ее руках прядь светлых волос.

– Нет? – переспрашивает Мегера.

– Следующего раза не будет, – отвечаю я, поднимаясь на ноги и глядя на них сверху вниз. – Я не смогу пройти через это. Вы не можете взять меня с собой снова.

– Но как ты научишься? – задает вопрос Тисифона.

Научишься.

– Зачем мне учиться?

– Чтобы присоединиться к нам.

Фурии поднимаются и встают передо мной, образуя стену из кошмаров.

– Что вы имеете в виду?

– Вот почему ты здесь, – говорит Алекто. – Мы почуяли твою силу. Она взывала к нам.

– Я оказалась здесь не по доброй воле. Это была случайность. И нет у меня никакой силы, – произношу я, отступая назад.

– Есть. – Мегера смотрит на меня так, словно видит насквозь. – Великая сила. – И она произносит слова на языке, которого я не знаю.

– Что это значит? – Мой голос дрожит.

– Это привело тебя сюда. Это то, кто ты есть. Подобное призывает подобное, Несущая Смерть.

Так назвала меня сивилла. Я качаю головой.

– Нет.

Я садовница. Я даю жизнь. Выращиваю. Не уничтожаю.

Большой палец покалывает в том месте, где я раздавила побег.

– Ты все исправишь, – начинает Алекто. – Свершишь правосудие.

– Нет, – повторяю я.

– Ты такая же, как мы. Одна из нас. Вот почему ты здесь.

Алекто делает шаг навстречу, и я отступаю, качая головой из стороны в сторону. Нет, дело не в этом. Совсем не в этом.

– Кори, стой, – кричит фурия тоном, которым никогда раньше ко мне не обращалась, и это пугает меня настолько, что я еще больше подаюсь назад.

Я моментально осознаю свою ошибку, когда мое сердце уходит в пятки, а ноги не чувствуют опоры. В памяти всплывает ужасное видение того, как разверзлась земля на Линкейском холме, и вот я снова падаю, но на этот раз прямиком на камень, о который разобьюсь вдребезги.

Но, прежде чем успеваю встретиться с неизбежностью, Алекто подхватывает меня и заключает в объятия, обхватывая своими крыльями. Я пытаюсь сопротивляться, но секунду спустя сдаюсь, напуганная и смущенная.

Остальные присоединяются, обволакивая меня чешуей, перьями и холодной шершавой кожей, поглаживая и лаская меня. И хотя в этот момент я чуточку их ненавижу, мне приятна их забота: с ними я чувствую себя в безопасности.

– Ты нужна нам, – шепчет Мегера, и я не уверена, что должна была ее услышать. Так тихо, что я притворяюсь, что ничего не расслышала.

Я поворачиваюсь в объятиях Алекто и сквозь сплетение рук, тел и крыльев смотрю на место, где проросло семя.

«Великая сила», – сказала Мегера. Я вспоминаю о покалывании в пальцах, когда я дотронулась до ростка.

Ни одно зерно из моего кармана не должно было прорасти. Я даже не знаю, что это были за семена и как долго они там находились. Они пережили погружение в море – не в море, а в Стикс – и, как я и сказала Гермесу, семена не растут без трех главных составляющих: благоприятной почвы, солнечного света и воды.

Но оно все же выросло.

И я задаюсь вопросом, несмотря на звучащее в голове предупреждение, смогу ли повторить это.

Я хочу повторить это.

Эндемик

Я просыпаюсь среди фурий: наши конечности, волосы, змеи и крылья сплелись воедино. Тисифона, вытаскивающая руку из-под моей шеи, выдергивает меня из сна раньше, чем я к этому готова. Она шепчет мне на ухо, что принесет завтрак, а затем целует прохладными губами в лоб.

– Сестра моя, – выдыхает она, прежде чем уйти.

И я вспоминаю все: Бри, охоту. Гермеса, росток.

Уверенность фурий в том, что я одна из них.

Сдерживая дрожь, я выпутываюсь из объятий фурий, которые, проснувшись, смотрят на меня блестящими, наполненными любовью глазами. Натягиваю на лицо улыбку, выбираясь из-под одеял, а затем беру свечку и пару спичек в зубы, прежде чем спуститься в свою ванную пещеру.

Когда я возвращаюсь, немного чище, бодрее и беспредельно взволнованная тем, что день грядущий мне готовит, Тисифона уже вернулась. Как и Гермес, к моему облегчению.

Он сидит, скрестив ноги, в алькове Мегеры с тремя сестрами, и судя по тому, как они оборачиваются ко мне и по хмурому взгляду Мегеры, я прервала какой-то разговор. Снова.

– Доброе утро, – радостно приветствует Гермес. Его волосы спадают идеальными локонами, обрамляя юное лицо; белое одеяние безупречно, а серебряная кожа сияет здоровьем и жизненной силой. Глядя на него, я понимаю, что не меняла свою тунику уже больше трех дней, а единственная причина, по которой мои волосы не свалялись в безнадежный ком – это вчерашние обхаживая фурий.

«Превращаешься в дикарку, – констатирует внутренний голос. – Или в фурию», – мрачно добавляет он.

– Привет, – говорю я чересчур громко, пытаясь заглушить шепот в своей голове.

Все четверо озадаченно смотрят на меня и возвращаются к своей болтовне.

Я наблюдаю за ними, пока ковыряюсь в еде: четверо бессмертных склонили головы друг к другу, переговариваясь слишком тихо и слишком быстро, чтобы я могла что-то расслышать, но мои уши горят. Как и большой палец; я ощущаю жар и зуд там, где он раздавил росток. Я ожидаю увидеть волдыри и покраснение, но палец выглядит нормально. Когда тайком проверяю место в камне, где появился побег, оно тоже выглядит нормально.

Мне нужно придумать план для следующей попытки. Может быть, попробовать в ванной, куда фурии никогда не заглядывают. И придумать вескую причину, зачем мне снова понадобился мой дождевик: там наверняка осталась парочка семян, застрявшая в швах кармана. Думаю, стоит попросить Алекто. Оглянувшись, я ловлю ее взгляд, и мы быстро улыбаемся, прежде чем отводим взор, словно застали друг друга за чем-то сверхсекретным. Нужно остаться с ней наедине. Возможно, позже, когда мы вернемся из…

Мысль прерывается. Не знаю, возьмут ли фурии меня с собой на работу. Не знаю, заставят ли снова смотреть на истязания. Еда вдруг встает поперек горла, и я отодвигаю ее. Я не могу снова пройти через это. Я не выдержу.

Стоит мне отложить завтрак, как фурии подлетают, и сердце начинает судорожно биться в грудной клетке.

– Ты не закончила, – отмечает Алекто.

– Я не голодна, – отвечаю я.

Мегера смотрит на меня.

– Мы должны вернуться к своим обязанностям, – сообщает она, и мой желудок сжимается. – Но ты сегодня останешься здесь. Гермес составит тебе компанию, чтобы ты не скучала, – продолжает фурия. – У нас еще будет время. Много времени. А он предупрежден, – зловеще добавляет она.

Мы обе оборачиваемся и смотрим на бога, который так и остался стоять в нише Мегеры с блаженной улыбкой на лице. Я испытываю такое облегчение, что у меня кружится голова.

Алекто подходит ко мне и пробегает прохладными нежными пальцами по моей щеке, а затем наклоняется и целует ее.

– Мы принесем тебе еще больше вкусной еды, когда вернемся, – обещает она. – И легенды о нашем величии, дабы вдохновить тебя. Я буду скучать, – тихо добавляет. – Милая, нежная сестра.

Три фурии одаривают меня теплыми взглядами на прощание, затем взмывают в воздух и улетают, оставляя нас вдвоем с Гермесом. Он по воздуху подходит ко мне.

– Значит, ты не сказал им.

– Я обещал, – отвечает бог.

– Что имела в виду Мегера, когда сказала, что ты предупрежден?

На его лице проскальзывает тень улыбки.

– Если я попытаюсь вывести тебя из Загробного мира, их возмездие будет скорым и беспощадным. – Он замолкает и проводит языком по зубам. Его глаза сосредоточиваются на какой-то точке позади меня, и он добавляет: – По всей видимости, им не доводилось испытывать свои плети на божественной плоти, но им не терпится узнать результат. И пусть я и не самая желанная их жертва, но стоит мне перейти сестрам дорогу, как мой ихор[12] прольется на Луг Асфодель.

Я в изумлении качаю головой.

– Ого.

– Это точно. – Гермес отвечает на мой взгляд. – Довольно яркая и детальная картина вырисовывается.

Мы замолкаем, и я стараюсь этого не представлять.

Затем мне приходит в голову кое-что еще.

– Аид приказал им не брать меня с собой?

Лукавая улыбка расползается по его идеальному лицу.

– Почему бы тебе самой не спросить его об этом? – Гермес кивком указывает мне оглянуться.

Я поворачиваюсь, и все мое тело вспыхивает огнем.

Аид стоит позади меня, идеально ровно, совершенно неподвижно, его руки и тени прижаты к бокам. Одна бровь приподнята, но лицо разглаживается, возвращаясь к тому мягкому и добродушному выражению, которое он, похоже, так любит. Бог снова в земной одежде: в черных брюках, черной рубашке, застегнутой на все пуговицы, и в туфлях. Волосы откинуты назад с его теперь уже невозмутимого лица. На фоне Гермеса Аид еще меньше походит на бога – скорее на парня с материка, приодевшегося для вечеринки с друзьями.

Сгорая от стыда, я снова думаю о том, какая грязная моя одежда. Какая грязная я сама. Мне хочется, чтобы земля разверзлась и поглотила меня снова.

Он заговаривает первым.

– Что случилось? – спрашивает Аид резко. – С твоей рукой?

Его внимание приковано к шрамам, оставленным ударом молнии. Следы потускнели от красного и розового, став почти серебристыми. Я уже привыкла к ним.

– Ой… он старый, – удивленно отвечаю я, пальцем прослеживая линии. Они складываются в узор, похожий на корни и кроны деревьев. Вообще-то, этим они мне даже нравятся.

Аид выглядит обеспокоенным.

– Не болит?

– Нет. Больше нет. – Я снова смотрю на руку. – Как я уже сказала, он старый. Помнишь тот день, когда была гроза? Когда я стояла на холме?

У него дергается горло, и бог кивает.

– Тогда это и случилось.

Аид хмурится, и его густые брови почти сходятся, но, когда он заговаривает снова, вежливый и отстраненный тон возвращается.

– А в остальном как дела у тебя?

Отлично. В эту игру могут играть двое.

– Очень хорошо, спасибо, – отвечаю я, натянув безличную вежливую улыбку. – Просто замечательно. А ты как? Все хорошо?

Его губы дергаются, словно он понимает, что я пытаюсь сделать.

– Я в порядке. Спасибо, что спросила.

– Хорошо. Отлично.

Я чувствую, как снова расцветает румянец у меня на щеках, и поворачиваюсь к Гермесу, который буквально светится от удовольствия: его кожа излучает мягкий серебристый свет, а сам он улыбается так широко, что его ямочки скорее похожи на ямы.

– Фурии знают об этом? – спрашиваю я его.

– Не знают, – отвечает Аид, но я не оборачиваюсь, чтобы не выдать свое покрасневшее лицо. – Если это будет мой первый и единственный визит, им не нужно будет знать о нем.

– Почему ты здесь? – интересуюсь я, так и не поворачиваясь.

– Из-за ростка.

Предательство пронзает меня насквозь.

– Ты обещал! – Бросаю свирепый взгляд на Гермеса.

Он поднимает руки, не переставая усмехаться.

– Я обещал не говорить сестрам, и я не сказал. Кроме того, дядюшке я тоже не рассказал.

– Это мой мир, – напоминает Аид. Его голос звучит ближе. – Ничто не происходит в нем без моего ведома. Ничто, – повторяет он.

Я оборачиваюсь, замечая бога, стоящего прямо за мной, почти на расстоянии вытянутой руки. Избегая его взгляда, я отвечаю:

– Я не знаю, как это случилось.

– Я хочу, чтобы ты попробовала снова.

– Я же сказала тебе, что не знаю, как это произошло, – протестую я, несмотря на то что именно этого и хочу. Уткнувшись глазами в землю, добавляю: – Я даже не уверена, что это сделала я.

– Моей уверенности хватит на двоих. – Голос Аида смягчается, но, когда я поднимаю глаза, его взгляд остается прежним. – Гермес останется здесь, пока нас не будет. Он предупредит меня, когда сестры будут возвращаться, и я верну тебя обратно так, что они даже не заметят твоего отсутствия.

– Нет. – Я решаю воспользоваться шансом. – Я сделаю это, во всяком случае попытаюсь, только если ты поклянешься вернуть меня домой. Пожалуйста. Я не хочу возвращаться сюда, мне нужно домой. Если ты сделаешь это сегодня, если пообещаешь, то я буду стараться изо всех сил.

– Я… – Он делает паузу, а затем кивает. – Я обещаю, – говорит бог. – Сегодня. Как только мы закончим. – Он колеблется, прежде чем протягивает мне руку.

Когда до меня доходит, что Аид не пытается взять меня за руку, а хочет рукопожатием скрепить уговор, он уже опускает свою, в это время я вытягиваю свою, пробегаюсь по кончикам его пальцев. Гермес даже не пытается скрыть свой смех, и мы с Аидом одариваем его хмурыми взглядами.

– Хорошо. – Я отпускаю Аида и борюсь с желанием обтереть ладонь о тунику. – Пойдем.

Аид замирает, складывая руки на груди и безуспешно пытаясь сделать вид, что просто хотел подать мне локоть. Гермес фыркает, и когда я смотрю на него, недвусмысленно подмигивает.

– Повеселитесь, – говорит он.

Желудок сводит, щеки снова пылают, и я со всей своей небрежностью обхватываю локоть Аида. Мир мгновенно выворачивается наизнанку.

Когда все детали встают на места, я натыкаюсь на бога, что стоит рядом со мной, и тот тянется другой рукой, чтобы поддержать меня, заключая нас в неловкие объятия, прижимая грудь к груди.

Я отшатываюсь первой, вырывая руку и отступая назад, и пытаюсь вернуть себе равновесие и самообладание.

Оглядевшись по сторонам, я понимаю, что мы находимся внутри какого-то помещения с открытым небом размером с мой домашний сад, возведенного из серого камня Загробного мира. Здесь нет окон, как во дворце Аида, но нет и дверей. Ни входа, ни выхода. Во рту пересыхает.

– Это что, тюрьма? – Я поворачиваюсь к богу.

Он спрятал руки в карманы, чтобы избежать, по всей видимости, моих дальнейших посягательств.

– Нет.

– Тогда что это? Выглядит как тюрьма. Окон нет. Дверей тоже.

Аид поворачивается к одной из стен, и в ней, прямо посредине, появляется дверь из черного дерева. Я смотрю на него, приоткрыв от удивления рот, а затем подхожу к ней и дотрагиваюсь ладонью. Дверь прохладная на ощупь.

Ручки нет, но стоит мне об этом подумать, как она появляется, изготовленная из какого-то прохладного темного металла. Я поворачиваю ручку и приоткрываю дверь. Несколько теней стоят поодаль и внимательно наблюдают, поэтому я закрываю дверь и оборачиваюсь к Аиду.

Он следит за мной со странным выражением на лице.

– Я хочу, чтобы ты попробовала вырастить что-то здесь, на земле Загробного мира, – говорит он. – Стены защищают это место от любопытных глаз.

– Фурии могут летать, – напоминаю я.

– Они не прилетают сюда. – Он замолкает. – Мы недалеко от Элизиума.

– Но у меня нет…

Прежде чем я успеваю закончить предложение, Аид достает руку из кармана и раскрывает ее. На ладони притаилась дюжина маленьких черных и коричневых зерен. Семян. Он протягивает руку ко мне, и я подставляю сложенные чашей ладони, куда бог аккуратно высыпает семена, стараясь не коснуться меня.

– Они подойдут?

Я пожимаю плечами. Может быть. Переложив семена в левую руку, я опускаюсь на колени и провожу правой ладонью по потрескавшейся серой грязи. Она сухая и безжизненная, как и все здесь.

Каждый год ранней весной папа и Мерри брали нас с Бри в садовый центр на одном из больших островов, чтобы я могла приобрести все необходимое для нового сезона. Запасные инструменты, новые семена и лотки для посева, садовую сетку, опоры и подвязки для растений, удобрение, почвенную смесь. Почвенная смесь поставлялась в огромных контейнерах, и каждый сам наполнял мешки нужным количеством. Это была моя любимая часть, поэтому, пока Бри зависала в кафе, флиртуя с баристой, а папа и Мерри отправлялись смотреть на товары для барбекю, я копалась в почве и перебирала ее. Согласно правилам, нужно было использовать совок или хотя бы надеть перчатки, но я никогда этого не делала. Всегда щупала землю голыми руками. Возможно, я все придумала и это только в моей голове, но я могла определить, хорошая земля или нет, просто протерев ее меж пальцев. Будет ли что-то расти в ней. Именно поэтому я знаю, что на местной почве не вырастет ничего.

«И тем не менее семя проросло из камня», – шепчет голос в моей голове.

Я разглядываю семена. Несколько маленьких и черных, похожих на те, что я посадила в Эребе. Возможно, базилик, думаю я. Или лаванда. Круглые и коричневые могут быть кориандром. Я встаю и начинаю расхаживать по участку, пытаясь решить, где их посадить. Все, что я учитываю обычно – расположение солнца над головой, какая часть сада будет в тени и в какое время дня, – здесь не имеет значения. Здесь нет времени суток. Здесь нет тени, потому что солнца тоже нет.

– К черту, – бормочу я и направляюсь к центру своеобразного сада.

Сидя на коленях, я пальцами раскапываю землю, чтобы сделать лунку в несколько дюймов глубиной и посадить туда одно из маленьких черных зернышек, а затем присыпать. Двигаюсь дальше, оставляя свободное пространство, и делаю это снова. Я не соблюдаю какой-либо порядок, не придерживаюсь четкой и аккуратной линии, не забочусь о корневом пространстве. Это кажется бессмысленным, учитывая все остальные препятствия, с которыми семенам придется столкнуться. Я просто делаю лунку, сажаю зерно, закапываю его и иду дальше, пока маленькие семена не заканчиваются.

Когда я встаю и смотрю на землю, едва ли можно определить, куда я посадила семена. Я оглядываюсь в поисках камня или чего-то еще, чтобы отметить гряду, но откидываю эту идею. Зачем тратить время? Если они взойдут, мы увидим. Они будут единственным ярким пятном здесь.

– Что теперь? – Я поворачиваюсь к Аиду.

– Полагаю, ты сделаешь то, что сделала, чтобы они взошли.

Я вспоминаю прошлый день, и кровь приливает к коже.

– Я плакала, – отвечаю я. – Оно взошло после того, как расплакалась.

Аид отводит взгляд и хмурится, как будто его смущает мой ответ.

– Что тебя огорчило? – спрашивает он.

– Это место. – Бог сжимает челюсть. – То, как оно устроено. Как работает. Фурии взяли меня с собой на казни.

– Я знаю. Я же сказал, я знаю обо всем, что здесь происходит.

Я отвечаю ему рассерженным взглядом.

– И тебя не волнует, что я вижу подобное? Или ты думаешь, что я этим наслаждаюсь?

Судя по напряженному выражению лица, я попала в точку.

– Я думал, ты этого хочешь, – сухо отвечает бог. – Работать с ними.

– Нет, я не хочу этого. Они даже не слушают тени, просто наказывают их. Фурии нравятся мне, они были добры ко мне, но… – Я умолкаю.

– Но ты бы поступала иначе.

– Не важно, как я бы поступила. Меня вообще не должно здесь быть. Я должна быть дома, со своей семьей.

– Они не оплакивают тебя, – говорит Аид.

– Что, прости?

– Кори, – мягко произносит он мое имя. – Они знают, что ты жива. Поэтому и не оплакивают тебя.

Я качаю головой.

– И где же, по их мнению, я нахожусь?

– У своей матери. Они решили, что тебе нужно было побыть вдали от Острова после случившегося и поэтому ты уехала к ней.

– Как это возможно? – Но я уже знаю ответ. – Это твоих рук дело. Но почему?

Почему он помог мне? Зачем ему делать что-то доброе для меня?

– Было нечестно заставлять их волноваться.

– О, зато держать меня здесь, по-твоему, честно?

Его глаза вспыхивают.

– Ты сама решила остаться. Ты могла в любой момент попросить меня тебя отпустить.

– Я просила! – резко кричу я.

– Думаю, я бы запомнил, если бы ты пришла, – отвечает бог низким голосом.

Я изо всех сил стараюсь не покраснеть.

– Ладно, я лично не приходила. Но Алекто прилетала к тебе не меньше десятка раз, чтобы попросить вернуть меня домой, но ты всегда отказывал.

Аид пристально смотрит на меня.

– Кори, Алекто не приходила ко мне. Ни разу.

– Приходила.

Как только я говорю это, в животе поселяется знакомое неприятное чувство. Которое я испытывала, когда неслась прочь от сивиллы после второй нашей встречи, не желая слышать то, что говорила она. С которым я боролась, когда возвращалась домой из бухты в слезах после разговора с Али, а Бри не отвечала на мои звонки.

– Зачем бы мне лгать тебе? – Аид подходит ближе, его глаза впиваются в мои.

– А зачем лгать ей? – отзываюсь я. Но я знаю зачем. Они сами сказали мне прошлой ночью. Из-за той великой силы, которой я, по их мнению, обладаю и которая позволит мне стать одной из них.

Я поднимаю руки к лицу, закрывая его руками. В груди становится так тесно, что я не могу втянуть воздух.

Она лгала мне. Она притворялась моим другом. Все они.

Это происходит снова.

Мои глаза и горло жжет от слез. Я не могу дышать. Я трясусь так сильно, словно земля подо мной ходит ходуном.

Это происходит снова.

«Этопроисходитсноваэтопроисходитснова».

– Кори, – зовет Аид, протягивая ко мне руки, но я качаю головой, глядя на него, безмолвно умоляя меня не трогать. Потому что если он сделает это, если именно он из всех людей проявит ко мне сочувствие, боюсь, я просто разобьюсь вдребезги. Затем его взгляд скользит мимо меня, и на его лице проступает выражение, которого я раньше никогда не видела у него – открытое и беззаботное. Бог похож на обычного земного мальчишку.

Аид нежно берет меня за плечи и разворачивает.

– Смотри, Кори, – просит он, и его дыхание касается моего уха. – Посмотри на свой сад.

Я забываю свою печаль. Забываю вообще обо всем.

Двенадцать зеленых побегов пробиваются из-под земли, и я наблюдаю, как крошечные листья разворачиваются и тянутся наружу, а стебли медленно тянутся к пустынному небу.

– Ты сделала это, – говорит Аид, и когда я смотрю на него, вижу его яркий, пылающий взгляд, устремленный на меня.

«Я сделала это».

Всхожесть

Я медленно приближаюсь к побегам, боясь, что если буду шагать слишком громко или слишком тяжело, то они снова спрячутся под землю. Я осторожно опускаюсь на колени.

Выращивать растения – мой конек. Кому-то с легкостью дается изучение новых языков, кто-то умеет рисовать, а некоторые имеют идеальный слух. Я не умею ничего из этого, но зато у меня получается давать жизнь растениям. Еще ни разу не случилось такого, чтобы посаженное мною не взошло и не дало плоды. Ни разу. Раньше я думала, что все дело в том, что я верно рассчитываю время, изучаю необходимую информацию и внимательно слежу за процессом.

Но теперь я сомневаюсь.

Аид в своих модных брюках опускается на колени рядом со мной, прямиком в грязь.

– Раньше здесь подобного не случалось? – шепчу я, глядя на ростки.

– Никогда. Даже у… – Он замолкает и сглатывает. – Я не способен на такое. Не могу давать жизнь. Здесь никогда не существовала жизнь, до тебя.

Бог выглядит смущенным, его плечи напряжены и подняты почти до ушей.

– С тобой уже случалось такое раньше? На Острове? – спрашивает он.

Я уже собираюсь покачать головой, но вспоминаю день накануне похорон Бри. Капуста для Мерри показалась мне мелковатой, а потом я села рядом с грядкой и запустила руки в землю, пока разговаривала с отцом. Я злилась, старалась не сорваться и не накричать на него, и, когда снова посмотрела на капусту, я решила, что ошиблась, потому что кочаны оказались крупнее, чем мне казалось. Когда я случайно заснула в саду через несколько ночей после предательства Али и Бри, то, проснувшись наутро, обнаружила, что вся моя так называемая зимняя тыква созрела за ночь. Вообще все созрело. Но тогда я не думала, что причина во мне. С чего бы?

– Но как я могу делать это? – спрашиваю я. – Как это вообще возможно? Это дар одного из ваших?

Аид ничего не говорит, внимательно наблюдая за мной.

Я смотрю на цветы, стараясь разобраться в происходящем. Вдруг кое-что приходит мне на ум, и смех вырывается изо рта.

– Что смешного? – интересуется Аид.

– Фурии, – объясняю я. – Они сказали, что у меня есть сила, они чувствуют ее. Вот почему сестры так хотят, чтобы я осталась, почему они лгали. Из-за моей великой силы. Каково им будет узнать, что моя великая сила заключается всего лишь в этом?

– Всего лишь это?

– Выращивать. – Я продолжаю смеяться, но мне совсем не до смеха. – Моя суперсила – садоводство. – Я обеими руками откидываю волосы с лица. – Мегера превратится в разъяренную фурию. Ха. Фурия. В разъяренную фурию.

– Кори…

– А мой бывший считал это занятие глупым. Скукотенью. Вот почему он изменил мне с Бри. Потому что я была скучной. – Я поворачиваюсь к Аиду. – Ей тоже было наплевать. Если я заказывала новые семена или рассказывала ей о своем саде, Бри не прекращала притворно зевать, пока я…

К моему изумлению, Аид протягивает руку и заправляет прядь волос мне за ухо.

– Лично мне кажется, что выращивать цветы в мире мертвых – это нечто особенное. – Его черные глаза встречаются с моими, и пальцы слегка задерживаются за ухом.

Я отвожу взгляд, прочищая горло, и присматриваюсь к растениям, когда бог все-таки отстраняется.

– У них шипы, – говорю я.

– Это розы? – спрашивает Аид и тянется своими длинными пальцами к одному из шипов. Я завороженно смотрю, как он прижимает к шипу подушечку пальца, надавливает достаточно сильно, чтобы пронзить кожу, но ни капли крови не проливается. Ихор, вспоминаю я. У богов нет крови. По их венам течет золотой ихор. Если бы шип проткнул плоть, на пальце выступило бы расплавленное золото.

– Те семена, что ты дал мне, не были розами. Что это было?

Я с ужасом осознаю, что он пристально смотрит на меня, изучая мой профиль.

– Я не знаю. Их принес Гермес.

– Ты пялишься, – наконец говорю я.

– Прости, – отвечает бог, но не отводит от меня взгляд.

Во мне вспыхивает раздражение.

– Что? – бросаю я, поворачиваясь к нему. – Серьезно? – цежу сквозь стиснутые зубы. – Что ты хочешь?

