Диана Гэблдон

Скажи пчелам, что меня больше нет

Diana Gabaldon

GO TELL THE BEES THAT I AM GONE

© 2021 by Diana Gabaldon

Фото автора © Doug Watkins

Перевод с английского Елены Петуховой, Елены Савиной

Художественное оформление серии Екатерины Петровой

Во внутреннем оформлении использованы иллюстрации:

© Arina Ulyasheva / Shutterstock.com

Используется по лицензии от Shutterstock.com

© tanyalmera, Bourbon-88 / Shutterstock.com

Используется по лицензии от Shutterstock.com

© Петухова Е., Савина Е., перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

* * *

Посвящается Дагу,

моей путеводной звезде

Пролог

Ты знаешь: что-то грядет. Что-то непоправимое и ужасное вот-вот случится. Ты отгоняешь мрачные мысли. Но они возвращаются вновь, медленно и неумолимо.

Ты готовишься к неизбежному. По крайней мере, пытаешься. Хотя в глубине души понимаешь: нельзя ни отступить, ни приспособиться, ни смягчить удар. Так или иначе беда настигнет, и ты не сможешь ей противостоять.

Ты знаешь.

Однако почему-то не думаешь, что это произойдет сегодня.

Часть первая

Пчелиный улей в туше льва[1]

1

Маккензи здесь

Фрэзер-Ридж, колония Северная Каролина

17 июня 1779

Камень больно впивался в правую ягодицу, но я боялась менять положение. Под ладонью тихо и упрямо билось крошечное сердечко — едва ощутимая пульсация жизни. Промежутки между ударами казались вечностью, словно томительные часы ожидания рассвета.

— Ну-ка подвинься, саксоночка! — раздался голос возле самого уха. — Мне нужно почесать нос, а ты уселась мне на руку.

Джейми пошевелил пальцами, и я немного сместилась, прильнув к нему и крепко сжимая в руках потяжелевшую от сна трехлетнюю Мэнди.

Он улыбнулся мне поверх взъерошенной макушки Джема и почесал кончик носа. Должно быть, уже перевалило за полночь, но костер по-прежнему ярко горел. Глаза Джейми мягко поблескивали в свете пламени, бросавшего красноватый отсвет на его щетину, рыжие волосы внука и старый плед, в который оба закутались.

По другую сторону от костра тихонько засмеялась Брианна — так люди смеются среди ночи, чтобы не разбудить спящих детей.

Она положила голову Роджеру на плечо и прикрыла глаза. Вид у нее был изможденный — немытые, спутанные волосы, впалые щеки, — но счастливый.

— Что смешного, a nighean?[2] — проворчал Джейми, обнимая внука. Джем изо всех сил боролся со сном, однако проигрывал в неравной схватке. Он распахнул глаза как можно шире и потряс головой, моргая, как встревоженный совенок.

— Что смешного?.. — повторил он заплетающимся языком и замер на полуслове с приоткрытым ртом, уставившись на мать бессмысленным взглядом.

Брианна хихикнула, и Джейми улыбнулся, глядя на нее.

— Я всего лишь спрашивала твоего папу, помнит ли он Собрание, на котором мы присутствовали много-много лет назад. Представители всех кланов стояли вокруг огромного костра. Я дала папе горящую ветку, чтобы он положил ее в костер и сказал, что Маккензи здесь.

— Понятно… — Джем пару раз мигнул, глядя на слепящее пламя, и слегка нахмурил рыжие бровки. — А где мы?

— Дома, — твердо сказал Роджер, переведя взгляд с меня на Джейми. — Навсегда.

Джейми наконец с облегчением выдохнул: мы оба пребывали в неведении с того момента, как сегодня днем вдруг увидели в низине эту четверку и побежали с холма им навстречу. Вне себя от радости, все принялись обниматься; веселая суматоха усилилась, когда на шум из своей хижины вышла Эми Хиггинс в сопровождении Бобби, а затем и Эйдан — мальчуган завопил от восторга при виде Джема и буквально сшиб его с ног. Тут же к ним присоединились Орри и малыш Роб.

На звук голосов прибежал Джо Бердсли, который охотился в лесу неподалеку… За считаные минуты собралась целая толпа. Еще до заката новость облетела шесть соседских семей — остальные узнают обо всем завтра.

Знаменитое шотландское гостеприимство проявилось во всей красе с невиданной скоростью; женщины и девушки побежали в свои дома, чтобы захватить предназначавшуюся для ужина еду, мужчины отправились по дрова — Джейми велел сложить огромный костер перед Новым домом на вершине холма. Так что воссоединение семьи отпраздновали с шиком, в большой дружеской компании.

Путешественников забросали вопросами: откуда они прибыли? Трудным ли было странствие? Что им довелось увидеть? Никто не спросил, рады ли они возвращению, — иного и не предполагалось.

Только мы с Джейми не задавали вопросов. Успеется. И лишь теперь, когда гости разошлись, Роджер наконец ответил на самый важный из них.

Но почему они приняли такое решение?.. Сердце тревожно заныло.

— Довольно для каждого дня своей заботы…[3] — пробормотала я, склонившись к черным кудрям Мэнди и целуя крошечное ушко.

Пальцы вновь ощутили под одеждой — запыленной после долгого пути, но отлично скроенной — ниточку шрама между ребрами малышки. Едва заметный след от скальпеля хирурга, который спас ей жизнь два года назад, далеко-далеко от меня.

Маленькое храброе сердечко билось ровно, и я смахнула набежавшие на глаза слезы — в который раз за сегодняшний день.

— Выходит, я был прав, — сказал Джейми.

— Насчет чего?

— Насчет расширения. — Он махнул рукой в сторону невидимого в ночи каменного фундамента Нового дома. Далеко внизу темнел среди травы едва различимый обгоревший остов Большого дома. Возможно, к моменту окончания строительства о нем останутся лишь воспоминания…

Брианна от души зевнула и, сонно моргая, откинула с лица гриву спутанных волос.

— Полагаю, в эту зиму нам придется ночевать в погребе, — хохотнула она.

— Напрасно ты так думаешь. — Джейми нисколько не обиделся. — Мы уже срубили деревья, попилили их на бревна и изготовили доски. Так что еще до холодов успеем сделать пол, стены и окна. Правда, остекление придется отложить до весны.

— Ну-ну… — Брианна снова моргнула и, встряхнув головой, поднялась и подошла взглянуть. — А каменная плита для очага уже готова?

— Да. Из серпентинита — это такой зеленый камень, знаешь?

— Помню. А кусок железа, чтобы подложить под него, тоже есть?

Джейми удивленно поднял брови.

— Пока нет. Но я найду, когда будем благословлять очаг.

— В таком случае… — Бри порылась в складках плаща и выудила большую, набитую до отказа холщовую сумку. Сунула в нее руку и через пару минут вытащила какой-то предмет, блеснувший в свете костра.

— Вот, па, возьми. — Она протянула предмет отцу.

Джейми недоуменно взглянул на вещицу, а затем с улыбкой передал мне.

— То, что надо! — похвалил он. — Привезла эту штуковину для очага?

«Штуковина» оказалась увесистой стамеской из гладкого черного металла около шести дюймов в длину. На рукоятке была выгравирована надпись «Крафтсман».

— По крайней мере, для одного из них, — улыбнулась Бри, положив руку Роджеру на колено. — Поначалу мы хотели строить дом своими силами, но… — Она обернулась и бросила взгляд через темнеющий Ридж на прозрачный холодный небосвод, где поблескивала Большая Медведица. — Боюсь, до зимы не управимся. Придется вас немного потеснить, — закончила она со вздохом, глядя на отца из-под опущенных ресниц.

— Что за глупости! — фыркнул он. — Наш дом — твой дом, и ты это прекрасно знаешь. К тому же лишние руки на стройке не помешают. Хочешь взглянуть?

Не дожидаясь ответа, он осторожно уложил Джема на землю возле меня и поднялся. Затем выхватил из огня горящую ветку и кивком пригласил дочку пройти к скрытому темнотой прямоугольнику нового фундамента.

Бри клонило в сон, но любопытство оказалось сильнее: улыбнувшись мне, дочка весело тряхнула головой и набросила на плечи накидку.

— А ты пойдешь? — спросила она Роджера, вставая.

Он с улыбкой отмахнулся.

— У меня глаза слипаются. Завтра посмотрю.

Бри ласково коснулась его плеча и направилась за отцовским факелом, спотыкаясь и бормоча проклятия. Джем даже не шелохнулся, и я накрыла его пледом.

Мы с Роджером сидели молча, прислушиваясь к удаляющимся во мраке голосам, а когда те смолкли — к звукам ночи, потрескиванию костра и мыслям друг друга.

Если они решились на такое рискованное путешествие — тем более учитывая опасности этого места и времени, — случилось что-то поистине…

Роджер посмотрел мне в глаза и сразу догадался, о чем я думаю.

— Да, все пошло наперекосяк, — сказал он со вздохом. — Хотя мы — особенно я — думали вернуться и исправить ситуацию. Но побоялись, что Мэнди не сможет там никого почувствовать.

— Мэнди?.. — Я недоуменно посмотрела на потяжелевшее от сна тельце у меня на руках. — Кого она должна была «почувствовать»? И что значит «думали вернуться»? Постой!.. — Я протестующе подняла руку. — Ничего не говори: ты совсем обессилел. Еще успеешь рассказать. Главное, что вы здесь!

Роджер с благодарностью улыбнулся — хотя в его улыбке сквозила усталость от пройденных миль, веков и трагичных событий.

— Согласен.

Мы еще немного посидели в тишине. Вскоре зять уронил голову на грудь, и я подумала, что он заснул. Однако когда подобрала ноги, чтобы встать и пойти стелить постели, Роджер вновь заговорил:

— И еще кое-что…

— Да?

— Вы с Джейми когда-нибудь встречали человека по имени Уильям Баккли Маккензи? Или Бак Маккензи?

— Имя знакомое, — нерешительно произнесла я. — Но…

Роджер коснулся белого шрама от веревки у себя на шее.

— Так зовут типа, который приказал меня повесить. А еще он мой дальний предок — правда, тогда этого никто из нас не знал.

Мне показалось, он пытается оправдать мерзавца.

— Иисус твою… Ой, прости. Ты все еще в некотором роде священник?

Он улыбнулся; на усталом лице проступили глубокие складки.

— Полагаю, это стало частью моей личности. Хотя я бы не стал возражать против «Иисус твою Рузвельт Христос!». Идеально подходит к ситуации.

И Роджер в двух словах рассказал, каким образом Бак Маккензи оказался в Шотландии 1980 года, а потом отправился вместе с ним на поиски Джема.

— Все не так просто, — вздохнул он. — В итоге Бак остался в 1739 году со своей… кхм… матушкой.

— Гейлис? — Услышав мой изумленный возглас, Мэнди пошевелилась и захныкала во сне. Я торопливо погладила ее по спинке и взяла поудобнее. — Ты тоже с ней встречался?

— Да. Весьма интересная женщина.

У его ног стояла наполовину полная кружка пива; до меня доносился горьковатый запах хмеля. Роджер нерешительно заглянул внутрь, будто не зная, как поступить: выпить содержимое или опрокинуть себе на голову. Однако в конце концов сделал глоток и опустил кружку на землю.

— Я… то есть мы… хотели взять его с собой. Конечно, это было рискованно, но мы собрали достаточно драгоценных камней. Я думал, все получится. И потом — у него здесь жена… — Он махнул рукой в направлении леса. — То есть в Америке. В этом времени.

— Кажется, припоминаю. Я вроде бы видела ее имя в твоем генеалогическом древе. — Хотя, как подсказывает жизненный опыт, не всегда стоит верить написанному.

Роджер кивнул, глотнул еще пива и откашлялся. Его голос был хриплым и скрипучим от усталости.

— Значит, ты простил его за… — Я дотронулась до своего горла. На шее зятя отчетливо виднелся след от веревки и маленький шрам от экстренной трахеотомии, которую мне пришлось провести с помощью перочинного ножика и янтарного мундштука.

— Я полюбил его, — искренне ответил он. Сквозь щетину на усталом лице проступила слабая улыбка. — Нечасто выпадает шанс полюбить дальнего предка, чья кровь течет в твоих жилах. Кто дал тебе шанс появиться на свет, сам того не осознавая…

— Став родителями, мы часто вынуждены играть вслепую, — сказала я, положив руку на теплую головку Джема и погладив его мягкие, хотя и немытые волосы. Они с Мэнди пахли как маленькие щеночки — сладким, животным запахом, полным невинности.

— Так и есть, — тихо отозвался Роджер.

Шорох травы и голоса возвестили о прибытии архитекторов, увлеченно обсуждавших устройство водопровода.

— Может, ты и права… — В голосе Джейми звучало сомнение. — Не знаю, получится ли раздобыть все необходимые детали до наступления холодов. Я только что начал копать яму для новой уборной — пока будем довольствоваться этим. А по весне…

Ответ Брианны я не расслышала. Вскоре оба появились у костра — свет пламени выхватил из темноты их одинаковые носы и рыжие шевелюры. Роджер подвинулся, а я осторожно встала на ноги; спящая Мэнди обмякла у меня на руках, словно ее тряпичная кукла Эсмеральда.

— Мама, дом просто чудо! — Бри прижалась к нам с Мэнди крепким, стройным телом. На мгновение она стиснула меня в объятиях, а затем наклонилась и поцеловала в лоб.

— Я так тебя люблю, — добавила она дрогнувшим голосом.

— Я тоже люблю тебя, милая, — ответила я, сглотнув подступивший к горлу комок, и коснулась ее усталого сияющего лица.

Она забрала у меня Мэнди и с привычной ловкостью уложила ее головку себе на плечо.

— Пойдем, дружок, — сказала она Джему, ласково ткнув его ногой. — Пора спать.

Он что-то буркнул и приподнял подбородок, но тут же вновь провалился в сон.

— Ничего, я его понесу. — Роджер склонился над мальчуганом и с тихим ворчанием взял его на руки, а затем повернулся к нам. — Вы тоже идете? Я могу вернуться и присмотреть за костром — только уложу Джема.

Джейми покачал головой и обхватил меня рукой.

— Не беспокойся. Мы еще посидим, пока дрова не догорят.

Едва волоча ноги, они медленно двинулись вниз под бряцающий аккомпанемент содержимого сумки Брианны. В доме Хиггинсов, где им предстояло провести ночь, слабо мерцал свет: должно быть, Эми зажгла лампу и отодвинула служившую занавеской шкуру.

Джейми по-прежнему сжимал в руке стамеску; не сводя глаз с удаляющейся фигурки дочери, он поцеловал холодный металл — как когда-то целовал рукоять своего кинжала, давая нерушимую клятву.

Он убрал стамеску в спорран и обнял меня сзади, уткнув подбородок мне в макушку. Мы стояли и смотрели, пока семейство Маккензи не скрылось в темноте.

— О чем думаешь, саксоночка? — ласково спросил Джейми. — Я заметил мрачные тучи в твоих глазах.

— О детях… — неуверенно ответила я. — То есть… это чудесно, что они вернулись. Думала, что никогда их больше не увижу, и вдруг… — Я смахнула слезы от переполнявшей меня радости. И благодарности судьбе за подаренный шанс вновь стать одной семьей. — Теперь мы сможем видеть, как растут Джем и Мэнди, быть вместе с Брианной и Роджером.

— Да, — сказал он с улыбкой. — Но?..

Я колебалась, подыскивая нужные слова.

— Роджер намекнул, в их времени что-то случилось. По-видимому, что-то действительно ужасное.

— Брианна сказала мне то же самое. — Его голос стал жестче. — Только ведь они уже жили раньше в этом времени. И знают, что здесь происходит и чего ожидать.

Война. Именно о ней говорил Джейми. Я вцепилась в обхватившие меня за талию руки.

— Не думаю, — тихо сказала я, глядя на раскинувшуюся внизу долину. Путники давно скрылись в ночи. — Тот, кто там не был, ничего не знает.

Ничего не знает о войне…

— Да, — сказал Джейми и молча прижал меня к себе, нежно погладив мой шрам от мушкетной пули, полученной в битве при Монмуте. — Я понимаю, о чем ты, саксоночка. Когда увидел Брианну и ребятишек — думал, сердце разорвется от радости. Я так тосковал по ним, — и в то же время меня утешала мысль, что они в безопасности. Но теперь…

Сквозь ткань накидки я ощущала медленные, ровные удары его сердца. Он тяжело вздохнул, и в этот момент в костре вдруг вспыхнула смола: целый сноп искр взметнулся ввысь и растворился в ночи. Словно напоминание о войне, которая медленно сжимала вокруг нас огненное кольцо.

— Вот смотрю я на них, — вновь заговорил Джейми, — и сердце наполняется…

— …страхом, — прошептала я, еще крепче прижавшись к мужу. — Безумным страхом.

— Точно, — кивнул он. — Именно так.

* * *

Мы еще немного постояли, вглядываясь в темноту и надеясь вернуть ощущение радости. Окно Хиггинсов по-прежнему мягко светилось на дальнем конце участка.

— Девять человек под одной крышей, — сказала я.

И вдохнула холодный, пахнущий хвоей ночной воздух, представляя девять спящих во влажной духоте тел. Наверняка там сейчас и шагу ступить негде: все горизонтальные поверхности заняты людьми, а над очагом дымится чайник и котел с похлебкой.

У Хиггинсов зажглось второе окно.

— Четверо из них — наши, — со смешком заметил Джейми.

— Надеюсь, они не спалят дом, — проворчала я. Из печной трубы повалил дым и искры: кто-то подбросил в огонь дров.

— Не спалят. — Он развернул меня лицом к себе и тихонько сказал: — Я хочу тебя, a nighean. Ляжешь сегодня со мной? Может, это наша последняя ночь вдвоем на долгое, долгое время.

Я собиралась было сказать «Конечно!», но вместо этого зевнула во весь рот, едва успев прикрыть его рукой.

— Ой! Извини, я не хотела — нечаянно вышло.

Он тихонько рассмеялся. Качая головой, расправил скомканное лоскутное одеяло, на котором я сидела, опустился на колени и протянул мне руку.

— Приляг со мной, саксоночка! Посмотрим на звезды. Если через пять минут не заснешь — раздену тебя и буду любоваться твоим обнаженным телом в лунном свете.

— А если засну? — Я сбросила туфли и опустилась рядом с мужем.

— Тогда даже не буду стаскивать с тебя одежду.

Костер горел уже не так ярко, хотя дров было еще достаточно; разгоряченный воздух касался лица и шевелил волосы на висках. Крупные звезды рассыпались, словно бриллианты, оброненные небесным воришкой. Я поделилась этой метафорой с Джейми, но он лишь фыркнул в ответ. Однако потом прилег рядом и восхищенно вздохнул, любуясь чудесным зрелищем.

— Красиво! Вон там — Кассиопея, видишь?

Я посмотрела в направлении его кивка и покачала головой.

— Ничего не смыслю в созвездиях. Знаю только Большую Медведицу и еще могу показать Пояс Ориона. Куда он, черт возьми, подевался?.. И где-то рядом должны быть Плеяды, верно?

— Они входят в созвездие Тельца — которое возле Охотника. — Он вытянул руку, показывая, куда смотреть. — А это — Жираф.

— Не выдумывай! Нет такого созвездия — иначе я бы о нем слышала.

— Его сейчас просто не видно, но оно существует. Если уж на то пошло, сегодняшние события куда больше похожи на выдумку.

— Пожалуй, ты прав.

Он обхватил меня рукой, я повернулась на бок и прижалась щекой к его груди. Мы молча смотрели на звезды, слушая шелест ветра в листве и спокойное биение наших сердец.

Прошла целая вечность, прежде чем Джейми пошевелился и вздохнул.

— Таких звезд не видел с той ночи, когда мы зачали Фейт.

Я удивленно приподняла голову. Мы редко упоминали Фейт — мертворожденную дочь, навеки поселившуюся в наших душах. Нам не нужны были слова, чтобы понять чувства друг друга.

— Откуда ты знаешь, когда именно мы ее зачали? Я вот понятия не имею.