Аид не отворачивается, продолжая пялиться, поэтому я начинаю смотреть на него в ответ, решительно отказываясь сдаваться первой. Глаза горят – мне кажется, что я сейчас начну плакать огненными слезами, – но он продолжает смотреть на меня черными бездонными глазами. Если бы я утонула в них, потерялась бы навсегда.

Бог первым отводит взгляд, но я не чувствую себя победительницей.

– Теперь я понимаю, – сообщает он. – Смотри.

И я смотрю.

Пока мы играли в гляделки, растения подросли еще немного: самые верхние листья теперь находятся на уровне моих глаз. Шипы исчезли – испарились, словно их и не было никогда, – и теперь у каждого растения появился длинный бутон, вокруг которого сложены зеленые лепестки.

Я поднимаюсь на ноги, и Аид следует за мной, поворачиваясь ко мне.

– Ты блокируешь себя. Или что-то блокирует тебя. Когда ты теряешь контроль над эмоциями, это освобождает тебя и твоя сила раскрывается.

– Стой. Значит, ты пялился, чтобы разозлить меня? Все ради этого?

Он игнорирует мой вопрос.

– Если ты преодолеешь блок и научишься его контролировать, сможешь взращивать растения по своему желанию. Где угодно. Везде.

Везде…

Внезапно я представляю, как приношу в Загробный мир цветы и показываю всем, на что способна. Как открываю дверь и приглашаю всех войти. Как дарю каждой тени цветок, украшаю ими волосы, закладываю за ухо. Я хочу подарить им цвет, эту жизнь. Никогда, сказал Аид. Такого никогда не случалось раньше; здесь никогда ничего не росло, но выросло ради меня. Я принесла жизнь в страну мертвых. Я могу изменить это место, и никто не остановит меня.

Я отхожу от него, возвращаюсь к двери и упираюсь в нее руками, не зная, смогу ли решиться. Она больше не прохладная – такой же неизменной температуры, как и все вокруг. Небо над головой по-прежнему серое.

– Почему оно такое? – бормочу я под нос.

– Что такое? – спрашивает бог, появляясь прямо за мной.

Я подпрыгиваю.

– Это место. Отсутствие всего. На небе нет солнца, но всегда светло. Нет облаков, нет ночи. Ни ветра, ни даже легкого дуновения. Ни деревьев, ни растений, кроме этих. – Киваю на растущие цветы позади нас. – Нет домов, нет укрытий. Здесь вообще идет дождь? Снег? А что насчет ураганов? Почему? Почему здесь ничего нет?

– Зачем теням погода? Дома? Деревья? – интересуется Аид.

– Потому что… они часть жизни. Я знаю, что здесь нет живых, – огрызаюсь я прежде, чем он успевает меня поправить. – Суть не в этом. Суть в том, что здесь ничего нет. Бесконечная пустота. Ты смог бы так существовать?

– Я живу здесь.

Я чувствую укол жалости.

– Значит, твой дворец такой же пустынный, как и все здесь?

– Ты бы хотела его увидеть? – спрашивает он, чем удивляет меня.

«Да».

– Нет. Я о другом. Я говорю о людях, которые проводят вечность в возвеличенной версии автостоянки, – отвечаю. – Разве ты не видишь, как это ужасно? Это пытка. – Я замолкаю, думая о фуриях, которые сейчас где-то там вершат свое правосудие. – Ты не можешь выращивать растения, ладно, но почему ты сделал это место таким?

– Я не делал.

– Тогда кто сделал?

– Изначальные Боги. Я не создавал это место, я лишь перенял его. Три соломинки, три царства.

Я знаю эту историю. Зевсу досталась Земля, Посейдону – моря, а Аиду – Загробный мир.

– Почему бы тебе не изменить его?

Он смотрит на меня так, словно я сморозила глупость.

– Вещи здесь не меняются, – отвечает бог. – До сих пор. – Он снова переводит взгляд на цветы. Я так и не поняла, что это за растение. – До тебя.

Затем Аид берет меня за руку.

– Что ты делаешь? – Отдергиваю ладонь.

– Вношу изменения, – говорит он, протягивая руку. – Доверься мне.

Меня шокирует осознание того, что мрачный бог – единственный из всех, кому я действительно могу доверять. И беру его за руку.

Он поднимает наши руки на уровень глаз и прижимает друг к другу, располагая наши ладони так, словно мы дети, соревнующиеся, у кого пальцы длиннее, а у кого шире ладонь. Бог явно побеждает: кончики его пальцев длиннее на целую фалангу. Он скользит своими пальцами между моими, чтобы обхватить мою руку, и я сжимаю в ответ, подражая ему. Его кожа прохладная и мягкая, как и на Тесмофории, когда он обнимал меня, а я чувствовала мед на кончике языка. Аид зачарованно наблюдает за нашими соединенными руками, а я смотрю на него, как будто он не имеет никакого отношения к происходящему, как будто наши конечности действуют по собственной прихоти, а мы лишь зрители.

Затем Аид подходит еще ближе, и теперь наши руки – единственное, что не позволяет нам прижаться к груди друг друга. Теперь пришла моя очередь пялиться, во рту пересыхает, а сердце трепещет под ребрами подобно птице.

– Твои ладони изменились, – говорит он.

– Что? – Я поднимаю на него взгляд.

– На Тесмофории. Твоя кожа была мозолистой. Жесткой.

Я пытаюсь отстраниться, но бог не отпускает.

– Что ж, не все из нас сидят целыми днями во дворцах, раздавая приказы. Некоторые из нас работают руками.

– В этом нет ничего плохого. Я просто говорю, что они стали мягче, – отвечает он, встречаясь со мной взглядом, его брови нахмурены. – Ты покраснела, – отмечает бог.

– Побочный эффект от жизни, – отвечаю я. – И дурацкой бледности.

– Опять же, я не говорил, что это плохо.

Я сглатываю, румянец проступает сильнее, и я смотрю ему через плечо.

И ахаю, когда один из цветов раскрывается на моих глазах, и я узнаю его.

Нарцисс, но красный.

А еще понимаю, что сделал Аид.

– Ты манипулируешь мной! – вырываю я свои руки из его хватки. – Играешь с моими эмоциями, чтобы проверить свои теории. Грусть, гнев, разочарование, а теперь ты решил попробовать… это!

Кажется, я застаю его врасплох, но бог лишь пожимает плечами.

– Прости. Я должен был убедиться, что мои предположения верны.

– Что ж, поздравляю. – Я качаю головой. – Ты ничем не лучше других.

– Я только хотел…

– Использовать меня. Как фурии, – обрываю его.

– Нет. Это было…

– Заткнись, – не задумываясь, выкрикиваю я.

Я удивлена, что он подчиняется, крепко сжав губы.

Я подхожу к единственному раскрывшемуся бутону и смотрю на него.

Они не существуют. Красные нарциссы. Такого багрового цвета не бывает. Во всяком случае, не в моем мире. Готова поставить на что угодно, что они растут только здесь. Цветы Загробного мира. Интересно, что случится, если я попытаюсь вырастить тут васильки. Бархатцы. Или розы. Как бы выглядели они в Загробном мире?

– Кори, – взволнованно обращается ко мне Аид, вынуждая обернуться. – Фурии вернулись. Я должен отправить тебя домой. – Он тянется к моей руке.

– Нет, – отвечаю я.

Бог замирает.

– Ты не хочешь домой? – осторожно спрашивает он.

– Конечно, хочу… – Я делаю паузу.

– Но?

Я смотрю на цветы, и мое сердце радостно подскакивает.

– Ты хочешь попробовать еще, – догадывается Аид, и его глаза сверкают.

– Ну, теперь, когда я знаю, что моя семья в порядке, а ты не удерживаешь меня здесь из вредности… – Бог вздергивает бровь. – Думаю, я могла бы остаться ненадолго, чтобы выяснить, на что еще я способна. Ты сможешь достать еще семян?

Он кивает.

– Могу ли я остаться здесь? Чтобы узнать, что из этого выйдет.

– Ты можешь оставаться здесь столько, сколько пожелаешь, – поспешно отвечает Аид.

– У меня есть условия.

– Разумеется, есть.

Мы оба стараемся не улыбнуться. «Это Аид, – напоминаю я себе. – Он тебе не друг. У тебя здесь нет друзей».

– Во-первых, ты вернешь меня обратно на Остров, когда я попрошу. Независимо от того, что происходит.

Он лезет рукой в карман и достает монетку, протягивая ее мне. На ней выгравирован его профиль.

– Назови мое имя, когда будешь держать ее в руках. И я тут же приду к тебе.

Я рассматриваю монету.

– Хорошо. Во-вторых, не играй со мной, чтобы заставить что-то вырастить. Никаких манипуляций и дешевых приемчиков. Никаких уловок. Позволь мне самой разобраться. Если ты прав насчет блока, я должна сама обойти его без влияний извне. Иначе все бессмысленно.

– Согласен. Что-нибудь еще? – Его взгляд напряжен, а брови слегка приподняты.

На кончике языка вертится просьба увидеть Бри. Чтобы сказать ей… Я так и не решила, что сказать ей и хочу ли вообще. К тому же она сбежала от меня, как только увидела, так что, возможно, мне стоит уловить намек. Я выясню это до того, как вернусь домой.

Я качаю головой.

– На этом пока все.

Выражение его лица снова смягчается.

– Хорошо.

Прежде чем я успеваю спросить, как он планирует провести меня назад в Эреб незаметно, бог берет меня за руку. Снова накатывает тошнотворное ощущение скорости и сжатия, и в следующий миг я стою в кромешной тьме пещеры, которая служит мне ванной.

Его губы прижимаются к моему уху.

– Я скоро вернусь.

Я киваю, во рту слишком сухо, чтобы говорить.

– Ты спрашивала, как я оказался на Тесмофории, – начинает он, и я чувствую свежее солоноватое дыхание. – Я был там из-за тебя.

Затем он уходит – исчезает, – и я остаюсь одна.

Подрезка

Я мою руки в ручье, вычищая из-под ногтей грязь Загробного мира. Мои пальцы дрожат, когда я вытираю их о мое одеяние.

Я играю с монеткой, которую дал мне Аид, поворачивая ее в руках и перекатывая, словно фокусник, между пальцами, прежде чем зажать в кулаке. Я не вижу его в темноте пещеры, но чувствую, осязая пальцем выгравированный профиль – высокомерный, даже надменный. Кто-то может сказать, что прочесть высокомерие в высеченном на куске металла лице невозможно, но так и есть. Я переворачиваю монетку и ощупываю другую сторону. Круг, соединяющийся с более длинным хребтом и двумя небольшими зазубринами на конце. Возможно, ключ.

– Кори? – Голос Алекто эхом раздается в сводах пещеры. – Ты в порядке?

Я делаю глубокий вдох, чувствуя, как во мне возгорается гнев. «Ты лгала мне. Прямо в лицо».

– Прекрасно, – отвечаю грубее, чем планировала. – Буду через минутку, – добавляю я, заставляя себя смягчить тон.

Будто я ничего не знаю.

Она просила меня доверять ей, быть терпеливой, говорила, что поможет мне. Но так ни разу и не слетала к нему. Воспользовавшись знаниями обо мне и Бри, попыталась втянуть в свой мир. Выставила Аида злодеем, а себя – моим другом, и я поверила ей. Опять. Я негромко рычу от раздражения. Вот что бесит меня больше всего. Снова я доверилась кому-то, считая, что он на моей стороне; и снова меня обвели вокруг пальца, выставив полной дурой. Похоже, я так и не научилась разбираться в людях. А теперь мне нужно выйти туда и делать вид, что все в порядке.

Я крепко сжимаю монетку в кулаке и глубоко вздыхаю. Я справлюсь. Случались вещи и похуже. Мне просто надо пережить остаток дня, а потом Аид вернется, и я смогу испытать свою силу. А если все зайдет слишком далеко, я смогу воспользоваться монетой и вернуться домой. У меня есть выбор. Теперь у меня есть контроль.

– Кори? – снова зовет Алекто.

– Иду.

Я прячу монетку в углу, чтобы на нее не падал свет.

Меня трясет, пока я выхожу из пещеры.

Алекто уже ждет меня, и, когда замечаю приветливую улыбку на ее прекрасном лице, что-то внутри меня разбивается.

– Я понесу тебя, – сообщает фурия, делая шаг вперед, когда я тянусь к своей веревке, и мне приходится приложить все усилия, чтобы не оттолкнуть ее, чтобы не закричать, что я знаю – знаю, что она сделала, что делала все это время.

Я рада, что Мегера выкопала остальные семена. Иначе сейчас они бы превратились в секвойи.

– Спасибо, – отвечаю я и даже умудряюсь улыбнуться, когда Алекто подхватывает меня на руки. Прижавшись к ее груди, я на один лишь миг ощущаю знакомый девчачий запах, а затем фурия отпускает меня, буквально светясь от счастья. Я и не знала, что сердце может быть настолько разбито, продолжая при этом стучать.

– Мы уж было подумали, что ты сквозь землю провалилась, – говорит Гермес, и тень тревоги успевает проскочить по его лицу прежде, чем он отворачивается. – Надеюсь, тебе уже лучше.

Я медленно опускаюсь на постель и укрываюсь одеялами словно щитом, не способная унять дрожь. Я чувствую их взгляды на себе, но продолжаю смотреть на потрепанную шерстяную ткань, боясь того, что они прочтут по моему лицу, что я знаю правду.

– Что случилось? – спрашивает Мегера. – Ты неважно себя чувствуешь?

– Нет. Я… Да, – исправляюсь я, услышав покашливание Гермеса. – Что-то нездоровится.

– Тебе нездоровится? – повторяет Мегера, и я слышу напряжение в ее голосе.

– У меня болит голова. Я человек. Такое случается, – огрызаюсь я.

– Я, пожалуй, пойду. – Голос Гермеса звучит громко, чтобы я обратила на него внимание, но я не поднимаю глаза. – Спасибо за беседу, Кори. Уверен, мы скоро увидимся. Как насчет завтра?

– Конечно, – отвечаю я.

– Тогда до завтра.

Как ни странно, больше всего на свете я хочу попасть в мой сад. Я хочу копать. Хочу работать до седьмого пота, до вони и голода. Хочу погрузиться в глубокую ванну и позволить воде смыть всю боль. А после хочу подняться и работать снова. Интересно, как поживают растения в другом моем саду. На месте ли они. Удалось ли им выжить.

Фурии вырывают меня из мыслей.

– Что тебя беспокоит? – Прямо передо мной возникает нахмуренное лицо Мегеры, заставляющее меня поднять взгляд. – Что-то не так. Посланник домогался тебя?

– Что? Нет! – восклицаю я. – Вовсе нет. С чего вы это решили?

– Он бог, а ты девушка, – отвечает Тисифона, и Алекто согласно кивает.

– Вы оба вели себя странно, – замечает Мегера. – Беспокойно и рассеянно.

– Гермес ничего не сделал. Мне нехорошо, вот и все. Такое бывает. – Но сестры не сводят с меня глаз. – Он пальцем меня не тронул, клянусь.

– Ты расскажешь нам. – Это не просьба, но приказ. – Если кто-то тронет тебя, – продолжает Мегера. – Кто угодно.

Я сглатываю, и мысли возвращаются к моим пальцам, переплетенным с пальцами Аида, к нашим лицам, что находились так близко друг к другу, к его прощальным словам. Мой желудок сжимается.

Сестры никогда не расспрашивали о поцелуе с Аидом. Возможно, Алекто не рассказала им, пусть я в этом и сомневаюсь. Полагаю, это очередная смертная особенность, которую они не понимают. Я никак не могу объяснить, почему чувствую себя так неловко, вспоминая о нем. А после сегодняшнего все стало куда более странным.

– Кори? – Голос Мегеры опасно тихий. – Ты должна рассказать нам.

Я никогда не умела врать, сколько бы Бри ни пыталась научить меня ради нашего же блага. Она могла смотреть матери прямо в глаза и уверять, что мы чего-то не делали, но стоило миссис Давмьюр взглянуть на меня, как я заливалась краской и выдавала нас с потрохами.

«Хорошо тебе, – говорила тогда Бри. – Твой отец не такой, как моя мама. Если бы я не лгала, мне ни за что в жизни бы не разрешили ничего делать. Это необходимое зло».

И я соглашалась с ней, пока сама не стала жертвой ее обмана.

– Ты наша теперь, – продолжает Мегера. – Наша сестра. Оскорбить тебя – значит оскорбить нас. Напасть на тебя – значит напасть на нас. – Ее глаза впиваются в мои, словно фурия способна прочесть правду, вырезанную на подкорке моего черепа.

Моя кровь леденеет.

– Между нами не может быть секретов, Кори.

– Не может, – соглашаюсь я. – Никаких секретов. И никакой лжи.

По лицу Мегеры пробегает тень, но она кивает.

– Никаких секретов и никакой лжи, – повторяет она, затем садится за моей спиной и притягивает в свои объятия. Я позволяю ей, потому что это кажется безопаснее, чем смотреть в глаза.

– Что вы делали с Посланником? – спрашивает Мегера, лениво поглаживая когтями мою руку.

– Ничего особенного, – говорю я, стараясь сохранить свой голос спокойным. – Почти сразу после вашего ухода я почувствовала недомогание. В основном болтали.

– О чем говорили? – интересуется фурия, проводя руками по моим плечам, массируя их и выводя большими пальцами круги на шее.

– Ни о чем. О людях и богах, – импровизирую я, беспокоясь об опасной близости ее когтей и моей шеи. – О том, как сильно я отличаюсь от него. От вас.

– Нет, ты такая же, как и мы, – поправляет Мегера.

– Ты теперь одна из нас, – добавляет Алекто и садится рядом со мной, беря мою руку и поглаживая ладонь своими пальцами. – Сестра.

– Но я не одна из вас. – Мой голос звучит резче, чем я хотела. – И никогда не смогу ею стать. Посмотрите на себя. И на меня. Посмотрите, насколько мы разные.

– У тебя будут крылья. – Дыхание Мегеры щекочет мою шею, посылая по спине мурашки. – Ты будешь летать, как и мы. Будешь такой же, как мы. Скоро.

Я открываю рот, чтобы задать вопрос, но останавливаю себя. Перед глазами всплывает некая будущая версия меня: кожистые крылья вырываются из моей спины, ногти удлиняются и уплотняются, превращаясь в когти. Кожу, словно броня, покрывает зеленая чешуя, напоминающая листья. Мои глаза, такие же бездонные и черные, как и у сестер, – во мне не остается ничего человеческого. Я вздрагиваю, а фурии продолжают гладить меня, их ладони скользят по моим плечам и спине. Я думаю о том, что оставила в саду за стеной, и внезапно отросшие крылья не кажутся мне чем-то нереальным.

В конце концов, я делаю вид, что засыпаю, чтобы избежать дальнейших разговоров, и фурии укладывают меня, подоткнув одеяло, прежде чем уйти.

Я слышу, как они переговариваются в уголке Мегеры, периодически замолкая и бросая на меня взгляды – три пары черных глаз, присматривающих за своей собственностью. Сестры думают, что заполучили меня. Думают, что я принадлежу им, и самое ужасное в том, что это действительно случилось бы рано или поздно. Мне ненавистна мысль, что это Бри спасла меня, но, если бы не встреча с ней, если бы не ряд последующих событий, сестры продолжали бы мягко опутывать меня своей паутиной, пока я не исчезла бы.

В конечном итоге я действительно засыпаю, потому что следующее, что я помню, – это как меня осторожно тормошит Алекто.

– Тебе нужно поесть, – говорит она, ласково улыбаясь и кивая на разложенную для меня еду.

И я улыбаюсь в ответ, потому что спросонья забыла обо всей той лжи, что она скармливала мне. А после того, что сделала Бри, это казалось неправильным.

Я просыпалась утром и тянулась за телефоном, чтобы написать подруге, какой странный сон мне приснился, или проверить, не написала ли она. А потом я замечала заставку на экране, где вместо нашей фотографии красовался мой сад, и воспоминания накрывали с головой. Я открывала приложение за приложением, проверяя, не добавила ли Бри новостей о своей новой жизни, в которой мне больше не было места. По какой-то причине она не заблокировала меня, а я не заблокировала ее. Али сделал это. А Бри… нет.

Алекто меняется в лице, когда я отстраняюсь от нее.

– Что такое? – спрашивает она.

– Ты не сходишь к Аиду снова? – прошу. Я не смогла удержаться. – Может, возьмешь меня с собой? Думаю, пришло время мне самой попросить его. Возможно, именно этого он и ждет. Возможно, поэтому все время отказывает. Стоит попробовать, не так ли?

Она колеблется, и мне начинает казаться, что фурия действительно собирается согласиться.

– Это только разозлит его, – наконец говорит она. – Ты не знаешь его так, как мы.

И трещина, которая образовалась у меня в груди, становится еще больше. Потому что, если бы она сказала: «Хорошо, я отведу тебя к нему, полетели», это показало бы мне, что лжецом был бог, а я все неправильно поняла. Это показало бы, что я не идиотка. Что я не зря доверилась фуриям. Что я не совершила ту же ошибку. Снова.

– Давай попробуем, – настаиваю я. – Он и так зол на меня. Куда уж хуже?

– Это его мир. – Алекто оглядывается на Мегеру и Тисифону, наблюдающих за нами. Застывших на одном месте.

– Но между вами подписан трактат, – напоминаю я. – Если я одна из вас, если это действительно так, значит, он распространяется и на меня, верно? – Мой голос слишком резок. Мегера и Тисифона переглядываются, и я понимаю, что фурии догадываются, что что-то не так. Мой пульс ускоряется.

– Если ты одна из нас, почему тогда хочешь уйти? – спрашивает Мегера.

– Потому что… я переживаю за свою семью.

Она смотрит на меня бездонными глазами.

– Рано или поздно они окажутся здесь.

Я не сразу понимаю, что она имеет в виду – вряд ли они тоже сорвут цветок на холме и упадут в Загробный мир, – но затем слова Мегеры обретают смысл, и волосы на шее встают дыбом.

– Когда умрут?

– Это удел всех смертных.

Мне невыносимо даже представить папу или Мерри, застрявших здесь. В этих ужасных одеяниях, в мире без цвета, рельефа, звука и вкуса. Никаких птиц, которыми бы восхищалась Мерри. Нет вещей, с которыми папа мог бы повозиться и сломать, прежде чем починить.

Алекто издает тихий звук и обвивает свои руки вокруг меня. Я отталкиваю ее.

– Не надо.

– Кори?

Я не могу вынести растерянного, обиженного выражения ее лица. Эту ложь, эту сплошную ложь.

Я выбираюсь из-под одеял и хватаю свечу, спички и сменную тунику.

– Мне нужно помыться, – сообщаю я.

– Что произошло между тобой и Посланником? – снова интересуется Мегера.

– Ничего не случилось, я же сказала, – отвечаю я, взявшись за канат и начиная спуск. – Все хорошо.

В пещере я зажигаю свечу и, растопив воск, устанавливаю ее на камень. Затем я вытаскиваю монетку Аида. Я была права: на реверсе действительно изображен ключ. Интересно, что случится, если я призову его прямо сейчас и попрошу забрать меня. Если попрошу спрятать меня за каменными стенами его дворца, пока я исследую свои возможности. Согласится ли он? Не развяжу ли я этим войну?

Я убираю монетку обратно под камень. Нет. Мне нужно найти другой способ со всем разобраться. Такой, при котором никто не пострадает.

Я стягиваю через голову тунику и, растирая кожу руками, моюсь. Когда тело обсыхает, надеваю свежие вещи. Расчесываю пальцами волосы. Я не рассматривала себя в отражении с тех пор, как тут оказалась, и понятия не имею, как сейчас выгляжу. Вероятно, как менада.

Я не могу вечно прятаться в пещере.

Когда я забираюсь обратно, все трое сидят вместе, ожидая меня. Тисифона резвится со змеями Мегеры, поглаживая их носы и позволяя шустрым языкам касаться ее пальцев, а Мегера вычесывает перья Алекто, расправляя их. Увидев меня, она протягивает руки, и я колеблюсь, размышляя, что случится, если решу отказаться. Затем, проглотив ком в горле, я присоединяюсь к ним.

Я рассматриваю их, трех фурий, и задаюсь вопросом, когда именно перестала опасаться их и не совершила ли я большую ошибку этим. Я очеловечила их, изменила в своей голове, позволила себе поверить, что мы просто четыре девчонки, брошенные на произвол судьбы вместе. Мегера с ее непоколебимым взглядом, пламенным сердцем. Все внимающая Тисифона с чешуей, как отполированный доспех. И Алекто, которую я практически пустила в свою душу и которая, как мне казалось, могла стать второй половиной меня. Я забыла, что на Тройке Кубков были лишь три женщины, а грустная девушка на Тройке Мечей по-прежнему оставалась одна. Справедливость тоже оставалась одна.

– Что-то случилось. Не смей даже отрицать этого, – говорит Алекто, расчесывая мои волосы. – Тебе стоит нам рассказать.

– Ты не должна хранить от нас секреты, – добавляет Тисифона.

Я проглатываю смех, что душит меня, а пальцы Алекто замирают.

– Это… Дело в том, что Гермес рассказывал мне о мире смертных, и я заскучала по дому. Моему старому дому, – поправляю себя.

Мегера шипит сквозь зубы.

– Я так и знала, что он огорчил тебя. Глупый бог.

Все трое обзывают его, оскорбляют его происхождение, силы, поведение. Терзаемая чувством вины, я молча смотрю, как они осыпают его ругательствами, довольные тем, что разгадали причину моего странного поведения.

«Смотри, Бри. Я все-таки умею лгать».

Обрезка

Мое уважение к Гермесу возрастает, когда он возвращается на следующий день и стойко выдерживает яростные нападки фурий. Надо отдать ему должное, Гермес даже не пытается протестовать, соглашается со всем, опустив в раскаянии голову, извиняясь и обещая больше не расстраивать меня.

Но на секунду мне кажется, что этого будет недостаточно.

– Возможно, тебе стоит полететь с нами, – говорит мне Мегера. – Мы присмотрим за тобой в Пританее.

Нет. Я должна вернуться в сад. Должна выяснить, на что способна.

– У меня до сих пор болит голова, если честно. И я не хочу создавать проблем с Аидом.

– Ему, – поправляет меня Мегера, сузив глаза.

– Я могу остаться вместо Посланника, – предлагает Алекто, но Мегера посылает ей мрачный взгляд.

– Не думаю.

Алекто опускает голову, втягивая крылья и съеживаясь, пока Мегера смотрит на нее. Тихо скулит под гневным взглядом сестры, и я не могу не посочувствовать ей.

Мегера оглядывается то на Гермеса, то на меня, и ее змеи следуют за каждым движением, пока ее глаза снуют между нами. Я подношу руку ко лбу и пытаюсь изобразить слабость.

– Сегодня ты останешься здесь и отдохнешь, – говорит наконец фурия. – А ты больше не посмеешь расстроить ее, – шипит она на Гермеса.

– Конечно нет, – благодушно соглашается тот. – Кори может поспать. Я найду чем занять себя.

Мегера бросает на нас испытующий взгляд.

– В следующий раз Кори отправится с нами, – сообщает она богу, а после поворачивается ко мне. – Тебе еще многому предстоит научиться. Мы не можем откладывать.