Он медленно провел пальцами по моей спине и принялся ласково массировать мне ягодицы. Будь я кошкой, непременно бы замурлыкала.

— Ну, могу и ошибаться, но мне всегда казалось, что это случилось в ту ночь, когда я пришел к тебе в аббатстве. Там в конце коридора было высокое окно; я посмотрел в него и увидел звезды. Решил — это знак. Словно звезды указывали мне путь.

Я не любила вспоминать ту ночь в аббатстве Святой Анны, где Джейми едва добровольно не сошел в могилу. Тогда было страшное время. Дни, проведенные в смятении и тревоге, сменялись мрачными, полными отчаяния ночами. В памяти осталось лишь несколько ярких эпизодов, которые выделялись, словно расцвеченные первые буквы в древних церковных книгах.

Бледное лицо отца Ансельма в свете свечей; доброта и сострадание в его глазах сменяются изумлением, когда он выслушивает мою исповедь. Аббат совершает обряд соборования у постели умирающего племянника; его руки легонько, подобно крылышкам колибри, касаются лба, век, губ и ладоней Джейми. Безмолвие полутемной часовни, где я так страстно молилась за его жизнь и где мои молитвы услышали.

Однажды я проснулась среди ночи и увидела, что Джейми стоит у моей кровати — мертвенно-бледный, обнаженный и дрожащий от холода. Он едва держался на ногах, но к нему вернулась жажда жизни и упрямая решимость, которые с тех пор ни разу его не покидали.

— Ты вспоминаешь Фейт? — Я непроизвольно потрогала живот. Джейми так и не увидел дочь, только чувствовал, как она пинается изнутри.

Он поцеловал меня в лоб и посмотрел в глаза.

— Конечно. Почему ты спрашиваешь?

— Просто хотела, чтобы ты рассказал мне еще немного.

— С удовольствием. — Он приподнялся на локте и притянул меня поближе, укутывая своим пледом[4].

— А это помнишь? — Я отогнула краешек плотной ткани. — Как поделился со мной пледом в ночь нашей первой встречи?

— Чтобы ты не окоченела от холода? Конечно. — Он поцеловал меня в шею. — Тогда, в аббатстве, я и сам промерз до костей. Пытался ходить, но выбился из сил. А ты не давала мне есть, морила голодом, и я…

— Ты же знаешь, что говоришь неправду! Ты…

— Я не стал бы врать тебе, саксоночка!

— Еще как стал бы, черт тебя подери! — возмутилась я. — Постоянно так делаешь. Хотя сейчас это неважно. Значит, умирал от холода и голода? Но вместо того, чтобы попросить у брата Пола одеяло и горячую похлебку, почему-то потащился в чем мать родила по темному коридору и забрался ко мне в кровать.

— В жизни есть вещи поважнее еды, саксоночка. — Его рука по-хозяйски расположилась на моих ягодицах. — В тот момент самым главным для меня было выяснить, смогу ли я делить с тобой ложе. Подумал: если не смогу, то просто уйду в метель и ты меня больше не увидишь.

— Конечно, тебе не пришло в голову подождать пару недель, пока не окрепнешь.

— Ну, я не сомневался, что смогу преодолеть небольшое расстояние, держась за стены. А все остальное полагалось делать лежа. Так зачем ждать? — Рука начала поглаживать меня пониже спины. — Значит, ты тоже помнишь ту ночь?

— Я словно занималась любовью с глыбой льда. — Так оно и было. При этом сердце мое разрывалось от нежности, а в душе вновь расцветала надежда, которую я уже и не чаяла обрести. — Хотя вскоре ты немного оттаял.

Поначалу совсем немного. Я прижалась к нему, пытаясь согреть своим теплом. Стянула ночную сорочку, чтобы наши тела максимально соприкасались. Помню резко очерченный изгиб его бедра и выступающие позвонки, усеянные свежими шрамами.

— На тебя было страшно смотреть: просто ходячий скелет…

Я повернулась к мужу лицом и притянула к себе, чтобы почувствовать тепло его тела и прогнать леденящие воспоминания. Он в самом деле был теплый. И живой. Даже очень живой.

— Помню, ты обхватила меня ногой, чтобы я не свалился с кровати. — Джейми медленно поглаживал мое бедро. Его волосы поблескивали в свете догорающего костра, хотя лицо оставалось в тени. Однако по голосу чувствовалось, что он улыбается.

— Кровать была ужасно узкой. — Я спала на монашеской койке, едва вмещавшей одного человека средних размеров. А Джейми, даже изрядно исхудавшему, требовалось куда больше места.

— Саксоночка, я хотел перевернуть тебя на спину, но побоялся, что мы оба завалимся на пол, и потом… не думаю, что смог бы удержаться сверху.

Тогда он дрожал от холода и слабости. Вероятно, его и сейчас пробирала дрожь — на этот раз вызванная страхом. Я взяла руку, лежавшую у меня на бедре, и поцеловала. Замерзшие пальцы крепко обхватили мою теплую ладонь.

— У тебя получилось, — прошептала я, перекатываясь на спину и увлекая его за собой.

— С грехом пополам, — пробормотал Джейми, высвобождаясь из килта, пледа, рубашки и нижней сорочки. Затем мы оба испустили долгий вздох наслаждения. — О боже, саксоночка…

Он сделал пару нерешительных движений и прошептал:

— Ты не представляешь, каково мне было. Я боялся, что больше никогда не смогу тобой обладать.

Но у него действительно получилось, хотя и с грехом пополам.

— И тогда я решил: пусть это будет последним, что я сделаю в своей жизни.

— Черт возьми, почти так и вышло, — прошептала я, схватив его за упругие ягодицы. — Я и правда на мгновение подумала, что ты умер, пока не почувствовала твои слабые движения.

— Думал, мне конец, — усмехнулся Джейми. — О, Клэр!..

Ненадолго прервавшись, он опустился и прижался лбом к моему лбу. Как в ту ночь, когда он касался меня, замерзший и полный отчаяния. Помню, как вдыхала в него жизнь, целуя мягкие, податливые губы, пахнущие элем и вареными яйцами — другую пищу его желудок принимать отказывался.

— Я хотел… — шептал он. — Хотел тебя. Мне нужно было тобой обладать. Правда, как только оказался внутри…

Джейми вздохнул полной грудью и продвинулся глубже.

— Думал, это меня прикончит на месте. Захотелось умереть. Пока я внутри тебя.

Его голос, хотя по-прежнему ласковый, стал вдруг далеким и отстраненным. Я поняла, что он сейчас не здесь, а в той холодной каменной келье. Вновь переживает минуты паники, страха и всепоглощающего желания.

— Я хотел излиться в тебя — пусть и в последний раз. Но когда это произошло, понял, что буду жить и останусь внутри тебя навеки. Потому что дал тебе ребенка.

С этими словами Джейми вновь вернулся в реальность — и в меня. Я крепко сжимала в объятиях большое сильное тело, которое беспомощно задрожало в момент разрядки. Теплые слезы навернулись мне на глаза и холодными ручейками стекли по вискам, затерявшись в волосах.

Через некоторое время он перекатился на бок, продолжая держать руку на моем животе.

— Ну как, у меня получилось? — спросил он с легкой улыбкой.

— Получилось, — ответила я, накрывая нас обоих пледом. А потом, довольная, лежала рядом с мужем в свете догорающего костра и бессмертных звезд.

2

День голубого вина

От безумной усталости Роджер спал как убитый, невзирая на неудобства: постелью четверым Маккензи служили два рваных одеяла, которые Эми Хиггинс торопливо вынула из сумки с одеждой для починки. Под одеялами лежала недельная порция нестираного белья Хиггинсов, а накрываться гостям пришлось собственной верхней одеждой. Спать было не холодно: с одного бока согревал жар от погасшего костра, с другого — тепло детских тел и объятия жены. Едва успев прочитать благодарственную молитву — предельно короткую, зато искреннюю, — Роджер провалился в сон, как в бездонный колодец.

У нас получилось. Спасибо.

Он проснулся в полной темноте; пахло горелой древесиной и содержимым ночного горшка. Сзади тянуло холодом, хотя он засыпал спиной к огню — должно быть, повернулся во сне. В нескольких футах от лица Роджер увидел слабое свечение догоравшего очага; на почерневших поленьях алыми венами пульсировали тлеющие угольки. Он протянул руку назад: Брианны рядом не оказалось. На дальнем конце одеяла возвышался небольшой холмик — должно быть, там спали Мэнди и Джем; остальные обитатели хижины еще не проснулись, их дыхание отчетливо слышалось в ночной тишине.

— Бри?.. — прошептал Роджер, приподнявшись на локте.

Она стояла, прислонившись к стене неподалеку от очага, и натягивала чулок. Затем опустилась на корточки возле мужа и погладила его по щеке.

— Я иду на охоту с па, — прошептала Брианна ему на ухо. — Мама присмотрит за детьми, если ты будешь занят.

— Ладно. А откуда у тебя… — На ней была теплая охотничья рубашка и просторные залатанные бриджи. Он провел рукой по ее бедру, ощущая под пальцами грубые стежки.

— Папа одолжил, — Бри поцеловала Роджера. Ее волосы поблескивали в свете тлеющего очага. — Ложись поспи. До рассвета еще не меньше часа.

Ловко переступая через спящих и сжимая в руках ботинки, она пробралась к выходу и беззвучно юркнула за дверь, на секунду впустив в дом струйку холодного воздуха. Бобби Хиггинс пробормотал что-то сонным голосом; один из мальчишек сел на полу, испуганно произнес: «Что?» — и снова плюхнулся в постель.

Свежий воздух моментально растворился в уютной духоте, и хижина погрузилась в сон. Только Роджер не спал. Он лежал на спине, испытывая смешанные чувства: спокойствие, облегчение, радость и тревогу.

У них и правда получилось!

Он еще раз мысленно пересчитал всех членов своей небольшой семьи. Все четверо были здесь, целые и невредимые.

В памяти проносились обрывки воспоминаний; он не пытался их удерживать, позволив разрозненным картинкам свободно появляться и исчезать в сознании. Увесистый слиток золота в потной руке и животный ужас, когда он чуть не потерял его, уронив на качающуюся палубу. Дымящаяся тарелка каши и стакан виски — проверенное средство от холодного шотландского утра. Брианна скачет вниз по лестнице на одной ноге, держа забинтованную вторую на весу. На ум невольно пришла детская скороговорка: «У дамы одной есть журавлик ручной, немного хромой».

Прощальное объятие с Баком на краю пристани, терпкий запах его немытых волос. Бесконечные, холодные, неотличимые одна от другой ночи в трюме следующей в Чарльстон «Констанции». Они вчетвером сидят в углу за каким-то грузом, оглушенные ударами волн о корпус судна; измученные морской болезнью и смертельно уставшие — не в состоянии испытывать ни голод, ни страх. Заполнившая трюм вода поднимается все выше, окатывая их холодными брызгами при каждом крене. Прижимая к себе детей, они отчаянно пытаются согреть их жалкими остатками тепла своих тел, чтобы сохранить им жизнь.

Роджер невольно задержал дыхание, предаваясь тяжелым воспоминаниям. Наконец он выдохнул, положил руки на дощатый пол по обеим сторонам постели и закрыл глаза, позволяя образам прошлого раствориться в ночи.

Назад пути нет. Они приняли решение и смогли добраться сюда. В безопасное место.

И что теперь?

Когда-то он жил в этом доме, причем довольно долго. Значит, нужно будет построить новый; Джейми вчера сказал, что земельный участок, подаренный губернатором Трайоном, по-прежнему принадлежит ему и записан на его имя.

Сердце радостно забилось. Впереди новый день, рассвет новой жизни. С чего же начать?

— Папочка! — раздался громкий шепот у самого уха. — Мне надо на гойсок!

Роджер улыбнулся и встал с постели, отбросив в сторону накидки и рубашки. Мэнди нетерпеливо перепрыгивала с ноги на ногу, словно маленький галчонок.

— Пойдем, моя хорошая, — прошептал он, взяв ее за теплую липкую ладошку. — Отведу тебя в уборную. Смотри не наступи на кого-нибудь.

* * *

За свою недолгую жизнь Мэнди повидала немало уборных, так что ее ничто не смутило. Когда Роджер открыл дверь, огромный паук свалился откуда-то сверху и повис на тонкой паутинке, качаясь из стороны в сторону у него перед лицом. От неожиданности отец и дочь вскрикнули — точнее, Мэнди завизжала, а Роджер издал более подобающий мужчине хриплый возглас.

В предрассветной тьме паук напоминал черный клубок с ножками и от этого казался еще страшнее. Встревоженный их криками, он торопливо пополз вверх по паутинке и затаился в своем привычном убежище.

— Я туда не пойду! — заявила Мэнди, прижавшись к отцовской ноге.

Роджер вполне разделял дочкины чувства, но вести ее в кусты было еще опаснее: во-первых, там могли таиться другие (возможно, более крупные) пауки, а также змеи, летучие мыши и неизвестные хищники, которые предпочитают охотиться в рассветных сумерках. Например, пумы… Эйдан Маккаллум накануне рассказал занимательную историю о встрече с пумой на пути в уборную. В эту самую.

— Не бойся, малышка. — Роджер взял дочку на руки. — Паук убежал. Он и сам нас боится, так что больше сюда не сунется.

— Мне страшно!

— Знаю, моя хорошая. Не волнуйся, даже если он вернется, я его убью.

— Из ружья? — с надеждой спросила она.

— Конечно, — твердо сказал он, прижимая Мэнди к груди. И нырнул внутрь, запоздало вспомнив рассказ Клэр: как-то ей пришлось выгонять из уборной притаившуюся на сиденье гремучую змею.

К счастью, все обошлось — если не считать, что Мэнди чуть не провалилась в выгребную яму, когда он немного ослабил хватку, чтобы подтереть ей попку сухим кукурузным початком.

Слегка вспотев, несмотря на утреннюю прохладу, он вернулся в дом. Пока их не было, все без исключения Хиггинсы, а также Джем с Жерменом, успели встать.

Эми Хиггинс удивленно моргнула, услышав, что Брианна отправилась на охоту. Потом он добавил, что с ней отец, и изумленное выражение сменилось понимающим кивком. Роджер внутренне улыбнулся. Отрадно видеть, что Хозяин по-прежнему пользуется непререкаемым авторитетом у обитателей Риджа — даже после длительного отсутствия; Клэр вчера сказала, что они с Джейми и сами вернулись лишь около месяца назад.

— Много здесь появилось новых поселенцев, с тех пор как мы уехали? — спросил он у Бобби, который сидел рядом на скамье, держа в руках тарелку каши.

— Уйма! — закивал Бобби. — Семей двадцать, не меньше. Хотите молока с медом, преподобный? — Он любезно подвинул гостю горшочек меда. По суровой шотландской традиции кашу приправляли солью, но Бобби был англичанином, и в виде исключения ему дозволялось подслащать свой завтрак. — Ой, совсем забыл спросить: вы все еще пастор?

Клэр вчера тоже об этом спрашивала, однако вопрос снова застал его врасплох.

— Да, — подтвердил он и налил из кувшина молока. Сердце забилось от волнения.

Роджер и правда им был. Хотя и не вполне на законных основаниях. Конечно, он целый год проводил в Ридже крестины, венчания и похороны, а также читал проповеди и выполнял прочие обязанности пресвитерианского священника. Так что местные жители по праву считали его таковым. Однако он не проходил официального обряда рукоположения. По крайней мере, пока.

— Возможно, я зайду к новым поселенцам, — бросил он невзначай. — Не знаешь, они католики? Или другого вероисповедания?

Вопрос был риторическим: все обитатели Риджа прекрасно знали и не стеснялись обсуждать религиозные предпочтения соседей, хотя и не всегда в открытую.

Эми поставила перед гостем оловянную кружку с цикорием и со вздохом облегчения села, намереваясь позавтракать традиционной соленой кашей.

— Пятнадцать семей католиков, — начала она перечислять. — Двенадцать из них — пресвитерианцы, три — методисты «Голубого света». Остерегайтесь этих людей, преподобный!.. Хмм… Еще вроде парочка англиканцев… Орри!

Эми вскочила, чтобы предотвратить катастрофу: шестилетний Орри, пыхтя, поднял над головой полный ночной горшок, собираясь опорожнить его на Джема. Тот полусонно моргал, сидя со скрещенными ногами перед очагом с ботинком в руке.

Вздрогнув от материнского крика, Орри выронил горшок на только что разгоревшиеся дрова — к счастью, зловонное содержимое почти не задело Джема — и выскочил за дверь. Мать бросилась вдогонку, захватив метлу. Вскоре вдалеке послышались разъяренные крики на гэльском и испуганный визг.

Джем, который терпеть не мог ранние пробуждения, посмотрел на оскверненный очаг, наморщил нос и поднялся. Затем медленно побрел к столу и, зевая, уселся рядом с отцом.

Все ошарашенно молчали. Неожиданно в камине треснуло бревно и — как финальный аккорд — из грязного месива вылетел сноп искр.

Роджер деликатно кашлянул.

— Человек рождается на страдание, как искры, чтобы устремляться вверх[5].

Бобби нехотя оторвался от созерцания очага и посмотрел на Роджера. Его глаза покраснели от дыма, клеймо в виде буквы «У» на щеке казалось белым в рассветном полумраке.

— Отлично сказано, святой отец! Добро пожаловать домой.

* * *

Мама называла такие погожие деньки «днями голубого вина». Когда небесная синева простиралась до самого горизонта, а воздух пьянил свежестью. Под ногами шуршали облетевшие с дубов и каштанов листья, смешанные с сосновыми иголками; от земли исходил резкий прелый запах. С ружьями наперевес охотники поднимались в гору. Брианна Фрэзер Маккензи ощущала полное единение с природой.

Отец придержал ветку гемлока, Бри поднырнула под ней и встала рядом.

— Feur-milis, — произнес он, указывая на раскинувшиеся внизу луга. — Не забыла еще Gàidhlig[6], дочка?

— Что-то связанное с травой?.. — предположила она, порывшись в памяти. — Второго слова я не знаю.

— «Сладкая трава». Так мы называем этот лужок. Хорошее пастбище — но уж больно высоко забираться, не всякое животное осилит дорогу. Да и оставлять их здесь надолго без присмотра не годится: пумы и медведи так и рыщут по округе.

Луг подернулся рябью: миллионы серебристо-зеленых стебельков тянулись к утреннему солнцу, колыхаясь на ветру. Над травой порхали желтые и белые бабочки. Вдруг в отдалении раздался треск, и какое-то копытное животное скрылось в лесной чаще, качнув ветки.

— Я смотрю, у ваших коров есть конкуренты, — пошутила Бри, кивнув в ту сторону. Отец, по-видимому, не собирался преследовать зверя. Она удивилась, но потом решила, что на то имеются веские причины.

— Не так уж много, — ответил Джейми и повернул направо, двигаясь вдоль окружающих луг деревьев. — Олени питаются иначе, чем коровы или овцы, особенно если пастбище хорошее. Это был старый самец, — бросил он через плечо. — Убивать их летом нет необходимости: другого мяса вдоволь, к тому же более вкусного.

Брианна вскинула брови, но промолчала. Отец обернулся и с улыбкой посмотрел на нее.

— В эту пору их много: где один, там и остальные. Самки и оленята сбиваются в небольшие стада. До брачного сезона еще далеко, однако самцы всегда наготове. Он точно знает, где их искать. — Джейми кивнул в направлении, куда скрылся олень.

Бри подавила улыбку, вспомнив не совсем приличные комментарии матери по поводу влияния тестостерона на мужчин. Однако отец заметил и, угадав дочкины мысли, печально вздохнул; ее сердце сжалось от нежности.

— Твоя мама права насчет мужчин. — Джейми пожал плечами и серьезно добавил: — Помни ее наставления, a nighean. — Затем повернулся, подставив лицо ветру. — Олени неподалеку, но ветер дует от нас — мы не сможем приблизиться. Разве что если проберемся поверху и зайдем с подветренной стороны. — Он махнул рукой на запад. — Может, сперва навестим Йена-младшего? Если не возражаешь.