Желудок сжимается, и все, что я могу сделать – это кивнуть.

Мегера бросает на меня еще один долгий взгляд, а затем взмывает в воздух, Тисифона следует за ней.

Я тянусь к Алекто, когда она проходит мимо, и беру ее за руку, крепко сжимая в ладони. Затем подмигиваю ей, как сделала это она, когда Аид впервые посетил Эреб. Она грустно улыбается в ответ и улетает.

– Что это было? – обращается ко мне Гермес.

– Мне пришлось притвориться, что ты расстроил меня, и поэтому я вела себя странно вчера вечером.

– Нет, это я понял. Я имел в виду напряжение между ними.

– Это Алекто подтолкнула меня посадить семена, из которых вырос тот побег, что мы видели. Мегера застала нас за посадкой и не слишком этому обрадовалась. И все выкопала. Почти все, – уточняю я. – Не думаю, что Мегера простила Алекто.

Гермес смеется.

– Вот почему ты не хотела, чтобы они узнали, что вырос побег. Ясно. Ты разворошила осиное гнездо.

– Я не хотела.

– И все же… Рассорить сестер, обольстить Аида…

– Я не… – Я не заканчиваю предложение. Поворачиваюсь, чтобы оглядеть свой уголок.

– Его еще нет. – Гермес выглядит довольным собой, но я, не поверив ему, снова оборачиваюсь и обследую каждую часть Эребуса. Убедившись, что мы по-прежнему одни, снова смотрю на Гермеса, который наблюдает за мной с внимательным, предвкушающим выражением на лице.

– Не спрашивала ли ты себя, милая Кори, почему вдруг Неизменный король Неизменного мира вдруг заинтересовался садоводством? Почему не вынуждает тебя покинуть свое царство?

– Это его мир, он может делать что захочет, – отвечаю я, словно защищаясь.

Гермес облизывает губы, затем оглядывается, будто желает удостовериться, что мы одни. Когда он заговаривает, его голос медленный и неторопливый, что совершенно не похоже на его обычную легкомысленность.

– Если бы все было так просто. Помнишь, я говорил тебе, что могу перемещаться между мирами? – Я киваю. – И я один из немногих, кто способен на это. – Он делает паузу, словно дает мне возможность что-то сказать, но я не знаю, что он хочет от меня услышать.

Бог дарит мне небольшую ласковую улыбку.

– Это довольно трудно, Кори. Даже просто перемещаться между ними. Я не могу представить, настолько тяжело жить в двух мирах и не принадлежать ни к одному из них.

– Хватит.

Голос Аида громом разносится по Эребу, и мы с Гермесом оба поворачиваемся к нему.

Бог выглядит разъяренным; тени вокруг него извиваются, словно хлысты, а его челюсть сжата в гневе. Аид делает шаг ко мне, не спуская глаз с Гермеса.

– Мы обсудим это позже, – говорит он другому богу. – Сообщи мне, когда они вернутся. – Затем берет меня за руку, и, прежде чем я успеваю попрощаться, прежде чем успеваю сказать хоть что-то, мы исчезаем.

Я снова спотыкаюсь, когда мы оказываемся в саду, и Аид поддерживает меня, но тут же отстраняется, стоит мне обрести равновесие. Бог отходит в другой конец сада, а затем разворачивается и направляется назад, останавливаясь в нескольких шагах от меня, сцепив руки за спиной.

Я замираю, когда слышу:

– Я задолжал тебе извинение.

– Только одно? – Слова слетают с губ раньше, чем я успеваю себя остановить, и мне остается лишь захлопнуть рот.

Его глаза сияют.

– Составь для меня список. Сейчас я хочу извиниться за то, что не присматривал за тобой. За то, что оставил с фуриями и не возвращался, чтобы узнать, как ты справляешься. Я полагался на информацию из вторых уст, и это было неправильно с моей стороны.

– Для справки, они действительно хорошо заботились обо мне. Пока не случилась та история с наказаниями. – Мое сердце сжимается. – Вообще-то я тоже должна поблагодарить тебя. За еду. Это было мило. Так что спасибо.

Аид слегка кланяется. И добавляет:

– Я знаю, что тебе не нравится, когда я читаю твои мысли, но, пожалуйста, не слушай Гермеса.

Я вздрагиваю, потому что уже намеревалась спросить его, что тот имел в виду.

– Ничего дурного. Но не слушай, – продолжает бог.

– Хорошо, – отвечаю. Меня веселит, когда Аид удивленно смотрит на меня, приподняв брови. – Могу начать спорить, если хочешь, – добавляю я.

– Я знаю, что можешь. – Он смотрит мне в глаза, и я сглатываю.

И отвожу взгляд.

– Итак, какие у нас планы на сегодня? – интересуюсь я, оглядывая ряды нарциссов. Ни один из них так и не расцвел. – У тебя есть другие семена или мне попробовать заставить цвести эти?

– У меня есть семена, но я думаю, тебе стоит попробовать с цветами. Если хочешь, – добавляет он.

– Согласна.

Я подхожу к цветам и опускаюсь перед ними на колени, ожидая, что Аид подойдет и опустится рядом. Но он остается стоять поодаль, и я оборачиваюсь к нему.

– Ты останешься там? – спрашиваю я.

– Я обещал не вмешиваться.

Точно. Я снова смотрю на бутоны.

Сконцентрировавшись, я закрываю глаза и пытаюсь очистить свой разум. Делаю вдох и выдох, думая о цветах, представляя, как они распускаются. Затем вспоминаю об Аиде, стоящем позади меня и наблюдающем за процессом, и мои глаза широко раскрываются.

– Когда ты создал дверь в стене, как ты это сделал? – спрашиваю я.

– Захотел, чтобы она появилась.

– И это все? – Я поворачиваюсь к нему. – Ты просто пожелал, чтобы она была?

Он кивает.

Ну что ж. Я возвращаюсь к цветам и желаю, чтобы они распустились.

Я чувствую что-то внутри себя, какое-то давление прямо в центре груди, где-то между сердцем и пупком. Думаю о цветах, призывая их измениться, и мои ребра вибрируют, звенят, словно удерживают нечто, что хочет высвободиться. Я концентрируюсь изо всех сил, стискивая зубы и задерживая дыхание. «Откройся, – думаю я. – Давай. Откройся».

Но, когда я наконец выдыхаю и открываю глаза, нарциссы так и спрятаны в бутонах, и никаких изменений не произошло.

– Я не могу, – говорю я, приобняв руками живот. – Я чувствую ее, но не могу заставить откликнуться на мой зов.

Аид подходит ко мне, опускаясь на колени рядом.

– Не нужно торопиться. Ты можешь пытаться столько, сколько захочешь. Сколько потребуется.

Я качаю головой.

– Мегера не позволит мне остаться в Эребе снова. Она едва ли согласилась сегодня. Она хочет, чтобы я вернулась с ними в Пританей. Чтобы продолжила учиться быть фурией.

– Но ты этого не хочешь? – спрашивает Аид. – Не хочешь быть одной из них.

– Вы так говорите, как будто это само собой разумеющееся. Как будто можно быть и смертной, и фурией.

Бог некоторое время молчит.

– Это не так уж и необычно. Медуза была Горгоной и смертной одновременно. Когда у богов рождаются дети, все усложняется. – Аид хмурится, а затем тянется к бутону и пробегает по нему пальцами.

– Если бы я была фурией, я была бы твоим врагом, – замечаю я.

– Мне бы этого не хотелось. – Я слышу мягкость в его голосе.

– И мне, – вторю я, опускаясь на пятки.

– Еще одно извинение, – продолжает Аид чуть громче. – Прости меня за то, как я вел себя, когда ты сюда попала. Меня застали врасплох, а подобное редко случается. Я не справился со своими эмоциями. Повел себя грубо, и я сожалею об этом.

– Все в порядке. Я тоже была не слишком любезна.

Он замолкает на мгновение, и я снова пытаюсь пробудить бутоны.

– Ты могла бы остаться со мной, – осторожно предлагает бог, разрушая мою концентрацию. – Если хочешь остаться здесь на время. У меня полно свободных комнат. Я мог бы обеспечить твою безопасность.

– Они возненавидят тебя. – Я поворачиваюсь к нему. – Они уже ненавидят тебя.

– Я знаю, – отзывается Аид.

– Я не хочу, чтобы они ненавидели меня. – Несмотря на ложь и наказания, несмотря ни на что, я не думаю, что смогу вынести, если сестры отвернутся от меня.

– Я знаю, – повторяет он. – Видимо, мне стоит вернуть тебя домой.

Я киваю. Я хочу вернуться домой. Это единственное, чего я хотела с тех пор, как тут оказалась, – вернуться к папе и Мерри, на Остров и в свой сад, к Астрид, Ларсу и Ману, в школу. Вернуться к своей прежней жизни.

Тогда почему мне хочется плакать?

– Расскажи мне о нем, – просит Аид. – Расскажи о своем Острове.

– Ты был на Тесмофории, так что видел все своими глазами. – Я колеблюсь. Мне хочется спросить, что он имел в виду, когда говорил, что был там ради меня, но мне неловко. Может, в темноте пещеры я бы и смогла задать вопрос, но не здесь, не смотря ему прямо в глаза. Судя по тому, как он напрягается при слове «Тесмофории», у меня создается впечатление, что он чувствует то же самое.

– Там проживают чуть больше тысячи человек. И это значит, что каждый знает о тебе все. Иногда люди покидают Остров, но не часто. Это такое место, где остаешься навсегда. Бри это беспокоило… – Я замолкаю. Когда я вернусь домой, Бри по-прежнему будет здесь. Она ненавидела Остров, но, думаю, ей он нравился бы больше, если бы она знала про это место.

– Что ее беспокоило? – спрашивает Аид, возвращая меня к беседе.

Я поворачиваюсь лицом к нему, скрещивая ноги и расправляя тунику, чтобы прикрыть свое тело. Бог повторяет за мной, зеркально отражая мою позу.

– Что из этого места не вырваться. Остров был слишком мал для нее. Бри была там несчастна.

– А ты?

– Я любила его. Люблю, – поправляю себя. – Это мой дом, понимаешь? Это то, кто ты есть. Я и есть Остров. Я – соль, почва и боярышник. Я – пляжи, поля и леса. Это все я.

– Значит, вот кто это? – Аид обводит рукой землю и небо. – Я пустыня. Лишенная солнца и времен года голая пустошь. Я – смерть, мертвецы и одиночество. Безрадостная вечность.

– Ты драматизируешь, – говорю я, и, к моему удивлению, бог смеется: низкий звук свободно рвется откуда-то из глубины души, заставляя улыбаться и меня.

Аид, кажется, удивлен не меньше меня. Интересно, когда он в последний раз смеялся? Когда последний раз по-настоящему с кем-то беседовал, кроме меня? Есть ли у него друзья? Есть ли у него хоть кто-то?

– И ты сам виноват в этом, – замечаю я. – Если это место бесплодное, пустое и одинокое, измени его. Ты все твердишь, что это твой мир, так сделай хоть что-то.

– У меня нет твоих способностей.

– Тогда сделай что-то другое. И… – Я делаю паузу. – Если я разберусь, как снять блок, возможно, смогу немного помочь тебе перед тем, как уйти. Парочка деревьев или вроде того?

Он смотрит на меня широко распахнутыми глазами, но затем его взгляд затуманивается, и зрачки белеют.

– Фурии вернулись. – Бог моргает и снова выглядит похожим на себя.

– Уже? Но мы только пришли. – Я смотрю на крепко сжатые бутоны и чувствую укол разочарования. «Я еще не закончила».

Аид встает и протягивает мне руку, помогая подняться.

– Если я доставлю тебя на холм, ты найдешь дорогу домой?

– Еще один день, – в спешке произношу я. – Посмотрим, оставят ли меня фурии завтра в Эребе. Я притворюсь уставшей. И, если они не купятся на это, если им будет все равно, я призову тебя, пока сестры будут думать, что я умываюсь. Я спрятала монетку в ванной.

Аид внимательно смотрит на меня.

– Ты уверена? – переспрашивает он. – Кори, ты должна быть уверена.

– Я уверена. Один день ничего не изменит для папы и Мерри. Последняя попытка.

Он кивает, и мы исчезаем.

Аид ничего не говорит, когда мы возвращаемся, лишь крепче сжимает мои пальцы в своей руке, а затем исчезает, оставляя после себя прохладный соленый бриз, который быстро смывает вода в пещере. И только тогда я понимаю, что мы держались за руки. Я ополаскиваю их в ручье, а затем прижимаю холодные ладони к щекам, чтобы унять жар.

Вынырнув из пещеры, я натыкаюсь на расхаживающую туда-сюда Алекто.

– Вот ты где. Идем, нам пора, – говорит она, направляясь ко мне.

Я делаю шаг назад.

– Куда пора?

– В Пританей.

– Но я же осталась здесь. Мегера разрешила. У меня до сих пор болит голова. – Я поднимаю взгляд на Гермеса, который сидит на краю моего алькова и смотрит на нас, слегка пожимая плечами и качая головой, в таком же недоумении, как и я.

Алекто кидает на меня раздраженный взгляд.

– Все уже там. Надо торопиться, – говорит она, бесцеремонно подхватывая меня на руки, и мы взлетаем, оставляя Гермеса позади.

Мы выбираем в этот раз более короткий путь, пролетая мимо Флегетона и минуя Луг Асфоделя. Я по-прежнему не пришла в себя после путешествия с Аидом, и голова кружится, пока мы летим. Полет проходит быстро, каждый взмах крыльев четко скоординирован. И когда я спрашиваю у Алекто, кто такие «все», то она не отвечает. На сердце становится тяжело, а все нутро сжимается от беспокойства.

Тени ждут снаружи Пританея, смотрят вверх, когда мы пролетаем над ними. Я рассматриваю каждую из них, выискивая Бри, и чувствую облегчение, когда ее не нахожу.

Алекто приземляется, взметая облако пыли, оставляет меня подле Мегеры и направляется к своему возвышению.

– Что происхо… – начинаю я, но Мегера взглядом приказывает мне замолчать.

– Войди, – произносит она над моей головой.

Мое сердце замирает, когда перед фуриями появляется женщина, с которой была Бри. Я смотрю на них, гадая, узнали ли ее сестры, но их лица невозмутимы.

Я смотрю на арку, пытаясь разглядеть, не стоит ли кто-то прямо за ней, но когтистая рука хватает меня за плечо и крепко удерживает на месте. Значит, они все-таки узнали ее. Вот почему послали за мной Алекто. Потому что эта женщина была следующей, и фурии хотели, чтобы я присутствовала при этом.

– Почему тебя послали к нам за правосудием? – спрашивает Мегера у тени, чьи глаза уставились на меня, а не на фурий.

– Я убила свою мать, – отвечает мне женщина.

– Матрицид, – в унисон шипят Тисифона и Алекто, и мы с тенью одновременно вздрагиваем.

Мегера низко наклоняется к моему уху, но при этом говорит достаточно громко, чтобы услышала тень.

– Матрицид – это худшее из преступлений. Отнять жизнь у той, кто дал жизнь тебе, кто кормил тебя собственной кровью и жизненной силой. Украсть у нее жизнь… Хорошенько подумай, что это значит. Какого наказания она заслуживает. – Мегера выпрямляется и спрашивает: – Кори, что нам следует сделать с этим существом?

Они принесли меня сюда, чтобы свершить правосудие.

Я смотрю на тень, на ее седеющие на висках волосы, на красные и ободранные даже здесь, в Загробном мире, костяшки пальцев. На ее сгорбленные и округлые плечи. Эта женщина выглядит как человек, который работал, который работал всю свою жизнь.

Бри пришла сюда с ней, ждала ее. Я хочу знать, почему она считала, что женщина того заслуживала.

– Почему ты убила свою мать? – спрашиваю я.

Я чувствую, как напрягается Мегера за моей спиной, чувствую взгляды Тисифоны и Алекто на мне.

– Не важно почему, важен лишь сам поступок, – произносит надо мной Мегера, и змеи на ее голове согласно шипят.

– Это важно для меня, – отвечаю я, не поворачиваясь. – У людей есть причины поступать так или иначе. Если я должна выбрать наказание, я хочу быть уверена, что оно соответствует преступлению. Расскажи мне, – обращаюсь я к тени, – почему ты убила ее?

Во время ответа женщина опускает глаза.

– Она умирала. Она была больна в течение долгого, долгого времени. Умоляла меня помочь ей, но я отказывалась, из раза в раз говорила ей «нет». Пока не согласилась.

Затем тень поднимает взгляд.

– И я не жалею об этом. Зевс мне свидетель, я должна была сделать это раньше.

– Зевс не поможет тебе, – сообщает Алекто и смотрит на меня. – Она такая же, как тот мальчишка. Не раскаивается в своем злодеянии. Она сама так сказала.

– Ее руки в крови, – продолжает Тисифона. – Она должна заплатить.

– Выбирай, Кори. Выбирай, как она будет наказана за свое преступление.

Тень снова опускает лицо, смирившись со своей судьбой, которая теперь находится в моих руках.

Око за око. Вот как мыслят фурии. Но это ошибочный путь.

Я знаю, что делать.

– Она покинет это место и разыщет тень своей матери. Они воссоединятся и попросят прощения друг у друга. Твоя мать возложила на тебя непосильную ношу, попросив ускорить свою смерть, зная, какая участь ждет тебя впереди. – Я слышу волнение за спиной. – Ты должна извиниться за то, что отняла ее жизнь, даже если она и просила тебя об этом. Это все равно преступление. Если вы простите друг друга, вы искупите вину.

В широко раскрытых глазах тени застыла надежда. Когда ее взгляд перемещается за спину, она вздрагивает, и я, набравшись храбрости, оборачиваюсь.

Все три фурии уставились на меня, сверкая ониксовыми глазами.

– Это из-за той девчонки? – рычит Мегера. – Которую ты до сих пор выискиваешь? Из-за нее ты так легко обошлась с тенью? Она предала тебя, но ты тем не менее даруешь милость ее спутнице?

– Нет, – искренне отвечаю я. – Бри ту ни при чем. Это и есть правосудие. Настоящая справедливость.

– Она отняла жизнь. – Мегера спускается со своей возвышенности, и мы оказываемся лицом к лицу.

Вокруг ее головы извиваются и сплетаются друг с другом змеи, высовывая языки и смакуя напряжение в воздухе. Тисифона и Алекто тоже спускаются, вставая по бокам от своей сестры. Мои ноги превращаются в желе, но я напрягаю колени и расправляю плечи.

Я как будто впервые вижу их. Мегеру с бледно-зеленой кожей, темнеющей там, где она соприкасается со змеями, с прозрачными крыльями, которые она складывает за спиной, когда, скрестив руки, наблюдает за мной. Тисифону, чье лицо наполовину скрыто капюшоном, бронзовая чешуя покрывает каждый дюйм кожи и которая, приземлившись, поднимает вихрь пыли, кружащейся вокруг ее ступней и лодыжек. И Алекто с ее гривой из перьев, которые распушаются, когда она сердится или смущается, и которые подняты сейчас. Ее иссиня-черные глаза устремлены на меня. Их когти, их образ. Их инаковость.

И все же я выдерживаю взгляд Мегеры.

– Все не так просто. Это было совершено не из холодного расчета или в пылу ярости, – отвечаю я, с болью думая о том, что тень все еще стоит за моей спиной. – Не акт гнева, мести или зависти. Но из милосердия. – Мегера не отвечает, поэтому я продолжаю: – Вы спросили, какое наказание она, по моему мнению, заслуживает, и я ответила. Если вы не согласны, это ваш выбор. Я не фурия. Когда же поймете это.

Долгое мгновение никто ничего не говорит и не делает, а тишина эхом отражается по всему Загробному миру за пределами Пританея.

– Убирайся, – внезапно шипит Мегера на женщину. – Покинь это место и никогда не попадайся нам на пути.

Повторять дважды не требуется, потому что тень уже спешит прочь из Пританея.

– Что тебе наговорил Посланник? – спрашивает Мегера.

– Он не имеет к этому отношения.

– Не лги нам.

– Не лгать вам? – переспрашиваю я. Во мне вспыхивает ярость, и я пытаюсь удержать себя в руках, но фурии смотрят на меня так, будто я их разочаровала, хотя лгуньей здесь была не я. Не я держала их в изоляции и заточении, пытаясь заставить их стать теми, кем они не являются.

И я взрываюсь.

– А как насчет того, чтобы вы не лгали мне? Что вы скажете на это?

Алекто делает шаг вперед.

– Давай вернемся в Эреб, – выступает она миротворцем.

– Я не хочу возвращаться в Эреб. Я хочу вернуться на Остров. Отнеси меня к Аиду. Я хочу спросить у него лично, почему он продолжает отклонять мою просьбу. Он же отклоняет ее, не так ли, Алекто? Всякий раз, когда ты прилетаешь и просишь, он отвечает отказом, правда же? Это из-за него я еще здесь, да? Не из-за вас, обманывающих меня.

– Верни ее назад, – рычит Мегера Алекто. – Мы разберемся с этим позже.

Алекто колеблется, как будто ждет моих протестов, но мне нужно попасть в Эреб. Я возьму монетку и призову Аида. Я покончу с этим. Покончу с ними.

– Кори? – зовет Алекто и протягивает руки, ожидая разрешения.

Ее большие круглые глаза вопросительно смотрят, и я киваю, позволяя ей поднять меня.

– Алекто, – говорит Мегера прежде, чем мы успеваем взлететь. – Отнеси Кори в мою нишу, не в ее.

Нет.

Алекто кивает и расправляет крылья.

– Это для твоего же блага, – заявляет Алекто, пока мы летим, так быстро рассекая воздух, что меня начинает подташнивать. – Все, что мы делали, было ради тебя. Скоро ты поймешь. Ты одна из нас.

Я не отвечаю, отвернувшись от нее.

В Эребе она проводит меня в альков Мегеры вместо моего собственного, и я отодвигаюсь подальше от края. Здесь нет каната. Нет легкого пути вниз. Мне нужно достать монету. Нужно попасть к Аиду.

– Я должна воспользоваться пещерой, – говорю я.

Алекто качает головой.

– Мне нужно, – повторяю я, позволяя отчаянию прокрасться в мой голос. – Я человек, помнишь? Алекто? – зову я, когда она продолжает мотать головой, не глядя в мою сторону.

Она спрыгивает с выступа, бесшумно приземляясь на пол. Я делаю два неуверенных шага вперед, и этого достаточно, чтобы увидеть, как она проскальзывает в пещеру, которую сама помогала воссоздавать, крыльями задевая края.

«Не о чем беспокоиться», – говорю я себе. Я хорошо спрятала монетку Аида. Фурии понадобится перевернуть каждый камень и обломок, чтобы найти ее. И даже если найдет – это всего лишь монетка. Она может взяться откуда угодно.

Я делаю еще один шаг к краю, раздумывая, не спуститься ли вниз.

Алекто выходит из пещеры и смотрит на меня.

В ее руке багровый нарцисс.

– Откуда это у тебя? – спрашивает она.

Проклятье.

Соцветие

Я стою с Алекто в своем обнесенном стенами саду и смотрю на нарциссы. Сейчас они кажутся одинокими и покинутыми – два тонких зеленых ряда посреди пыли. Я вижу, откуда был сорван цветок, тот единственный, что расцвел.

Я подхожу и наклоняюсь, чтобы погладить сломанный стебель. Из места разлома под моим прикосновением выделяется сок, и кончики пальцев покалывает.

– Что это за место? – спрашивает Алекто.

Она остается у стены, не сдвинувшись с места с тех пор, как мы тут оказались, слегка согнув ноги, готовая улететь в любой момент.

– Это сад. Мой сад, – отвечаю я и выпрямляюсь, чтобы взглянуть на нее.

– Кто принес тебя сюда? Гермес?

Я медленно качаю головой.

Фурия меняется: ее клыки удлиняются, а оперение вздыбливается. Но на этот раз я не вздрагиваю.

– Он? – рычит Алекто.

Я киваю.

– Мегера выкопала не все семена, что мы посадили в Эребе. Одно она пропустила. И, когда вы оставили меня с Гермесом после той истории с наказанием, я была так расстроена, что заставила семя прорасти. Вот что за силу вы ощущаете во мне. Я не фурия, я просто заставляю цветы расти. Вся эта ложь и интриги были пустой тратой вашего времени. Я способна только на это.

Алекто качает головой.

– Это не то, чего мы хотели для тебя.

– Но это все, что есть.

Не сказав больше ни слова, фурия взмывает в небо и оставляет меня глядеть ей вслед.

Она полетит в Пританей, или где там сейчас находятся ее сестры, и расскажет им. А потом, вероятно, они вернутся сюда. Я смотрю на дверь: наверное, путь до дворца Аида отсюда не близкий. Впрочем, не думаю, что я хочу сбежать. Я хочу покончить с этим.

Я присаживаюсь на корточки перед обломанным стеблем и дотрагиваюсь до него. И снова проливается сок, как молочные слезы, и снова кончики моих пальцев покалывает, словно стебель наэлектризован и посылает сквозь меня энергетические импульсы. Или, может, он электризует меня. Нет. Мы оба. Посылаем заряды друг другу.

Стоит мне подумать об этом, и я чувствую, как что-то расслабляется и разжимается в груди, прокручивается подобно дверной ручке: что бы ни блокировало меня, теперь исчезло.

Я снова закрываю глаза и усилием души заставляю цветок вырасти.

Паук может отрастить новую лапу, если потеряет ее в драке. Ящерица может заново отрастить хвост или даже специально переломить его, если это спасет ей жизнь. С растениями достаточно взять черенок и поместить его в почву или воду, и он пустит корни. Многолетники вырастут вновь. Однолетники – нет. Нарцисс – многолетнее растение, но, если срезать цветок, придется ждать год, чтобы он снова расцвел.

Я не собираюсь ждать.

В моей груди, в том самом месте между пупком и сердцем, что-то бренчит, словно колокольчик, который наконец-то зазвонил после слишком долгого молчания. Мощный порыв наполняет мое тело, что-то пробуждается и пытается вырваться наружу, бьется о грудную клетку.

Мне уже начинает казаться, что сейчас это прорвется сквозь ребра и вырвется из меня, когда кто-то дует мне в лицо – холодным, насыщенным солью воздухом. Я резко втягиваю его в себя и открываю глаза.

– Ты сделала это.

Я лишь немного удивляюсь, увидев тут Аида. Мы оба смотрим на нарцисс. Он немного меньше своих собратьев, и там, где вырос новый стебель, заметен небольшой стык: но если специально не присматриваться, то никаких отличий не обнаружить. Остальные цветы тоже распустились – на фоне зелени полыхает красный цвет.

Я все еще чувствую отголоски звона в своей груди, распространяющиеся по всему телу. Когда они утихают, на их место приходит спокойствие. Умиротворенная и довольная, я спрашиваю:

– Как ты догадался, что нужно прийти сюда?

Он, нахмурившись, наклоняет голову. Не знай я его лучше, подумала бы, что бог смущен.

– Я и так был здесь. Видел, как Алекто принесла тебя.

– Она нашла цветок, который ты оставил.

Аид морщится словно от боли.

– Прости. Это было… Прости.

Я пожимаю плечами.

– Честно говоря, это к лучшему. Я устала от вранья, уловок и интриг. В конце концов, когда сестры увидят это, они поймут, какая во мне живет сила. Убедятся, что я не фурия, а… садовница.

Бог улыбается, не разжимая губ. Затем сует руку в карман.

– Не хочешь испытать свои силы, пока ждешь? – спрашивает он.

Аид вытаскивает десятки пакетов с семенами из моего мира: астры, анютины глазки, герань, фиалки, наперстянки, остролисты, маки, гвоздика. Он протягивает их мне.

Я беру их, коснувшись пальцами его прохладной кожи, и надрываю, прежде чем вернуть богу половину.

– И что мне с ними делать? – спрашивает он, разглядывая семена.

– Посей их. Разбросай повсюду. Что захочешь. Ты начнешь с того конца, а я – с этого, и мы встретимся в центре.

Аид кивает, разворачивается и замирает. Затем делает движение рукой в воздухе, и в его ладони оказывается сморщенный и завядший гранат. И бог долго смотрит на фрукт, прежде чем встретиться со мной взглядом.

– Это из Эреба. Ты спрятала его. В нем есть семена, не так ли? Я подумал, что это может что-то значить.

– Это значит, я боялась, что ты лишишь меня еды и я умру голодной смертью. Совсем забыла о нем. Погоди… – До меня кое-что доходит. – Он был спрятан в моих одеялах. Ты маньяк.

Я шучу, но ярко-алая краска заливает его лицо, поднимаясь из-под его застегнутого воротника.

– Я искал, где бы спрятать цветок.

– Ты ничем не лучше Гермеса.

– Что это значит?

– Спроси его, как он пялился на мое нижнее белье.

Выражение лица Аида моментально меняется со смущенного на возмущенное.

– Он что? – отрывисто переспрашивает бог.

Я медленно киваю, протягивая руку за гранатом, который Аид мне вручает. Засовываю фрукт под мышку и, отвернувшись, начинаю разбрасывать семена. Несколько секунд спустя я слышу, как бог присоединяется к процессу.

В прошлый раз я копала лунки руками, но на этот раз разгребаю грязь босыми ступнями, погружая в нее пальцы и вздымая пыль. Я смотрю на Аида, наблюдая, как он повторяет мои движения своими начищенными до блеска ботинками. Я ухмыляюсь. Бог ловит мой взгляд и улыбается в ответ, робко, почти застенчиво.

Мы встречаемся в центре, и я достаю гранат. Не уверена, что он еще съедобен. Я погружаю в него большие пальцы и разрываю пополам, потом еще раз, стараясь не уронить ни зернышка. Хоть кожица уже сморщилась, внутри фрукт выглядит вполне неплохо. Я нерешительно нюхаю гранат и передаю Аиду две части.

– По одному в каждом углу, – говорю я, и мы расходимся по краям сада. Мои ладони покрыты соком фрукта, и на обратном пути я кончиком языка пробую его и, убедившись, что все в порядке, слизываю с пальцев. Посмотрев на меня, Аид делает то же, и мы снова встречаемся друг с другом – с красными ртами и липкими пальцами – рядом с нарциссами.

– Закрой глаза, – говорю я, и бог немедленно исполняет.

Я украдкой смотрю на него, пока он меня не видит, забавляясь хмурой складкой на его лбу. Мне хочется протянуть руку и разгладить ее большим пальцем. И словно почувствовав, что я смотрю на него, Аид хмурится еще сильнее, заставляя меня улыбаться.

Потом я тоже закрываю глаза и мысленно обращаюсь к семенам.

Я чувствую себя спокойной, как весенний день, когда тянусь к каждому из них и, как и прежде, призываю их расти. Чтобы шелуха раскололась и жизнь внутри выплеснулась наружу, устремилась вниз и вознеслась наверх одновременно, укоренилась в земле и закрепилась в ней. Я призываю стебли обратиться к бескрайнему бледному небу, потянуться к нему. И снова ощущаю этот звон внутри себя, ясный, идеальный звон.

Мы синхронно открываем глаза и смотрим на наш сад. Реальный, нереальный сад.

К красным нарциссам присоединились и другие растения. Десятки растений. Вдоль стены вьются виноградные лозы с сердцевидными листьями, произрастая из того, что я приняла за садовые бобы и, по всей видимости, ошиблась. У этих новых растений длинные белые, прозрачные соцветия из десятков крошечных цветков – они похожи на глицинию, сотканную из сахарной ваты или паутины. Пурпурные пионовидные георгины с бахромчатыми лепестками растут на толстых стеблях, а между ними расположились низкорослые растения цвета индиго, напоминающие капусту, с листьями-сотами. Ряды густой серебристой травы наполняют воздух ужасной сладостью, когда я прохожу мимо. Цветы с девятью лепестками выглядят так, будто их окунули в жидкую медь. Орхидеи с узором из черепов; ряды идеальных шарообразных цветов, похожих на макет Вселенной; темно-синие цветы с длинными оранжевыми тычинками, осыпающие землю пыльцой.

За исключением нескольких узких дорожек, пробивающихся сквозь заросли тут и там, все пространство заполнено растениями. Все они в цветах драгоценных камней или благородных металлов: аметиста, сапфира, рубина и жемчуга. Ничего из этого не существовало до сегодняшнего дня.

Но самое невероятное здесь – это деревья. Четверка жилистых стволов возвышается над стенами; густая восковидная листва такого темно-зеленого оттенка, что кажется черной. Сад точно больше не назовешь секретным. Деревья потрясают сами по себе, стволы настолько толстые, что если мы захотим встать по обе стороны от них и взяться за руки, то едва коснулись бы пальцев друг друга. Одно только это можно назвать настоящим чудом.

Если бы не золотые плоды, сверкающие сквозь листву.

Фрукты, растущие в стране мертвых.

«Я сделала это».

Восторг бурлит во мне, искрится в моих венах, и я смеюсь, кружусь, разглядывая все вокруг, а потом кружусь снова, потому что вращаться приятно. Все это выросло из-за странного сочетания смертных семян и бессмертной земли. И меня. Моего желания. Моей силы.

«Я сделала это. Мое. Мой сад. Моя земля».

Я чувствую все. Чувствую каждое растение. Не могу этого объяснить, но, когда смотрю вокруг, с уверенностью могу сказать, кому из них нужен дополнительный уход, а кто еще не до конца проснулся, сокрытый под листьями других растений. Я знаю, где они и что им от меня нужно.

Я смотрю на Аида, чьи глаза широко раскрыты от изумления, и мне интересно, что бы он сделал, если бы я засадила весь Загробный мир. Разозлился бы и разорвал их или бросился в них с головой.

«И потянет ли меня за собой?»

– Кори, – выдыхает он и качает головой, потеряв дар речи. Затем поворачивается на месте и разглядывает сад.

Я подхожу к ближайшему дереву и тянусь за плодом.

Он без труда спрыгивает в мою руку, кожица фрукта золотистая – что-то между цветом лимона и самого сочного абрикоса. Как и с предыдущим фруктом, я разрываю мякоть и делю ее на части, улыбаясь при виде зерен. Они похожи на миниатюрные кусочки янтаря, крохотные осколки топаза, и я зачерпываю несколько, поднося их ко рту.

– Не надо.

Я замираю.

– Почему нет?

– Потому что неразумно есть то, что выросло здесь, в стране мертвых.

– Но я вырастила их, – отвечаю я. – Они мои.

– Кори, – предупреждающе произносит Аид. – Ты не знаешь, что произойдет.

Я бросаю на него долгий взгляд, а затем съедаю зернышко. Оно не похоже на гранат. Скорее, как соль и мед. Я съедаю еще пять.

Ничего не происходит.

Аид выглядит почти печальным, протягивая руку, но затем его голова запрокидывается, и он смотрит в небо. И хватает меня за руку.

– Фурии приближаются. Идем.

– Нет. Я хочу их увидеть. Пора все закончить, – говорю я. – Уходи.

– Я не оставлю тебя.

Мой желудок опускается.

– Тогда спрячься. Если они тебя увидят, добром это не кончится.

Аид кивает.

– Будь рядом, – прошу я.

Он улыбается, сжав губы, а потом исчезает. Его ладонь задерживается в моей чуточку дольше, и бог отпускает ее.

Я смотрю наверх и замечаю фурий, приближающиеся черные точки на фоне бледного неба.

И, только когда они подлетают ближе, я понимаю, что с телом Алекто что-то не так: она кажется громоздкой, паукообразной, с дополнительными руками и ногами.

– Кори, – выдыхает Аид.

Но я вижу.

Бри.

Паразит

Фурии приземляются. Алекто выпускает Бри, а затем грубо и неприязненно толкает так, что она оказывается прямо передо мной. Долгое время бывшая подруга не поднимает головы. А затем смотрит прямо в глаза.

Она кажется размытой, словно старая фотография, или выцветшей, как провисевшая на солнце занавеска. Ее каштановые волосы потускнели, а локоны обвисли. Но, несмотря на это, ее подбородок упрямо вздернут, брови изогнулись в презрении, и Бри встречает взгляд не моргая. Со стороны может показаться, что ее меньше всего волнует происходящее, но я знаю эту девушку. Она в ужасе.

И ей следует бояться.

Это первый раз, когда мы по-настоящему встретились лицом к лицу с того дня, как Али бросил меня. Я пошла к ней домой, думая, что Бри избегает меня потому, что ее утомило мое нытье об Али. Я пришла, не предупредив ее, на случай если она откажется со мной встречаться, но все равно проскользнула через заднюю дверь, как всегда это делала. Поприветствовала ее братьев, уставившихся на что-то неподобающе кровавое в телевизоре, и поднялась наверх.

В последнюю секунду решила постучать в закрытую дверь ее комнаты только потому, что она не ждала меня, а наши отношения и так стали довольно странными, и входить, как раньше, показалось мне грубым. Бри отрывисто выкрикнула: «Секундочку!» И я осталась ждать, паникуя от мысли, что сейчас встречусь с подругой, которую знаю уже тринадцать лет. Я даже не подумала о том, почему в ее голосе звучала паника.

– Кори! – Бри открыла дверь, ее лицо вытянулось и затем из красного стало странного болезненно-серого цвета. – Что ты здесь делаешь? – Подруга замерла в дверном проеме, не позволяя мне войти.

– Просто хотела узнать, свободна ли ты. – Помню, как я улыбнулась. Как пыталась вести себя естественно.

Она открывала и закрывала рот, словно рыба, а затем покачала головой.

– Я присматриваю за мальчиками.

– Я могу остаться, если хочешь.

– Дай я только… Встретимся внизу через минуту.

Я кивнула и спустилась на кухню, чтобы налить себе стакан сока. Разумеется, я заметила, что Бри ведет себя странно, но я так обрадовалась тому, что она не прогнала меня, что не придала этому значения. Подруга спустилась и потащила меня во внутренний двор, где сплошная брусчатка и бегонии в горшках.

– У тебя платье шиворот-навыворот, – сказала я, заметив трепещущую на ветру бирку.

– Правда? – Она покраснела, потянувшись рукой за спину, чтобы проверить. – Странно. Так чего ты хотела?

Я не говорила об Али.

Но я хотела, потому что накануне вечером он должен был зайти ко мне, пока папа с Мерри участвовали в викторине в пабе, но так и не появился. Это было довольно унизительно, потому что я приготовила для нас пиццу и даже посыпала одну половину настоящим сыром – на мой домашний сыр Али вечно жаловался. Но хуже всего было то, что я надела кружевное белье, которое заказала онлайн, прочитав в очереди в супермаркете глупую статью о том, как вернуть искру в отношения. Хоть я и понимала, что надевать дешевые красные кружева, только чтобы понравиться парню, было бесполезным решением, но мне было наплевать – я лишь хотела вернуть нашим отношениям прежнюю нежность и тепло. Но Али так и не пришел. Я позвонила ему на мобильник, и тот был выключен. А когда отправилась к нему, кружева на трусиках натирали мне внутреннюю сторону бедер. Но миссис Мюррей сказала, что Али дома нет, и удивилась, что он не со мной. Но если его нет дома, и мы обе не знали, где он был, то хоть кто-то на острове с населением в тысячу двести человек должен был, черт возьми, знать, не так ли?

Так что я ни слова не сказала об Али. Я спросила Бри, не хочет ли она съездить на материк за покупками перед началом учебного года; сочинила дурацкую историю о том, что прочитала что-то в интернете; поинтересовалась, не собирается ли она к Астрид на пляжную вечеринку; предложила сводить мальчишек искупаться в бухте. Бри на все ответила отказом, а затем сказала, что ей пора присматривать за братьями и что она напишет мне позже, а до меня все не доходило.

Пока Али не бросил меня в бухте на следующий день, а Бри не перестала отвечать на мои сообщения. Пока я не поговорила с Мерри, а Малыш Мик и Крошка Энгус не заявились на мой порог со списком – настоящим чертовым списком – вещей, которые я должна вернуть. Пока я не вспомнила вывернутое наизнанку платье и то, как быстро Бри выпроводила меня из дома.

Но вот она здесь, снова стоит передо мной.

Я знаю, что фурии пытаются мною манипулировать. Я знаю это.

Весь гнев, что я испытывала к сестрам из-за их лжи, тот гнев, что я испытывала к Аиду, сивилле, отцу, Али, островитянам. И к ней. Весь этот гнев обрушивается на меня. Аид касается моей руки, будто предупреждает, но я отдергиваю ее.

«Или это она разбила тебе сердце?»

Да.

Она, мать твою, разбила его. Разбила меня.

Место в груди, откуда исходит моя сила, наполняется ненавистью.

Я обращаюсь к фуриям:

– Что она здесь делает?

На лице Бри появляется выражение, так хорошо знакомое мне по последним неделям нашей дружбы – словно все, что я делаю, раздражает ее, – и это распаляет во мне ярость. Как смеет она раздражаться из-за меня, когда она сама является причиной всего.

– Ну? – Я выступаю вперед, и, когда Бри отшатывается, а ее упрямое выражение на лице исчезает, что-то внутри меня взвывает от восторга. – Почему ты в моем саду?

Она запинается.

– Я…

– Что? – перебиваю бывшую подругу. – Что ты вообще можешь мне сказать?

Бри вздрагивает, и я чувствую еще один всплеск триумфа. Я так сильно хотела этого тогда, на Острове. Жаждала этого момента, когда собью с нее спесь и отплачу сполна. Я представляла это каждую ночь перед сном – моя собственная версия колыбельной.

Алекто, Тисифона и Мегера наблюдают за нами с голодным выражением лиц.

– Мы нашли ее для тебя, – нежно говорит Мегера.

– Она ранила тебя, – напоминает Тисифона.

– Ты желала ей смерти, – продолжает Алекто.

Я могла бы прожить тысячи жизней без Алистера Мюррея. Все те месяцы без Бри я лишь существовала.

И я не могу простить ей этого.

– Кори… – начинает Бри.

Я трясу головой.

Фурии обступают меня: Алекто берет одну руку, Тисифона – другую, а Мегера кладет голову мне на плечо, превращая нас в ужасное многоголовое чудовище. Я все еще в ярости от того, что они лгали и манипулировали мной, но я замечаю ужас на лице Бри, когда змеи прижимаются ко мне, щелкая своими раздвоенными языками по моим вискам, и снова люблю сестер, даже почти готова простить их. Я поворачиваюсь и целую одну из змей в нос, напитавшись страхом Бри. Они начинают извиваться от восторга, требуя еще больше ласк, которые я щедро раздаю.

– Ты наша сестра, – говорит Алекто мягким, смертельно опасным голосом. – Мы всегда были с тобой. Мы сейчас с тобой. Ты одна из нас.

– Почти, – добавляет Тисифона. – Есть только одна вещь, которую она должна сделать.

– Ты должна выбрать, – заключает Мегера.

И тогда я понимаю, почему Бри здесь. Все встает на свои места. Вот к чему все сводится. Я должна выбрать – быть ли мне скучной маленькой садовницей, милой, наивной и безнадежно глупой? Или стать как они – могущественной, свирепой, недосягаемой? Такой, какой хочет видеть меня Аид, или той, кого хотят видеть фурии?

«А кем ты сама хочешь быть?» – спрашивает голос внутри меня.

Я хочу быть тем, кем была. Хочу быть счастливой со своей лучшей подругой, со своим парнем и со своей жизнью, но это невозможно. То, что я хочу, невозможно получить из-за Бри Давмьюр. Она убила прежнюю меня задолго до того, как я пожелала ей смерти.

И я не жалела об этом. Ни тогда.

Ни сейчас.

Я целую в щеку Алекто, Мегеру, Тисифону.

– Прости меня, – говорит Бри высоким сдавленным голосом, и этот звук согревает меня. – За то, что я сделала.

– Они всегда просят прощения, когда приходит время платить, – шепчет Мегера достаточно громко, чтобы услышала Бри. – Открою тебе секрет, сестра: если бы они попросили прощения до своей смерти, у нас не было бы на них прав. Если бы она извинилась перед тобой раньше, если бы искупила вину, ты бы не увидела ее. Она была бы просто одной из легиона мертвых.

Я поворачиваюсь к Мегере, и она склоняется, целуя мои веки – одно, затем другое. Когда фурия выпрямляется, ее черные глаза сверкают. Когда я перевожу взгляд на Бри, она кричит – настоящий, протяжный вопль, – и я понимаю, что мои теперь тоже черны. Что выбор сделан.

– Мне жаль, – повторяет Бри, начиная всхлипывать, хотя ее глаза остаются сухими. – Кори, прости меня.

– Они просят прощения, когда приходит время платить, – говорю я голосом, который не похож на мой, но может им стать.

– Пожалуйста, не надо. Пожалуйста, – умоляет она. – Кори, мне жаль. Мне правда жаль.

Затем Бри делает шаг назад, и я ощущаю, как ломаются стебли, словно внутри меня надрывается струна. Мои растения. Она с ужасом в глазах смотрит на меня, осознавая, что только что натворила, но увиденное на моем лице заставляет ее отпрянуть, втаптывая в землю еще больше моих цветов. Что-то внутри меня рычит, когда я чувствую, как они ломаются.

Кончики моих пальцев накаляются добела, и опустив на них взгляд, я замечаю когти, выступающие из кожи. Я прикусываю губу, чтобы не закричать, но мои новые зубы, длинные и заостренные, пронзают кожу, и я на кончике ощущаю вкус крови, горячей и соленой.

Я улыбаюсь.

Бри снова кричит и пытается убежать, но Тисифона перекрывает ей путь с одной стороны, а Алекто – с другой, не позволяя ей пройти.

В плечах разгорается боль, и по лопаткам расползается неприятное ощущение, словно что-то растягивается и разворачивается. В моей голове крутятся безумные мысли о том, будут ли это драконьи крылья, как в моей фантазии, и надеюсь, что да. Прямо сейчас мне кажется, что я могла бы выдохнуть на нее языки пламени. Прямо сейчас мне хочется этого больше всего на свете.

– Вот. – Мегера вкладывает мне что-то в руку, и я снова смотрю вниз, замечая плеть, усыпанную медными шипами.

Она идеально помещается в мою когтистую руку, и, как и сказал Гермес, они не испытывают реальной боли…

– Кори.

Голос раздается позади меня, как раскат грома, и мы все – все фурии – поворачиваемся туда, где стоит снова видимый Аид.

Его тени вьются по бокам, взмывая вверх и за спину подобно крыльям, но бог больше не одет в человеческую одежду, на нем длинное одеяние, демонстрирующее широкие мускулистые плечи и мощные руки. Глаза такие же черные, как у нас, в волосы вплетен венец из листьев кипариса, а в руках он держит двузубец. Бог возвышается над нами, а его кожа приобрела жемчужный блеск. Наконец, вот и он. Царь Загробного мира.

– Ты не можешь вмешиваться, Повелитель душ, – сообщает Мегера. – Это наша работа – вершить правосудие.

– Это не правосудие, а она не одна из вас, – кивает бог на меня.

– Неужели? Ты видишь ее глаза, ее руки? Видишь ее зубы? Посмотри на нее. Спроси ее, жаждет ли она справедливости. Откажешь ли ты ей, если она скажет «да»?

Аид переключает свое внимание на меня, и его ониксовые глаза обшаривают меня, пока я с гордостью сжимаю свою плеть, как он сжимает свой двузубец. Мы равны. Что-то блестит в его взгляде.

– Повелитель душ, если ты попытаешься отнять ее у нас, начнется война, – говорит Тисифона. – Мы заявили на нее права.

– Она не ваша, чтобы претендовать на нее.

– Хватит говорить обо мне так, словно меня здесь нет. – Мой голос громкий и звенящий, и краем глаза я замечаю, как Бри закрывает уши руками, вздрагивая всем телом. – Все вы.

Фурии поворачиваются ко мне, даже они кажутся удивленными, приоткрыв черные рты.

Аид – единственный, кто не удивлен.

– Ты не одна из них, – говорит он, обращаясь только ко мне.

Моя спина болит там, где до сих пор не прорезались крылья, и мне бы хотелось, чтобы это случилось поскорее. Чтобы с этим наконец было покончено.

– И наказание этой девушки не принесет тебе облегчения.

Я смотрю на нее, съежившуюся и трусящуюся среди поломанных стеблей цветов, которые я вырастила своей волей, и желание нанести удар вспыхивает с новой силой.

– Стоит попробовать, – говорю я, улыбаясь от стона Бри.

Аид бросает на меня долгий взгляд.

– Тогда вперед. – Он отклоняется назад, и тени превращаются в трон позади него. Бог растягивается на нем, лениво поднимает левую руку и машет ею. – Сделай это. Удобри свой сад ее болью, если это порадует тебя.

Я поворачиваюсь к Бри и крепче сжимаю хлыст, чувствуя, как мои ладони покрываются испариной. На самом деле ей не будет больно, напоминаю я себе снова. У нее нет ни плоти, ни нервов. Все дело в ее страхе. Это и есть наказание. Ужас.

Она уже напугана.

Бри зажмуривает глаза, и я вспоминаю день, когда мы прокололи уши. Как она, несмотря на всю напускную браваду, до боли сжимала мою руку и закрывала глаза, чтобы мастер не увидел ее слез. И я знала, что если бы предложила ей вернуться домой и обо всем забыть, то она бы согласилась, но я не предложила. Вместо этого я притворилась, сделала вид, что мне страшно, на самом деле по-настоящему страшно. Потому что иногда можно быть храбрым, зная, что кто-то другой напуган гораздо сильнее, чем ты. Такова была цена, которую я заплатила, потому что мы были Бри-и-Кори, Кори-и-Бри до самого последнего конца.

И каким же ужасным был этот конец.

Плеть выскальзывает из моей руки и исчезает, прежде чем успевает коснуться земли.

– Кори? – отзывается Алекто.

– Что ты делаешь? – Мегера берет мое лицо в свои ладони. – Ты должна наказать ее, Кори. Ты должна закончить это.

Кончики ее когтей впиваются в кожу у висков. Длинные ногти не подходят для садовницы. Я осторожно убираю ее пальцы, глядя при этом на свои собственные когти. Мои руки больше не похожи на мои. Никаких мозолей. Никаких признаков того, кем я была.

Она права. Я должна это закончить.

Я поворачиваюсь к Аиду.

– Я хочу уйти, – говорю я.

– Я обещал, – отвечает он, протягивая мне руку.

И мы исчезаем.

Однолетник

Мы появляемся на длинном пустынном причале, рядом с башнями у ворот Загробного мира. Аид снова выглядит как прежде – без помпезного одеяния, венца и двузубца, а я…

А я не знаю, что теперь из себя представляю. Не знаю, что я. Кто я. Чего хочу. Где стою.

Аид грубо проводит большим пальцем по моим губам, и когда я провожу языком по ним, понимаю, что зубы стали прежними. Я смотрю вниз и вижу, что руки тоже пришли в норму.

– Итак, ты наконец уходишь, – начинает бог.

– Что станет с моим садом? – спрашиваю, хотя не это имею в виду. Не совсем это.

– Я присмотрю за ним. – Аид улыбается, но улыбка не обнажает зубы.

– И что мне теперь делать?

– То же, что и раньше, я полагаю.

Я издаю невеселый смешок.

– Раньше я была несчастна.

– Я знаю.

Я смотрю на него.

– Откуда ты знаешь?

Аид стоит вполоборота, глядя мимо меня.

– Я же сказал, что пришел на Тесмофории ради тебя.

Я киваю, и мой пульс учащается.

– Фурии были не единственными, кто почувствовал тебя, – продолжает бог. А затем, к моему изумлению, он краснеет: два алых пятна появляются на скулах. – Это случилось летом. В один момент ничего, а потом… ты. – Он снова останавливается и прочищает горло. Его кожа бледнеет. – И я решил прийти на праздник и найти тебя. Но ты не была готова к тому, чтобы тебя находили, поэтому я оставил тебя. Но позволил себе один танец. И поцелуй, который я не должен был красть.

– Ты его не украл, – поправляю я. – Он был отдан добровольно. Я тогда даже не успела выпить вина.

Бог снова улыбается, и на этот раз улыбка достигает его глаз.

– Я рад узнать это.

– А сейчас? – спрашиваю я. – Я готова к тому, чтобы меня нашли?

– Я думаю, это не мне решать. – Он поднимает руку, чтобы прикоснуться к моей щеке.

Я слышу шаги, и Аид отпускает меня, поворачиваясь, чтобы кивнуть кому-то. Я замечаю Лодочника, направляющегося к нам в сопровождении тени юноши.

Тень смотрит сначала на меня широко открытыми глазами, затем замечает Аида и сжимается.

– Иди, – велит ей бог, и тень проскакивает мимо нас. – Харон отвезет тебя на остров.

– Все будет в порядке? – спрашиваю я. Мне не хочется беспокоиться, но мы оставили Бри в саду в компании трех весьма разъяренных фурий, за которых я тоже переживаю. За всех них. И хотя ни одна из них этого не заслуживает, нельзя просто взять и отключить любовь. Я хотела бы, но не могу.

– Никто из них по-настоящему не пострадает, – отвечает Аид, но мы оба знаем, что это не тот ответ, который мне нужен. – Прощай, Кори. – Бог наклоняется и оставляет поцелуй на моей щеке. Я ощущаю его прохладу, и на секунду мне хочется прильнуть к нему и остаться там навсегда.

Затем Аид разворачивается и уходит прочь, а его тени спешат за ним, словно толпа придворных.

Лодочник молчит, пока мы идем вдоль пустынного причала, и я благодарна ему за это: у меня нет сил даже на элементарную светскую беседу. Когда мы достигаем одинокой лодки, пришвартованной в самом конце, он протягивает мне руку и помогает взойти на борт. И только пристроившись на корме, понимаю, что прежняя «я» отпрянула бы от его костлявых пальцев или заставила бы себя принять их из вежливости, дрожа от осязания его холодной кожи.

Но сейчас, вероятно, отпрянуть от чего-то нечеловеческого было бы лицемерно с моей стороны, не правда ли?