— Конечно! — Волна радости охватила ее при упоминании кузена. — Вчера у костра кто-то из вас говорил, что Йен женился. Интересно, на ком?

Она сгорала от любопытства; каких-то десять лет назад двоюродный братец предлагал руку и сердце ей. Совершенно нелепая идея, но в тот момент им двигало отчаяние. Хотя Бри осознавала, что он тогда был вовсе не прочь затащить ее в постель. Позднее, когда оба повзрослели — она вышла замуж, он развелся с индейской женой, — взаимное физическое влечение отошло на задний план.

Однако отголоски давней симпатии по-прежнему жили в их сердцах, и Брианна искренне надеялась, что ей понравится новая жена Йена.

Отец рассмеялся.

— Вы поладите! Ее зовут Рэйчел Хантер. Она из квакеров.

Воображение сразу нарисовало бесцветную тощую женщину с опущенными долу глазами. Заметив сомнение в дочкином взгляде, Джейми покачал головой:

— Рэйчел совсем на них не похожа. И всегда говорит начистоту. Йен от нее без ума — а она от него.

— В таком случае рада за них!

Она действительно была рада. Отец поднял бровь и окинул Бри насмешливым взглядом. Но промолчал и, повернувшись, повел ее за собой по напоенному летними ароматами зеленому морю.

* * *

Дом Йена совершенно очаровал Брианну. Он ничем не отличался от других горных жилищ, кроме расположения в самом центре осиновой рощи; сквозь трепещущие на ветру листья пробивались солнечные лучи. Причудливая игра света и теней создавала ощущение волшебства: чудилось, стоит отвести взгляд — и дом исчезнет среди деревьев.

Над забором виднелись любопытные головы четырех коз и двух козлят. Животные громко приветствовали гостей веселым блеянием, однако хозяева так и не появились.

— Должно быть, куда-то ушли. — Джейми прищурился. — По-моему, там на двери записка!

Так и оказалось: к двери был приколот длинным шипом клочок бумаги с неразборчивыми каракулями. Брианна не сразу распознала гэльский.

— Жена Йена — шотландка? — спросила она, нахмурившись. Ей удалось понять только пару слов: «Маккри» и «козы».

— Нет, это почерк Дженни. — Нацепив очки, отец пробежал глазами записку. — Здесь сказано, что они с Рэйчел отправились к Маккри, чтобы шить лоскутные одеяла. И если Йен вернется раньше, пусть подоит коз и оставит половину молока на сыр.

Из загона послышалось многоголосое блеяние: козы словно почуяли, что речь идет о них.

— Очевидно, Йена тоже нет дома, — заметила Брианна. — Думаешь, стоит их подоить? Возможно, я даже вспомню, как это делается.

Джейми с улыбкой покачал головой.

— Не нужно. Скорее всего, Дженни выдоила их пару часов назад — думаю, они легко продержатся до вечера.

Поначалу она решила, что «Дженни» — имя работницы и только сейчас, уловив неожиданную теплоту в отцовском голосе, ошарашенно на него уставилась.

— Дженни?.. Твоя сестра Дженни? — недоверчиво спросила Бри. — Она здесь?

Вопрос его немного удивил.

— Ну конечно! Ох, да ведь ты ничего не знаешь. Прости, малышка, совсем не подумал. Она… Погоди-ка. — Джейми пристально посмотрел на дочь. — Письма. Мы писали — в основном Клэр, — но…

— Мы их получили.

Бри вспомнила, как открыла принесенную Роджером деревянную шкатулку с инициалами полного имени Джема на крышке и буквально лишилась дара речи при виде родительских писем. Прочтя в первом «Мы живы…», она испытала целую бурю эмоций: облегчение, радость, печаль.

Похожее чувство нахлынуло на нее и сейчас. Дыхание перехватило, от навернувшихся слез все поплыло перед глазами — хижина, отец и сама она словно растворились в лучах солнца, пробивающихся сквозь кроны осин. Джейми обхватил дочь рукой и крепко прижал к себе.

— Мы и не чаяли увидеть тебя снова, a leannan[7], — прошептал он дрогнувшим голосом, уткнувшись в ее рыжую макушку. — Я боялся — так боялся! — что вам не удалось добраться до безопасного места. Что вы все погибли, потерявшись во времени и пространстве. И что мы этого никогда не узнаем.

— Мы не могли вам сообщить. — Она подняла голову от отцовского плеча и вытерла нос рукой. — Зато вы оставили весточку нам — в тех письмах. Дали знать, что живы… — Бри замолчала, сморгнув последние слезинки, и Джейми торопливо отвел повлажневший взгляд.

— Неправда, — мягко сказал он. — К тому моменту, как вы получили письма, мы были давно мертвы.

— Нет, не были! — упрямо выкрикнула Бри, схватив отца за руку. — Я не стала читать все письма сразу. Разделила их на порции: ведь пока есть непрочтенные строки… вы по-прежнему живы.

— Теперь это все неважно, девочка моя, — вполголоса ответил Джейми, целуя ей руку и обдавая пальцы теплым дыханием. — Вы здесь. С нами. Остальное не имеет значения.

* * *

Брианна сжимала в руках старенький дробовик, а у отца было хорошее ружье. Она не собиралась палить по птицам или другой мелкой дичи, чтобы не спугнуть притаившегося поблизости оленя. Дорога шла в гору, и Бри немного запыхалась; капельки пота выступили на висках, несмотря на прохладный день. Отец взбирался все выше с легкостью горного козла, не выказывая ни малейших признаков усталости. К ее огорчению, он заметил, что подъем дается ей нелегко, и кивнул в сторону небольшого уступа.

— Устроим привал, a nighean, — улыбнулся он. — Здесь есть вода.

Он осторожно коснулся ее раскрасневшейся щеки и тут же отдернул руку.

— Извини, малышка. Все никак не привыкну, что ты настоящая.

— Понимаю, — мягко ответила Бри. А затем дотронулась до теплой, гладко выбритой отцовской щеки и посмотрела в раскосые голубые глаза — такие же, как у нее самой.

Джейми вздохнул и нежно привлек дочь к себе. Они долго стояли, обнявшись и слушая крики воронов над головой и журчание воды.

— Trobhad agus ól, a nighean, — ласково сказал он, разворачивая ее лицом к небольшому ручейку, бегущему в расщелине между двух валунов. — Сходи попей.

Вода была ледяной, с легким горьковатым привкусом хвои.

Утолив жажду, Бри смочила раскрасневшееся лицо, и в этот момент отец вдруг резко дернулся. Она замерла, не сводя с него взгляда. Джейми тоже не шевелился, лишь едва заметно кивнул вверх на склон холма.

Тогда она увидела — и услышала, — как сверху сыплется земля и мелкие камушки, с шорохом скатываясь к ее ногам. Затем все смолкло; раздавались только крики воронов. Карканье стало громче, словно птицы кружили теперь совсем рядом. Что-то заметили, подумала Бри.

Вороны и правда приблизились. Один из них неожиданно спикировал вниз, промелькнув над головой, другой продолжал кричать в вышине.

От внезапного грохота со стороны нависающих скал она едва не потеряла равновесие, инстинктивно ухватившись за торчащие из расщелин молодые деревца. Как раз вовремя: послышался глухой удар, скользящий шорох, и тут же сверху, разбрасывая землю и мелкие камни, упало что-то огромное. Тяжело дыша и истекая кровью, оно ударилось об уступ в двух шагах от Брианны и с шумом рухнуло в кусты.

— Спаси и сохрани нас, архангел Михаил, — сказал отец на гэльском, крестясь. Он глянул вниз на качающиеся ветки — неизвестная тварь была еще жива! — а затем поднял глаза.

— Weh![8] — раздался сверху бесстрастный мужской голос.

Гэльское слово было незнакомым, в отличие от голоса. Сердце радостно подпрыгнуло.

— Йен! — крикнула Брианна.

Последовало молчание — только вороны встревоженно галдели над головой.

— Спаси и сохрани нас, архангел Михаил, — потрясенно произнес тот же голос, и через мгновение кузен спрыгнул на узкий уступ, с легкостью удерживая равновесие.

— Йен, это и правда ты! — воскликнула она.

— A charaid![9] — Йен сгреб ее в охапку и стиснул, недоверчиво смеясь. — Боже мой!

Он немного отстранился, чтобы удостовериться, что глаза его не подвели, а затем рассмеялся от радости, крепко поцеловал ее и вновь задушил в объятиях. От кузена пахло оленьими шкурами, овсянкой и порохом. Бри чувствовала, как колотится его сердце.

Внизу послышался шорох; покончив с приветственными объятиями, она увидела, что отец спрыгнул с уступа и спускается по каменистому склону к кустам, куда свалился раненый олень, — это наверняка был олень.

На секунду Джейми остановился перед зарослями — ветки еще шевелились, но уже не так буйно, — а затем вытащил кинжал и, пробормотав что-то на гэльском, осторожно двинулся вперед.

— Там кусты шиповника, — пояснил Йен, выглядывая из-за ее плеча. — Хотя, думаю, дядюшка успеет перерезать ему горло. A Dhia…[10] Выстрел был неудачный, и я боялся, что мне… Однако какого дьяв… — то есть как ты здесь очутилась?

Он еще раз оглядел сестру с головы до ног; при виде мужских штанов и охотничьих ботинок уголки его губ дрогнули в улыбке. Но что-то в лице Бри встревожило Йена.

— А муж приехал с тобой? И детишки?

— Да, они тоже здесь, — успокоила она брата. — Роджер, скорее всего, занят на стройке, Джем ему помогает, а Мэнди вертится под ногами. Ты, наверное, хочешь спросить, почему мы вернулись?..

Радость от встречи на короткое время отвлекла ее от мыслей о недавних событиях, только рано или поздно придется им объяснить всю чудовищность ситуации. Ужасная тяжесть сдавила ей грудь.

— Не беспокойся, кузина, это подождет. — Уловив ее замешательство, Йен поспешил сменить тему. — Ты еще не забыла, как охотиться на диких индеек? Тут неподалеку их целая стая: ходят туда-сюда хороводами, как селяне на празднике.

— Надеюсь, не забыла.

Бри подняла с земли дробовик — утоляя жажду, она прислонила оружие к скале, но олень задел его во время падения. Пришлось выправлять покосившееся огниво. Возня в зарослях шиповника утихла. Порывы ветра доносили снизу голос отца, читавшего молитву перед тем, как снять шкуру с добычи.

— Может, папе нужна помощь?

— Ерунда — это всего лишь молодой олень! Дядюшка управится с ним в мгновение ока. — Подойдя к краю уступа, Йен крикнул: — Мы с Бри пойдем поохотиться на индеек, a bràthair mo mhàthair![11]

Внизу наступила мертвая тишина, а затем из колючих кустов высунулась всклокоченная голова Джейми: спутанные волосы упали на глаза, раскрасневшееся лицо оцарапано в кровь — руки тоже. Вид у него был крайне недовольный.

— Йен, — послышался наконец строгий голос, достаточно громкий, чтобы перекрыть звуки леса. — Мак Йен… мак Йен!..

— Мы скоро вернемся! Поможем отнести мясо! — прокричал в ответ племянник, весело махнув рукой. Затем взял дробовик и, встретившись глазами с Бри, мотнул подбородком в сторону вершины скалы. Бри глянула вниз, но отец уже скрылся в зарослях — потревоженные ветки продолжали качаться по инерции.

И куда подевались все ее навыки поведения в дикой природе? Утес казался абсолютно неприступным, но Йен карабкался вверх с ловкостью мартышки. Поколебавшись, Бри двинулась следом, хватаясь за те же выступы, что и брат. Ноги то и дело соскальзывали, обрушивая комья земли.

— Йен мак Йен мак Йен?.. — удивленно спросила она, взобравшись на скалу и вытряхнув набившуюся в ботинки грязь. Сердце колотилось от непривычной нагрузки. — Это примерно как я называю Джема «Джеремайа Александр Йен Фрэзер Маккензи», когда сержусь?

— Что-то вроде того. — Йен пожал плечами. — «Йен, сын Йена, сын Йена…» Смысл в том, чтобы указать на недостойное поведение — мол, позоришь предков.

Он был в грязной ситцевой рубашке с оторванными рукавами; на загорелом плече виднелся белый шрам в виде четырехконечной звезды.

— Откуда это? — спросила Бри.

Скосив глаза на рубец, Йен пренебрежительно отмахнулся и зашагал вперед через небольшой горный хребет, показывая дорогу.

— Пустяки, — сказал он. — Один ублюдок-абенаки пронзил меня стрелой в битве при Монмуте. Денни через пару дней ее вырезал. Дензил Хантер, — уточнил Йен, поймав ее непонимающий взгляд. — Брат Рэйчел. Он врач, как и твоя мама.

— Рэйчел! Твоя жена?

Лицо кузена расплылось в улыбке.

— Она самая. Taing do Dhia. — Йен быстро глянул на сестру, неуверенный в ее знаниях гэльского.

— Я помню фразу «Слава Богу», — заверила она. — И не только! Большую часть плавания через Атлантику Роджер повторял со мной Gàidhlig… Па сказал, что Рэйчел из квакеров, — обронила Бри, перепрыгивая с камня на камень через небольшой ручей.

— Так и есть. — Йен сосредоточенно смотрел под ноги; восторга и гордости в его голосе поубавилось. Брианна сделала вид, что не заметила. Даже если у супругов и возникали из-за этого конфликты — а они просто не могли не возникнуть, учитывая характер кузена и особенности мировоззрения квакеров, — вопросы лучше отложить на потом.

Однако Йен не обладал подобной деликатностью.

— Вы приплыли из Шотландии? Когда? — бросил он через плечо. Но тут же осознал двусмысленность вопроса и, изменившись в лице, скорчил виноватую гримасу.

— Мы отплыли из Эдинбурга в марте, — ответила Бри максимально кратко. — Остальное расскажу чуть позже.

Йен кивнул, и они продолжили путь. Иногда шли рядом, порой кузен забегал вперед в поисках оленьих следов или обходных троп — когда заросли становились совсем непролазными. Брианна радовалась возможности идти за братом: теперь можно сколько угодно его разглядывать, не смущая пристальным вниманием.

Он изменился. Впрочем, ничего удивительного. По-прежнему рослый и худощавый, Йен повзрослел, превратившись из юноши в мужчину; рельефные мускулы на руках перекатывались под кожей при каждом движении. Потемневшие каштановые волосы заплетены в косу, подвязанную тонким кожаным шнуром, и украшены индюшиными перьями. На удачу?.. Йен подобрал оставленный ранее на вершине утеса лук и колчан со стрелами; колчан болтался теперь у него за спиной.

В памяти невольно всплыли строки:

Но сложенный хорошо человек выражен не только в лице;

Он выражен в членах, суставах своих, изящно выражен в бедрах, запястьях,

В походке своей, в осанке, в гибкости стана, колен, — его не скрывает одежда…[12]

Эта поэма всегда вызывала в воображении образ Роджера, но сейчас Бри вдруг подумала, что под описание подходят и Йен, и отец — несмотря на то, что все трое были очень разными.

Они поднялись еще выше; лес поредел, подул свежий ветерок. Йен неожиданно замер и подозвал ее чуть заметным движением пальцев.

— Слышишь? — прошептал он ей на ухо.

Брианна слышала, покрывшись мурашками от радостного предвкушения. Негромкие, резкие крики, напоминающие собачий лай. А в отдалении — прерывистое курлыканье, по звуку похожее на мурчание огромной кошки или на работу маленького мотора.

— Советую снять чулки и обмазать ноги грязью, — шепнул Йен, указывая на ее шерстяные чулки. — Лицо и руки тоже.

Она кивнула, приставила дробовик к дереву и сгребла сухие листья с небольшого участка почвы — достаточно влажной, чтобы намазать ею кожу. Йену подобный камуфляж не требовался: его загорелое лицо и так было цвета оленьей шкуры. Он бесшумно удалился, пока Брианна втирала грязь в лицо и руки. Когда она подняла глаза, кузен куда-то исчез.

Затем послышались странные звуки — будто ржавые дверные петли скрипят на ветру, — и в тот же момент Бри увидела Йена. Он застыл как изваяние за амбровым деревом в тридцати шагах от нее.

На мгновение все стихло, даже царапанье веток и шепот листьев. А потом раздалось сердитое кулдыканье, и Бри как можно медленнее повернулась на звук. Высунув из травы бледно-голубую голову, индюк вертел ею из стороны в сторону, тряся ярко-красной бородкой и высматривая нарушителя спокойствия.

Затаив дыхание, она не сводила глаз с Йена, который молча и неподвижно стоял с приставленными ко рту ладонями. Брианна затаила дыхание и перевела взгляд на индюка; тот издал еще один громкий клекот — вдалеке отозвался эхом другой индюк. Первый индюк посмотрел в сторону звука, вытянул шею и крикнул; мгновение прислушался и опять нырнул в траву. Переглянувшись с Бри, Йен едва заметно покачал головой.

Через шестнадцать медленных вздохов — она считала! — Йен снова кулдыкнул. Индюк тут же высунулся из травы и с налитыми кровью глазами отважно засеменил по усыпанной листьями земле, распушив перья на груди и потрясывая веером хвоста. На секунду замер, словно демонстрируя восхищенному лесу свое величие, а затем начал вышагивать туда-обратно, издавая резкие, воинственные крики.

Не поворачивая головы, Брианна переводила взгляд с индюка на двоюродного брата: выверяя каждое движение, тот медленно снял с плеча лук, замер, взял в руку стрелу, снова замер и, наконец, натянул тетиву, отсчитывая последние секунды птичьей жизни.

Но все пошло не по плану. Йен пустил стрелу и в тот же момент испуганно вскрикнул совершенно человечьим голосом. Что-то большое и темное свалилось с дерева, и он едва успел отскочить, иначе ему на голову приземлилась бы огромная индейка. Вытянув шею, взъерошенная от испуга птица ринулась к не менее шокированному индюку, с которого вмиг слетела спесь.

Бри инстинктивно вскинула дробовик и выстрелила. Однако промазала: обе птицы скрылись из виду в зарослях папоротника. Их крики напоминали стук маленьких молоточков по дереву.

Когда возмущенное эхо растаяло в отдалении, снова послышался шелест листьев на деревьях. Йен посмотрел на свой лук, а затем на стрелу, бессмысленно торчащую из земли между двух камней. Встретившись глазами, брат с сестрой расхохотались.

— Что ж, поделом нам, — философски заметил он. — Не надо было оставлять дядю один на один с колючими кустами.

* * *

Брианна прочистила ствол и вновь зарядила дробовик картечью, пытаясь унять дрожь в руках.

— Извини, что промазала.

— Ты чего? — удивился кузен. — Сама знаешь: на охоте только один выстрел из десяти бьет в цель. И потом — я ведь тоже промахнулся.

— Только из-за дурацкой индейки, которая свалилась тебе на голову, — со смехом сказала она. — Стрела сломалась?

— Ага. — Йен вытащил из грунта поврежденное оружие. — Хотя наконечник еще можно будет использовать. — Он снял его и спрятал в спорран, а затем выбросил бесполезное древко и поднялся. — Мы их спугнули — больше выстрелить не получится, но… Все в порядке, сестренка?

У нее никак не получалось вставить шомпол в ствол, и в итоге она отшвырнула его в сторону.

— Как это называется, когда охотник не может попасть в оленя от возбуждения? Оленья лихорадка? — усмехнулась Бри, отправляясь за шомполом. — У меня, видимо, индюшачья лихорадка.

— Похоже на то, — улыбнулся Йен, не сводя глаз с ее рук. — Ты когда последний раз стреляла из ружья?

— Не так давно, — сдержанно ответила она. Кто бы мог подумать, что дрожь вернется! — Месяцев шесть-семь назад.

— И на кого охотилась? — спросил Йен, склонив голову набок.

Бри осторожно затолкала шомпол на место и решительно подняла глаза.

— На банду головорезов, которые прятались в моем доме, чтобы убить меня и похитить детей. — Слова, хотя и абсолютно правдивые, прозвучали нелепо и мелодраматично.