Кончики моих пальцев до сих пор покалывает в том месте, где недавно когти – мои когти – пронзили их насквозь. Никаких ран, нет даже покраснений, но когда я сжимаю пальцы вместе, то ощущаю такую же яркую и жгучую боль, как и ожог. Плечи тоже ноют, и я вращаю ими, пытаясь прогнать боль, будто это не более чем отголосок неудачной позы во время сна. Я провожу языком по зубам и по ранам, что они оставили. А затем пробегаю языком по тому месту, где губ касался палец Аида.

– Готовы, госпожа? – спрашивает Лодочник, его голос шелестит, словно ветер в мокрых листьях.

«Да. Нет». Я хватаюсь за край скамьи, посылая волны боли в свои ладони, и киваю. Готова, как никогда раньше.

Лодочник использует весло, чтобы оттолкнуться от причала. Впереди нас ворота в страну мертвых бесшумно распахиваются, посылая волны биться о борт лодки, и я запоздало понимаю, что я первый в истории человек – за исключением Лодочника, – кто выплывает из Загробного мира. И эта мысль не приносит мне никакой радости. Я не восторгаюсь, не ликую от того, что наконец-то возвращаюсь домой. Чувствую одну лишь тупую боль, так похожую на боль от разбитого сердца.

Когда мы проходим под башнями, я слышу низкое утробное рычание и поворачиваюсь, замечая высоко в тени шесть красных светящихся глаз, следующих за нашим путем. Я знаю, что это такое. Оно затихает, когда я встречаюсь с ним взглядом и осматриваю его, представляя себе три головы, опускающиеся на огромные лапы, чтобы отдохнуть. Глаза продолжают зорко следить за нами, пока мы проплываем, а я продолжаю смотреть на него.

Когда мы оказываемся за воротами, я оглядываюсь и вижу, как они закрываются. Мое сердце гулко стучит в груди, ускоряясь, когда что-то мелькает в одном из окон левой башни, чем привлекает мое внимание. Я замечаю часть бледной щеки и лба, обрамленных тенями, и один темный глаз. Я не машу рукой, и он тоже, но я не отвожу взгляд, пока бог полностью не растворяется в небытии. Тогда я снова смотрю вперед на надвигающийся к нам горизонт.

Мы движемся по Ахерону среди гор, и я, вспомнив об Эребе, хочу, чтобы мы проплыли мимо него, пусть это и глупо. Вряд ли фурии сидят на крошечной прибрежной полосе, ожидая, когда мы будем проплывать мимо, чтобы помахать мне рукой и пожелать счастливого пути. Я представляю, как они ныряют с небес и втроем атакуют лодку, чтобы похитить и вернуть меня домой, затягивая в клубок из них и их перьев, чешуи и когтей. И я бы позволила им, вот в чем дело. Даже после всего. Благодаря фуриям я буквально приняла монстра внутри себя, и ему понравилась компания. Нам нравилась их компания.

Когда мы удаляемся от гор, река выбрасывает нас в море, и вода вокруг лодки меняет цвет с коричневого, как воды Ахерона, на грифельно-серый реки Стикса, что окружает Загробный мир. А затем наконец становится глубокого темно-синего оттенка. В ту же секунду все мое тело покрывается гусиной кожей. Не из-за страха или дурных предчувствий, а потому что мне холодно.

Дыхание перехватывает в груди.

Мне холодно, и появился цвет. А это значит…

Мы не прошли через туманную завесу или барьер, но в какой-то момент пересекли невидимую черту между царством мертвых и миром живых. Когда я оглядываюсь, Загробный мир исчез, и позади меня лишь бескрайний темный океан, словно ничего и не было.

Я, обхватив руками свое дрожащее тело, смотрю наверх и вижу звезды.

Я откидываю голову назад, устремляя взгляд в безлунное небо. Сотни тысяч крохотных белых огоньков усеивают небосвод, Млечный Путь бледной лентой протянулся между ними. Пояс Ориона. Большая Медведица. Каллиопа. Персей. Я всегда знала их и могла безошибочно найти на небе, поэтому ищу их и сейчас, отслеживая взглядом, – старые добрые звезды на своих прежних знакомых местах.

В горле встает ком, потому что это красиво, так красиво, а я никогда не ценила этого раньше. Вот что случается, когда растешь в месте вроде нашего Острова: ты перестаешь восхищаться такими невероятными природными явлениями, как звезды и Млечный Путь, потому что видишь их каждую ночь, если небо не затянуто тучами. Они всегда там, всегда ждут тебя. Ты привыкаешь к красоте, пресыщаешься ею и перестаешь обращать внимание – не из неблагодарности, а потому что привык. Ты принимаешь все как должное, считая, что это никогда не изменится. И, лишь потеряв, понимаешь, как сильно по этому скучаешь.

– Все в порядке, госпожа? – спрашивает Лодочник, и его голос разносится над водой.

– Да. Думаю, да. – Я опускаю голову, чтобы взглянуть на него, и обнаруживаю, что плачу, хотя не понимаю почему. Я утираю слезы тыльной стороной ладони и крепко сжимаю челюсти.

Он выпускает весла из рук и снимает свой плащ, протягивая его мне.

– Возьмите. Вам здесь холодно.

– А вам он не нужен?

– Нет, госпожа. Прошу. – Харон подталкивает плащ ко мне.

Я беру его и набрасываю на себя. Плащ не сохранил тепла, потому что некому было его греть, но он защищает мою кожу от холодного ночного воздуха. К горлу снова подкатывает комок, и я сглатываю его.

– Мы почти на месте.

Как только он говорит это, как над морем проносится столб яркого света, и я оборачиваюсь, замечая маяк моего отца, что стоит высоко в горах. Луч пролетает над темной водой, а затем движется дальше.

– Он не увидит нас? – неуверенно спрашиваю я. – Мой отец. Он один из смотрителей маяка.

– Никто не видит меня, пока не приходит нужный час.

Я испытываю облегчение, но лишь на долю секунды, пока мне не раскрылся двоякий смысл в его словах. Это было бы так похоже на богов – позволить мне наконец вернуться, только чтобы обменять на кого-то, кого я люблю. Сойти на берег и стать свидетельницей того, как мой отец, Мерри или кто-то еще, кто мне дорог, всходит на борт вместо меня.

Лодочник читает мои мысли.

– Не волнуйтесь, госпожа. Я не планирую никого забирать сегодня. – Голос Харона звучит торжественно, но его красные глаза смотрят на меня с добротой. Я дарю ему небольшую улыбку, и Лодочник отвечает мне кивком.

Когда мы огибаем мыс Фетиды, я замечаю в нескольких метрах от нас гладкую серую голову, выныривающую из-под воды. Черные глаза, удивительно напоминающие человеческие, следят за лодкой. Тюлень. Интересно, тот ли это тюлень, которого Бри и Али видели прошлым… Я замираю, осознав, что не знаю, как долго пробыла в Загробном мире.

– Какой сейчас месяц? – интересуюсь я у Лодочника. – Какой год?

– Не знаю, госпожа. Я не слежу за временем смертных.

Дрожь пробегает по моей шее, распространяясь вдоль позвоночника. Насколько я знаю, время в Загробном мире течет, как в королевстве фейри: день там равен земному месяцу, а неделя может длиться год. Что, если я вернусь на Остров и обнаружу, что все, кого я знала и любила, уже в Загробном мире, пребывают там уже не одно десятилетие, а я пролетала над ними в компании фурий, даже не зная об этом.

Тюлень исчезает, бесшумно погружаясь под воду, а я вижу гавань и все те же старые рыбацкие лодки, знакомые мне с детства: «Елизавета», «Кахана», «Наш общий друг». Как много времени мы с Бри провели здесь, приставая ранним утром к уставшим рыбакам с расспросами о том, видели ли они русалок или, может быть, сирен. Раз лодки по-прежнему здесь, по-прежнему работают, судя по клеткам с омарами, сгруженным на корме, значит, я не могла отсутствовать настолько долго. Это дарит мне надежду.

Лодочник подплывает прямо к причалу, к швартовке рядом с лодкой Коннора, кладет весла и поднимается, плавно направляясь ко мне с протянутой рукой. Я вновь принимаю ее и позволяю Харону помочь мне сойти на берег.

Я вернулась из страны мертвых.

– Прощайте и до новых встреч, госпожа. – Лодочник возвращается на свою скамью и берется за весла.

– Я… – Я колеблюсь, внезапно не желая его отпускать. Пытаюсь придумать что-то, чтобы удержать Лодочника, но ничего не приходит на ум, кроме:

– Ваш плащ. Он вам нужен?

– Оставьте себе, – отвечает Харон, когда я начинаю его стягивать.

– Вы уверены? – Сама не знаю почему, но я продолжаю тянуть время. – Если вы готовы подождать, я могу сходить за курткой и вернуть плащ.

– Все будет в порядке, госпожа, – говорит он тихо. – Я уверен.

Хорошо, пусть хоть кто-то из нас будет уверен.

Я остаюсь на причале, наблюдая за тем, как Лодочник отплывает, покидая гавань и направляясь туда, куда проложен его путь. Затем выдыхаю, и всхлип, что ждал в горле своего часа, вырывается наружу. Я закрываю глаза и стою, слушая звуки океана и крики чаек где-то неподалеку. Остров. Я вернулась. «Туда, где мне и место», – говорю я себе, стараясь не обращать внимания на тревожный отзвук лжи в этих словах.

На ватных ногах я поворачиваюсь и бреду через пустынную гавань, минуя лодочную верфь и лодочные сараи, направляясь к Главной улице.

Даже в темноте все кажется слишком ярким – оранжевые слепящие огни фонарей, красный почтовый ящик в конце переулка, зеленая краска на подоконниках и дверях паба, побелка зданий – все это режет глаза после бесцветности Загробного мира.

Я поворачиваю на Центральную улицу и замираю, пристально оглядывая ее, упиваясь ею. Вот супермаркет и припаркованная снаружи старенькая серебристая «Фиеста» Келли Мартин. Выбоина по центру дороги все еще на месте; единственный светофор на Острове, стоящий на перекрестке напротив поликлиники, так и помят с тех пор, как старший брат Астрид въехал в него на машине своего отца во время урока вождения три года назад. Знакомый побитый черный велосипед пристегнут цепью к фонарному столбу возле мясной лавки, и, подойдя ближе, я замечаю записку, прикрепленную к нему. Открыв ее, читаю напечатанное на принтере уведомление, подписанное офицером полиции Мортайдом и предупреждающее хозяина о том, что, если велосипед убран не будет, он получит штраф. Ниже Деклан приписал, что это последнее предупреждение для Тома Крофтера, и он действительно выпишет тому штраф, если подобное повторится снова. На этот раз уж точно.

Ничего не изменилось.

Задиристый рыжий кот, временами принадлежащий семье Ларса, крадется вдоль стены. Когда я прохожу мимо, он оборачивается и шипит, и я шиплю на него в ответ, а затем ошеломленно смотрю, как котяра, вздыбив шерсть, бросается в сад. Я перехожу дорогу и заглядываю в окна пекарни, почти ожидая увидеть в отражении монстра. Я рассматриваю себя, поднимая руку, чтобы потрогать щеки, губы. Они мягкие и теплые на ощупь. Живые.

На соседней улице бьют городские часы, и я подпрыгиваю от неожиданности. А потом считаю – три удара, и с последним в окнах дальнего коттеджа зажигается свет. Я вспоминаю, кто живет там: Крейг Мак-Гован и его сыновья, рыбаки, у которых начинается рабочий день.

Я пробегаю мимо, направляясь к дому своего отца – моему дому, напоминаю я себе, – крадясь в одолженном плаще и с босыми ногами. Еще одна причина, по которой мне повезло вернуться посреди ночи: как бы я объяснила свой внешний вид, если бы кто-то заметил меня?

Когда сворачиваю на свою улицу, биение сердца учащается, а ладони потеют. Я вытираю их о тунику, во рту пересыхает. «Вот где я должна быть, – уверяю себя. – Это мой дом. Здесь все мои вещи. Здесь вся моя жизнь».

Обогнув дом сбоку, я, не готовая еще войти внутрь, открываю скрипучую калитку и захожу в свой сад.

Там темно; луна не освещает мой путь, а свет уличных фонарей сюда не проникает, но я знаю это место лучше других – мое тело помнит его, – поэтому я не расшибаю колени, не врезаюсь ни во что большими пальцами ног и не спотыкаюсь. Я сажусь возле одной из грядок и жду, когда мои глаза привыкнут к темноте, а затем обозреваю свое бывшее царство. Большинство грядок по-прежнему накрыто черной пленкой, которой их укрыла я, только одна из них так и осталась открытой. Сад похож на королевство Спящей Красавицы, застывшее во времени, ждущее, пока принцесса очнется. Я подхожу к ней и в ужасе смотрю на разлагающиеся остатки пастернака и капусты, которые я выращивала. Похоже, папа и Мерри оставили их умирать, и это вызывает во мне раздражение: они даже не потрудились позаботиться о моих растениях, не говоря уж о том, чтобы собрать их.

Я вдавливаю пальцы в землю, резко втягивая воздух от ощущения тепла, влаги и жизни в ней. Это живое существо, и небольшие электрические разряды бегут по моим рукам, как будто нервные окончания общаются с землей. И как только я думаю об этом, шепчу в ночи: «Растите».

Почти в тот же миг жизнь начинает возвращаться в несчастные мертвые растения, и я смотрю, как увядшие верхушки пастернака становятся гладкими и пышными, новые листья растут высокими и сильными, а если бы на небе светило солнце, наверняка можно было бы увидеть, что они насыщенного зеленого цвета. Кочаны капусты наливаются, плотные листья расправляются и прилегают друг к другу. В течение нескольких секунд они становятся такими, какими я их оставила, а спустя еще минуту – разбухают до размеров, способных выиграть все призы на летней ярмарке.

Ничего из того, что я выращу здесь, не станет новостью или неожиданностью для меня. Семена, которые я посажу, вырастут в то, что нарисовано на пакетике. Мне больше никогда не придется гадать, что произрастет из удивительной алхимии моих сил и почвы Загробного мира. И эта мысль претит мне, потому что раньше я не знала о своих возможностях, а теперь не готова так просто отпустить.

Я вытаскиваю овощи из земли, чтобы отнести в дом.

Задняя дверь, как всегда, открыта, потому что никто здесь не запирает свои двери. Я на цыпочках вхожу внутрь.

Здесь пахнет домом.

Я раньше не замечала этого запаха, потому что никогда не отсутствовала дольше ночи или двух, но теперь я знаю, что он есть. Он пахнет машинным маслом отца и кокосовым маслом Мерри. Тмином и чесноком, железом и кофе, чистым бельем и чем-то теплым, чему я не могу подобрать название – но чем-то нашим, смесью нас троих.

Я кладу пастернак и капусту на сушилку и открываю холодильник. Там стоит одинокая бутылка воды, и я открываю ее и пью, не заботясь о том, чтобы достать стакан. После воды Загробного мира она кажется безвкусной, почти застоявшейся, хотя такого не может быть, потому что я только что вскрыла крышку. Я оставляю дверь холодильника открытой, планирую обшарить полки в поисках перекуса, но мой взгляд падает на «Островной Аргус» на столе.

Я поднимаю газету, чтобы проверить дату: «11-я неделя; 20 марта».

Желудок сводит, а сердце бешено стучит, когда я, подхватив газету, закрываю холодильник и направляюсь в гостиную. Там нахожу на подлокотнике дивана пульт и включаю телевизор. Я отключаю звук, вздрагивая от резкого яркого света, когда оживает экран, и, прищурившись, смотрю на дату в телепрограмме. Мой рот широко раскрывается.

Двадцать второе марта. Завтра мой день рождения. Меня не было почти пять месяцев.

Я слышу скрип над головой и вздрагиваю, выключая телевизор и замирая на месте. Я слышу, как отворяется дверь спальни папы и Мерри, как медленно шаркают по полу шаги, как закрывается дверь в ванную. Затем до моего слуха доносится приглушенный мужской кашель, и на глаза наворачиваются слезы.

Папа.

Это мой отец – мой милый, добрый папа, который так долго растил меня в одиночку и по которому я так сильно скучала, не понимая этого до сих пор, – делает то, что Мерри называет «позорным шарканьем» в четыре часа утра, потому что настоял на том, чтобы взять с собой в постель чашку чая. А затем мне приходится сдерживать смех, потому что это так знакомо. Сколько раз мне доводилось слушать один и тот же спор, я даже шутила на эту тему с Бри, когда та оставалась на ночь. Мы смеялись, что разбудим друг друга, если выпьем еще по кружке горячего шоколада или содовой.

Это заставляет мое сердце парить и падать одновременно, потому что они все те же старые добрые Мерри и папа, живущие все той же жизнью, делающие все те старые вещи. А я… уже не та.

Я не смею пошевелиться, пока спускается вода в унитазе, бежит из крана струя, снова открывается дверь… Каждый нерв в моем теле натянут до предела… А потом шаги возвращаются в спальню: твердая поступь полусонного человека, ничуть не сомневающегося, совершенно не подозревающего о том, что внизу кто-то есть. И, когда наконец закрывается дверь спальни, мышцы разом расслабляются, а зажатая в пальцах газета дрожит. Я остаюсь на месте, словно ожившая статуя, пока пульс не приходит в порядок, а затем снова крадусь на кухню, возвращаю газету на стол и пишу записку: «Сюрприз! Я дома. Успела на ранний рейс с материка и теперь отправляюсь немного поспать».

Затем, крадучись, пробираюсь в свою спальню и закрываю за собой дверь.

Здесь пахнет мной – той, кем я была раньше. Шторы открыты, что позволяет уличному свету освещать идеально заправленную кровать и стопку чистой одежды на краю. Я представляю, как Мерри или папа наводят здесь чистоту, проветривают, стараются, чтобы комната выглядела опрятно к моему возвращению, оставляют одежду на кровати, давая понять, что уважают мое личное пространство и не заглядывают в ящики, даже когда прибирают мой беспорядок.

Интересно, как сильно родителей озадачил мой внезапный отъезд к матери, ранило ли их это, случались ли моменты, когда им казалось, что здесь что-то не так. А потом задаюсь вопросом, как они отнесутся к моему возвращению, о котором я даже не предупредила, посреди ночи. Даже не подумала о том, что они могут чувствовать себя так же неловко, как и я, что я не единственный человек, который мог измениться. Что ж, теперь уже слишком поздно. Если они будут мне не рады, я всегда могу уехать и действительно разыскать свою мать.

Я стягиваю с себя плащ Лодочника и свою тунику и отбрасываю на пол, а затем, поколебавшись, виновато их поднимаю. Вешаю плащ в шкаф и скидываю тунику в пустую корзину для белья, нахожу в стопке постиранной одежды нижнее белье и пижаму и надеваю их на себя. Остальную одежду аккуратно кладу на пол, закрываю шторы и забираюсь в кровать.

Все кажется слишком мягким и гладким: ткань пижамы странно ощущается на коже, матрац слишком прогибается под моим весом. Запах тоже неправильный – цветочный с примесью чего-то химического, – и я переворачиваюсь на спину, чтобы избавиться от него.

«Ты дома, – говорю себе. – Там, где и должна быть. Здесь, в этой комнате, в этом городе, на этом Острове. Здесь твой народ».

Но я не верю в это. Я лежу тут, уставившись в потолок, в который смотрела на протяжении всей своей жизни, и не верю в это. И только когда я наконец выбираюсь из кровати, достаю из корзины свою тунику, оборачиваю ею подушку и утыкаюсь в нее лицом, мне удается провалиться в беспокойный сон.

Стазис

Я просыпаюсь оттого, что на меня смотрит Мерри, крепко сжимая в руках чашку кофе.

Я сажусь, тяжело дыша, пробудившись от какого-то сна, который ускользает от меня сразу после пробуждения, и смотрю на нее, прислонившуюся к дверному косяку.

– Мерри? – произношу я, и спустя три шага она уже сидит рядом со мной. Кофе выплескивается через край, когда она ставит стакан на прикроватную тумбочку, а после заключает меня в свои объятия.

Мачеха крепко обнимает меня, ее руки прижимаются к чувствительной части спины, но я не отстраняюсь. Вместо этого столь же крепко обхватываю ее своими руками. От Мерри исходит такой знакомый аромат.

– Почему ты не предупредила, что возвращаешься? – задает она вопрос в мои волосы, сильнее сжимая меня. – Почему не позвонила?

– Сюрприз! – глухо отвечаю ей в плечо.

Затем Мерри наконец отпускает меня, продолжая держать за руки.

– Все в порядке? Что-то случилось с мамой?

– Нет, все хорошо, – отвечаю я. – Серьезно, – добавляю, когда она приподнимает брови. – Я просто… захотела вернуться домой.

– Во сколько ты прибыла?

– Около пяти, может? – выдумываю я. – Села на первый же катер.

– Жаль, что ты не предупредила о своем приезде, конечно. У нас даже ничего нет.

– Все в порядке, мне ничего и не нужно. Где папа?

– На работе. Не заметил твою записку. И овощи. Прошел прямо мимо них. Ты же знаешь, какой он бывает с утра: такой же рассеянный, как и ты, пока не зальет в себя чашки три кофе. Кстати, о кофе…

Мерри поднимает чашку, которую принесла с собой, нахмурившись, глядя на кольцо жидкости, оставшееся от нее.

– Вытру позже. Что случилось? – резко спрашивает она, повернувшись ко мне.

Слезы текут по моим щекам, а я лишь качаю головой, не в состоянии выдавить ни слова, чтобы объясниться.

– Эй. – Мерри снова ставит чашку и притягивает в свои объятия. – Что происходит, Кор?

– Просто я скучала по вам, – сдавленно отвечаю мачехе в плечо, и кончики моих пальцев пылают, когда я прижимаю их к ней, что напоминает мне о скрывающейся под кожей силе. Я плачу только сильнее, потому что Мерри не решилась бы утешать меня, зная, какой во мне живет монстр.

– Мы тоже скучали по тебе. – Мачеха гладит меня по спине, как будто я ребенок. – Я даже не понимала, как сильно, пока не увидела твою записку и не поднялась сюда, а тут ты. – Ее голос звучит сдавленно, и, когда я отстраняюсь, замечаю слезы в ее глазах. – Посмотри, что ты натворила, – смеется Мерри, утирая их рукавом. – Ну мы и парочка.

– Прости, – говорю я, чувствуя себя виноватой, потому что крошечное слово не способно вместить всего, и я никогда-никогда не смогу объяснить ей или кому-нибудь еще и половины того, что хотела бы. Но есть кое-что, что я хочу сказать, произнести вслух, признаться кому-то, чье мнение имеет для меня значение. – Я должна тебе кое-что рассказать.

– Ладно. – Мерри настороженно смотрит на меня.

Я делаю глубокий вдох.

– Я пожелала Бри смерти. В ночь, когда она умерла. Я пожелала, и это произошло.

Мерри уставилась на меня.

– Ох, Кори. – Ее глаза снова наполняются слезами. – Из-за этого ты уехала? Потому что считала себя ответственной за это? О, детка. – Она вновь обнимает меня. – Я хочу, чтобы ты выслушала меня, и выслушала внимательно. Ты не убивала эту девочку. Даже если и хотела этого.

– Ты не понимаешь…

– Кори, нельзя убить кого-то одним желанием.

Но именно это я и сделала. И не должна была. И уж тем более не должна была радоваться этому. Я не такая.

Мерри позволяет мне выплакаться, сидя рядом со мной, пока слезы не иссякают, а голова не начинает раскалываться от боли. – Лучше? – спрашивает она, и я киваю, потому что ей это нужно. – Ты уверена, что ничто не заставило тебя вернуться? Я, конечно, безмерно рада тебя видеть, – добавляет она. – Но не случилось ли что-то, может, ты с кем-то поссорилась?

Я почти улыбаюсь.

– Нет.

Мерри смотрит на меня долгим, испытующим взглядом.

– Ну хорошо, – наконец отвечает она. – Как насчет того, чтобы я спустилась и сварила для тебя кофе? – Я согласно киваю, и она продолжает: – И тебе следует принять душ, потому что, честно говоря, Кори, ты похожа на грязнулю и слегка пованиваешь.

Из меня вырывается удивленный смешок, когда я слышу от Мерри материнское наставление. Должно быть, я и в самом деле выгляжу кошмарно, раз уж мачеха так говорит.

– Что это? – Она тянется к моей тунике, все еще обмотанной вокруг подушки.

Я отталкиваю ее руки.

– Ничего. Ничего особенного. Я спущусь, как только приведу себя в порядок.

Мерри снова бросает на меня изучающий взгляд.

– Хорошо, – медленно произносит она, и в ее голосе слышится подозрительность. – Не задерживайся.

Но я задерживаюсь.

Я встаю под душ и остаюсь там, позволяя горячей воде обрушиваться на меня, стекать по воспаленным участкам над лопатками, пока боль окончательно не уходит. Я мою волосы и наношу на них кондиционер, расчесываюсь, повторяя процедуру дважды, трижды, пока волосы не начинают трещать, а кожа головы – болеть. Я натираю ступни пемзой, отшелушивая всю огрубевшую кожу, что была мне отличным подспорьем, когда я поднималась в свой альков и спускалась из него, а также в моем тайном саду. Я снова и снова мою свое тело, истратив практически целый кусок мыла, пока оттираю многомесячную пыль и грязь Загробного мира, которые окрашивали воду в коричневый, прежде чем она исчезала в сливе. А я зачарованно наблюдаю за этим, испытывая отвращение. Я действительно была грязной.

«Аида это, кажется, не волновало».

Стоп.

Когда я выхожу из душа, от жары и влажности у меня начинает кружиться голова. Я открываю окно, наблюдая, как прохладный воздух с улицы всасывает пар, а затем протираю зеркало, чтобы посмотреть на себя. Я выгляжу старше: черты моего лица стали более резкими, скулы – более очерченными, а в глазах застыла настороженность. Я разглядываю свое тело, поворачиваясь то в одну сторону, то в другую. У меня значительно прибавилось мышц, но в остальном мое тело довольно смертное. Кем бы я ни была – кем бы я ни стала, – я по-прежнему выгляжу, как человек.

Когда я возвращаюсь в свою комнату, чтобы одеться, мягко ступая по половицам отшелушенными ступнями, слышу голос Мерри. На секунду мне кажется, что в доме есть кто-то еще, и только потом я понимаю, что она говорит по телефону. Говорит обо мне.

– …вокруг подушки была обернута футболка или что-то в этом роде, – улавливаю я и прислушиваюсь, чтобы услышать остальное. – Наверно, завела новые отношения, и они закончились. Бедняжка. В прошлый раз она была так разбита. И прямо накануне ее восемнадцатилетия. – Пауза. – Ага, завтра. Знаю, я тоже, совсем вылетело из головы. И Крейг не упоминал об этом. Даже не знаю, что мы будем делать.

Итак, Мерри думает, что я вернулась, поджав хвост, потому что меня бросили. Опять. И, пожалуй, отчасти так и есть: вот только это был не парень, а бог, и не он меня бросил, а я бросила его, а заодно и фурий, свой другой сад и все, что связано с Загробным миром.

Я могу с этим справиться.

Хотя это очень ранит.

Я натягиваю джинсы и свитер, но джинсовая ткань натирает кожу и сковывает движения – мои ноги отвыкли от брюк, – поэтому я переодеваюсь в свободное хлопковое платье, не сильно отличающееся от туники, запрятанной глубоко в шкафу. Достаю пару мягких балеток, чтобы защитить ступни, и собираю свои потемневшие волосы, которые сменили пшеничный блонд на пепельно-русый, словно Загробный мир смыл с них краску, в узел на затылке. Я достаточно долго вожусь с тем, чтобы заправить свою постель, а затем спускаюсь вниз. Мерри все еще висит на телефоне, хотя тема уже сменилась на обсуждение работы, на что-то связанное с волонтерами и групповом совещании. Я машу ей рукой и прохожу мимо, вышагивающей по гостиной, и направляюсь на кухню, чтобы налить себе кофе.

Кофеин ударяет по мне, как товарный поезд, заставляя вздрагивать всем телом. Поскольку в доме нет молока, которое я могла бы пить, я добавляю воду из холодильника, разбавляя кофе до тех пор, пока не пропадает ощущение, что я пью жидкий ток. Затем открываю заднюю дверь и выхожу на улицу.

Это больно.

Мир зеленый и голубой, перенасыщенный красками, от которых захватывает дух. Поля за пределами моего сада, распускающиеся листья на деревьях, изумрудные и яркие, лазурное безоблачное небо над головой. Золотистый солнечный свет, проникающий из-за дома и заливающий сад, теплое красное свечение терракотовых кирпичей на стене. Пение птиц кажется оглушающим, и мне трудно вспомнить те времена, когда я не замечала его, пока специально не прислушивалась. А сейчас это настоящий гвалт, от которого звенит в ушах.

– На улице холоднее, чем кажется. – Мерри выходит в сад, скрестив руки на груди. – Мы не знали, что делать с этим. – Она кивает на сад. – Полагаю, еще слишком рано, чтобы ты могла заняться садом. Если, конечно, ты останешься, – неуверенно добавляет мачеха.

Я ничего не отвечаю.

– Хочешь, мы закажем на дом чай, – продолжает Мерри, не замечая нависшей между нами неловкости. – Я могу позвонить в твой любимый индийский ресторан, и нам доставят его на семичасовой лодке. В честь дня рождения.

– Было бы славно. – Я пытаюсь звучать искренне.

– Кор, должна тебе признаться, но мы ничего не подготовили для тебя, – смущаясь, продолжает она. – Честно говоря, это совершенно вылетело у меня из головы, а потом, когда я увидела твою записку… Мне очень жаль, детка. Мы все исправим.

– Все хорошо, – отвечаю я, хотя осознание того, что про меня все забыли, причиняет боль. Наверное, я это заслужила. – Я ничего и не ждала.

– Сегодня твое восемнадцатилетие, Кори, – напоминает мачеха. – Поверить не могу, что мы забыли. Но навалилось столько работы, и ты знаешь, как это бывает. – Она хмурится, явно смущенная тем, что могла позабыть что-то настолько важное. Если честно, я тоже смущена: меня не было всего лишь пять месяцев, а не пять лет.

– Все хорошо, – повторяю я и, повернувшись, обнимаю Мерри. Это не ее вина. – Видеть вас – более чем достаточно.

– Как скажешь. – Она, хихикнув, прижимает меня к себе и отпускает. – Слушай, мне надо идти к утесам, чтобы встретиться с волонтерами и обсудить подсчет числа гнезд, – объясняет она. – Хочешь пойти со мной?

– Я буду в порядке. Хочу встретиться с Астрид.

Мерри косо смотрит на меня.

– Она в школе. Сегодня вторник.

«Школа».

– Да, точно. Но почти наступило время обеда. Я заскочу на минутку.

Ее глаза сужаются.

– Как тебе школа на юге? Ты нормально вписалась?

Я пожимаю плечами.

– Хорошо. Скучно. Школа есть школа.

Мерри не верит ни единому моему слову, и только телефонный звонок спасает меня от дальнейших расспросов. Я возвращаюсь вместе с мачехой в дом, слушая, как она говорит кому-то на другой стороне провода, что уже в пути.

– Поговорим позже, – обещает мне Мерри, подхватывая со стола сумку.

– Конечно, – улыбаюсь я. – Увидимся, когда вернешься.

– Кори… – Она мнется в дверном проеме. – Я люблю тебя. Ты ведь знаешь это, верно? Я понимаю, что ты не моя дочь, но я люблю тебя, как родную.

– Я твоя дочь, – немедленно отвечаю я. – Твоя и папина. И я тоже тебя люблю. Вас обоих, больше всего на свете.

Мерри бросается ко мне и снова притягивает в свои объятия, а я крепко обнимаю ее в ответ, вдыхая сладковатый аромат.

– Ну ладно, увидимся позже. – Мачеха целует меня в щеку, как целовали фурии, и уходит.

Я выдыхаю, чувствуя, что вот-вот снова расплачусь.

Мне следовало бы провести утро и проработать детали своей легенды, сочинив что-нибудь убедительное о матери, которую я даже не узнала бы в толпе, и о нашей выдуманной совместной жизни на материке, о фальшивой школе, фальшивых друзьях и о фиктивном бывшем парне, из-за которого я так стремительно вернулась домой. Я даже приступаю к занятию: открываю ноутбук и вхожу в систему, пальцами автоматически набирая пароль, который с трудом вспоминаю. Но затем закрываю его, вместо этого спускаюсь вниз и хватаю куртку, чтобы выйти из дома. Я хочу на улицу. Хочу размять ноги.

Накануне вечером мир казался мне слишком ярким, а сад полыхал буйством красок, но это ничто по сравнению с тем, как плохо все на самом деле при свете дня. Как люди живут тут, как не страдают ежедневно от мигреней? Все цвета обрушиваются на меня, и я, еле добравшись до конца дорожки, бросаюсь обратно в дом, чтобы найти в ящиках солнцезащитные очки и водрузить их на лицо. Они помогают совсем немного, приглушая самые яркие оттенки и делая мир приемлемым для меня, пока я иду в центр Дейли. Где выясняется, что очки вовсе не маскируют меня.

– Быть не может, Кори Аллауэй! – Келли Мартин несется ко мне навстречу из супермаркета, не сводя с меня глаз. – Когда ты вернулась?

Кажется, меня все же простили за то, что я сказала ей отвалить.

– Этим утром, – бросаю через плечо, не желая останавливаться. – Прости, Келли, я опаздываю.

– Заскочи на обратном пути, – кричит она. – Я хочу узнать все подробности о жизни на материке, если ты не слишком зазналась.

Я почти развернулась, чтобы снова послать ее. Почти.

И так продолжается всю дорогу до школы: люди окликают меня, глазеют, как будто у меня выросли рога, и мысль об этом смешит меня, потому что это единственное, что не прячется у меня внутри. В конце концов, я сворачиваю у кофейни в переулок и пробираюсь по подворотням, аккуратно обходя мусорные контейнеры, направляясь к школе в тишине и спокойствии. Я слышу, как звенит звонок на обед, осознавая, что могу действительно пойти повидаться с Астрид, если захочу. И не то чтобы мне было еще чем заняться.

Школа на Острове – это два скромных каменных здания на восточной стороне острова: одно для администрации и младших классов, а другое для старшеклассников. Несколько лет назад местный совет рассматривал возможность объединения нашей школы с двумя другими, но это предложение не встретило поддержки, потому что в таком случае нам пришлось бы каждый день добираться на лодках до другого острова и обратно, а в плохую погоду – зимой погода всегда ухудшалась – мы бы пропускали много занятий. Так что мы остались в своей маленькой школе.

Я стою, притаившись за толстым дубом, жду, наблюдаю, как открываются двери и дети заполняют игровые площадки.

Я вижу, как из школы вылетают братья Бри, Крошка Энгус и Малыш Мик. Пальто, застегнутые лишь на верхнюю пуговицу, развеваются за спиной как плащи, когда мальчики бегут по дороге, направляясь домой за горячим обедом, который миссис Давмьюр готовит для них изо дня в день. За ними следуют и другие, а затем двери старшей школы широко открываются, и среди небольшой толпы подростков, выходящей из них, я замечаю Астрид, оживленно болтающую с Хантером, а за ними, держась за руки, идут Ларс и Ману. Я улыбаюсь, глядя на них, радуясь, что они все еще вместе. Я уже собираюсь окликнуть друзей, но останавливаюсь и резко прячусь за дерево.

Мое сердце екает – с неохотой, незаметно, как собака, исполняющая старый трюк для нового хозяина, – когда Али выходит из школы и прислоняется к стене, явно кого-то ожидая. А потом замирает снова, когда к нему, попрощавшись с друзьями, подходит девушка. Мне требуется несколько секунд, чтобы узнать ее – Мириэль Мейсон, на год младше нас. Она смотрит на него, растянув губы в улыбке, и Али наклоняется, чтобы поцеловать ее, а я готовлюсь к тому, что сердце защемит от боли, но ничего не происходит, ни единого укола.

Когда он обрывает поцелуй и смотрит в сторону дуба, словно почувствовав мой взгляд, я съеживаюсь за деревом. Сердце бешено стучит, а мозг лихорадочно пытается придумать достаточно разумную причину, почему я прячусь за деревом в солнцезащитных очках.

Но Али не подходит, и я огибаю ствол, наблюдая за тем, как он направляется к себе домой так, как когда-то шел со мной, а потом с Бри – нога в ногу, с рукой, перекинутой через плечо Мириэль, а ее – спрятана под свитером, обернутая вокруг его талии. Они придут в дом Мюрреев, где Али будет делать тосты, прерываясь на поцелуи. Возможно, они так и не пообедают или готовить закончит она, и им придется есть их на бегу, спеша в школу до звонка. Я знаю это, потому что когда-то именно так и проводила обеденные перерывы.

Часть меня хочет узнать, когда Али начал встречаться с Мириэль и долго ли он оплакивал Бри. Ждал ли, пока отрастут его волосы, или присматривался к следующей жертве на перидейпноне Бри.

Чем больше я думаю, тем меньше меня это волнует, и я даже не хочу кого-нибудь спрашивать об этом. Все случилось без обрядов и ритуалов или всего того, что, как я думала, должно помочь. Понадобилось лишь немного времени, и я оправилась от своей первой любви.

Первой романтической любви.

Я смотрю вслед Али и Мириэль, и на мгновение мне хочется окликнуть его, догнать их и просто поздороваться, как я бы поприветствовала любого другого человека. Но порыв проходит, и я отворачиваюсь.

– Кори?

Я медленно оборачиваюсь.

Рядом со своим велосипедом стоит мистер Мак-Киннон и улыбается мне.

– Ты вернулась?

– Да.

– Планируешь вернуться в школу?

Думаю, да. Я киваю.

Он кивает в ответ.

– Это хорошо. Мы скучали по тебе. Как дела на материке?

– Ох, как и везде. По-разному.

– Ты кого-то ждала?

– Нет, просто проходила мимо.

– Не буду задерживать. – Он забирается на велосипед, но останавливается и поворачивается ко мне. – Завтра твой день рождения, не так ли? Счастливого дня рождения, если не увидимся.

– Спасибо. До свидания, мистер Мак-Киннон.

День рождения Бри ровно через месяц после моего. Целый «слушайся меня, я старше и мудрее» и «не волнуйся, бабуля, я позабочусь о тебе» месяц. Но не теперь, больше нет. Я всегда буду старше и мудрее, а она навеки останется семнадцатилетней девушкой, едва успевшей пережить лучшее лето всей своей жизни.

Я поворачиваюсь и начинаю идти в противоположном направлении, не желая видеть никого из школы. Я понимаю, куда направляюсь, только когда перед моими глазами предстает холм и виднеется вдали храм, и тогда это становится неизбежным. Я снимаю солнцезащитные очки, протискиваюсь через ворота и иду по аллее к кладбищу.

Могилу Бри сложно не заметить – даже несмотря на то, что я не видела ее участок с Линкейского холма, – это одна из двух свежих могил, появившихся с тех пор, как я была тут последний раз. Иронично, что я была тут с Бри и Али до того, как все пошло прахом.

Я смотрю на надгробие Бри. Я ожидала, что миссис Давмьюр захочет что-то громоздкое, витиеватое, выполненное в форме сердца или украшенное колоннами, может, даже с фотографией Бри на нем, но это простой, аккуратный белый прямоугольный камень с розовыми розами и цветками сельдерея в вазе с одной стороны и лекифом – с другой. Я поднимаю лекиф и выливаю немного масла на траву.

«Бри Давмьюр, прекрасная дочь и любимая сестра, ушедшая слишком рано».

Ей должно было исполниться восемнадцать. Как минимум.

– Не зря говорят, что преступники рано или поздно возвращаются на место преступления, – слышу я каркающий голос и оборачиваюсь, приоткрыв рот. Я замечаю сивиллу, прокладывающую свой путь между участками, ее черная собака бежит рядом с ней, а шарф полуночного цвета развевается позади, словно крылья.

Цветение

– Что вы тут делаете? – спрашиваю я, слишком шокированная, чтобы быть вежливой. – Не думала, что вы покидаете свой остров.

– До меня дошел слух, что одна девушка вернулась из Загробного мира, и я должна была своими глазами на это посмотреть, – отвечает она, лукаво улыбаясь. Сейчас сивилла стара, ее спина согнута, а лицо, покрытое морщинами, напоминает грецкий орех. – И так оно и есть. Посмотри на себя, вернулась из места, которое мало кому позволено покинуть. Впрочем, можно по пальцам пересчитать тех, кто предшествовал тебе. Должно быть, ты произвела сильное впечатление. Или тебя выгнали за плохое поведение? Зная тебя, предположить можно всякое.

Она хихикает над собственной шуткой, а затем подходит прямиком к могиле Бри и встает за ней, а собака устраивается у ее ног. Я с возмущением смотрю, как ведьма достает из своего, по-видимому, бездонного кармана две металлические кружки, маленькую фляжку и пластиковую бутылку, наполненную чем-то красным, и выставляет их на надгробии Бри, превращая его в свой мини-бар.

– Это святотатство, – говорю я.

– Вряд ли она станет жаловаться, и не понимаю, почему вдруг вздумала ты. Или вы успели помириться?

Я качаю головой.

Сивилла смотрит на меня и хмурится, потянувшись к уголку моего рта.

– Итак, что ты там делала? – интересуется она. – Ела то, чего не следовало. Что ж, так тому и быть.

Я мягко отталкиваю ее руку, а затем касаюсь своих губ, ожидая увидеть золото, но мои пальцы остаются чисты.

«Кажется неразумным есть то, что растет здесь, в стране мертвых».

Сивилла откупоривает фляжку и наливает в оба стакана прозрачную жидкость, а затем добавляет туда красный сок. Она протягивает мне один из стаканов, я наклоняюсь к нему и принюхиваюсь, почувствовав резкий запах алкоголя и что-то до боли знакомое, сладкое.

– Что это?

– Водка и гранатовый сок. – Она бросает на меня хитрый взгляд. – Из обычных гранатов. Не из твоих шикарных золотых фруктов. Возьми, – продолжает она прежде, чем я успеваю отказать. – С тебя причитается за то, что мне пришлось прибирать за тобой.

– Мне правда очень жаль…

– Я не имею в виду истерику, которую ты закатила, прежде чем сбежать с моего острова. Я про тот беспорядок, что ты оставила, отправившись на поиски судьбы.

– Я не отправлялась на поиски судьбы. Я сорвала цветок и провалилась в Загробный мир. Я не специально.

Она внимательно на меня смотрит.

– Не специально, – повторяю я. – И я думала, это Аид все исправил.

Сивилла наклоняется поверх надгробия и поднимает мою руку, вкладывая в нее чашку.

– Да, велев мне этим заняться. Это я заставила твоего отца и Мерри думать, будто ты в безопасности с матерью, а не пропала или утонула. Это я гнала их мысли прочь всякий раз, как они хотели позвонить тебе. Я заставила их думать – всех их, – что нет ничего необычного в том, что они не получают от тебя весточку, в том, что ты растворилась в воздухе, оставив дома свой телефон, ноутбук и все вещи. Мне пришлось немало потрудиться, прикрывая тебя, Кори Аллауэй. Так что прими мое радушие, когда я его предлагаю.

Ведьма смотрит на меня, и ее лицо меняется со старого на молодое, а потом становится материнским и свирепым.

Я подношу стакан ко рту, будто заключаю сделку. Первый глоток – сплошной сок, второй – в основном водка, и она жжет раны от клыков на моей губе, а затем обжигает горло до самого желудка. Допив, я отдаю Сивилле стакан, но она наполняет его снова.

– Я все еще считаюсь несовершеннолетней.

– Раньше тебя это не смущало, – усмехается ведьма.

– Как вы это сделали? – спрашиваю я, взбалтывая стакан. – Заставили всех забыть. С помощью непенфа?

– В нем нет нужды. – Хитрая и лукавая улыбка на мгновение напоминает мне о фуриях. – Не тогда, когда воды Острова заражены самой Летой.

Я широко раскрываю рот.

– Серьезно? Лета в нашей воде?

– Не так уж и много. Небольшая струйка. Ой, да не корчи ты такую чваную физиономию, – огрызается сивилла, и я меняю свое выражение лица, хотя и не понимаю значение слова «чваный». – Никто не позволил бы смертным оставаться на Острове, расположенном так близко к Загробному миру с его бесконечным потоком новых теней, если бы воды Леты не позволяли спустить все на тормозах. Иначе возникло бы слишком много вопросов. Слишком много необъяснимого творится тут, у порога Смерти. Достаточно и того, что вы, ребятки, постоянно подначиваете друг друга залезть на холм и посмотреть через плечо, подогревая слухи. Нет уж, пусть лучше пьют воду и забывают о том, что видели.

Так вот почему Гермес огорчился, когда я отказалась пить воду из-под крана. Он-то думал, что это решит проблемы. Все это время… Я вспоминаю о своем бедном отце, которому пришлось менять трубы. И, видимо, это объясняет, почему Мерри забыла о моем дне рождения.

– Почему? – спрашиваю я. – Почему она кажется гадкой только мне?

– Не только тебе. Мне она тоже не нравится. И Гермесу…

Ведьма ухмыляется, и на долю секунды я вижу все три ее лица, наложенные друг на друга – обнажающую зубы усмешку девушки, снисходительную материнскую улыбку и знающую ухмылку старухи. Три в одном.

– Как вам это удается? – спрашиваю я и тут же краснею, понимая, как грубо это прозвучало. – Извините, я просто… У большинства людей только одно лицо.

Она раздраженно фыркает.

– У большинства людей два лица. И если ты до сих пор этого не поняла, то ты безнадежна.

В ногах сивиллы пес протяжно вздыхает почти как человек, затем опускает голову на лапы, глядя на меня светящимися красными глазами. Я делаю глоток.

– Позволь мне задать вопрос. Почему ты вернулась, Кори? – спрашивает она.

– Потому что здесь мой дом.

– Так ли это? До сих пор?

«Дом – это то, кто ты есть». Вот что я сказала Аиду. Но я больше не знаю, кто я.

Я вспоминаю обо всем, что знаю о себе. Что люблю и чем дорожу. Я не играю на музыкальных инструментах и не занимаюсь спортом, не умею ни петь, ни рисовать. Я выращиваю растения – вот мое умение. Мой единственный дар.

– У меня был сад там, – медленно сообщаю я. – В Загробном мире. Всего на один день, но я вырастила его. В стране мертвых, где нет ни дождя, ни солнца, я создала цветы. И фрукты тоже. Золотые гранаты, как вы и сказали. Первые и единственные в своем роде. На вкус они были как… – Я замираю и вспоминаю. Соль и мед. – Я единственная, кто может там что-то вырастить.

Сивилла молча подливает себе напиток.

– Но там я становлюсь чем-то другим. Я другая. – «Когти, клыки, почти-крылья. Тьма в моих венах. В моем сердце». – Фурии, как и вы, называли меня Несущей Смерть. Как я могу быть Несущей Смерть, если я выращиваю растения? Это противоречит смерти.

– А как я могу иметь три лица? Как Гермес может проникать в сны? – Она осушает свой стакан и пытается наполнить снова, шипя от раздражения, когда понимает, что фляжка пуста. Я предлагаю ведьме свой стакан, и она берет его.

Я пожимаю плечами.

– Я просто хочу знать, кто я.

– А разве ты не можешь быть и тем, и другим? Разве не можешь иметь два лица? Разве не можешь принадлежать двум мирам?

– Гермес говорил, что даже просто перемещаться довольно трудно. Что невозможно по-настоящему принадлежать двум мирам.

– У меня неплохо получается. Но, в отличие от нашего шустрого друга, я смирилась со своей участью.

Сивилла бросает на меня пристальный взгляд, опрокидывает в себя мой стакан с алкоголем и встряхивает его, а затем убирает наши чашки, фляжку и бутылку обратно в карман. Вечеринка подошла к концу.

– Что мне делать теперь?

– Я уже говорила тебе, что ты получишь ответы, когда расплатишься по счетам. Ты расплатилась?

Нет. Еще нет.

Сивилла больше не говорит ни слова, молча поправляя шарф на плечах. Пес встает, следуя невидимым сигналам ее тела. Ведьма отвешивает мне глубокий поклон на прощание, и я смотрю, как она уходит, шагая прямо по могилам, а собака трусит за ней. Сивилла отбрасывает три тени, и я думаю о Тройке Кубков. Затем о Тройке Мечей. И наконец, о Справедливости.

Когда она скрывается из поля зрения, я присаживаюсь на могилу Бри и вынимаю розы из вазы. Они вялые и дряблые, мягкие на ощупь, когда я сжимаю головки. Один лепесток падает мне на колено, и я смахиваю его. На этот раз я не закрываю глаза, вливая в розы немного своей силы. Я вижу, как они распрямляются, цветы крепнут и насыщаются красками. Наблюдать за этим так странно, как будто смотришь видео на ускоренной перемотке, но все по-настоящему, все действительно происходит прямо в моих руках. Когда розы становятся безупречными, я ставлю их обратно в вазу и окружаю цветами сельдерея, придав тем чуть больше яркости. Миссис Давмьюр ждет приятный сюрприз, когда она придет их заменить.

Я слегка вдавливаю пальцы в землю, осознавая, что где-то подо мной находится гроб Бри. Не то чтобы она в самом деле сама была в нем. Я думаю о том, как она выглядела в Загробном мире – хрупкой и бледной в своей тунике, – и вдруг понимаю, что эта туника не слишком отличается от тех бесформенных платьев, что покупала ей мать. Бри наверняка тоже это заметила, и вряд ли ей это понравилось. Я жду злобного укола ликования из-за того, что ее что-то может огорчить, но ощущаю лишь слабый щипок чего-то, что может быть жаждой отмщения, а может быть и чем-то другим. А потом я вспоминаю о том, какой испуганной выглядела Бри, когда я изменилась – как будто она совсем не знала меня, – и снова задаюсь вопросом, кто же я. И что будет со мной дальше.

На другом конце Острова раздается школьный звонок, приглашающий всех вернуться на занятия. Я встаю, намереваясь отправиться домой, и замираю при виде миссис Давмьюр.

Она стоит у входа на кладбище с охапкой цветов и беседует со жрицей Логан. Я успеваю пригнуться, ладони покрываются потом, а биение сердца ускоряется. Я не могу ее видеть, не могу говорить с ней. Не после всего, что случилось.

Я пригибаюсь к земле и крадусь как можно быстрее к кипарисовой аллее и, спрятавшись за кронами деревьев, медленно встаю. Я выглядываю из-за ствола и вижу, как жрица обнимает на прощание миссис Давмьюр.

Бри всегда посмеивалась над матерью, интересуясь, где та была, когда зародился феминизм, потому что миссис Давмьюр предпочитала носить изо дня в день платья, каблуки и макияж. Женщина, которая направляется к могиле Бри, одета в платье, но оно помято, а на подъюбнике заметно пятно. Ее волосы не уложены, а собраны в хвост на затылке; на осунувшемся, исхудавшем лице нет ни грамма косметики. Она выглядит старше. Она выглядит раздавленной.

Она прислоняется к надгробию своей дочери, и у меня в животе скручивается узел, когда я вспоминаю себя и Оракула, пьющих на нем водку всего несколько минут назад.

Я смотрю, как женщина осматривает цветы в вазе и кладет рядом с ними новые. Вынимает те, что я вылечила, и добавляет к новому букету, смешивая их вместе. Ей требуется время, чтобы поставить охапку цветов в вазу, но у нее получается. Я смотрю, как она наполняет лекифы маслом, проливая немного на землю.

Я смотрю, как она ломается.

Она сгибается пополам, наклоняясь все ниже и ниже, пока не падает на колени у могилы Бри. Сначала не издает ни звука, что напоминает мне тени и их беззвучный плач, а затем она начинает что-то говорить. Вскоре мне удается расслышать: «Прости». Она просит прощения снова и снова, повторяя это земле, что скрывает Бри.

Я не могу этого вынести. Ее скорбь – ее отчаяние – ощущается даже отсюда. Мне хотелось бы сказать ей, что я видела Бри и что у нее все хорошо, но это было бы ложью, а легче бы не стало. Я ухожу, осторожно следуя вдоль линии деревьев по склону холма. Поворачиваю к дому отца, но затем останавливаюсь и иду в другом направлении.

Сначала я наведываюсь к озеру, в котором умерла Бри. На дальнем берегу кто-то рыбачит, возможно, Том Крофтер, хотя под всеми этими рыболовными снастями трудно сказать наверняка. Кто бы это ни был, он поднимает руку в знак приветствия, и я машу в ответ, потому что знаю этого человека и буду знать всю свою жизнь. Я подхожу к месту, где нашли Бри и которое ничем не указывает на несчастный случай. Нет ни отметки, ни знака, ни мемориальной доски, ни цветов. Лишь зеленые высокие камыши, и, когда я смотрю в воду, замечаю лягушачью икру. Однажды мы решили положить немного ее в банку, но из нее так ничего и не вылупилось.

Я подхожу к полю, где проводятся Тесмофории, но не иду дальше, завидев стадо коров, которые оборачиваются на меня, стоит мне замереть на вершине холма. Я как-то слышала, что коровы пугаются, если вы заходите в поле их зрения, потому что у них паршивое восприятие глубины, из-за чего приходится идти медленно и часто останавливаться, чтобы коровы не могли осознать, где вы находитесь. Мы пробовали так делать с Бри на этом самом поле. Возможно, даже с этими самыми коровами. И они не затоптали нас, так что, должно быть, это было правдой. Или нам просто повезло.

После я отправляюсь в лес, где мы играли в «Невест Артемиды». Я нахожу наше дерево, но не встречаю ни дриаду, ни чего-то постороннего вроде белки. В лесу прохладно и тихо, пахнет зеленью и сыростью, и я вдыхаю этот аромат как можно глубже. Я хочу сохранить в памяти этот запах и звук ветерка, снующего в кронах деревьев.

Именно здесь я понимаю, что прощаюсь. Что с того самого момента, как покинула отчий дом, я отправилась в прощальный тур по своей прежней жизни, даже не осознавая этого. Центральная улица, школа, кладбище, озеро, поле. Я думала, что хотела вернуться, но теперь, стоя здесь, понимаю, что вернуться невозможно. Остров – это больше не я. И пусть я не до конца осознаю, кто я, но уже точно не та девочка, что жила на Острове на краю света. Больше нет.