Брови Йена поползли вверх.

— Ты их подстрелила? — В его голосе слышался такой живой интерес, что она не удержалась от смеха, несмотря на горечь воспоминаний. Точно так же он спросил бы, удачной ли была рыбалка.

— Увы… Я лишь продырявила им шину и выбила собственное окно. Зато, — добавила она с нарочитой небрежностью, — эти скоты не получили ни меня, ни детей.

Неожиданно почувствовав слабость в ногах, Бри опустилась на поваленное дерево.

Йен понимающе кивнул, словно слышать такие истории было для него в порядке вещей — любой другой на его месте отреагировал бы иначе.

— Так вы поэтому вернулись?

Он по привычке огляделся, словно сканируя лес в поисках возможных врагов, и Брианна вдруг подумала, каково жить с Йеном и никогда не знать, кто сейчас перед тобой — шотландец или могавк. Теперь ей действительно не терпелось познакомиться с Рэйчел.

— В основном — да.

Брат пристально посмотрел на кузину, уловив недосказанность ее слов, но снова понимающе кивнул.

— Ты собираешься отправиться назад, чтобы их прикончить? — спросил он абсолютно серьезно.

Бри с трудом подавила поднявшуюся в душе ярость при мысли о Робе Кэмероне и его ублюдочных сообщниках. Руки дрожали вовсе не от страха и не от ужасных воспоминаний; это была неутоленная жажда расправы, овладевшая ею, как только палец нажал на курок.

— Если бы… — вздохнула она. — Но это невозможно. По крайней мере, физически. — Она махнула рукой. — Я потом тебе все расскажу; мы о случившемся даже родителям еще не говорили. Добрались сюда только вчера вечером.

Вспомнив о тяготах долгого похода через горные хребты, Брианна вдруг зевнула во весь рот.

Йен рассмеялся, и она тряхнула головой, прогоняя сонливость.

— Па вроде обмолвился, что у тебя недавно родился ребенок? — спросила она, решительно сменив тему.

Кузен расплылся в улыбке.

— Так точно. — Лицо Йена светилось радостью, она тоже невольно заулыбалась. — Сынишка. У него еще нет настоящего имени, но мы зовем его Огги. Сокращенно от Оглторп[13], — пояснил он, заметив ее удивление. — Мы как раз были в Саванне, когда узнали о малыше. Не терпится познакомить тебя с ним!

— Жду не дождусь! — заверила она кузена, так и не уловив связи между Саванной и именем Оглторп. — Может, нам стоит…

Вдалеке послышался шум, и Йен тут же вскочил, озираясь.

— Это па? — спросила Бри.

— Похоже. — Йен помог ей встать, одновременно подхватывая лук. — Идем!

Она взяла в руки перезаряженный дробовик и побежала, не разбирая дороги — через кусты, камни, деревья и ручьи. Йен скользил по лесу, словно змея; Бри пулей неслась за ним, ломая ветки и прикрывая лицо рукавом.

Дважды Йен резко останавливался и хватал ее за руку, когда она от неожиданности налетала на него. Тяжело дыша, с рвущимся из груди сердцем они пытались хоть что-то расслышать сквозь лесные шорохи.

В первый раз, спустя пару минут, показавшихся вечностью, они уловили вдалеке пронзительный рев, переходящий в тихое урчание.

— Кабан? — спросила она, хватая воздух ртом. Дикие кабаны порой достигали крупных размеров и были очень опасны.

Сглотнув слюну, Йен покачал головой.

— Медведь, — выдохнул он и, схватив ее за руку, побежал.

Во время второй передышки они не услышали ничего.

— Дядя Джейми! — крикнул Йен, отдышавшись.

Тишина…

— Папа! — что есть мочи завопила Брианна. Среди величественных гор ее голос прозвучал не громче мышиного писка.

Так они несколько раз кричали, прислушивались и снова кричали и, наконец, пустились бежать по направлению к зарослям шиповника и мертвому оленю. Йен показывал дорогу.

Едва успев затормозить на краю обрыва, они остановились, запыхавшись. Брианна вцепилась Йену в плечо.

— Там что-то есть!

Кусты внизу шевелились. Не так сильно, как во время оленьей агонии, но довольно заметно: в зарослях двигался кто-то значительно превышающий в размерах Джейми Фрэзера. Сверху было отчетливо слышно рычание, хлюпающий звук рвущейся плоти, треск костей и… чавканье.

— Господи Иисусе! — прошептал Йен почти беззвучно.

Однако Брианна услышала. От ужаса у нее потемнело в глазах. Собрав все силы, она еще раз крикнула:

— Папааа!

— Явились, наконец, — послышался откуда-то снизу сердитый шотландский голос. — Надеюсь, вам удалось добыть на обед индейку. Потому что олениной нам сегодня полакомиться не суждено.

Брианна бросилась на землю и осторожно выглянула вниз. Отец стоял на узком уступе футах в десяти от вершины утеса — на том самом месте, где она совсем недавно пила воду. Голова закружилась от облегчения. Его хмурое лицо осветилось улыбкой при виде дочери.

— Все в порядке, малышка?

— Да. Но индеек мы так и не подстрелили. Лучше расскажи, что случилось с тобой!

Джейми был взлохмачен и сплошь покрыт царапинами; руки и лицо в пятнах и потеках засохшей крови, рукав порван. Правый ботинок отсутствовал, по голени струилась кровь. Он глянул вниз с уступа и снова помрачнел.

— Dia gam chuideachadh[14], — кивнул он подбородком на возню в зарослях. — Не успел я снять шкуру с убитого Йеном оленя, как этот жирный лохматый дьявол вылез из кустов и отобрал у меня добычу.

— Cachd[15], — с отвращением произнес Йен, который сидел на корточках рядом с сестрой, не сводя глаз с шиповника.

Брианна на мгновение отвлеклась от отца и с трудом разглядела сквозь заросли огромное черное существо, сосредоточенное на своем занятии; кусты трещали и подрагивали, когда хищник яростно терзал оленью тушу. В густой листве мелькнула трясущаяся нога с копытом.

Даже мимолетного взгляда на медведя хватило, чтобы ощутить скачок адреналина. Все тело напряглось, кровь отлила от головы. Стараясь дышать глубже, Брианна чувствовала, как по спине струится пот. Сжимающие металлический ствол ладони тоже повлажнели.

Когда она совладала с эмоциями, Йен как раз спрашивал дядю о раненой ноге.

— Пнул его в морду, — коротко ответил Джейми, бросив неприязненный взгляд на кусты. — Он обиделся и хотел отхватить мне ногу, но ему достался только ботинок.

Йен затрясся в беззвучном смехе.

— Понятно. Тебе помочь, дядюшка?

— Не надо. Я жду, когда этот mac na galladh[16] уберется восвояси. Там мое ружье.

Йен понимающе кивнул. У Джейми было отличное длинноствольное ружье из Пенсильвании. Неудивительно, что он готов ждать хоть до второго пришествия. К тому же упрямства у него побольше, чем у медведя. Брианна хихикнула про себя от этой мысли.

— Вы идите, — сказал Джейми, глядя на них снизу. — Я маленько задержусь.

— Думаю, сумею попасть в него отсюда, — предложила Брианна, оценивая расстояние. — Убить не убью, но заряд картечи может обратить его в бегство.

В ответ раздалось насмешливое шотландское фырканье.

— Даже не пытайся, — предостерегающе замахал рукой Джейми. — Так ты его только разозлишь. Если я запросто спустился по склону, то и он легко заберется наверх. Идите! А то у меня уже шея затекла с вами говорить.

Бри искоса взглянула на кузена, и тот едва заметно кивнул, понимая ее нежелание оставлять наполовину босого отца одного на уступе в десяти шагах от голодного медведя.

— Мы составим тебе компанию, — заявил Йен.

Не дожидаясь дядиных возражений, он ухватился за растущую на склоне молодую сосенку и ловко спрыгнул на уступ. Его обутые в мокасины ноги без труда нашли опору.

Брианна последовала примеру брата: сначала бросила отцу дробовик, а потом спустилась сама, хотя и не так быстро.

— Дядя, что же ты не прикончил его своим кинжалом? — удивился Йен. — «Убийца медведя» — кажется, так тебя прозвали индейцы-тускарора?

Бри с облегчением заметила, что к отцу вернулась привычная невозмутимость; он удостоил племянника насмешливым взглядом.

— Слышал поговорку о том, что с возрастом к мужчине приходит мудрость? — спросил Джейми.

— Ну да, — недоуменно хмыкнул Йен.

— Так вот, если не станешь мудрее, то до старости вряд ли доживешь, — пояснил Джейми, прислоняя дробовик к скале. — А я достаточно стар, чтобы понимать: глупо вступать в смертельную схватку с медведем из-за оленьей туши. Дочка, у тебя не найдется чего-нибудь съестного?

Бри совершенно забыла о маленькой сумке через плечо: порывшись, она выудила оттуда пресные лепешки и сыр, которыми ее снабдила Эми Хиггинс.

— Присядь, — сказала она, вручая отцу еду. — А я пока взгляну на рану.

— Ерунда, — отмахнулся Джейми. Однако послушно сел, вытянув раненую ногу. Возможно, был слишком голоден, чтобы протестовать, или благодаря жене привык терпеть назойливое лечение.

Рана действительно казалась неопасной, хотя на голени был глубокой порез и пара длинных царапин: видимо, след от зубов медведя. При мысли о ноге отца в медвежьей пасти Бри стало дурно. Лекарств она с собой не брала. К счастью, в сумке нашелся большой носовой платок: смочив его в струившемся по расщелине ручье, она как могла промыла рану.

«Интересно, можно ли получить столбняк от укуса медведя?» — думала Брианна, промокая и смывая кровь. У нее были сделаны все необходимые детские прививки, включая противостолбнячную. Правда, иммунитет сохраняется лет десять, не больше. Кровь почти перестала течь, но еще сочилась. Брианна выжала ткань и перевязала рану — не слишком туго.

— Tapadh leat, a gràidh[17], — сказал Джейми с улыбкой. — Твоя мама и то не сделала бы лучше. Держи. — Он протянул ей две лепешки и кусок сыра.

Брианна прислонилась к скале между отцом и Йеном. Только сейчас она с удивлением поняла, что страшно голодна. Еще больше ее удивляло, что они спокойно беседуют в непосредственной близости от огромного хищника, который мог с легкостью убить всех троих.

— Медведи ленивы, — сказал Йен, проследив за взглядом Бри. — Зачем ему напрягаться ради жалкой костлявой закуски, когда у него есть такой шикарный обед? Это ведь самец — да, дядя? Кстати, он что, сожрал твой ботинок?

— Я не стал дожидаться, чем все кончится. — После еды настроение Джейми заметно улучшилось. — Надеюсь, что нет. Стал бы он жевать кусок старой кожи, когда перед ним лежит целая туша свежеубитого оленя? Медведи не дураки.

Кивнув, Йен снова прислонился к скале, легонько потерев плечи о нагретый солнцем камень.

— Сестренка, ты обещала рассказать, почему вы вернулись. Похоже, мы здесь надолго застряли. — Он махнул рукой в сторону методичных звуков рвущейся плоти и чавканья.

Внутри у Брианны все сжалось. Взглянув на помрачневшее лицо дочери, Джейми похлопал ее по коленке.

— Ни к чему спешить. Времени у нас достаточно. Расскажете потом вместе с Роджером Маком, когда вернемся домой.

Бри колебалась; столько раз она представляла, как они с мужем по очереди рассказывают все родителям. Однако сейчас, поймав пристальный взгляд отца, поняла, что не сможет без утайки выложить свою часть истории при Роджере. Муж пришел в ярость даже от тех деталей, которыми она решилась поделиться.

— Нет, — медленно сказала она. — Лучше послушайте сейчас. По крайней мере, о том, что случилось со мной.

Набрав в ладони холодной воды из ручья, Бри запила остатки лепешки и начала рассказ.

Да, мама была права насчет мужчин: Йен непроизвольно сжал кулаки, а отец яростно зарычал, когда речь зашла о Робе Кэмероне, зажавшем ее в углу кабинета в Лаллиброхе. Бри не стала сообщать ни о страшных угрозах и требованиях, ни о том, как, сняв по приказу Роба джинсы, хлестнула его ими по лицу, а потом повалила на пол. Хотя упомянула, что разбила ублюдку голову деревянной шкатулкой с письмами. Слушатели одобрительно хмыкнули.

— А откуда вообще взялась та шкатулка? — спросила вдруг Бри, прервав повествование. — Роджер нашел ее у приемного отца в гараже. Такое место, где паркуют машину, — добавила она, видя озадаченное выражение на лице Джейми. — Впрочем, неважно. Считай, это что-то вроде сарая. Нам всегда хотелось узнать, где вы ее спрятали в своем времени.

— Где? — Черты Джейми смягчились. — Роджер Мак когда-то говорил, что его отец был священником и долгие годы прожил в своем доме в Инвернессе. Мы сделали три шкатулки — нелегкая была задачка, скажу я тебе, по несколько раз переписывать все письма! Я запечатал их и отправил в три разных банка Эдинбурга, приложив инструкцию: в таком-то году выслать по такому-то адресу преподобному Уэйкфилду в Инвернесс. Мы надеялись, хотя бы одна дойдет. На каждой шкатулке я выгравировал полное имя Джема; чтобы только ты смогла понять значение надписи. А что было дальше? Ты размозжила ублюдку голову, и?..

— У меня не получилось его вырубить, зато я смогла выбежать в коридор. И бежала до самой вешалки — правда, не такой, как у твоих родителей, — сказала она кузену и тут же вспомнила содержание одного из последних писем. — О боже! Йен, твой отец… Мне так жаль!

— Да… Спасибо. — Он отвел взгляд и крепко сжал ее руку. — Не переживай, a nighean. Отец, как и прежде, живет в моем сердце. К тому же дядюшка Джейми привез из Шотландии маму. Господи Иисусе! — Его глаза округлились. — Она же не знает, что вы вернулись!

— Скоро узнает, — проворчал Джейми. — Ты расскажешь наконец, что там было дальше с этим идиотом Кэмероном?

— Может, не так уж и скоро, — мрачно заметила Брианна.

А затем окончила историю, поведав о сообщниках Кэмерона и о перестрелке у корраля О-Кей[18].

— Я увезла Джема и Мэнди в Калифорнию — это на другом побережье Америки, — чтобы разработать план действий. И в итоге поняла, что выбора нет: нужно попытаться найти Роджера в Шотландии: он сообщил в записке, где именно находится и в каком году. Так мы и сделали… А потом… — Бри обвела рукой окружающую девственную природу, — приехали сюда.

Джейми шумно втянул носом воздух, но не произнес ни слова. Йен тоже молчал — лишь едва заметно кивнул, будто в подтверждение собственных мыслей. Среди родных Брианна ощущала удивительное спокойствие. После этой импровизированной исповеди у нее словно камень с души свалился. Давно она не испытывала такого чувства защищенности.

— Ну наконец-то! — проворчал вдруг Йен.

Проследив за его взглядом, Бри увидела качающиеся кусты шиповника: медведь вперевалку ковылял прочь. Кузен вскочил и протянул ей руку.

Брианна встала в полный рост и потянулась, разминая затекшие конечности. На сердце было так хорошо, что она не расслышала слов отца, который поднялся вслед за ней.

— Прости, что ты сказал?

— Что есть еще одно маленькое обстоятельство.

— Еще одно? — Ее губы тронула легкая улыбка. — По-моему, их и так предостаточно.

Джейми издал неопределенный шотландский звук, означающий одновременно мольбу о прощении и угрозу.

— Этот Роберт Кэмерон… Выходит, он мог прочесть наши письма?

Брианна покрылась холодным потом.

— Да. — Чувство защищенности развеялось как дым.

— Тогда ему известно и о золоте якобинцев, которое мы спрятали вместе с виски, и о нашем местонахождении. А значит, его подельники тоже знают. Может, сам он не умеет проходить сквозь камни, но наверняка найдет того, кто способен. — Джейми в упор посмотрел на дочь. — Рано или поздно нас найдут.

3

Пасторально и очень романтично

Солнце только-только взошло, а Джейми уже и след простыл. Я ненадолго открыла глаза, когда он чмокнул меня в лоб и прошептал, что отправляется на охоту с Брианной. Поцеловал меня в губы и растворился в стылом предутреннем мраке. Спустя два часа я окончательно проснулась в уютном тепле старых лоскутных одеял — подарок семейств Кромби и Линдси, — служивших нам постелью, и села в ночной сорочке, скрестив ноги. Затем провела пальцами по волосам, убирая застрявшие листья и травинки. Как же редко мне доводилось наслаждаться таким неспешным пробуждением! Гораздо чаще я подскакивала, словно от пушечного выстрела.

С радостным волнением я подумала, что дом теперь вновь наполнится людьми: здесь поселятся и Маккензи, и сын Фергуса с Марсали Жермен, и Фанни, оставшаяся сиротой после трагической гибели сестры. Вскоре утренние часы будут напоминать массовую миграцию летучих мышей из Карлсбадской пещеры — однажды я видела это в документальном фильме студии «Дисней». Но пока мой мир оставался спокойным и безоблачным.

Ярко-красная божья коровка выпала из волос на сорочку, прервав мои размышления. Вскочив на ноги, я стряхнула насекомое в высокую траву у Большого бревна, сходила по нужде в кусты и вернулась с букетиком свежей горной мяты. На дне ведра было немного воды — как раз хватит на чашку чая. Разложив мяту на плоской поверхности огромного поваленного тополя (Джейми обтесал его с одного конца, превратив в подобие стола), я развела костер и поставила чайник над кольцом из покрытых сажей камней.

Внизу, на дальнем конце участка из печной трубы хижины Хиггинсов заструился дымок, словно змея, высунувшая голову из корзины заклинателя; там тоже расшевелили погасший за ночь очаг.

Интересно, кто будет сегодня моим первым гостем? Возможно, Жермен; прошлой ночью он остался у Хиггинсов вместе с Джемми — но он, как и я, не любил вставать рано. Фанни ночевала далеко, в доме вдовы Доналдсон и ее многочисленного потомства; она не скоро появится.

Скорее всего, это будет Роджер. На сердце сразу потеплело. Роджер и дети.

Языки пламени лизали жестяное дно чайника; подняв крышку, я бросила в воду немного мяты, хорошенько отряхнув листья и стебли от насекомых. Оставшуюся перевязала ниткой и разместила среди других трав, подвешенных к «потолку» импровизированной хирургической. Она представляла собой четыре столба, на которых лежала покрытая еловыми ветвями решетка. На земле под навесом стояло два табурета — для меня и пациента — и небольшой, грубо сколоченный стол, где я держала необходимый инвентарь.

Рядом Джейми пристроил парусиновую смотровую (некоторые случаи требовали приватности) и кладовку: продукты и лекарства хранились в закрытых ящиках, банках и коробках — для защиты от енотов.

Мой «кабинет» выглядел пасторально и очень романтично, несмотря на вездесущих насекомых, открытость всем стихиям (из-за чего ноги были вечно чумазыми) и периодически возникающее неприятное чувство, будто за мной кто-то наблюдает.

Я с тоской глянула на новый фундамент.

В доме будет два красивых дымохода из плитняка. Один — наполовину готовый, — словно каменный монолит, возвышался среди дощатого каркаса, который вскоре станет кухней и столовой. Джейми уверял, что через пару недель закончит гостиную и натянет временную парусиновую крышу: нам больше не придется спать и готовить на открытом воздухе. А вот остальные комнаты…

Все будет зависеть от грандиозности планов, которые отец с дочерью обсуждали накануне. Помнится, в разговоре всплывали совершенно безумные идеи насчет получения цементного раствора и обустройства водопровода; я искренне надеялась, что в процессе они отпадут сами собой. Для начала не мешало бы сделать крышу над головой и пол, а там посмотрим. Хотя…

Со стороны ведущей на холм тропинки послышались голоса, возвестив о прибытии долгожданной компании. Я улыбнулась и закончила мысль: хотя теперь у нас появились две дополнительные пары умелых рук, чтобы помочь со стройкой.

На пригорке показалась рыжая макушка Джема; при виде меня внук расплылся в улыбке.

— Бабуля! — крикнул он, размахивая немного помятой кукурузной лепешкой.

* * *

Они принесли мне завтрак. В имеющихся обстоятельствах — просто шикарный: две свежеиспеченные кукурузные лепешки; обжаренные на сковороде свиные котлеты, завернутые в листья лопуха; еще горячее вареное яйцо и немного прошлогоднего черничного варенья на дне банки.

— Миссис Хиггинс попросила вернуть ей пустую банку, — сообщил внук, вручая мне десерт и поглядывая искоса на Большое бревно. Вчера он не заметил его в темноте. — Ух ты! Что это за дерево?

— Тополь, — сказала я. Откусила кусочек котлеты и от наслаждения закрыла глаза. Большое бревно было около шестидесяти футов в длину. И это после того, как Джейми его изрядно укоротил, использовав макушку на доски и дрова. — Твой дедушка говорит, что когда-то высота дерева составляла не менее ста футов.

Мэнди попыталась на него вскарабкаться. Джем подсадил ее и свесился вниз, внимательно разглядывая поваленный ствол — бледный и довольно гладкий, если не принимать во внимание мох, мухоморы и остатки коры.

— Оно свалилось из-за грозы?

— Да. Молния ударила в самую верхушку. Но, возможно, дерево упало не сразу, а во время следующей бури. Когда мы вернулись в Ридж, оно уже лежало здесь. Мэнди, осторожно!

Малышка забралась на бревно и принялась расхаживать поверху, расставив руки в стороны, словно канатоходец. С этого конца ствол был не менее пяти футов в диаметре, так что наверху места хватало; однако я не хотела, чтобы внучка свалилась оттуда и набила синяков.

— Иди-ка сюда, моя хорошая. — Отвлекшись от созерцания будущего дома, Роджер подошел и снял дочь с бревна. — Почему бы вам с Джемом не сходить за хворостом для бабушки? Помните, какие деревья лучше всего подходят для растопки?

— Конечно! — самоуверенно заявил Джем. — Я ее научу.

— Я и сама умею! — Мэнди гневно сверкнула глазами на брата.

— Смотри не наступи там на змею, — предостерег ее Джем.

— Хочу увидеть змею! — живо заинтересовалась она, мигом позабыв обиды.

— Джем…

— Знаю, папа! — мальчуган закатил глаза. — Если попадется совсем маленькая, разрешу Мэнди ее потрогать. Конечно, если у змеи не будет колец на хвосте или белой, как хлопок, пасти[19].

Взявшись за руки, дети ушли.

— О господи… — пробормотал Роджер, глядя им вслед.

Я проглотила остатки лепешки, слизнула с уголков губ сладкое варенье и сочувственно посмотрела на зятя.

— Когда вы жили тут в прошлый раз, не было ни одного смертельного случая, — напомнила я.

Роджер открыл было рот, чтобы возразить, но передумал. Как я могла забыть! Ведь Мэнди тогда чуть не умерла. Если, несмотря на это, они все же вернулись, значит…

— Ничего, — прохрипел он. Откашлялся и добавил чуть громче: — Все в порядке. Главное, что теперь мы все здесь, живые и здоровые. Остальное неважно.

— Хорошо. — Слова зятя меня не особо успокоили. — Не буду приставать с расспросами.

Роджер рассмеялся. В свете утреннего солнца его усталое лицо казалось помолодевшим.

— Мы обязательно расскажем, — заверил он. — Хотя, по большому счету, эта история касается Бри, так что вам лучше услышать все от нее. Интересно, на кого они там с Джейми охотятся?

— Возможно, друг на друга, — улыбнулась я. — Присядь. — Коснувшись его руки, я показала на высокий табурет.

— Друг на друга? — Роджер устроился поудобнее, подобрав под себя ноги.

— После длительного расставания порой не знаешь, о чем говорить, — особенно если человек тебе дорог. Требуется время, чтобы преодолеть неловкость; совместное занятие помогает ускорить процесс. Позволишь взглянуть на твое горло?

— А со мной вы уже не чувствуете себя неловко? — тихо спросил он.

— Нет, конечно, — улыбнулась я. — У врачей никогда не возникает сложностей в общении. Для начала достаточно попросить человека раздеться. К тому моменту, как закончишь его ощупывать и заглянешь во все естественные отверстия, беседа становится довольно оживленной, хотя и не слишком расслабленной.

Зять хмыкнул, оценив шутку, однако непроизвольно натянул повыше ворот рубахи.

— Если честно, — заявил он с нарочитой серьезностью, — мы приехали, чтобы сэкономить на няньках. Последние четыре месяца дети не отпускали нас от себя ни на шаг. — Засмеявшись, Роджер поперхнулся слюной.

Я накрыла его руку своей и улыбнулась. Он улыбнулся в ответ — правда, уже не так уверенно. Затем убрал руку и расстегнул рубашку, обнажая шею. После чего как следует прокашлялся.

— Не волнуйся, — сказала я. — Сейчас ты звучишь куда лучше, чем во время прошлого осмотра.

Так оно и было — к моему удивлению. Голос все еще срывался, сипел и хрипел, но теперь Роджер говорил без видимых усилий, и лицо его не искажалось мукой от необходимости открыть рот.

Я осторожно ощупала шею под челюстью. Он только что побрился; кожа была прохладной и немного влажной. Чувствовался легкий запах можжевелового мыла для бритья, которое я изготовила для мужа; видимо, Джейми принес его зятю сегодня утром. Меня тронул этот маленький знак гостеприимства — как и надежда в глазах пациента. Которую он тщетно пытался скрыть.

— Я встретил одного доктора, — прохрипел Роджер. — В Шотландии. Его звали Гектор Макьюэн. Он… один из нас.

Мои пальцы замерли одновременно с сердцем.

— То есть путешественник во времени?

Роджер кивнул.

— Чуть позже я непременно о нем расскажу. И о том, что он сделал.

— Сделал… с тобой? — уточнила я.

— Да. Но сначала — с Баком.

Я собиралась было спросить, что же случилось с Баком, однако Роджер вдруг пристально посмотрел мне в глаза и выпалил:

— Вы раньше не замечали исходящее от рук голубое свечение? Когда дотрагивались до пациентов?

Мои руки и шея покрылись мурашками — пришлось убрать пальцы с его шеи, чтобы унять дрожь.

— Нет, — настороженно ответила я. — Хотя мне доводилось это видеть. Однажды.

Тут же нахлынули воспоминания о полумраке лазарета «Обители ангелов», где я лежала на кровати, умирая от родильной горячки после выкидыша. Мастер Рэймонд коснулся моей руки, и кости вдруг засияли сквозь кожу голубым светом.

Поспешив отогнать жуткое видение, я заметила, что Роджер крепко сжимает мою ладонь.

— Простите, что напугал…

— Вовсе нет! — соврала я. — Просто удивилась. Столько лет прошло…

— А вот я тогда здорово струхнул, — признался он, отпуская мою руку. — До чертиков боялся говорить с Макьюэном после его манипуляций с сердцем Бака, хотя понимал, что должен. Помню, тронул доктора за плечо, когда шел за ним по тропинке. Он застыл на мгновение, а потом вдруг обернулся и приложил ладонь к моей груди. — Роджер невольно повторил жест. — И сказал те же слова, что говорил Баку: «Cognosco te». Это означает «Я тебя знаю», — пояснил зять в ответ на мой непонимающий взгляд. — На латыни.

— Он понял, кто ты, всего лишь прикоснувшись? — Меня охватило странное чувство, нечто среднее между страхом… и восхищением. Плечи и руки покрылись мурашками.

— Да. Однако сам я насчет Макьюэна не сразу догадался, — торопливо продолжил Роджер. — Хотя незадолго до того наблюдал за его работой и заметил, что произошло, стоило ему коснуться груди Бака, — после прохода сквозь камни у Уильяма случилось что-то вроде сердечного приступа.

— Бак приехал с тобой и Бри?

Роджер беспомощно отмахнулся.

— Нет. Это было… раньше. Так вот, Бак стал совсем плох, и приютившие нас люди послали за доктором — тем самым Гектором Макьюэном. Врач приложил ему к груди ладонь, сделал что-то, и я увидел — честное слово, Клэр, увидел собственными глазами! — слабое голубое свечение, исходящее от его пальцев.

— Иисус твою Рузвельт Христос!

— Точнее не скажешь! — рассмеялся зять. — Кроме меня, никто этого не заметил, — серьезно добавил он.

Я задумчиво терла ладонь, представляя описанную сцену.

— И что Бак? Полагаю, выжил? Раз ты спрашивал, не видели ли мы его.

Роджер помрачнел.

— Выжил. Во всяком случае, тогда. Но потом мы расстались, когда я встретился с Бри и детьми. В общем, это…

— …долгая история, — закончила я за него. — Давай отложим рассказ до того момента, как Джейми и Бри вернутся с охоты. А доктор Макьюэн — он ничего не сказал о голубом свечении?

Было странно произносить эти слова, хотя я прекрасно понимала, о чем речь; в ладонях ощущалось легкое покалывание, и я невольно бросила на них взгляд. Да нет, по-прежнему розовые.

Зять покачал головой.

— Нет. По крайней мере, не словами. Однако приложил ладонь к моему горлу. — Роджер коснулся неровного шрама от висельной петли. — И вдруг… что-то произошло, — тихо добавил он.

4

Женщины будут в ярости

— Зайдешь в гости, сестренка? — спросил Йен, неожиданно смутившись. — Может, Рэйчел уже вернулась. Я хотел бы вас познакомить.

— С радостью! — искренне улыбнулась Бри и вопросительно посмотрела на отца.

— Не мешало бы чуток передохнуть, — кивнул Джейми, вытирая вспотевшее лицо рукавом. — А если ты, племянничек, подоил коз, как тебя просила утром мать, — не откажусь от стаканчика молока.

Мужчины вдвоем несли на плече привязанную к толстой палке оленью шкуру — почти не поврежденную — с остатками мяса. Идти было тяжело: день выдался жаркий.

Кто-то из домочадцев уже вернулся в хижину среди осин. Дверь была распахнута; на веранде, в тени листвы, стояла небольшая прялка, а рядом с ней — стул с полной корзиной коричневых и серых пушистых клубков. Брианна предположила, что это чесаная мытая шерсть. Прядильщица, по-видимому, ушла в дом: оттуда доносились женские голоса, поющие что-то на гэльском. Пение через каждые пару тактов прерывалось взрывами хохота, после чего один чистый голос пел мелодию заново, а следом вступал второй, спотыкаясь на незнакомых словах. Затем вновь слышался смех.

Джейми улыбнулся.

— Дженни учит малышку Рэйчел Gàidhlig, — пояснил он, хотя все и так догадались. — Йен, давай положим это здесь. — Он кивнул в затененный участок под поваленным деревом. — Женщины будут в ярости, если мы притащим в дом мух.

В доме услышали их голоса: пение прекратилось, и из открытой двери выглянула голова.

— Йен! — Высокая и очень красивая темноволосая девушка выскочила на крыльцо и, сбежав по ступенькам, бросилась обнимать Йена. — Твои родственники вернулись! Ты уже знаешь?

— Знаю. — Он поцеловал ее в губы и добавил, оборачиваясь: — Познакомься с моей кузиной Брианной, mo ghràidh[20]. И с дядюшкой Джейми заодно.

Бри невольно заулыбалась при виде неподдельной любви молодых Мюрреев; на отцовском лице сияла такая же улыбка. Которая стала еще шире, стоило ему заметить на пороге дома хрупкую женщину с голеньким младенцем на руках, чуть прикрытым легкой пеленкой.

— Кто… — начала было женщина, но тут увидела Брианну и застыла с открытым ртом. — Пресвятая Дева, защити нас, — пробормотала она наконец и улыбнулась. Ее синие, чуть раскосые, как у Джейми, глаза светились теплом. — Великаны пожаловали! Говорят, твой муж, девочка, еще выше тебя? И детишки небось растут как на дрожжах?

— Не то слово, — засмеялась Бри, наклоняясь, чтобы обнять миниатюрную тетушку. — Как же я рада тебя видеть!

От Дженни пахло козами, шерстью, кашей и поджаренными хлебцами. Ее волосы и одежда источали слабый, давно забытый аромат. Брианна узнала запах мыла, которое Дженни делала в Лаллиброхе — из меда, лаванды и какой-то шотландской травы, не имеющей английского названия.

К горлу подступил комок: запах мыла вызвал воспоминания о первом визите в отцовское родовое гнездо. И следом в памяти возник отчетливый образ другого — ее собственного — Лаллиброха.

Сморгнув слезы, она выпрямилась с дрожащей улыбкой на губах, но вдруг изменилась в лице.

— Ох, тетушка! Дядя Йен… Мне так жаль.

Сердце болезненно екнуло. При жизни Йена Мюррея-старшего они встречались лишь раз — когда Бри появилась на свет, он давно уже умер, — однако чувство утраты казалось неожиданно острым, будто это случилось совсем недавно.

Опустив глаза, Дженни погладила внука по спинке. Головку малыша покрывал темно-русый пушок, словно у птенца цесарки.

— Мой Йен всегда со мной… — вздохнула она. — Я каждый день вижу его черты в этом маленьком личике.

Дженни поудобнее перехватила ребенка, и тот уставился на Брианну большими круглыми глазенками — такого же теплого светло-карего оттенка, как у Йена и его отца.

Успокоенная словами тетушки, Брианна протянула палец очаровательному малышу.

— А ты, должно быть, Огги?

Рэйчел и Дженни засмеялись: одна весело, другая — с некоторой досадой.

— Никак не подберем ему нормальное имя, — пояснила Рэйчел, ласково погладив сына по плечику. Услышав родной голос, Огги свесился с бабушкиной руки и медленно потянулся к матери, словно ленивец к сладкому фрукту.

Рэйчел забрала ребенка, мягко коснувшись его пухлой щечки. Он снова медленно повернул голову и принялся мусолить беззубым ротиком мамину руку.

— Йен говорит, что дети могавков сами выбирают имена, когда становятся постарше. А до той поры используют младенческие прозвища.

Густые черные брови Дженни поползли вверх.

— Хочешь сказать, мой внук останется Огги до… какого именно возраста?

— Нет-нет, — с улыбкой успокоила ее Рэйчел. — Я обязательно придумаю что-нибудь получше.

Свекровь недовольно нахмурилась и перевела взгляд на Брианну.

— Хорошо, что у тебя не было таких сложностей с именами детей, a nighean. Брат писал, что их зовут Джеремайа и Аманда, так?

Брианна смущенно кашлянула, избегая смотреть Рэйчел в глаза.

— Джеремайа Александр Йен Фрэзер Маккензи. И Аманда Клэр Хоуп Маккензи.

Тетушка одобрительно кивнула, довольная качеством — а может, количеством — имен.

— Дженни! — На пороге появился отец — потный, лохматый, в заляпанной кровью рубахе. — Йен не может найти пиво.

— Мы все выпили! — крикнула тетушка, даже не повернув головы.

— Эх… — Отец вновь скрылся в доме в поисках спиртного, оставив на веранде кровавые следы.

— Что с ним стряслось? — спросила Дженни, переведя строгий взгляд с пятен крови на племянницу. Та лишь пожала плечами.

— Медведь.

— О боже… — Пару минут тетушка переваривала услышанное, а затем покачала головой. — В таком случае придется-таки угостить его пивом.

Дженни ушла в дом за мужчинами, и Брианна с Рэйчел остались вдвоем.

— Ни разу не встречала квакеров, — прервала Бри неловкую паузу. — Или «квакер» не совсем подходящее слово? Извини, если я…

— Мы говорим «друг», — улыбнулась Рэйчел. — Хотя и на «квакеров» не обижаемся. Думаю, ты все же встречала кого-то из наших. Если Друг не использует в разговоре «простую речь», догадаться порой невозможно. В основном мы ничем не отличаемся от обычных людей. По крайней мере, внешне.

— В основном?

— Я, конечно, не вижу себя со спины, однако Йен наверняка сказал бы, если бы заметил там что-нибудь необычное. Например, полосатую шкуру или хвост.

Брианна рассмеялась, чувствуя легкое головокружение от голода, облегчения и вновь обретенной радости оказаться в кругу семьи — которая к тому же изрядно увеличилась.

— Я так рада с тобой познакомиться, — призналась она новой родственнице. — Мне всегда было интересно, какую девушку выберет Йен в жены. Ой, извини! Что-то я не то ляпнула.

— Все в порядке, — заверила Рэйчел. — Я и сама представить не могла, что выйду замуж за кого-то вроде Йена. Но так уж получилось. И теперь мы каждое утро просыпаемся в одной кровати. Пути Господни неисповедимы… Проходи в дом! — добавила она, поудобнее перехватив Огги. — Я знаю, где хранится вино.

5

Размышления о подъязычной кости

— Все начинается medias res[21] и заканчивается там же. Если повезет. — Роджер сглотнул, и я почувствовала под пальцами движение кадыка.

Кожа его шеи была гладкой и прохладной, лишь щетина под нижней челюстью немного колола мне ладонь.

— Слова доктора Макьюэна? — с любопытством спросила я. — Интересно, что он имел в виду?

Роджер сидел с закрытыми глазами — пациенты, как правило, закрывают глаза во время осмотра, словно хотят сохранить частичку личного пространства. Однако, услышав вопрос, внимательно посмотрел на меня; лучи утреннего солнца отражались в его темно-зеленой радужке.

— Я спросил. Вот что он ответил: «На самом деле ничто на свете не имеет ни начала, ни конца. Люди думают, что жизнь начинается с рождения, но это не так — ведь ребенок шевелится еще в материнской утробе. А порой дети рождаются преждевременно или угасают до срока. Хотя навсегда остаются для нас живыми».

Теперь и я прикрыла глаза — не потому, что испытывала неловкость от пытливого взгляда Роджера. Просто хотела сосредоточиться на вибрации голосовых связок. Мои ладони продолжали ощупывать его горло, спустившись чуть ниже.

— В общем-то, он прав, — сказала я, мысленно представляя внутреннее строение гортани. — Дети появляются на свет уже «в рабочем состоянии», если можно так выразиться. Все процессы в организме — кроме дыхания — начинают функционировать задолго до рождения. Тем не менее фраза доктора звучит довольно загадочно.

— Согласен. — Роджер снова сглотнул. — Я пытался расспрашивать, но не добился ничего более вразумительного. Вы ведь тоже не смогли бы внятно объяснить, как именно лечите пациентов?

Я улыбнулась, по-прежнему не открывая глаз.

— Было бы интересно попробовать. Для начала нужно кое-что уточнить: это не я их лечу. Они выздоравливают сами. Я лишь… немного помогаю.

Из его горла вырвался странный хрип, отдаленно напоминающий смех, и в гортани образовалось что-то вроде раздвоенной шишки. Мне показалось, что я нащупала в хряще небольшую впадинку — там, где впивалась веревка. Я потрогала собственное горло для сравнения.

— Забавно… Гектор Макьюэн тоже так говорил. Только он и правда исцелял людей. Я сам был тому свидетелем!

Опустив обе руки, я открыла глаза.

Роджер вкратце поведал о своих взаимоотношениях с Уильямом Баккли — начиная с роли, которую тот сыграл в его повешении после битвы при Аламансе, до внезапного появления давнего предка в Инвернессе в 1980 году. Уильям присоединился к поискам Джема, когда мальчика похитил бывший коллега Брианны, Роб Кэмерон.

— Тогда он и стал мне… больше, чем другом, — добавил Роджер и смущенно потупился. — Бак отправился со мной. Сына мы там, естественно, не нашли, зато встретили другого Джеремайю. Моего родного отца.

Голос зятя дрогнул. Я сочувственно потянулась к его плечу, однако он лишь отмахнулся, вновь пытаясь откашляться.

— Все в порядке. Расскажу об этом как-нибудь потом. — Сглотнув, он выпрямился и посмотрел мне в глаза. — Но когда Бак — так мы его звали — прошел сквозь камни, с нами обоими что-то произошло. Вы вроде бы говорили, каждый последующий переход дается тяжелее?