Загробный мир – худшее из мест. Там нет звезд, облаков, травы и деревьев. Но я могу изменить это. Могу украсить все цветами. Могу изменить его. Мы можем изменить его.

Мерри ужасно разозлится на меня за то, что я снова пропала. Во всяком случае, если она вспомнит об этом.

Многолетник

Я подумываю о том, чтобы вернуться домой, но там нет ничего, что бы я хотела или искала. Поэтому направляюсь к маяку.

Я давно здесь не была. Когда были младше, мы часто приходили сюда, потому что в детстве маяк вызывал неописуемый восторг, но в какой-то момент – вероятно, из-за Али – я перестала его посещать. Он выше, чем я помню, а белая краска облупилась. Все усеяно желтыми нарциссами, и они прекрасно смотрятся на фоне синего моря. Сегодня стоит ясный, солнечный день, и я всматриваюсь вдаль, но там нет ничего или по крайней мере того, что можно увидеть.

И все-таки там что-то есть. Вход в Загробный мир, соседствующий с нами, как и другие острова. Я чувствую себя немного глупо оттого, что не сообразила насчет Леты. Мне всегда казалось странным, что Бри так легкомысленно отнеслась к встрече с дриадой, хотя она никогда ни к чему не относилась легкомысленно. Но, разумеется, она вернулась домой, выпила чай с молоком или лимонад, приготовленный из местной воды, что притупило ее воспоминания, пока они не исчезли совсем. В то время как я к воде даже не прикасалась и потому все помнила.

Я думаю обо всех странных вещах, которые здесь происходят, и о том, что никто никогда даже не задумывался – это всегда просто одна из островных штучек. И я понимаю, что должна бы злиться на то, что нас, по сути, накачивают одурманенной водой. Но если альтернативой является то, что всех выселят с Острова – давайте будем реалистами, он просто бесследно уйдет под воду, раз уж тут замешаны боги, – то, возможно, быть одурманенными лучше. В конце концов, все счастливы. К чему что-то менять?

Лестница внутри маяка металлическая, так что отец узнает о моем прибытии задолго до того, как я вхожу в вахтенную комнату. И действительно: чайник уже закипает, а отец добавляет сахар в свой кофе. Он протягивает мне чашку с черным несладким напитком, и это кажется мне неким заявлением.

– Я видел, как ты спускалась. Давненько ты не ходила этим путем.

Я пожимаю плечами.

– Подумала, дай-ка я проведаю старичка. Проверю, все ли исправно. – Я делаю паузу. – Все исправно?

Папа смеется.

– Ты опоздала с инспекцией на неделю. Тогда засорилась вентиляция, и в какой-то ужасный момент я подумал, что там кто-то гнездится. Я уже представил, как Мерри съедает меня живьем, когда я рассказываю ей это, а потом приводит сюда весь свой птичий отряд, чтобы охранять нарушителя.

– И что это оказалось? – спрашиваю я без опаски, догадываясь, что хотя бы эта история закончится хорошо. И я оказываюсь права.

– Просто помет. Вычистил его, и теперь все в порядке.

Ценный жизненный урок.

Я смотрю на море из окна. Что-то мелькает на горизонте – какой-то блик или волна, – и мое сердце замирает. Я крепче сжимаю чашку в руках.

– Ты снова исчезнешь, не так ли?

Он говорит это так тихо, что мне хочется притвориться, будто я не слышала его.

Но я киваю.

– И я больше не увижу тебя, да?

Все еще стоя к отцу спиной, я качаю головой.

– Какое-то время.

– Но ты будешь в порядке?

Я поворачиваюсь к нему.

– Да. Я буду в порядке. Больше, чем в порядке. – Я замолкаю и решаюсь: – Ты не запомнишь этого. Не будешь помнить, что я возвращалась. Если не хочешь забыть, перестань пить воду из-под крана.

– Ты и эта дурацкая вода. Ты же знаешь, что кофе заваривают в ней. – Папа кивает на кружку в моих руках.

– Знаю и поэтому не собираюсь его пить. Я серьезно, пап. Если не хочешь ничего забывать, перестань ее пить.

Он не выглядит удивленным, и я думаю, что он, возможно, знал об этом или кто-то другой говорил ему об этом. Но в какой-то момент отец предпочел продолжить пить, потому что бывают вещи, которые лучше не знать, а порой проще забыть. И он практически подтверждает это, когда говорит:

– Что ж, полагаю, ты на самом деле была не у матери.

– Нет, – улыбаюсь я. – И сейчас я тоже отправляюсь не к ней.

Он вздыхает.

– Когда она ушла, она попросила меня держать тебя здесь как можно дольше. Чтобы уберечь.

– И ты отлично справился. Но у меня есть работа, которую я должна выполнить. Я буду в порядке. Обещаю.

Мы одновременно ставим чашки, встречаемся посреди комнаты и обнимаемся. Он не любитель объятий, да и я тоже, если честно, но он мой папа, а я его дочь. Тот человек, который растил меня после того, как мама нас бросила, до того, как мама нас бросила, который был рядом, когда у меня поднималась температура, я обдирала коленки или участвовала в школьных пьесах.

Отец держит меня на расстоянии вытянутых рук и смотрит на меня, по-настоящему смотрит, впитывая взглядом.

– Ты уверена, что должна уйти? – сдавленно спрашивает он.

– Представь только, сколько места у тебя появится для барбекю. Сможешь даже установить костровую чашу.

Он притягивает меня обратно в свои объятия, и я вдыхаю его аромат.

– Ладно. – Папа отпускает меня, и я делаю шаг назад.

Я почти выхожу из комнаты, когда замечаю на отцовском столе засохший суккулент. Я подхожу к нему и поднимаю, запуская кончики трех пальцев в песчаную почву и желая, чтобы растение поправилось. Я чувствую на себе изумленный взгляд отца, который смотрит на то, как уплотняются листья, меняя цвет с чахло-серого на зеленый, как начинают расти и вытягиваться новые крошечные листья. Когда я возвращаю цветок на место, он выглядит как с обложки.

Я подмигиваю отцу и ухожу.

Я не уверена на сто процентов, как вернуться в Загробный мир. Возможно, я могла бы сорвать один из нарциссов и поглядеть, что из этого выйдет. Но в конце концов спускаюсь к печально известной бухте, свидетельнице моих детских и подростковых проделок. В середине недели, в середине дня никто не выгуливает собак, не играют школьники, а в бухте ни души. Я не совсем понимаю, что делаю, когда спускаюсь к берегу и ищу водоросли или корягу. На глаза попадается несколько высушенных на солнце ламинарий, и я беру их в руки, представляя, что из них может получиться.

– Лодочник, – произношу я, закрыв глаза и обращаясь к воде. – Я хочу вернуться домой.

Почти сразу же я слышу, как бьется вода о деревянный корпус маленькой лодки, и, когда открываю глаза, он уже ждет меня, протягивая руку за золотой ветвью, в которую превратилась водоросль в моей руке.

– Приветствую, госпожа, – говорит Харон, пряча ветвь в складках плаща.

Другой плащ я оставила дома. Надеюсь, Лодочник простит меня за это.

Он подает мне руку, я принимаю ее, и Лодочник аккуратно переносит меня в лодку, а мои ступни даже не касаются воды. Я устраиваюсь на корме, глядя на горизонт. Я не оглядываюсь.

Так вот каково это – плыть в лодке в Загробный мир.

На этот раз мне не холодно. Я смотрю на воду, замечая нереид, плещущихся вокруг лодки и поглядывающих на меня широко раскрытыми дикими глазами. Они как будто сопровождают меня, как подружки невесты, и, когда я улыбаюсь им, они радостно улыбаются в ответ. Это довольно лестно. Я опускаю руку в воду, и они тянутся ко мне, прикасаются, нежно лаская мои пальцы своими, прохладными и перепончатыми. Одна из них ныряет и, вернувшись с целой охапкой водорослей, протягивает мне. Я принимаю их, и нереиды выжидательно на меня смотрят.

Я направляю в водоросли свои силы.

Они не расцветают, но меняют цвет, сменяясь с темно-бордового до нежно-розового, а на концах завиваясь в бахромчатые завитки. Я отдаю водоросли обратно нереиде, и она вплетает их в свои волосы. А затем и другие подплывают ко мне с морской травой, желая, чтобы я превратила ее во что-то новое. И я применяю свои силы, снова и снова, и с каждым разом это дается все легче.

Я представляю, сколько всего могу сделать в Загробном мире. Сколько разных садов. Связанных между собой разными темами, разными цветами, разными временами года. А некоторые с большими, высокими деревьями, под сенью которых смогут гулять и мечтать тени. Лабиринты, множество лабиринтов, чтобы им было чем заняться. Интересно, согласится ли Аид установить в них фонтаны или что-то подобное, интересно, сможем ли мы одолжить воду у одной из рек для них? Рощи, в которых люди смогут ожидать своих любимых, чтобы воссоединиться в мире мертвых. Некое место, где наказанные тени могли бы размышлять о своих прегрешениях. Загробный мир такой необъятный, что на это потребуется вечность.

Но это не пугает меня.

Нереиды оставляют нас, когда океан превращается в Стикс, и Харон оглядывается на меня.

Я киваю, давая ему понять, что все в порядке, и он улыбается.

Мы подплываем к устью Ахерона, а затем лодка набирает скорость, двигаясь быстро – намного быстрее, чем мне бы хотелось, – пронося нас через Луг Асфодель, где из мрака восстают ворота Загробного мира. Они распахиваются перед нами, и на этот раз пес не рычит, словно знает, что я должна быть здесь. И снова это очень лестно.

Не то чтобы у меня был план, что делать дальше. Часть меня хочет отправиться к фуриям, потому что я знаю их лучше всего, но сестры, кажется, оказывают на меня дурное влияние. По крайней мере до тех пор, пока я не научусь контролировать то существо внутри меня, мне стоит держаться от них подальше.

Первым делом я хочу проведать свой сад. Это кажется правильным решением. Я могу построить дом из цветов и ждать, что случится дальше.

На причале я прощаюсь с Лодочником и иду вдоль него. Мои шаги отдаются эхом. Никто не ждет меня, и, когда дохожу до конца причала, я вглядываюсь в пустоту, которую представляет из себя Загробный мир. Я могла бы добраться до сада пешком. Я знаю, что он расположен недалеко от Элизиума, вот только не знаю, где именно.

Об этом я не подумала.

– Могу я помочь вам, госпожа?

Я слышу глубокий бархатистый голос и, обернувшись, замечаю женщину – богиню, – тихо направляющуюся ко мне. Она высокая и стройная, как серебристая березка, один ее глаз жемчужно-розовый, а другой – черный. Ее волосы серебряные с черными переливами, а она сама одета в черную тунику, похожую на мою, которая подчеркивает ее стройные ноги и длинные ступни. На руках сверкают золотые браслеты.

– Эрида, к вашим услугам. – Она кланяется, и я делаю смешной маленький поклон.

Теперь я вспоминаю: она подруга фурий, они жили вместе когда-то, пока Аид не взошел на трон. Это она махала нам из окна, когда мы впервые пролетали мимо башен. Алекто назвала ее «Госпожа Распря». Раздор.

Игнорируя тревожный звоночек внутри себя, я отвечаю:

– Я пытаюсь найти свой сад. Он где-то недалеко от Элизиума, но я не знаю, где это. Не могли бы вы указать мне путь?

– Я могу отвести вас, если позволите.

Я колеблюсь, затем киваю.

– Спасибо.

Богиня протягивает мне руку, согнув ее, как когда-то делал Аид, и я вцепляюсь в ее руку. Интересно, смогу ли я когда-нибудь сама ориентироваться здесь или мне всегда придется полагаться на помощь других, перемещаясь по Загробному миру?

Эрида оставляет меня у стен сада с благостной отрепетированной улыбкой, а затем исчезает, и сигнал тревоги, который я слышала после того, как она взяла меня под руку, превращается в оглушительный колокольный звон. Каждой клеточкой тела чувствую, что не должна открывать дверь и заходить внутрь.

Когда я осторожно касаюсь ручки, дверь распахивается.

Удар мгновенный, как удар в живот.

Мой сад, мой прекрасный, чудесный, невероятный сад лежит в руинах.

Все до единого растения были вырваны из земли, а затем искромсаны, раздавлены и изорваны так, что спасти уже невозможно. Те, что не были уничтожены, истоптаны ногами и вдавлены в грязь. Лепестки разбросаны повсюду как конфетти, а пыльца, словно кровью, залила все вокруг. Кора моих великолепных деревьев была изрезана когтями, способными резать камень, стволы едва ли держатся прямо, а все плоды разбиты о землю. Осквернение происходило методично и преднамеренно – ни одно растение не осталось нетронутым, никакой надежды не осталось вообще.

Я не могу это исправить. Здесь не осталось жизни, которую можно было бы пробудить. Здесь нечего спасать. Я вернулась ради этого сада, а его больше нет. Все погибло. Мой прекрасный сад.

И посреди разрушения стоит Бри. Ее руки, ступни, наряд – все покрыто зелеными пятнами.

Ее глаза распахиваются, когда она видит меня.

– Я не…

Я поднимаю руку, и она замолкает, хотя ее губы продолжают бессмысленно шевелиться. Все, что я слышу сейчас, – это низкое жужжание в моих ушах, словно я оказалась посреди осиного гнезда. Словно оно внутри меня, и, если я открою рот, осы вырвутся из моих легких, и я не смогу вернуть их назад.

Я вытягиваю руку, пытаясь найти хоть что-то, что можно спасти, но ощущаю лишь раскаленную ярость, разъедающую меня изнутри, когти, рвущиеся из моих пальцев, и темнеющие глаза, как у хищника. Я создала сад: он был моим – моя тайна и моя отрада, мое чудо, – и теперь он мертв. Мне не хочется быть злодейкой, не хочется быть монстром, но что еще мне прикажете делать, столкнувшись с этим? Я стою посреди пустоши, что была моим садом, а человек, которого я ненавидела больше всего на свете – и сколько бы я ни притворялась, что виню их обоих одинаково, я никогда не ненавидела Али сильнее, – покрыт соком растений и измазан в зелени, словно кровью.

«Она была моей лучшей подругой. Я бы умерла ради нее».

Я почти не чувствую, как мои крылья прорываются сквозь кожу и раскрываются.

Это не драконьи крылья, которые я себе представляла. Я вижу их краем глаза – две темные тени, похожие на слуг Аида.

– Кори, прошу… – умоляет Бри. – Я не делала этого. Это сделали твои подруги фурии. Они увидели, что ты возвращаешься. Хотели, чтобы ты навредила мне. Я знаю, что заслуживаю наказания из-за Али, но этого я не делала. Я никогда, никогда не совершила бы подобного.

Я закрываю уши, потому что не хочу слышать ее голос, не хочу слушать ее оправданий. Я хочу обвинить ее в случившемся, пусть и понимаю, что Бри не смогла бы проделать подобное: у нее нет когтей, чтобы кромсать деревья и превращать лепестки в клочья. Я знаю об этом, но мне плевать. Ярость клокочет во мне, и как было бы просто выпустить ее, отпустить наружу. Отомстить. Осуществить то, что Мегера назвала бы правосудием.

Стать Несущей Смерть.

Я представляю себя летящей на своих крыльях-тенях над Загробным миром, по-прежнему бесплодным и мрачным, как и раньше, но теперь все стало хуже из-за меня, из-за ненависти в моем сердце и того, во что она меня превратила. Во что-то похуже, чем Тартар, чем Флегетон, – безжалостную и бесчеловечную. В существо без любви и надежды, жаждущее лишь ранить все на своем пути. Уничтожать. Око за око, око за око, и так до бесконечности.

Затем я чувствую что-то, слабую, тусклую искру в том углу, где Аид посеял наши семена. Что-то живое.

Я иду к нему, последней своей частичкой души цепляясь за него, как за спасательный плот. Я падаю на колени и копаюсь в жутком месиве, оставшемся после бойни, и вид каждого сломанного стебля разбивает сердце, словно дротиком пронзая его, пока я не нахожу слабый импульс жизни. Каким-то образом один крохотный цветок уцелел. Один из сотни, пусть и растоптан, но все еще жив. Жизнь едва теплится, но, возможно, я смогу ему помочь. Я спасла цветы на могиле Бри, спасу и его. Потому что если не смогу… Если не справлюсь…

Я держу обе руки над цветком и прошу, чтобы он жил. Я вкладываю в желание всю свою душу, пока мои зубы больше не перестают протыкать губы, пока мои когти не становятся ногтями, пока мои крылья не складываются за спиной. Я чувствую, как лепестки касаются моей ладони, и открываю глаза. Гиацинт, черный, как глаза Аида.

«Я сделала это».

Я встаю и поворачиваюсь к Бри.

Мы смотрим друг на друга через руины моего сада.

– Почему ты сделала это? – спрашиваю я. – Не это. Почему Али?

Бри бросает на меня хмурый взгляд.

– Вот в чем дело, Кор. Я должна была рассказать тебе, что любила его. Что никогда не хотела, чтобы так все обернулось. И что пыталась бороться со своими чувствами. Но я не сделала этого. Я не любила его и не пыталась оставить это.

– По-твоему, от этого мне станет лучше? – скептически уточняю я.

– Нет. Просто не вижу смысла лгать.

– Тогда ради чего все это?

Она издает короткий, лишенный радости смешок.

– Потому что нам было по семнадцать, а со мной ничего не происходило. Я всегда думала, что это будет лучшее лето в моей жизни, но пока мы не прыгнули в море – помнишь? – это было старое дерьмовое лето на старом дерьмовом Острове. А когда мы прыгнули, я поняла, что если хочу провести лучшее лето жизни, то должна взять все в свои руки. Поэтому когда Али поцеловал меня…

– Он поцеловал тебя? – перебиваю я.

Она согласно кивает.

– Я бы никогда не поцеловала его первой.

Я вздергиваю бровь.

– Я бы не стала. Это случилось после того, как тюлень…

«Я знала».

– Мы были так впечатлены, что схватили друг друга за руки, и он поцеловал меня. Я оттолкнула его. А потом спустилась ты, и я попыталась все забыть, но не смогла. Я правда пыталась. Но в конце концов написала ему. Я убеждала себя, что просто хочу сказать ему, что этого больше не повторится, но… Все завертелось.

Я смотрю на нее, не в силах поверить в услышанное.

– То есть ты выкинула нашу дружбу на помойку и разрушила мои отношения только потому, что тебе стало скучно?

– Нет. Потому что у меня не было ничего, а у тебя было все. И мне тоже захотелось иметь хоть что-то.

У меня нет слов, рот широко раскрыт от изумления.

– У тебя был отец, – продолжает Бри, – который позволял тебе делать в саду что угодно: перекапывать его, что-то строить. Мерри, крутая мачеха, которая относилась к тебе, как к личности. И у тебя был Али. Тебе нравилось жить на Острове. Для тебя все было так просто. Захотела стать вегетарианкой? Пожалуйста, твой папа без лишних вопросов закажет тебе еду с материка. Не хочешь пить воду? Ладно, специально для тебя раздобудут бутилированную.

Черты ее лица искажаются, голос становится жестоким.

– Хочешь, чтобы друзья остались на ночевку? Да никаких проблем, родители уйдут в паб и предоставят дом в твое полное распоряжение, оставив денег на доставку еды, если тебе лень готовить. Ты прокалываешь уши, и тебя сажают под домашний арест на неделю потому, что ты никому не сказала. Я делаю то же самое, и меня наказывают до конца каникул за надругательство над собственным телом. Мать вырезала мой пирсинг из ушей плоскогубцами, потому что не смогла понять, как открутить шарики.

– Но он был у тебя в ушах, – в ужасе говорю я. – Я же видела в школе.

Бри закатывает глаза.

– Я сделала его заново сама булавкой накануне ночью, чтобы ты ничего не узнала. Стащила мамины сережки, подаренные ей на двадцать первый день рождения. Ты могла носить любую одежду, встречаться с парнем, а мне даже не позволялось подстричь свои гребаные волосы. Моя мать продолжала одевать меня, Кори. Продолжала покупать мне платья с оборками, как будто я была ее куклой.

Я качаю головой, потому что это неправда, ничего из этого не может быть правдой. Я бы знала, будь это так, ведь она была моей лучшей подругой, а лучшие друзья все друг другу рассказывают.

Но затем я вспоминаю все те места, куда мы обычно ходили. Мы никогда не оставались на ночь у нее – всегда только у меня. Встречались в бухте. Проникали в храм, чтобы потусоваться. Во все те места, где нас никто не увидел бы. Я вспоминаю, как она красила ногти у меня дома, а затем смывала лак перед уходом.

Я и понятия не имела.

– Я думала, после рождения мальчиков станет проще, но ничего не изменилось, – завершает свою речь Бри.

– И поэтому ты переспала с моим парнем?

– Я хотела чего-то своего. И я знаю, что он не был моим, – добавляет она прежде, чем я успеваю возразить. – Я хотела почувствовать себя нормальной, и мне это удалось. Пусть и на несколько месяцев. У меня был парень, я обрезала волосы. И я рада, что сделала это, потому что потом я умерла. Я не жалею об этом, Кор. Мне жаль, что я ранила тебя, но я не жалею. Потому что я успела немного пожить.

Неожиданно стыд и чувство вины захлестывают меня. Я подхожу к ней, а затем опускаюсь на землю. Через пару секунд Бри тоже садится лицом ко мне.

– Я не хотела, чтобы ты узнала. Я думала, что смогу сохранить вас обоих, но затем Али начал вести себя странно и поговаривать о том, чтобы расстаться с тобой, ты начала понимать, что что-то происходит, а потом стало уже слишком поздно.

– Что сказала твоя мама? – спрашиваю я. – Когда узнала?

– Она умыла руки, – сообщает Бри. – Мы сильно поссорились, и она велела расстаться с ним, но я отказалась, потому что иначе все было бы напрасно. Тогда она пригрозила, что отправит меня на материк к кузинам, а я сказала, что если она так сделает, то я больше никогда не вернусь назад. И тогда она заявила, что это мое дело, потому что я ей больше не дочь. И это был последний раз, когда она разговаривала со мной, а потом я умерла.

Мне хочется плакать.

– Она даже не смотрела в мою сторону. Папа не позволил отослать меня, так что она просто делала вид, что меня не существует. Вот почему я сделала это, – она дергает за волосы, – чтобы привлечь внимание. Должно быть, она рада, что я здесь.

Я вспоминаю миссис Давмьюр стоящей на коленях у могилы Бри и молящую о прощении, плед в гробу ее дочери, и понимаю, что это неправда.

Какой же полный и тотальный беспорядок.

– И что теперь? – смиренно спрашивает Бри. – Ты превратишься в монстра и разорвешь меня на части? Мне бы хотелось покончить с этим.

Мне не очень хочется превращаться в монстра. Возможно, я могла бы попробовать превратить ее в растение. Например, в сырное дерево. Такой каламбур[13] очень бы ее взбесил. Но я делаю глубокий вдох, осознав, что не хочу этого. Даже на секунду.

– Момент упущен.

Бри почти улыбается.

– Ты типа богиня теперь? – интересуется она.

Я смотрю на нее украдкой.

– Как ты и сказала, я получаю все. Для меня все так просто.

И тогда она улыбается.

– Знаешь, ты оказалась тут по моей вине. В Загробном мире, – поясняю я. Мне кажется важным рассказать ей правду. – Я пожелала тебе смерти на Тесмофории, и Аид все устроил.

– Это неправда.

– Правда.

– Нет. Я не отрицаю, что ты желала мне смерти. Я знаю, что желала, чувствовала всякий раз, когда видела тебя. Но когда попадаешь сюда, как человек, тебе приходится ждать встречи с судьями, которые решают, куда тебе идти и заслуживаешь ли ты отправиться к фуриям. Пока ждешь, читаешь свою судьбу от начала и до конца. Мне всегда было суждено умереть той ночью. Это было предначертано в тот же миг, как я родилась. – На мгновение на ее лице проступает горечь. – Так что ты не убивала меня. Я всегда должна была умереть в семнадцать. Тебе просто повезло со временем. Прости, если разочаровала.

Совсем наоборот, я чувствую себя так, словно кто-то снял с моих плеч рюкзак, нагруженный булыжниками, и поставил его на пол. Я понимаю, что расплатилась по счетам. И получила ответы, которые хотела.

Некоторое время мы сидим в тишине, но это не та комфортная тишина, которая возникает между людьми, которые знают друг друга почти всю свою жизнь. Это молчание двух людей, вынужденных делить один столик в кафе. Молчание двух людей, которым больше нечего сказать друг другу. Я никогда не думала, что у нас так будет.

Я встаю и подхожу к двери, открывая ее. Затем поворачиваюсь к Бри.

– Я не прощаю тебя. Я безумно скучаю по тебе, и часть меня всегда будет скучать. И я ненавижу тебя не так сильно, как хотела бы. А теперь даже меньше, после того как ты рассказала мне свою трагическую предысторию, – добавляю я с улыбкой, и Бри улыбается в ответ. – Но это не значит, что я прощаю тебя. Ты сделала то единственное, чего никогда не должна была совершать, и сама сказала, что не жалеешь об этом. Поэтому я не могу тебя простить. Но мне жаль, что ты умерла. Больше всего на свете мне хотелось бы, чтобы ты жила. Чтобы у тебя был шанс найти для себя что-то хорошее.

Она кивает и сглатывает.

– Мне тоже.

Бри поднимается на ноги и подходит ко мне.

– Я знаю, что ты больше не доверяешь мне, и я принимаю это. Но не думаю, что тебе стоит доверять этим существам. Фуриям. Они знали, как много это место значит для тебя, и все равно уничтожили его. Они пытались манипулировать тобой. Оставили меня здесь, зная, что ты вернешься. Все повторяли «Это ее дом».

«Дом».

– И в этом они правы, – говорю я. – Так что проваливай из моего сада.

Она вздергивает одну бровь, и я уже почти жалею, что была с ней мила. Когда проходит мимо меня, приостанавливается.

– Ты сможешь это исправить? – спрашивает она.

Я смотрю на Бри, пока она не уходит и не закрывает за собой дверь. Она захлопывается с тихим щелчком, как ломается вилочковая кость[14] или разбивается сердце.

Я собираюсь сделать кое-что получше, чем просто исправить. Я начну все заново и на этот раз сделаю все правильно.

Жатва

Мне приходится потрудиться, чтобы заставить крылья вернуться. Я не могу разозлиться настолько, чтобы вытолкнуть их. Я пытаюсь скрежетать зубами, расхаживать туда-сюда по своему саду, подбрасывая в воздух пригоршни моих бедных мертвых цветов. Я даже устраиваю полноценный похоронный обряд с оплакиванием и стенаниями. Представляю, что за мной наблюдает Аид, невидимый и сокрытый в тени, чтобы добавить всему происходящему толику стыда. Но ничего не помогает. Поэтому я делаю то, что делала с растениями, и просто желаю, чтобы они выросли.

Я чувствую, как крылья раскрываются – то же чувство, которое испытываешь, потягиваясь утром в кровати: растяжение, напряжение и, наконец, расслабление.