— Мне и после первого было не по себе. — Я внутренне содрогнулась при воспоминании о жуткой гудящей пустоте, где существует лишь слабый проблеск сознания между вдохом и выдохом. — Хотя ты прав, ощущения с каждым разом все более неприятные. Что же с вами случилось?

— Со мной — почти ничего. Ненадолго потерял сознание, очнулся от недостатка кислорода. Хватаю воздух ртом — весь в поту, голова кругом. Еле встал на ноги — меня потом еще долго качало. А вот Бак…

Роджер нахмурился, уставив в пространство затуманенный взгляд: наверняка он сейчас видел перед собой Крейг-на-Дун и заново проживал момент пробуждения от капель дождя на лице. То, что я испытывала трижды… По спине пробежал неприятный холодок.

— У него что-то случилось с сердцем. Он чувствовал боль в груди и левой руке и дышал с трудом. Даже встать не мог — говорил, его будто придавило каменной плитой. Я принес Баку воды, и вскоре ему стало полегче. По крайней мере, он сумел подняться и побрел дальше, наотрез отказавшись хоть немного передохнуть.

После они расстались: Бак отправился искать дорогу в Инвернесс, а Роджер пошел в Лаллиброх, а затем…

— Лаллиброх! — На этот раз я схватила-таки зятя за плечо. — Ты был там?

— Да, — улыбнулся он, накрыв ладонью мою руку. — И встречался с Брайаном Фрэзером.

— Ты? С Брайаном? — Я недоуменно тряхнула головой. Какая-то бессмыслица!

— Полная бессмыслица, — весело согласился Роджер, словно прочтя мои мысли. — Мы попали не туда, куда хотели? — вернее, не тогда. И очутились в 1739 году.

В ответ на мой пристальный взгляд он лишь растерянно развел руками.

— Ладно, оставим это на потом, — твердо сказала я и продолжила осмотр. «Medias res»… Что, черт возьми, доктор Макьюэн имел в виду?

Со стороны ручья доносились голоса детей; вдалеке на сухом дереве пронзительно крикнул ястреб. Боковым зрением я видела на мертвой ветке темный силуэт огромной, будто торпеда, птицы. А затем услышала — или мне лишь почудилось? — как кровь шумит в артерии. Слабый, едва заметный звук, отличимый от биения пульса. Меня ничуть не шокировал тот факт, что слышу я… пальцами. Словно это было в порядке вещей.

— Говори со мной еще, — попросила я. Не только чтобы расслабить мышцы его гортани, но и чтобы заглушить пугающие звуки. — О чем угодно.

Роджер задумчиво помычал и тут же закашлялся. Я убрала руки, давая ему возможность размять затекшую шею.

— Извини, — просипел он. — Бобби Хиггинс сказал, у вас много новых поселенцев. Выходит, Ридж растет?

— Как на дрожжах, — подтвердила я, продолжая осмотр. — После возвращения мы насчитали не менее двадцати новых семейств. А когда приехали из Саванны, куда нас ненадолго занесло ветром войны, — к ним добавились еще три.

Слегка нахмурившись, Роджер кивнул и искоса посмотрел на меня зелеными глазами.

— Полагаю, священника среди вновь прибывших нет?

— Нет, насколько я знаю. Так ты подумываешь… то есть все еще хочешь стать…

— Хочу, — смутился Роджер. — Правда, до сих пор не прошел полный обряд рукоположения; нужно будет это как-то уладить. Приняв решение вернуться, мы с Бри долго обсуждали, чем могли бы заняться — в Ридже. Ну и… — Он поднял плечи и уперся ладонями в колени. — Я мог бы стать священником.

— Но ведь, по сути, ты уже им был, когда вы жили здесь! — удивилась я. — Так ли необходимо официально принимать сан, чтобы вернуться к прежнему занятию?

Роджер ответил не раздумывая — по-видимому, давно все для себя решил.

— Да. Я не чувствую вины за то, что хоронил, крестил и сочетал браком местных жителей. Кто-то должен был это делать — лучше меня с ролью пастора никто бы не справился. Однако я хочу, чтобы теперь все происходило по-настоящему. — Легкая улыбка тронула его губы. — Это как разница между помолвкой и браком. Между обещанием и клятвой. Даже если знаешь, что никогда не нарушишь слово… — он мучительно подбирал нужные слова, — хочется для надежности скрепить его клятвой. Чтобы было, на что опереться в минуты сомнений.

Клятва… За свою жизнь я дала их немало. Роджер прав: все они — даже те, которые пришлось нарушить, — что-то значили для меня, имели вес. Некоторые из них действительно служили мне опорой. И продолжают служить.

— Разница действительно есть, — признала я.

— Удивительно… — сказал он вдруг с улыбкой. — Разговаривать с врачом и правда легко! Особенно если он держит тебя за горло. Думаете, стоит испробовать метод Макьюэна?

Я выпрямилась и задумчиво посмотрела на свои руки.

— Думаю, вреда это не причинит. — Я искренне надеялась, что права. — Только, знаешь… — добавила я и тут же ощутила под пальцами движение кадыка.

— Знаю, — прохрипел Роджер. — Никаких ожиданий. Поможет, так поможет. А если нет — по крайней мере, хуже не будет.

Кивнув, я принялась легонько ощупывать шею. В центре горла виднелся шрам от трахеотомии, которую я сделала, чтобы спасти ему жизнь, — едва заметная ложбинка шириной не больше дюйма. Провела по ней большим пальцем: сверху и снизу проходили кольца здоровой хрящевой ткани. Должно быть, ему стало щекотно от моих прикосновений; Роджер вздрогнул — кожа шеи вмиг покрылась мурашками — и засмеялся.

— Гусь разгуливает по моей могиле, — пошутил он.

— Скорее топчется по твоему горлу, — улыбнулась я. — Повтори еще раз, что говорил доктор Макьюэн. Все, что вспомнишь.

Роджер откашлялся, и я почувствовала под ладонью трепыхание кадыка.

— Он ощупал мое горло. Так же, как вы сейчас, — с улыбкой добавил зять. — Потом спросил, знаю ли я, что такое «гиоид», или «подъязычная кость». — Рука его невольно потянулась к шее, но замерла на полпути. — Макьюэн сказал, что у меня она примерно на дюйм короче, чем следует. И что в противном случае я был бы уже мертв.

— Интересно… — Поместив большой палец ему под челюсть, я попросила сглотнуть.

Зять послушно выполнил просьбу. Не отнимая пальца, проделала тот же опыт с собой.

— Черт подери! — поразилась я. — Конечно, выборка небольшая — к тому же нужно учитывать анатомические особенности разных полов. Но, похоже, он прав. Возможно, ты — неандерталец.

— Кто-кто? — Роджер ошарашенно уставился на меня.

— Шучу. Хотя неандертальцы действительно имели строение гиоида, отличное от современных людей. По мнению большинства ученых, хомо неандерталенсис и вовсе обходились без него, поэтому и не могли говорить. Однако мой дядя Лэмб… Подъязычная кость необходима для связной речи. Она удерживает язык в правильном положении, — пояснила я, заметив непонимание на лице зятя. — Так вот, дядя не верил, что неандертальцы были немыми. Считал, что у них гиоид просто располагался немного по-другому.

— Чрезвычайно увлекательно, — вежливо сказал Роджер.

— Итак, продолжим. Что доктор Макьюэн сделал после замечания о твоем гиоиде? Как именно он тебя касался? — спросила я, вновь обхватывая руками его шею.

Роджер откинул голову назад и сместил мою руку чуть ниже, осторожно раздвинув пальцы.

— Примерно так.

В таком положении мои пальцы покрывали — полностью или частично — все важнейшие органы шеи, от гортани до подъязычной кости.

— А потом…

Я напряженно прислушивалась — не к словам Роджера, а к голосам его тела. Я десятки раз осматривала ему горло, особенно в период восстановления после неудавшейся казни. Но с тех пор минуло несколько лет. Мышцы шеи напряглись под моими пальцами, пульс бился ровно — хотя и чуть быстрее обычного. Очевидно, для Роджера это было очень важно. Мне стало неловко: ведь я понятия не имела о методе Гектора Макьюэна и тем более не могла его воспроизвести.

«Я знаю, какой должна быть на ощупь здоровая гортань, и вижу, в каком состоянии твоя… Поэтому просто дотрагиваюсь до нее и представляю здоровой», — вот что сказал Макьюэн в ответ на расспросы Роджера.

Мне бы тоже не помешало вспомнить, какой должна быть на ощупь здоровая гортань.

— Еще я чувствовал тепло. — Пациент вновь закрыл глаза, сосредоточившись на ощущениях. Гладкий бугорок гортани под моей ладонью двигался вверх и вниз при глотании. — Ничего пугающего. Казалось, я просто зашел в жарко натопленную комнату.

— А сейчас ты чувствуешь тепло? — Кожа шеи была прохладной, и я почти не сомневалась, что по контрасту мои руки кажутся горячими.

— Да, — ответил он, не открывая глаз. — Но только снаружи. Когда доктор Макьюэн делал… то, что делал, — жар шел изнутри. — Роджер нахмурил темные брови и переместил мой большой палец в самый центр, прямо под гиоид. — Я чувствовал тепло вот здесь. И… здесь. — Удивленно раскрыв глаза, он прижал два пальца чуть выше ключицы, в паре дюймов от надгрудинной ямки. — Странно… лишь сейчас об этом вспомнил.

— Здесь он тоже трогал? — Я сдвинула пальцы ниже; мое восприятие обострилось до предела — так бывало, когда мне удавалось полностью сконцентрироваться на организме пациента. Судя по удивленному взгляду, Роджер заметил эту перемену.

— Что…

Он так и не договорил: снизу послышался оглушительный визг, за которым последовала перебранка и детские крики. Затем раздался возмущенный голосок Мэнди:

— Ты плохой, плохой, плохой! Ненавизу тебя! Ты плохой и попадес в ад!

Роджер вскочил на ноги.

— Аманда! — крикнул он. — Ну-ка марш сюда!

Я глянула назад: с перекошенным от ярости личиком Аманда пыталась выхватить у Жермена Эсмеральду. Тот держал куклу высоко над головой Мэнди, уворачиваясь от пинков маленьких ножек.

Услышав крик Роджера, Жермен вздрогнул и повернул голову; Мэнди не преминула со всей силы заехать ему по голени носком довольно увесистого ботинка. Послышался глухой удар, и Жермен завопил от боли. Потрясенный Джемми выхватил куклу, сунул ее в руки сестре и, бросив виноватый взгляд через плечо, побежал в сторону леса. Следом ковылял Жермен.

— Джеремайа! — взревел Роджер. — А ну, стой!

Джем замер как вкопанный, однако Жермен и не думал останавливаться и вскоре скрылся в кустах.

Услышав позади странный хрипящий звук, я торопливо обернулась: побледневший Роджер держался обеими руками за горло.

— Что с тобой?

— Я… не знаю, — просипел он, выдавив улыбку. — Наверное, растянул связки.

— Папочка? — раздался рядом тонкий голосок. Аманда театрально шмыгала носом, размазывая по лицу слезы и сопли. — Ты на меня сейдися?

Роджер с шумом вдохнул, откашлялся и присел на корточки, чтобы обнять дочь.

— Нет, моя хорошая, — сказал он тихим, но вполне нормальным голосом. Невидимая пружина внутри меня начала разжиматься. — Я не сержусь. Хотя нехорошо говорить людям, что они попадут в ад. Пойдем-ка умоем тебе личико.

Он встал с дочкой на руках и повернулся к столу, где стоял таз и кувшин для мытья рук.

— Давай помогу, — предложила я, протягивая руки к внучке. — А ты пока можешь сходить и… побеседовать с Джемом.

Роджер промычал что-то невразумительное и передал ребенка. Мэнди, которая обожала обниматься, с жаром обхватила меня руками и ногами.

— А куколку тозе умоем? — спросила она. — Плохие мальчишки ее запачкали!

Слушая вполуха, как внучка бормочет нежности Эсмеральде и проклятия брату и Жермену, я пыталась уловить, что происходит внизу.

Звонкий мальчишеский голос выкрикивал оправдания, более низкий и уверенный мужской баритон что-то ему втолковывал. Слов было не разобрать. Однако Роджер говорил — я не слышала ни хрипа, ни кашля… Уже неплохо.

Даже смог накричать на детей! Ему и раньше случалось напрягать голосовые связки — как и любому родителю, тем более на открытом пространстве, — но всякий раз после крика он срывал голос и закашливался, пытаясь прочистить горло. Макьюэн сказал, что это лишь небольшой шажок вперед и до полного исцеления еще далеко.

Удалось ли мне хоть немного помочь?

Я скептически посмотрела на ладонь. Она выглядела как обычно: пятна от черники; почти затянувшийся порез на среднем пальце; ожог на большом (пламя очага перекинулось на бекон, и я взялась за рукоять чугунной сковородки на ножках, забыв о прихватке). Никаких признаков голубого свечения.

— Что это, бабуля? — Аманда свесилась со стола, разглядывая мою руку.

— Ты про темное пятно? По-моему, чернила. Я вчера заполняла историю болезни одной пациентки, Кирсти Уилсон. У нее сыпь. — Сначала я решила, что это реакция на ядовитый сумах, но сыпь все никак не проходила. Хотя температура была нормальной. Может, крапивница? Или проявление атипичного псориаза?

— Нет, вот тута! — Мэнди ткнула пухлым влажным пальчиком в основание ладони. — Буква! — Внучка вытянула шею, чтобы разглядеть получше; черные кудряшки щекотали мне кожу. — Буква «Д»! Как в «Дземми»! — ликующе заявила она. Но тут же насупилась. — Ненавизу Дземми.

— Кхм…

Я пришла в замешательство. Это действительно была буква «Д». Тонкий белый шрам почти сошел и виднелся лишь под определенным углом. Джейми нацарапал на моей руке первую букву своего имени, когда я покидала его перед битвой при Каллодене. Оставляла на верную смерть, убегая сквозь камни, чтобы спасти нерожденного ребенка. Нашего ребенка. А если бы я этого не сделала?

Я посмотрела на кареглазую, темноволосую внучку — прекрасную, как наливное яблочко. Снаружи послышался дружный хохот: отец и сын над чем-то смеялись. Нам с Джейми пришлось жить порознь долгих двадцать лет, полных боли, опасности и страданий. Но оно того стоило.

— Это первая буква имени дедушки. Его ведь зовут Джейми, — пояснила я малышке.

Она кивнула, полностью удовлетворенная ответом, и прижала к груди мокрую Эсмеральду. Я коснулась внучкиной раскрасневшейся щеки, на мгновение представив, что мои пальцы источают голубое сияние.

— Мэнди, какого цвета мои волосы? — спросила я, поддавшись внезапному порыву.

«Когда твои волосы станут белыми, ты обретешь полную силу». Так сказала мне старуха-знахарка из племени тускарора много лет назад. Она наговорила еще кучу других странных вещей.

Мэнди внимательно посмотрела на меня и решительно заявила:

— Пятнистого!

— Что?.. Святые небеса, откуда ты взяла это слово?

— Дядя Джо научил. Он говорит, что старый Барсук такого цвета.

— Что еще за барсук?

— Песик тети Гейл.

— Что ж, — пробормотала я. — Значит, еще не время. Ладно, солнышко. Пойдем-ка повесим Эсмеральду сушиться.

6

Охотник вернулся с холмов[22]

Джейми с Брианной вернулись ближе к вечеру — с парой белок, дюжиной голубей и рваным заляпанным мешком, в котором обнаружилось нечто похожее на останки жертвы кровавого убийства.

— Это что, ужин? — спросила я, осторожно ткнув ногой кость, торчащую из скользкого, местами покрытого шерстью месива. От него исходил железистый, словно из лавки мясника, запах с едва заметными тухлыми нотками. Однако процесс разложения еще не начался.

— Да, саксоночка. Если получится. — Джейми подошел и хмуро взглянул на изуродованную тушу. — Я тебе помогу. Но сначала хлебну чуток виски.

Его штаны и рубашка были так сильно заляпаны, что я не сразу заметила пропитанную кровью тряпицу вокруг голени. К тому же Джейми прихрамывал. Удивленно приподняв бровь, я направилась к корзине с едой, инструментами и кое-какими лекарствами, которую каждое утро притаскивала на место строительства.

— Судя по всему, в мешке — останки оленя. Неужто ты разорвал его голыми руками?

— Нет. Это сделал медведь, — с непроницаемым лицом сказала Бри. Джейми промычал что-то невнятное.

Отец и дочь обменялись загадочными взглядами.

— Медведь, значит. — Я глубоко вздохнула и указала на рубашку мужа. — Ясно. И какая часть этой крови принадлежит тебе?

— Всего пара капель, — невозмутимо ответил он и сел на Большое бревно. — Виски есть?

Я внимательно посмотрела на дочь — чумазую, в заляпанной птичьим пометом юбке. Похоже, Бри не пострадала. Ее освещенное солнцем лицо сияло счастьем. Я не удержалась от улыбки.

— Вон там висит фляга с виски, — кивнула я в сторону большой ели на дальнем конце участка. — Можешь сбегать за ней, пока буду осматривать рану?

— Конечно! А где Мэнди и Джем?

— Когда видела их в последний раз — играли у ручья с Эйданом и его братьями. Не волнуйся, — успокоила я, заметив, что Брианна нервно закусила нижнюю губу. — Там совсем мелко. К тому же Фанни обещала присмотреть за Мэнди, если та захочет собирать пиявок. На Фанни всегда можно положиться.

— Ладно, — неуверенно сказала Бри, борясь с материнским инстинктом, который требовал немедленно вытащить Мэнди из ручья. — Полагаю, я видела Фанни вчера вечером, но совершенно ее не помню. Где она живет?

— С нами, — сообщил Джейми. — Ай!

— Не дергайся! — Я раздвинула рану двумя пальцами, промывая ее солевым раствором. — Ты же не хочешь умереть от столбняка?

— А если бы я сказал «да»? Что бы ты сделала, саксоночка?

— То же самое, что делаю сейчас. Хочешь ты или нет, я этого не допущу.

— Так зачем спрашиваешь? — Джейми отклонился назад, опершись на ладони и вытянув ногу. Затем взглянул на дочь. — Фанни — сирота. Твой брат взял девчушку под свою защиту.

Бри на мгновение застыла с непроницаемым выражением лица. Выглядело довольно забавно.

— Мой брат?.. Уилли? — настороженно спросила она.

— Насколько мне известно, другого у тебя нет. Хотя можешь уточнить у мамы, — улыбнулся Джейми. — Да, Уильям… Господи Иисусе! Саксоночка, ты хуже медведя!

Он закрыл глаза — то ли от нежелания лицезреть манипуляции с ногой (я немного расширила рану, очищая ее скальпелем; травма не представляла угрозу для жизни, но когти медведя оставили на голени глубокий порез, так что я вовсе не шутила насчет столбняка), то ли чтобы дать Бри возможность переварить информацию.

Дочь посмотрела на него, склонив голову к плечу.

— Так значит… — медленно произнесла она, — Уилли знает, что ты его настоящий отец?

Джейми поморщился, не открывая глаз.

— Знает.

— Очевидно, он от новости не в восторге. — Брианна усмехнулась уголком губ, однако в ее глазах и голосе читалось сочувствие.

— Скорее всего.

— Но это пока, — пробормотала я, смывая кровь с большой берцовой кости.

Джейми фыркнул. Бри издала более женственную версию того же звука и отправилась за виски. Когда она удалилась, Джейми открыл глаза.

— Долго еще, саксоночка?

Я заметила, что его руки дрожат от напряжения — он оперся на ладони, борясь с дикой усталостью.

— Почти готово, — успокоила я мужа, ласково коснувшись его пальцев. — Только наложу повязку, а затем тебе придется немного полежать с приподнятой ногой.

— Смотри не усни, па! — Брианна протянула ему флягу. — Сегодня к нам на ужин придут Йен с Рэйчел и тетя Дженни. — Она поцеловала отца в лоб. — А насчет Уилли не беспокойся. Он все поймет.

— Ладно. Надеюсь, мне не придется ждать до скончания дней. — Джейми криво усмехнулся собственной шутке и приветственно поднял флягу.

* * *

Я прогнала Джейми с солнца, несмотря на его бурные протесты, и заставила лечь в тени «хирургической», подложив ему под голову свернутый фартук.

— Ты небось ничего не ел с самого завтрака? — спросила я, укладывая раненую конечность на вытащенное из поленницы бревно.

— Ну почему же? — спокойно ответил он. — Эми Хиггинс передала с Брианной лепешки и сыр. Мы перекусили, пока ждали, когда медведь уйдет. Неужели ты думаешь, я бы стал молчать, умирая от голода?

Я почувствовала себя довольно глупо.

— Конечно, не стал бы. Просто… — сказала я, отведя ему волосы со лба, — мне хочется хоть немного облегчить твои страдания. Вот и решила тебя накормить — ничего лучше в голову не пришло.

Рассмеявшись, Джейми потянулся и выгнул спину, чтобы поудобнее устроиться на притоптанной траве.

— Очень любезно с твоей стороны, саксоночка. Хотя у меня есть еще парочка идей, как облегчить мое состояние, — вот только отдохну немного. К тому же Йен с семьей придет на ужин. — Он повернул голову и бросил взгляд на далекие горы: солнце медленно опускалось в рассыпанные по небу облака, окрашивая их пухлые брюшки теплым золотом.

Мы восхищенно вздохнули; Джейми вновь повернулся ко мне и взял за руку.

— Просто посиди со мной рядом, саксоночка, и скажи, что это не сон. Она и правда здесь? И Роджер Мак, и детишки?

Я сжала ладонь мужа, ощущая на сердце такую же бурлящую радость, что искрилась в его глазах.

— Это не сон. Они здесь. Точнее, вон там.

Я невольно рассмеялась, увидев внизу Брианну. Она направлялась к рощице за ручьем, чтобы позвать детей; легкий вечерний бриз играл ее распущенными волосами, которые в сумерках казались каштановыми.

— Хотя я тебя понимаю. Сама порой чувствую себя неверующим Фомой. Утром приходил Роджер и разрешил мне осмотреть горло. Было так странно снова видеть его, касаться… И в то же время совершенно естественно.

Я провела рукой по тыльной стороне его ладони, потрогав костяшки и затянувшийся рубец на месте безымянного пальца.

— Ох, саксоночка. Мне к этому не привыкать, — сказал он дрогнувшим голосом, сплетая пальцы с моими. — Иногда просыпаюсь на рассвете, вижу рядом тебя… и не верю, что ты настоящая. Пока не дотронусь. Ну или пока ты не пукнешь.

Я выдернула руку; Джейми приподнялся и сел, удобно уперев локти в колени и не обращая внимания на мой гневный взгляд.

— Так что насчет Роджера Мака? Думаешь, голос к нему вернется?

— Не знаю, — ответила я. — Правда не знаю. Он рассказал мне о человеке по имени Гектор Макьюэн…

Джейми с большим интересом выслушал всю историю, лишь изредка отвлекаясь, чтобы отогнать полчища надоедливых мошек.

— А ты сама видела что-нибудь подобное, a nighean? Голубое свечение, о котором он поведал?

Меня пробрала дрожь, словно от холода. В памяти всплыли события давно похороненного прошлого. По крайней мере, мне очень хотелось его похоронить.

— Вообще-то… да. — Я нервно сглотнула. — Однако решила, что брежу. Возможно, так оно и было. Ведь я тогда чуть не умерла. Непосредственная близость смерти зачастую искажает восприятие.

— Согласен. Однако это не означает, что все увиденное в таком состоянии — неправда.

Муж задумчиво посмотрел на меня и тихо добавил, тронув за плечо:

— Необязательно об этом рассказывать. Зачем заново переживать горестные моменты?

— Ничего, — отмахнулась я и решительно нырнула в глубины памяти. — Инфекция оказалась смертельной, однако мастер Рэймонд… — даже не глядя на Джейми, я почувствовала, что он вскинул голову, услышав имя лекаря, — пришел и исцелил меня. Понятия не имею, как он это сделал, — сознание мое тогда совсем затуманилось. Но я видела… — Перед глазами вновь возникли картины прошлого. — Она стала голубой — кость в моей руке. Не такой яркой, как… — я указала на пронзительно-синее, словно цветки дельфиниума, вечернее небо, — а бледно-голубой. Хотя «светилась» — не совсем точное слово. Она была… живой.

Действительно живой! Распространяясь от костей по всему телу, голубое свечение словно уничтожало в организме всех микробов, и те умирали, подобно гаснущим звездам. Воспоминание было настолько реальным, что волоски у меня на руках и шее приподнялись, а в душе возникло странное чувство умиротворения, будто кто-то напоил меня чаем с теплым ароматным медом.

Из леса послышался дикий вопль, разрушив очарование момента. Джейми с улыбкой повернулся ко мне.

— А вот и малыш Огги! Ревет, как пума во время охоты.

Я поднялась, отряхивая юбку от травы.

— По-моему, это самый громкий ребенок на свете.

Тут же, будто по сигналу, снизу послышалось улюлюканье: из рощи у ручья высыпала ватага ребятишек. За ними, склонив друг к другу головы, неспешно следовали Бри с Роджером, очевидно погруженные в приятную беседу.

— Придется расширить дом, — задумчиво сказал Джейми.

Не успел он развить эту интересную мысль, как на тропинке с восточной стороны Риджа появились Мюрреи. Рэйчел несла на руках орущего Огги, а сзади шел Йен с большой закрытой корзиной в руке.

— А где дети? — спросила Рэйчел у Джейми. Он встал и с улыбкой кивнул на поляну внизу.

— Сейчас увидишь, a nighean.

Джем, Мэнди и Жермен уже отделились от товарищей и брели теперь за Роджером и Брианной, обмениваясь дружескими тычками.

— Ой, Джейми! — охнула Рэйчел, и ее глаза потеплели. — Надо же, как дочь на тебя похожа — да и внук вылитый ты!

— Я же говорил! — Йен улыбнулся жене с высоты своего роста, и она крепко стиснула его руку.

— Твоя мама… — Рэйчел покачала головой, не в силах описать бурю эмоций, которую испытает свекровь при виде родственников.

— Вряд ли моя сестрица упадет в обморок, — сказал Джейми, осторожно поднимаясь на ноги. — С племянницей она уже встречалась — правда, без ребятишек. Кстати, где Дженни? — Он посмотрел на ведущую в лес тропинку, будто ожидая, что сестра появится там, как по волшебству.

— Решила заночевать у Макниллов, — ответила Рэйчел, спуская Огги на траву. Теперь малыш спокойно лежал на спинке, лениво шевеля ручками и ножками. — Они с Кристиной Макнилл очень сдружились во время занятий рукоделием. Кристина сказала, что ее муж уехал в Солсбери и что она боится оставаться ночью одна — их дом стоит на отшибе.

Я понимающе кивнула. Кристина была третьей по счету женой Ричарда Макнилла, совсем молоденькой, — они только-только поженились. Он привез ее сюда из Кэмпбелтона, поселения неподалеку от Кросс-Крика. Ночи в горах темные — мало ли что может таиться во мраке.

— Дженни очень добра, — заметила я.

Йен насмешливо фыркнул.

— Держу пари, ма делает это не столько ради миссис Макнилл, сколько ради себя. — Он кивнул на хнычущего сына — по подбородку Огги стекала слюна. — Малыш уже три ночи мучается коликами, а дом у нас тесноват. Как пить дать, она уже завалилась на кровать миссис Макнилл и спит мертвецким сном.

— Матушка Йена полночи его укачивала, — пояснила Рэйчел извиняющимся тоном. — Я хотела взять Огги, но она только отмахнулась и сказала: «На что тогда нужны бабушки?» — Присев на корточки, Рэйчел подхватила сына на руки, прежде чем тот успел включить свою пожарную сирену. — Клэр, а как вам Мармадьюк?

— Кто?.. Ты имеешь в виду в качестве имени для Огги? — Я попыталась придать лицу нейтральное выражение, но не успела. Рэйчел рассмеялась.

— Дженни так же отреагировала. Правда, — добавила она, вытаскивая кончик косы из цепких пальчиков младенца, — Мармадьюк Стивенсон был одним из Бостонских мучеников: очень достойный Друг. Отличное имя!

— Ну, если ты назовешь сына Мармадьюком, его точно ни с кем не спутают, — тактично заметил Джейми. — Правда, ему придется сызмальства научиться драться. Хотя если он будет квакером…

— Да, — сказал Йен жене. — И Фиргод мы его тоже не станем называть. Разве что Фортитьюд[23] — вполне подходящее имя для мальчика.

— Хмм… — Рэйчел задумчиво посмотрела на малыша. — А может, Уиздом?[24] Уиздом Мюррей? Уиздом Йен Мюррей?

Йен засмеялся.

— А если он вырастет не шибко умным? По-моему, ты заранее обрекаешь его на неприятности.

Джейми склонил голову набок и прищурился, задумчиво глядя на Огги. Затем поочередно посмотрел на Рэйчел с Йеном и с сомнением произнес:

— Думаю, это ему не грозит — с такими-то родителями. Кстати, Рэйчел, ты не думала уважить своего отца? Может, назовешь сына в его честь?

— Мордекай? Только если это будет не первое имя…

Я бросила взгляд на костер; дрожащие красноватые языки пламени казались прозрачными в свете дня.

— Йен, не последишь за костром? Я запеку в золе голубей, а еще…

Посмотрев вниз с горы, я мысленно пересчитала едоков. Дети Хиггинсов будут ужинать у себя — значит, остается (я загибала пальцы, чтобы не запутаться) семеро взрослых и четверо детей. У меня была огромная кастрюля тушенной с травами чечевицы и окорок на кости, который с полудня варился на медленном огне. Брианна освежевала добытых белок; возможно, стоит порезать их на кусочки и добавить к чечевице.

— Клэр, мы принесли небольшую добавку к ужину. — Рэйчел кивнула на корзину, висевшую у нее на руке. — Нет, Огги, нельзя дергать маму за волосы! Я ведь могу от неожиданности уронить тебя в костер — и это будет полнейшее безобразие, согласись?

Я рассмеялась квакерской шутке, а Огги выпустил кончик маминой косы — почти целиком — и сунул в рот свой кулачок, внимательно меня разглядывая.

— Иди ко мне, — протянула я руки. — Познакомлю тебя с родней, малыш Оглторп.

* * *

Нога была сплошь покрыта синяками и царапинами, однако болела не сильно; Джейми восседал на большом пне неподалеку от «хирургической» и с удовольствием наблюдал за семейством, занятым приготовлением ужина.

Брианна, так и не снявшая охотничье облачение, занималась полуобглоданным оленем. Джейми с гордостью отметил, как уверенно ее сильные руки обращаются с ножом. Интересно, у кого из родителей она научилась этому мастерству? Дело не только в силе мышц или в умелых движениях, но и… в решимости, одобрительно подумал он. Когда четко знаешь, что нужно делать, и не задаешь вопросов.

Джейми перевел взгляд на Роджера, который колол дрова, раздевшись до пояса и обливаясь потом. Парень всегда задавал вопросы и вряд ли когда-либо перестанет. Хотя Джейми показалось, что уверенности у зятя прибавилось; что ж, она ему понадобится.

Клэр сказала, Роджер хочет быть священником. Это хорошо; людям нужен духовный наставник. Ну а Роджеру — достойное занятие. По словам Клэр, тот уже окончательно все обдумал.

Но вот Брианна… какой теперь будет ее жизнь? Когда они в прошлый раз поселились в Ридже, дочка учительствовала в школе. Хотя не похоже, чтобы обучение было ей по душе; вряд ли она захочет к нему вернуться. В этот момент Бри поднялась на ноги и потянулась, направив руки к небу. Господи, какая же красивая у меня девочка…

Может, у нее появятся еще дети. Эта мысль почему-то немного пугала. Не хотелось бы подвергать жизнь Брианны опасности. К тому же она нужна Джему и Мэнди. Однако… В душе зажглась искорка надежды, и Джейми улыбнулся, наблюдая за группкой детей, которые принесли дрова и, свалив их на землю, убежали играть в свои ребячьи игры. Наверное, в прятки.

А вот и малышка Фрэнсис — с пучком веток и букетиком цветов в руках. Зачесанные на одну сторону темные кудри спускаются по плечу: должно быть, обронила где-то свой чепец. Личико раскраснелось от быстрой ходьбы, на губах играет улыбка. Джейми порадовался, увидев ее такой.

Что-то пощекотало ногу, прервав его размышления. На колене сидела зеленая букашка, похожая на крошечную лопату.

Джейми осторожно протянул к ней руку, однако насекомое не улетело и не стало заползать ему в ухо или в нос по примеру мстительных мух. Даже позволило дотронуться — лишь раздраженно шевельнуло усиками. Но когда Джейми попытался погладить букашку по спинке, она неожиданно отпрыгнула, словно кузнечик, и приземлилась на ящике с медицинскими инструментами Клэр. А затем замерла, изучая обстановку.

— Лучше улетай, — посоветовал он ей на гэльском. — Иначе тебя сотрут в порошок и используют в качестве тонизирующего.

Непонятно, смотрела ли букашка на Джейми, но, похоже, задумалась над его словами. Потом неожиданно подпрыгнула и исчезла в траве.

Фанни принесла какое-то растение: Клэр с неподдельным любопытством переворачивала листочки, объясняя девочке целебные свойства. Фанни сияла довольной улыбкой: ей было приятно оказаться полезной.

Джейми радовался за сиротку. Она выглядела такой испуганной, когда Уилли ее привез. Неудивительно — после всего, что бедняжка пережила. При мысли о ее сестре Джейн у него захолонуло сердце.

Он мысленно помолился за упокой души Джейн, а затем — после секундного колебания — за Уилли. Образ несчастной девушки вновь возник перед глазами. Одинокая, всеми покинутая… Лишь слабый огонек свечи освещает мертвое лицо в непроглядной ночной тьме. По мнению церкви, самоубийцы попадают в ад, — но Джейми упрямо продолжал за нее молиться. Никто не мог ему этого запретить.

Не волнуйся, a leannan, — подумал он с нежностью. — Я пригляжу за Фрэнсис вместо тебя. И может, мы еще встретимся на небесах. Тебе не о чем беспокоиться.

Джейми надеялся, что кто-то сможет приглядеть за Уилли вместо него. Воспоминания о той ночи больно ранили душу, однако он намеренно вызывал их в памяти, чтобы сохранить каждую деталь. Уильям пришел к нему за помощью, и это бесценно. Стоя плечом к плечу при свете свечи, оба осознавали бессмысленность усилий. Вместе они преодолели опасности дождливой ночи, только все равно опоздали. Горестные воспоминания. Но Джейми хотел навсегда сберечь их в сердце.

Mammaidh[25], — подумал он вдруг о матери. — Присмотри за моим сыночком, хорошо?

7

Живой или мертвый

Уильям, девятый граф Элсмир, виконт Эшнесс, барон Дервент прислонился к дубу, оценивая свое имущество. В настоящий момент оно включало в себя недурного коня (как сообщил бывший владелец, симпатичного гнедого жеребца с белым носом звали Бартоломью), холщовый мешок с удручающе скудным запасом провизии и половиной бутылки старого пива, а также приличный нож и мушкет. Последним, на крайний случай, можно было проломить кому-нибудь голову, потому что при попытке выстрелить Уильям наверняка лишился бы руки, лица или того и другого.

Еще у него имелось три фунта, семь шиллингов, двухпенсовик да горсть мелких монет и металлических осколков — вероятно, в прошлом тоже монет. Деньгами Уильям разжился в придорожной таверне благодаря случайному знакомству с отрядом американских ополченцев. Те утверждали, что сражались при Монмуте на стороне Континентальных войск, а полгода назад стояли с генералом Вашингтоном в лагере Мидлбрук — по сведениям Уильяма, именно там его кузена Бенджамина в последний раз видели живым.

Жив ли Бенджамин по-прежнему, оставалось только гадать, и все же Уильям твердо решил исходить из этого предположения до тех пор, пока не найдет доказательств обратного.

Встреча с ополченцами из Нью-Джерси ничего не прояснила, зато нашлись желающие сыграть в карты, и по мере того, как таяли ночь и выпивка в бутылках, ставки игроков становились все более безудержными.

На выигранные деньги Уильям рассчитывал вечером найти еду и постель; однако сейчас куда вероятнее казалось, что из-за них его убьют. Он давно заметил: с рассветом нередко пробуждается и раскаяние. Похоже, сегодня американцы разделяли это мнение. Они проснулись с воинственным настроем и, позабыв о похмелье, тут же обвинили Уильяма в шулерстве за карточным столом, а посему он счел за лучшее поскорее улизнуть.

Теперь молодой человек осторожно выглянул сквозь поникшие ветви белого дуба. Дорога шла примерно в фарлонге[26] от его укрытия, и, хотя в настоящий момент она, слава богу, пустовала, отчетливые следы копыт в дорожной грязи указывали, что недавно здесь проехали всадники.

К счастью, Уильям услыхал их как раз вовремя, чтобы увести Барта с дороги и спрятать в зарослях молодняка. Затем он подкрался ближе и увидел нескольких вчерашних картежников. Они еще не совсем протрезвели и, судя по бессвязным выкрикам, были настроены вернуть проигранное.

Уильям взглянул наверх, туда, где среди зелени листвы мелькали проблески солнца. Утро в самом разгаре. Скверно. Он предпочел не возвращаться в таверну, где наверняка шныряли другие ополченцы, и теперь гадал, далеко ли до ближайшей деревушки. Переступив с ноги на ногу, Уильям вздохнул: ему не хотелось торчать под деревом, которое, как он вдруг осознал, размером и формой идеально подходило на роль виселицы. Похоже, придется ждать, пока шайка преследователей не устанет и не повернет обратно. Или пока не стемнеет — смотря что произойдет раньше.

Внезапно до него долетел стук копыт. Судя по звукам, группа меньше и движется без спешки. Он увидел троих всадников.

Cloaca obscaena[27]. Уильям не сказал этого вслух, но слова отчетливо прозвучали у него в голове. В одном из наездников он опознал джентльмена, у которого пару дней назад купил Барта; двое других были из ополченцев.

Тут он со всей ясностью припомнил, что на подкове с передней правой ноги Барта недостает большого треугольного куска.

Уильям не стал ждать, пока бывший владелец заметит след коня в дорожной грязи. Он обогнул дуб и торопливо полез сквозь кусты, не заботясь о шуме.

Барт, которого он оставил выискивать съестное, высоко поднял голову, с интересом навострив уши и раздувая ноздри.

— Нет! — в отчаянии прошептал Уильям. — Не…

Конь громко заржал.

Отвязав Барта, Уильям вскочил в седло, перебрал поводья в одну руку, а другой потянулся за мушкетом.

— Пошел! — закричал он и ловко пнул Барта. Они прорвались через заросли кустов и вылетели на дорогу, сопровождаемые дождем из листьев и земли.

Всадники застыли у обочины; один присел на корточки и разглядывал путаницу следов в грязи. Обернувшись, все трое уставились на Уильяма. Тот, размахивая мушкетом, выкрикнул что-то нечленораздельное, резко сдал влево и пустился назад в направлении таверны, низко припадая к лошадиной шее.

В спину ему летели проклятия, но преимущество было на его стороне. Шансы есть.

А что будет в случае успеха, сейчас не имело значения. Ничего другого все равно не оставалось. Уильям не горел желанием попасть в ловушку между двумя группами враждебно настроенных всадников.

И тут Барт споткнулся, поскользнулся в грязи и упал. Перелетев через голову коня, Уильям плашмя приземлился на спину; от удара у него перехватило дух, мушкет выбило из руки.

Его настигли прежде, чем он смог набрать воздуха в грудь. Голова шла кругом, мелькавшие вокруг фигуры расплывались перед глазами. Беглеца подняли двое, и он повис между ними, открывая и закрывая рот, как золотая рыбка; кровь гудела в ушах, его трясло от бессильной ярости и страха.