Летать даже проще. Я мысленно думаю о том, как поднимаюсь вверх, и крылья поднимают меня в воздух, затем я думаю о направлении, в котором хочу лететь, и они несут меня туда. Я тренируюсь за стенами какое-то время, пока не понимаю, что готова, пока не начинаю делать это столь же легко и просто, как ходить или дышать.

Первым делом отправляюсь в Эреб.

Загробный мир безмолвен и тускл подо мной, пока я прокладываю ставший уже привычным путь обратно в горы. Но ему недолго осталось быть таким. Во время полета я начинаю набрасывать в своей голове план: разные зоны и все, что я могу в них сделать. Сделаю.

Я бесшумно приземляюсь на выступ у пещеры и собираюсь с мыслями, прежде чем проскользнуть внутрь, осознав, что высота меня больше не страшит. Это даже немного грустно: все меньше и меньше прежней Кори остается во мне. Я не прячу крылья, когда вхожу в каменную обитель фурий.

– Кори! – Алекто тут же слетает ко мне, раскрывая объятия, но затем в нерешительности замирает. На ее прекрасном лице застывает настороженность, пока она разглядывает меня. – Ты вернулась.

– Я вернулась.

– Посмотри на свои крылья. Я и не предполагала, что они будут такими.

– Я и не предполагала, что у меня вообще будут крылья. Стоило к вам прислушаться.

К нам присоединяются Тисифона и Мегера, но в этот раз они не окружают меня со всех сторон.

– Когда ты вернулась? – осторожно спрашивает Мегера так, словно не знает ответа.

– Только что.

– И сразу прилетела сюда?

– Нет. Отправилась в сад, – улыбаюсь я.

Я бы и не заметила искру удивления в их глазах, если бы не искала ее.

– И как там дела? – спрашивает Мегера.

Я бросаю на нее долгий взгляд.

– Все, как вы и оставили.

– Мы оставили девчонку…

– Хватит лжи, – выпаливаю я, позволяя гневу вырваться наружу, отчего кончики моих пальцев начинает покалывать. Но мне удается сдержать когти. – Я знаю, что Бри не делала этого. Я знаю, что это были вы. Прежде всего она не обладает такой силой, чтобы кромсать деревья. Мотива у нее тоже нет. Ей от меня ничего не нужно.

Некоторое время фурии молча переглядываются.

Я знаю, как сильно сестры хотят, чтобы я к ним присоединилась. Я понимаю, что они не люди. Они созданы не из плоти и крови, а из материи самой Вселенной, и требовать от них того же, что и от людей, все равно что ожидать от акулы или льва соблюдения этических правил, уважения или милосердия. Это пустая трата времени. Но все же…

– Я злюсь на всю ту ложь, что вы навесили мне на уши. Злюсь потому, что вы манипулировали мной. Потому что впутали меня в свою войну с Аидом и пытались использовать против него. Потому что у вас были секреты. Злюсь за то, что вы выкопали мои семена и пытались сделать так, чтобы я забыла, откуда родом. Я зла на вас.

– Нам пришлось, – отвечает Алекто, ее перья опущены, а в глазах – безысходность.

– Почему? Почему вам пришлось?

– Потому что мы хотели, чтобы ты выбрала нас, – говорит Мегера. – Потому что мы хотели тебя. Не только из-за твоих сил и того, что они могут значить. Мы хотели тебя.

Ох. Это признание вышибает воздух из моих легких, но я не могу позволить себе ей поверить. Несмотря на это, мой голос мягок, когда я говорю:

– Мегера, сколько раз я должна повторить вам, что я не фурия.

– Но ты могла бы ею стать, – улыбается она. – Посмотри на себя. В тебе есть тьма. Крылья, клыки и когти. Ты похожа на нас, как мы и говорили. Было бы так просто присоединиться к нам. Ты слеплена из того же теста, что и мы.

– Возможно, но я слеплена и из других вещей, которые вам не по душе.

– Мы могли бы смириться с этим, – говорит Алекто. – Не так ли? – Она смотрит на сестер, и те неуверенно кивают.

Я качаю головой.

– Это не сработает.

– Значит, ты выбираешь его, а не нас, – шипит Мегера.

– Я выбираю себя.

Алекто и Тисифона опускают взгляд, но Мегера продолжает смотреть на меня. И я уважаю ее за это. Это напоминает мне о Бри.

– Вам не следовало уничтожать мой сад, – сообщаю я. – И вам стоило с самого начала поведать мне о том, почему вы хотите, чтобы я осталась с вами. Выложить все начистоту и позволить мне решать самой.

– Это бы что-то изменило? – спрашивает Тисифона. – Если бы мы так поступили?

Я качаю головой.

– Вероятно, нет.

– Тогда стоило рискнуть, – упрямо заявляет Мегера. Затем вздыхает – странный, человеческий звук. – Но этого было недостаточно.

– Да, – соглашаюсь я. – И я запрещаю вам делать так снова. На этот раз я прощаю вас. Но, если вы снова соврете мне или попытаетесь обмануть, я вам этого не прощу.

Мегера наклоняет голову.

– И что ты собираешься делать теперь, когда выбрала себя? – интересуется она.

– Ты можешь остаться здесь, – сразу же предлагает Алекто. – С нами. Мы не против твоих отличий.

– Это мило, но я знаю, где должна быть. И это место не здесь.

– Тогда навещай нас иногда. – Алекто тянется и оставляет поцелуй на моей щеке, а я поворачиваюсь и целую ее в ответ, отчего фурия радостно щебечет.

Я расправляю крылья, чтобы взлететь, когда Мегера зовет меня по имени, и я перевожу на нее взгляд.

– Ты же понимаешь, что мы окажемся по разные стороны. Если ты присоединишься к олимпийцам.

Я ожидала подобного.

– Вы станете моими врагами? – спрашиваю я.

Все трое качают головами.

– Нет. Но мы будем делать то, что хотим, и вы будете делать то, что нужно вам. И мы не будем снисходительны к тебе только потому, что любим.

Я улыбаюсь.

– Взаимно.

Посев

После красот моего ныне разрушенного сада и свирепой яркости Острова суровость дворца Аида особенно бросается в глаза, и я задаюсь вопросом, как отреагирует бог, когда я засажу его земли цветами. Стоило захватить для него солнцезащитные очки из моего мира. Мира смертных.

Я уже собираюсь перелететь через стены, как замечаю большие деревянные врата, которые не видела, когда пролетала мимо с фуриями. Похоже, они сделаны из того же дерева, что и двери во дворец и в мой сад. Я приземляюсь перед ними и стучу.

Они бесшумно открываются. Но не сами по себе, как мне кажется поначалу, а управляемые тенями. И, в отличие от теней Аида, следующих за ним по пятам, как инфернальная свита, они мягкие и округлые, словно струйки дыма.

– Здравствуйте, – говорю я.

– Госпожа, – отвечает тень, склоняясь в глубоком поклоне.

– Аид дома? – спрашиваю я и чувствую себя ребенком.

Тень протягивает руку, жестом указывая на двери дворца, что я воспринимаю как «да».

Я на полпути к дверям, когда они открываются, и другая тень ожидает меня в проходе.

– Добро пожаловать, госпожа, – произносит она, отступая в сторону.

И я вхожу в дом Аида.

Он без окон и освещается свечами, расставленными на расстоянии нескольких футов друг от друга в отполированных до зеркального блеска канделябрах. Двойная лестница опутывает внешнюю часть комнаты, которая заканчивается вычурным балконом из кованого железа, а свечи следуют за ее изгибами. В верхней и нижней частях лестницы есть множество закрытых дверей, сделанных все из того же темного дерева, что и входная. Чуть дальше находится еще одна дверь, но и она тоже закрыта.

Пол, лестница и стены выложены из черного, отполированного до блеска камня с вкраплениями белого и серого кварца, что вселяет в меня опасения. Это пол, по которому дети с восторгом катались бы на коленях, радуясь скорости, которую могут развить. Это пол, на котором запросто сломаешь шею, если не будешь достаточно осторожен.

– Где он? – спрашиваю я.

– Где-то здесь, госпожа, – отвечает тень.

– Значит, мне подождать, пока он придет?

– Как вам будет угодно. – Тень закрывает дверь и растворяется.

Около минуты я честно пытаюсь ждать, но затем любопытство берет верх.

Сначала я вхожу в левую дверь, но ни в одной из комнат нет никаких признаков его присутствия. Большинство из них бесхозные, с голым полом и голыми стенами, освещенные одними только свечами, но одна комната, похоже, оказывается кабинетом, заваленным бумагой и ручками – ручками, – расположенными параллельно друг другу и на одинаковом расстоянии. Меня забавляет мысль о том, что у бога есть ручки, что они ему вообще нужны. Все здесь выглядит очень аккуратно, но именно этого я и ожидала. Это выставляет его человеком, который прячется за уборкой, чтобы успокоиться. Должно быть, я сильно его разозлила.

Я покидаю его кабинет и возвращаюсь в холл, затем поднимаюсь по левой лестнице, скользя рукой по прохладному камню. Я нахожу все больше и больше пустых комнат. В чем смысл возводить что-то настолько большое и просторное, если не планируешь обставить мебелью? Отсутствие окон угнетает, и я делаю в своей голове пометку изменить это.

Во втором крыле я обнаруживаю его спальню, краем глаза заметив, что она напоминает скорее номер в дешевом мотеле: с односпальной кроватью, тумбой рядом и крошечным платяным шкафом напротив. Но дальше я не лезу. Мне не понравилось, когда Гермес разглядывал мои вещи, поэтому и я не собираюсь лезть к Аиду.

Когда возвращаюсь в холл, планируя осмотреть нижний этаж и проверить, соответствует ли кухня Аида моим представлениям о ней, я с удивлением замечаю Гермеса, стоящего в центре.

Он поднимает взгляд, увидев меня, и улыбается.

– Ага, вот и она.

– Вот и я, – отзываюсь я, облокачиваясь на балкон.

– Добро пожаловать домой. – Он кланяется.

Гермес выглядит как бог: изящное, словно выточенное из камня лицо, серебристая кожа – воплощение красоты и силы.

Я спускаюсь по лестнице, останавливаясь в трех ступенях от пола, чтобы мы оказались на одном уровне.

– Ты считаешь меня идиоткой?

Гермес хмурится, и это редкое явление, потому что он улыбается всегда. Это заставляет его выглядеть старше.

– Почему я должен так думать?

– Потому что я предпочла это место миру смертных. За этими стенами найдется по меньшей мере миллиард теней, которые отдали бы все на свете, лишь бы вернуться в мир, от которого отказалась я.

– Тогда почему ты отказалась?

– Потому что мне там не место. Больше нет. Как ты и сказал, трудно жить на два мира. Не принадлежать ни одному из них. Было бы слишком тяжело пытаться быть частью обоих.

Гермес вздыхает.

– Мне не стоило так говорить. Я… завидовал, по правде говоря.

– Завидовал? Почему?

Он изящным движением отбрасывает волосы назад, в то время как Аид проводит рукой по волосам так, словно те смертельно его обидели.

– Ты действительно принадлежишь обоим мирам. В каждом из них у тебя есть семья. В каждом из них есть предназначение.

– Как и у тебя.

– Нет. Я – Посланник. Я существую только в промежуточном мире. У меня есть дядя в этом мире, который терпит меня за то, что я сопровождаю некоторых из его мертвецов, а в другом – отец, который хочет, чтобы я для него шпионил. Один из тех, за кем я должен шпионить, это Аид. Он не хочет подниматься туда, но и другим богам не позволит спуститься сюда, так что мне приходится рассказывать им, что Аид замышляет, если только он сам не решит отчитаться перед ними.

– А почему он должен? – спрашиваю я, удивляясь тому, как злит меня эта мысль. – Аид получил это место, вытянув короткую соломинку. Если остальные беспокоятся, пусть поменяются с ним местами или что-то в этом роде. Они не имеют права решать, что он может и не может здесь делать.

Гермес улыбается.

– Я абсолютно согласен. Но отчитываться все равно приходится мне, и мой дядя знает об этом, так что держит меня на расстоянии вытянутой руки. А другие не выносят никаких упоминаний о смерти или об этом месте, так что избегают меня при любой возможности.

– Тебе одиноко, – понимаю я.

Все эти маленькие намеки на горечь и печаль, скрытые под сияющими улыбками. Он одинок.

– Да пофиг, – отвечает он, как обычный смертный мальчишка.

Я двигаюсь к краю ступеньки и прижимаюсь к нему.

– Что ж, теперь здесь живу я, и я буду рада любому твоему визиту в любое время. И ты можешь остаться на ужин.

Гермес не говорит ни слова, но обнимает меня в ответ, замерев на несколько секунд, пока мы прижимаемся друг к другу. Затем он отстраняется плавным движением.

– Долг зовет, – сообщает он, глядя на меня сверху вниз со своей фирменной улыбкой. – Увидимся.

– Я не шучу насчет ужина, – напоминаю я, когда он идет через холл.

– Ты пожалеешь, что присоединилась к этой семейке, – говорит он.

– Я не присоединялась ни к какой семейке.

– Это пока, – кричит он через плечо, когда одна из теней открывает перед ним дверь. – Бывай, тетушка Кори.

Мои щеки пылают.

Когда Гермес уходит, я возвращаюсь к своему обследованию дворца. В одной из комнат обнаруживаю белый рояль с опущенной крышкой, и, когда я поднимаю ее и нажимаю на клавиши, раздается нестройный звук, словно инструмент расстроен давным-давно. Я нахожу комнату, которая, по всей видимости, является гостиной, с одним небольшим твердым стулом и одним столом.

Ему, наверное, тоже одиноко. Вероятно, думает, что бо́льшего и не заслуживает.

Я натыкаюсь на кухню, ну или на то, что мне кажется кухней. Здесь находится длинный стол и открытый камин, а вдоль стены расставлена еда – еда смертных: миски с фруктами, груды лепешек, обернутых льняной тканью, бутылки с оливковым маслом, стеклянные кувшины с водой. Все для меня. Я откупориваю один из кувшинов, собираюсь пить, но он выскальзывает у меня из рук.

Аид возникает из воздуха и подхватывает его.

– Привет, – говорит он, протягивая мне кувшин.

Я качаю головой и прижимаю руку к груди.

– Не делай так больше.

– Прошу прощения. – Он ставит кувшин.

– Привет, – отзываюсь я, как только сердце вновь возвращается к нормальному ритму. – И давно ты здесь?

– Некоторое время, – уклончиво отвечает бог.

– С тех пор как я пришла? – Он колеблется, но согласно кивает. Я даже не удивляюсь. – Почему ты не появился раньше?

– Я обещал, что не буду манипулировать тобой, но кувшин… – Он умолкает.

Что-то трепещет в моей груди.

– Хорошо, спасибо тебе за это. И раз уж я тебя вижу, можешь провести мне экскурсию по оставшейся части замка. Я уже видела несколько пустых комнат и стен без окон, но у тебя наверняка найдется еще.

Аид моргает, и мне вдруг становится стыдно и неловко за то, что я оскорбляю его жилище.

– Я шучу. Отчасти. Ты не обязан. Мне не стоило…

– С удовольствием.

Я протягиваю ему руку, согнутую в локте.

– Тогда приступим?

Он бросает на меня странный взгляд, прежде чем взять под руку.

– Это кухня, – сообщает бог.

– Я догадалась.

– Минималистическая.

Я смотрю на юношу краем глаза. Он только что пошутил?

– Какой бы ты хотела ее видеть? – просит Аид.

Я медленно поворачиваюсь, увлекая его за собой.

– Нужны стулья к столу.

– Сколько?

– Не меньше трех. К нам на ужин иногда будет заглядывать Гермес.

Аид не смотрит на меня, пока у стола материализуются три стула.

– Да, я слышал что-то такое.

Внезапно я чувствую себя неуверенно.

– Это окей?

– Окей, – отзывается он, и современное словечко из его уст звучит довольно странно. – Что еще ты хочешь?

Я снова оглядываюсь по сторонам. Холодильник нам не понадобится, но было бы неплохо иметь духовку или плиту. Не думаю, что мне необходима смертная пища, но я хочу. Стеллажи и полки. Посуда. Подсвечники. Ваза. Я говорю ему об этом, и бог с крайне серьезным видом кивает на каждую мою просьбу, хотя я просто выдаю все, что приходит мне в голову. Я не знаю, как разыгрывать хозяйку дома. Теперь уже живого дома.

Мы выходим из кухни, и я веду нас назад в гостиную.

– Тебе не обязательно делать все прямо сейчас, – говорю я. – Но нам понадобятся диваны. Уютные. По одному для каждого из нас. И еще для гостей.

– Гермеса? – догадывается Аид.

– Да. И, возможно, для других.

Он выглядит встревоженным, и я осторожно веду его по комнате.

– Окна, пожалуйста. Я займусь садом, чтобы нам было на что смотреть. Книжные полки.

– У меня не слишком много времени на чтение.

– Ни у кого его нет, но книги все равно должны быть.

– Понятно.

– Камин. Может, зеркало над ним. Коврик.

Аид останавливается.

– Кори. Значит ли это, что ты остаешься?

Я киваю.

– Здесь?

Еще один кивок.

– На?..

– Всегда.

Затем его ладони обхватывают мое лицо.

– Ты уверена?

– Да.

Он качает головой.

– Но ты всегда хотела вернуться домой.

– Я не могу вернуться, – отвечаю я и прикасаюсь к его рукам, сплетая наши пальцы друг с другом. – Во-первых, я не могу вернуться и жить на Острове, ходить в школу и делать школьные проекты, словно никогда не была здесь. Теперь я знаю, на что способна. У меня есть крылья. Не прямо сейчас, конечно, – уточняю я, – но они есть где-то там.

Его губы дрогнули в улыбке.

– Да, в школе они были бы неуместны.

– Еще одна шутка. – Я пристально смотрю на него.

– Нет, – отвечает бог, его глаза сияют, и я вдруг понимаю, что ошиблась тогда, в Эребе. Он красивый. Но не видимой красотой. Он из тех красавцев, кто незаметно подкрадывается к тебе, а потом сражает наповал. – Ты сказала «во-первых». Какая вторая причина?

Я делаю глубокий вдох.

– Я не могу вернуться, потому что того, к чему я хотела вернуться, не существует. Я хочу… хотела, – поправляю себя, – чтобы все было как раньше. Чтобы мы с Бри всегда были лучшими подругами и вместе состарились на Острове. Но я хотела этого до того, как попала сюда. Вот чего я ждала. Но этого мне не видать. А я просто не готова была это принять.

– Понимаю.

– Думаю, именно здесь я и должна быть. Если ты позволишь мне. Если поможешь мне. Ты сказал, что это место было таким, когда ты получил его, но оно твое теперь. Ты можешь изменить его. Тебе следует изменить его.

– Я не хотел, – тихо говорит он.

– Я тоже сначала не хотела.

Аид смотрит на меня.

– А теперь хочешь?

– К этому я и веду.

Он опускает взгляд на мои губы, и мой желудок совершает кульбит. Не знаю, готова ли я к этому.

– Я еще не выбрала себе спальню, – замечаю я, выпустив одну руку, но продолжаю держать за вторую, чтобы вывести из гостиной обратно в коридор. – Но мне понадобятся окна. И двуспальная кровать. – Мои щеки покрываются пятнами, когда я понимаю, как двусмысленно это звучит. – И я не знаю, где достать одежду.

– Лампады[15] помогут с этим. Мои слуги, – поясняет он, видя мое озадаченное лицо. – И твои тоже теперь.

Мне не нравится сама идея о слугах. Бри всегда говорила, что не отказалась бы иметь парочку. Интересно, сколько времени пройдет, прежде чем она перестанет быть первым, что приходит мне на ум.

– Твое пианино надо настроить. – Киваю на него, когда мы проходим мимо.

– Ты играешь? – спрашивает Аид.

– Нет. А ты?

– Иногда.

– Ты сыграешь для меня?

– Да.

– Ты собираешься соглашаться на все, что я прошу?

– Да, – кивает он. – Не хочу давать тебе ни малейшего повода уйти.

– Иногда мне захочется вернуться, – сообщаю я, и он тут же меняется в лице. – Просто чтобы увидеть папу и Мерри, убедиться, что они в порядке. Посмотреть на звезды, солнце и море. Но ты можешь пойти со мной, если захочешь. Я покажу тебе мир смертных. – Я представляю, как буду знакомить Аида с Мерри и папой, и улыбаюсь. – А взамен ты научишь меня быть, как ты.

– Я не хочу, чтобы ты была похожа на меня, – шепчет бог.

Сердце екает, и я крепче сжимаю его руку.

Мы идем дальше, пока не оказываемся в холле. Лампад не видно, и я не знаю, что еще попросить показать, что еще сделать. Я ощущаю нервозность и неуверенность впервые с тех пор, как вернулась сюда.

– Кори? Задай вопрос, – просит Аид.

– Какой вопрос?

Он нежно поворачивает меня, чтобы я оказалась к нему лицом.

– Вопрос, который задают мне все, кто приходит сюда. Задай его.

Ох.

Я думаю о двух маленьких девочках, родившихся с разницей в один месяц, – четырехлетних малышек, держащихся за руки в супермаркете. Я думаю о том, как они росли вместе, бегали вместе по лесам, делили кровать и мечты, надежды и секреты. Делили все. Я думаю о том, сколь многого не замечала, и подвела этим Бри.

Я так и не простила свою бывшую лучшую подругу за то, что она сделала. Но я хочу, чтобы она жила. Мне бы этого очень, очень хотелось.

– Позволишь ли ты Бри вернуться в мир смертных?

На его губах растягивается сияющая улыбка, которая так же удивительна, как и его смех.

– Я уже попросил богинь судьбы.

Я обвиваю его руками, и спустя мгновение Аид обнимает меня, прижимаясь своей холодной щекой к моей.

– Спасибо.

– Решил рискнуть, – говорит он мне на ухо. – Я подумал, что если ты вернешься – а я очень надеялся, что вернешься, – то не захочешь видеть ее здесь. А ты не хотела оглушительно громко.

Я смеюсь, и руки Аида крепче сжимаются вокруг моей талии, словно он пытается схватить, удержать меня рядом. Затем он медленно отпускает меня.

– Тебе нужно что-нибудь еще?

Я думаю.

– Не сейчас. Погоди, – говорю я. – Семена. Мне нужны семена.

Он снова делает едва уловимое движение рукой в воздухе, словно что-то ловит, и бросает мне золотой шар.

Это один из плодов, что вырос на гранатовом дереве в моем саду. Должно быть, бог успел сорвать его до того, как все уничтожили.

Я разламываю его и зачерпываю несколько зернышек, закидывая их в рот. Он следит за мной черным зорким взглядом. Голодным.

– Ты пробовал?

Аид качает головой.

Я протягиваю ему горсть, и бог подносит мою руку ко рту.

Когда он отпускает руку, его губы покрыты золотом. Теперь я готова.

Он на вкус как лед, или соль, или алмазы – что-то чистое, острое и сверкающее; нечто, что смогло бы утолить жажду и пробудить ее, купить армию и начать войну. И он сладок, как мед, как новое начало.

Благодарности

Спасибо, спасибо и еще раз спасибо Клэр Уилсон, моему блестящему агенту, которая верит в меня настолько, что мне и самой хочется поверить. Спасибо Сафэ Эль-Уахаби из литературного агентства RCW за бесконечную поддержку и доброту.

Книга не увидела бы свет без команды издательства DFB, особенно моего редактора Энтони Хинтона, который разрешил мне написать самую странную дичь, которую я только захочу. Это была та странная дичь, которую я хотела написать, и я обожаю книгу, которую мы вместе создали.

Я должна еще кучу благодарностей ребятам из DFB – Рози Фиклинг, Дэвиду Фликлингу, Мэгги Дэннис, Лиз Кросс и всем, кто принимал участие и помогал облечь эту идею в форму. Она была настолько обширная, сложная и туманная, что без вашей помощи я не смогла бы собрать все воедино. Спасибо Кэти Уэбб, редактору, которая помогает скрыть правду о том, какой глупой я порой бываю. Я чувствую себя ужасно из-за того, что ты исправляешь мои ошибки, выставляя меня во всем великолепии, сама оставаясь при этом в тени. Так что хочу поблагодарить тебя публично.

Спасибо и моему редактору в издательстве Watkins за его гибкость, пока я пыталась балансировать между написанием непрактичной художественной литературы и практичной научной литературы.

Как всегда, за кулисами меня поддерживает разношерстная группа бездельников: Эмили Лайонс, Франци Шмидт, Папа и Мутти Шмидт, Катя Раммер и прочие Раммеры, Кэтрин Джонсон, Ханна Шеппард, Лиззи Эванс, Ханна Дэйр, Нил Берд, Асма Збиди, Софи и Лиам Рейнольдсы, Лора Хьюз, Стивен Солсбери и Рэйнбоу Роуэлл – спасибо вам всегда и вечно.

И спасибо моим дружочкам, благодаря которым я пережила 2020 и 2021 годы: Кейт Харгривз, Миша Анкер, Джемма Варном и Лора Эллиот. Да не хакнут никогда наш чат.

Примечания

1

Тесмофории – древнегреческий религиозный праздник в честь богини Деметры и ее дочери Персефоны.

2

Протесис, экфора, перидейпнон – традиционные этапы греческих похорон.

3

Стикс – одна из пяти рек, протекающих в подземном царстве Аида (другие четыре: Лета, Ахерон, Коцит и Флегетон).

4

Инвазивные виды – биологический вид, распространение которого угрожает биологическому разнообразию.

5

Ориониды – метеорный поток, дважды в год встречающийся с Землей – 5 мая и 21–22 октября.

6

Сейтан – вегетарианское «мясо» из пшеничного белка (глютена).

7

Халоа – аттический праздник в честь богов Деметры, Диониса и Посейдона. Проводился в городе Элевсинии.

8

Лекиф – древнегреческий сосуд, использовавшийся в погребальных церемониях. Его наполняли оливковым маслом и помещали в захоронение вместе с покойником.

9

Этиолирование – процесс роста и развития растений в темноте.

10

В Великобритании есть поверье, что если зажать под подбородком лютик и там останется пыльца, то это значит, что вы любите животное масло.

11

Пританей – совещательный орган в Древней Греции. Так назывались государственный совет, судилище, а также само здание, где проводились заседания.

12

Ихор (др. – греч. ἰχώρ) – кровь богов, отличная от крови смертных.

13

Имя Бри (англ. Bree) созвучно с названием мягкого сыра «бри» (англ. Brie).

14

Дугообразная косточка в скелете птиц, символ удачи. Считается, что если загадать желание и разломать кость пополам, то оно исполнится.

15

Лампады – (здесь) нимфы Загробного мира в древнегреческой мифологии.

Content

Мелинда Солсбери
Её тёмные крылья

Посев

Инвазивные виды

Остатки

Подсевная культура

Энтропия

Толерантность

Культивирование

Этиолирование

Экспозиция

Отсеивание

Обмол

Гибрид

Полегание

Возделывание

Закаливание

Условия местности

Эрозия

Сбрасывание

Семенодоля

Эндемик

Всхожесть

Подрезка

Обрезка

Соцветие

Паразит

Однолетник

Стазис

Цветение

Многолетник

Жатва

Посев

Благодарности

Примечания