Они не тратили время на угрозы. Бывший владелец Барта ударил Уильяма кулаком в лицо, двое других бросили его обратно в грязь. Чьи-то руки обшарили карманы, выхватили из-за пояса нож. Он услышал, как поблизости, слегка переступая ногами, фыркнул Барт, когда один из мужчин потянул за седло.

— Эй, руки прочь! — крикнул хозяин Барта. — Это моя лошадь и мое седло, чтоб тебя!

— Нет, — возразил решительный голос. — Без нас ты бы не поймал гада! Седло мое.

— Брось, Лоуэлл! Пускай забирает свою лошадь, а деньги поделим.

Судя по звуку, третий человек стегнул Лоуэлла ремнем для пущей убедительности: раздался мясистый шлепок и возмущенный визг. Уильям наконец обрел способность дышать, и темный туман перед глазами рассеялся. С трудом втягивая воздух, он перевернулся и предпринял попытку встать на ноги.

Один из мужчин бросил на него взгляд, но, похоже, не увидел в нем угрозы. Пожалуй, он прав, — смутно подумал Уильям. Однако он не привык проигрывать в драке и даже мысли не допускал просто улизнуть, как побитая собака.

Мушкет валялся в густой цветущей траве на обочине дороги. Уильям вытер кровь с одного глаза, встал, поднял ружье и ударил бывшего владельца Барта по затылку. Мужчина как раз садился на лошадь, и при падении его ступня застряла в стремени. Конь шарахнулся и пронзительно, негодующе заржал. Парочка, делившая имущество Уильяма, испуганно обернулась.

Один отпрыгнул назад, другой бросился вперед и ухватил мушкет за ствол. Последовала короткая возня, сопровождаемая тяжелым сопением и неожиданно прерванная криками и топотом лошадей.

Уильям оглянулся: к ним во весь опор летела большая группа вчерашних игроков. Он выпустил мушкет и нырнул в траву на обочине.

Ему почти удалось, но Барт, встревоженный нападением и тяжестью бессознательного тела, повисшего на стремени, выбрал тот же момент и ту же цель. Девятьсот фунтов испуганной лошадиной плоти отбросили Уильяма на дорогу, где он упал лицом вниз. Земля вокруг дрожала, и ему оставалось только прикрыть голову и молиться.

Отовсюду неслось чавканье грязи, крики и звуки борьбы. В разгар побоища Уильяма мимоходом пнули по ребрам и резко ударили в левую ягодицу. Почему они схватились? — подумал он не вполне отчетливо.

Потом началась пальба.

Это отнюдь не сыграло Уильяму на руку. Он по-прежнему лежал на дороге, прикрывая голову. Дерущиеся выкрикивали угрозы и предостережения, к нему галопом скакали новые лошади, а сверху бушевал шквальный мушкетный огонь.

Шквальный огонь? — усомнился молодой человек. Проклятье, так и есть. Уильям перевернулся, сел и с удивлением увидел роту британских пехотинцев. Одни успешно окружали беглецов, норовящих скрыться с места, другие ловко перезаряжали мушкеты; двое офицеров верхом на лошадях с неподдельным интересом следили за происходящим.

Уильям прочистил глаза от грязи и пригляделся к офицерам. Убедившись, что не знает ни одного из них, он немного расслабился. Его не ранило, однако удар Барта выбил из него дух и добавил синяков. Уилли сидел посреди дороги, пытаясь отдышаться и вновь обрести контроль над телом.

Потасовка, если можно ее так назвать, утихла. Солдаты схватили большинство из тех, с кем он играл накануне, и согнали штыками в небольшую группу, где молодой корнет умело связывал им руки за спиной.

— Ты, — раздался позади голос, и сапог грубо толкнул Уильяма в ребра. — Вставай.

Он обернулся и увидел рядового в летах, напустившего на себя самоуверенный вид. Неожиданно ему пришло в голову, что пехотинцы могут счесть его не пострадавшим, а участником недавней потасовки. Уильям вскочил на ноги и с высоты своего роста взглянул на рядового; тот, покраснев, отступил на шаг.

— Руки за спину!

— Нет, — отрезал Уильям, отвернулся и шагнул к конным офицерам. Оскорбленный рядовой бросился к нему и схватил за локоть.

— Убери руки, — сказал Уильям и, когда рядовой пропустил вежливую просьбу мимо ушей, оттолкнул наглеца. Тот пошатнулся.

— Стой, черт возьми! Стой, или буду стрелять!

Уильям снова повернулся и увидел, как другой солдат с красным потным лицом наставил на него мушкет — заряженный и в любой момент готовый выстрелить. Его собственный. У него пересохло во рту.

— Не… не стреляй, — выдавил он. — Это ружье… оно не…

Первый рядовой подошел сзади и двинул Уильяму кулаком по почке. Внутренности резануло, как от удара ножом, а перед глазами побелело. Колени подогнулись, однако он не рухнул, а плавно опустился на землю, будто опавший лист.

— Вон того. — Интеллигентный английский голос проник сквозь гудящий белый туман. — Того, того и… этого, высокого. Поднимите.

Уильяма схватили за плечи и дернули вверх. Он едва мог дышать и лишь сдавленно хрипел. Сквозь пелену слез и грязи он разглядел, как один из офицеров оценивающе взирает на него с лошади.

— Да, — сказал офицер. — Этого тоже повесить.

* * *

Уильям придирчиво осмотрел свой носовой платок. От тряпицы мало что осталось: ее использовали, чтобы связать ему запястья, и пленник разорвал платок в клочья при попытке высвободиться. И все же… С величайшей осторожностью Уильям высморкался и, заметив на ткани кровь, аккуратно промокнул нос. На лестнице, что вела к комнате, где он сидел под охраной двух бдительных рядовых, послышались шаги.

— Кем, говоришь, он назвался? — спросил раздраженный голос.

Ответ потонул в скрежете открывающейся двери по неровному полу. Уильям медленно встал на ноги и выпрямился во весь рост, лицом к вошедшему офицеру, майору драгун. Майор резко остановился — двое следовавших за ним мужчин тоже.

— Чертовым девятым графом Элсмиром, — угрожающе прохрипел Уильям, уставившись на майора тем глазом, который еще открывался.

— Он самый и есть, — произнес другой голос, более веселый и до странности знакомый.

Уильям моргнул при виде вошедшего в комнату стройного и темноволосого мужчины в форме капитана пехоты.

— Вообще-то капитан лорд Элсмир. Привет, Уильям.

— Я отказался от офицерского чина, — безучастно обронил тот. — Привет, Дэннис.

— Но не от своего титула.

Дэннис Рэндолл осмотрел Уильяма с головы до ног, однако не стал комментировать его внешний вид.

— Отказались от офицерского чина, значит? — Моложавый и коренастый майор, которому явно были тесноваты бриджи, с презрением глянул на Уильяма. — Захотели сменить мундир и присоединиться к повстанцам, полагаю?

Уильям дважды глубоко вдохнул, чтобы не сболтнуть ничего опрометчивого.

— Нет, — неприязненно ответил он.

— Разумеется, нет, — мягко упрекнул майора Дэннис и повернулся к Уильяму. — А в компании ополченцев ты путешествовал потому, что…

— Я с ними не путешествовал, — отрезал Уильям и похвалил себя за то, что не прибавил «тупица». — Повстречал этих джентльменов прошлой ночью в таверне и выиграл у них кругленькую сумму в карты. А когда утром продолжил путь, они увязались следом с очевидным намерением отобрать деньги.

— С очевидным намерением? — скептически повторил майор. — И как же вы распознали такое намерение? Сэр, — неохотно добавил он.

— Полагаю, преследование и избиение до полусмерти можно считать недвусмысленным признаком, — вклинился Дэннис. — Сядь, Элсмир, ты кровью пол закапал. Они правда забрали деньги?

Капитан вытащил из рукава большой белоснежный носовой платок и протянул Уильяму.

— Да. И основательно почистили карманы. А еще я не знаю, что с моей лошадью.

Он провел платком по разбитой губе и, несмотря на распухший нос, почувствовал аромат одеколона Рэндолла — настоящего одеколона, благоухающего Италией и сандаловым деревом. Лорд Джон время от времени пользовался таким же, и запах немного успокоил Уильяма.

— Итак, вы утверждаете, что ничего не знаете о людях, с которыми вас нашли? — спросил другой офицер, лейтенант, примерно ровесник Уильяма и нетерпеливый, как терьер. Майор посмотрел на него с неприязнью, давая понять, что и сам справится с допросом, однако лейтенант оставил это без внимания. — Конечно, если вы играли с ними в карты, то наверняка почерпнули какие-нибудь сведения?

— Я знаю несколько имен. — Уильям внезапно ощутил сильную усталость. — И все.

На самом деле это было еще не все, но он не хотел говорить о том, что узнал. К примеру, что Эббот работает кузнецом, а смышленый пес помогает ему в кузнице, принося по просьбе хозяина мелкие инструменты или хворост для огня. Жюстин Мартино недавно женился и ждет не дождется возвращения в супружескую постель. Жена Джеффри Гарденера варит лучшее в деревне пиво, а их дочка — в свои-то двенадцать — почти ей не уступает. Гарденер был в числе тех, кого майор приказал повесить. Уильям сглотнул: в горле першило от пыли и невысказанных слов.

Он избежал петли во многом благодаря умению ругаться на латыни, что на какое-то время сбило майора с толку и дало Уильяму возможность назвать себя, свой бывший полк и список высокопоставленных армейских офицеров, готовых за него поручиться. В их числе — генерала Клинтона (боже, и где Клинтон сейчас?).

Дэннис Рэндолл что-то бормотал майору — тот все еще стоял с недовольным видом, но уже не кипел, а лишь сердито булькал. Лейтенант с подозрением щурился на Уильяма, явно ожидая, что тот вскочит со скамьи и побежит. Он бессознательно трогал то патронташ, то пистолет в кобуре, очевидно воображая прекрасную возможность застрелить Уильяма, когда тот бросится к двери. Внезапно охваченный приливом усталости, Уильям широко зевнул и остался сидеть, лишь моргая в ответ.

В этот момент дальнейшая судьба и в самом деле мало его тревожила. На истертой столешнице виднелись отпечатки окровавленных пальцев, и он задумчиво их разглядывал, не обращая внимания на долетавшие обрывки беседы, пока разбитым ухом не уловил слово «разведчик».

Уильям закрыл глаза. Нет. Только не это. И все же невольно прислушался.

Голоса становились громче, звучали одновременно, перебивали друг друга. Судя по всему, Дэннис пытался убедить майора в том, что он, Уильям, работает по заданию, добывая сведения от американских ополченцев согласно плану… похитить Джорджа Вашингтона?

При этом известии майор, похоже, удивился не меньше Уильяма. Он встал к пленнику спиной, наклонился к Дэннису и свистящим шепотом начал задавать вопросы. Рэндолл, черт бы его побрал, даже бровью не повел и только почтительно понизил голос. Проклятье, да Вашингтона и в радиусе двухсот миль отсюда нет… ведь так? По сведениям Уильяма, после сражения при Монмуте тот отсиживался в горах Нью-Джерси. Именно там в последний раз видели кузена Бенджамина.

Снаружи раздался шум. Вообще-то он не смолкал все это время, но то были обычный гомон людского сборища, приказы, топот, протесты. Теперь неясный гул приобрел более организованный характер, и Уильям узнал звуки отбытия. Крики командиров, распускающих отряд? За разговором Дэнниса и майора Как-его-там Уильям различал только нестройный шаг и бормотание толпы. Вряд ли солдаты. Хотя он не мог точно оценить происходящее, это совсем не походило на исполнение приговора. Молодой человек присутствовал на казни три года назад, когда американского капитана по фамилии Хейл повесили как… шпиона. Слово холодным свинцом упало в пустой желудок, и Уильям ощутил привкус желчи на языке.

Ну, спасибо тебе, Дэннис Рэндолл. Уильям сглотнул.

Когда-то он считал Дэнниса другом, и хотя три года назад эту иллюзию пришлось отбросить — Дэннис внезапно исчез из Квебека и оставил Уильяма в снежном плену без дальнейших указаний, — он не думал, что Рэндолл будет открыто использовать его как инструмент. Да и с какими целями?

Дэннис, очевидно, добился своего. Майор повернулся, с прищуром взглянул на Уильяма, покачал головой и вышел. За ним неохотно последовал верный лейтенант.

Дэннис застыл, прислушиваясь к шагам на лестнице. Затем с явным облегчением вздохнул, оправил мундир, подошел к Уильяму и сел напротив.

— Мы ведь в таверне? — спросил Уильям, прежде чем Дэннис открыл рот.

— Да. — Капитан поднял темную бровь.

— Тогда раздобудь мне чего-нибудь выпить, а потом расскажешь, в какую заваруху только что меня втянул.

* * *

Пиво было отличным, и Уильям испытал угрызения совести из-за Джеффри Гарденера, но помочь бедолаге ничем не мог. Он жадно пил, не обращая внимания на жжение в разбитой губе, и почувствовал себя чуть более уверенно. Дэннис так же усердно налегал на свое пиво, и впервые Уильям заметил толстый слой пыли на широких обшлагах капитана и несвежую рубашку. Очевидно, тот провел в дороге не один день. Уильям задумался, считать ли удачное появление Дэнниса случайностью. А если нет — как он сюда попал и зачем?

Осушив кружку, Дэннис поставил ее на стол, сомкнул веки и приоткрыл рот от удовольствия. Потом вздохнул, сел прямо, открыл глаза и встряхнулся, приводя себя в порядок.

— Иезекиль Ричардсон, — изрек он. — Когда ты видел его в последний раз?

Такой поворот застал Уильяма врасплох. Осторожно вытерев губы рукавом, он поднял бровь — а вместе с ней и пустую кружку — в сторону ожидавшей буфетчицы; та взяла обе кружки и вышла из комнаты.

— Мы перекинулись парой слов за неделю-две до Монмута. Получается… с год назад. Хотя лично я предпочел бы с ним не разговаривать. А что?

Упоминание о Ричардсоне его разозлило. Этот человек — если верить Дэннису — умышленно отправил Уильяма в Великое Мрачное болото, рассчитывая, что его похитят или убьют повстанцы из Дизмэла. Он тогда чуть не погиб и теперь думал о негодяе с особенным раздражением.

— Он перешел на другую сторону, — объявил Дэннис. — Я подозревал, что Ричардсон американский агент, а когда он отправил тебя в болото, сомнения отпали. Только у меня не было доказательств, а без них обвинять офицера в шпионаже — дело рискованное.

— А сейчас они у тебя есть?

Дэннис испытующе посмотрел на него.

— Ричардсон оставил службу, не подав прошения, а зимой объявился в Саванне под видом майора Континентальной армии. Думаю, сойдет в качестве доказательства?

— Если и так, дальше-то что? В этой забегаловке есть чем подкрепиться? Я не завтракал.

Дэннис внимательно его оглядел, затем молча встал и спустился вниз, вероятно за едой. Уильям и правда ощущал легкое головокружение, но кроме того, хотел выиграть время, чтобы поразмыслить над услышанным.

Его отец был немного знаком с Ричардсоном — именно так Уильям стал выполнять для капитана мелкие разведывательные задания. Дядя Хэл, как большинство военных, считал разведку неподходящим занятием для джентльмена, но папа не возражал. Это он познакомил Уильяма с Дэннисом Рэндоллом, который в то время называл себя Рэндоллом-Айзексом. Они бесцельно провели несколько месяцев в Квебеке, а потом Дэннис внезапно исчез с какой-то тайной миссией и оставил приятеля с проводником-индейцем. Выходит, Дэннис… Уильям впервые с предельной ясностью осознал, что Дэннис — шпион, а следом ему в голову пришло, что папа тоже мог быть шпионом. В попытке избавиться от этой мысли он непроизвольно стукнул ладонью по виску — безрезультатно.

Саванна. Зима. Британская армия взяла город в конце декабря. Уильям побывал там вскоре после того, и у него имелись веские причины запомнить поездку. Горло сдавило. Джейн.

Голоса внизу, шаги Дэнниса на лестнице. Уильям тронул нос — тот уже не кровоточил, хотя по-прежнему был вдвое больше обычного и болезненно саднил. Вернулся Дэннис.

— Еда уже в пути! — Он ободряюще улыбнулся. — И пиво. Или тебе чего-нибудь покрепче? — Рэндолл внимательно оглядел Уильяма, принял решение за него и развернулся. — Принесу бренди.

— Погоди. Что связывает Иезекиля Ричардсона и моего отца? — резко спросил Уильям.

Дэннис на мгновение застыл, затем подошел к столу и медленно сел, не сводя с Уильяма оценивающего взгляда. Он что-то подсчитывал в уме. Уильям буквально видел, как в голове у собеседника мелькают мысли, хотя и не мог с точностью сказать, какого рода.

С глубоким вздохом Дэннис положил обе ладони на стол, будто собираясь с силами.

— С чего ты решил, что он как-то связан с лордом Джоном?

— Он — я имею в виду лорда Джона — знает этого человека. Именно Ричардсон предложил, чтобы я собирал для него… любопытные сведения.

— Понятно, — сухо откликнулся Дэннис. — Ну, если они и приятельствовали, то с этим покончено. Говорят, Ричардсон произносил в адрес твоего отца некие угрозы, хотя, по-видимому, не решился их исполнить. Пока, — мягко добавил он.

— Какие угрозы?

Волна гнева и тревоги прокатилась по позвоночнику Уильяма, и кровь болезненно прилила к разбитому лицу.

— Уверен, они беспочвенны… — начал Дэннис.

Уильям привстал.

— Проклятье! Да скажешь ты наконец или я оторву твой чертов нос?

Он протянул руку с распухшими костяшками, готовый исполнить угрозу. Дэннис вскочил, со скрежетом оттолкнув скамью.

— Сделаю скидку на твое состояние, Элсмир. — Он твердо глядел на Уильяма, как смотрят на собаку, скалящую зубы. — Хотя…

Уильям издал низкий гортанный звук.

Дэннис невольно отступил.

— Хорошо! — сдался он. — Ричардсон пригрозил рассказать, что лорд Джон — содомит.

Уильям моргнул и на мгновение застыл, не сразу осознав услышанное.

Наконец слова обрели смысл, но ответить он не успел — вошла служанка. Пухленькая уставшая девушка, косая на один глаз, внесла массивный поднос с едой и напитками. Запах жареного мяса, овощей и свежего хлеба ударил в нос, желудок требовательно сжался. Однако не настолько, чтобы отвлечь его от слов Рэндолла. Уильям встал, кивнул девушке и, плотно затворив за ней дверь, повернулся к Дэннису.

— Что? Да это же… — Уильям сделал широкий жест, демонстрируя полную абсурдность предположения. — Он был женат, ради всего святого!

— Знаю. На… э-э… веселой вдове генерала шотландских повстанцев. Впрочем, женился он совсем недавно, так?

Уголок рта Дэнниса Рэндолла скривился в улыбке, что разозлило Уильяма.

— Я о другом! — огрызнулся он. — И тот вовсе не… Я хочу сказать, чертов шотландец не умер, вышло какое-то недоразумение. Отец много лет состоял в браке с моей матерью… то есть мачехой, леди из Озерного края. — Уильям раздраженно вздохнул и сел. — Лживые сплетни Ричардсона не могут причинить нам вреда.

Дэннис поджал губы и медленно выдохнул.

— Уильям, — терпеливо сказал он, — пожалуй, сплетни погубили больше людей, чем мушкеты.

— Чепуха.

Дэннис слегка улыбнулся и пожал плечами в знак согласия.

— Возможно, это громко сказано, однако задуматься стоит. Человека оценивают по его словам и репутации. Если бы майор Олбрайт сейчас не принял мои слова за чистую монету, ты был бы мертв. — Он наставил на Уильяма длинный палец с ухоженным ногтем. — А если бы ему сообщили, что я зарабатываю на жизнь карточным шулерством или содержу известный бордель? Принял бы он мое заверение в твоей порядочности?

Уильям бросил на него недоверчивый взгляд, но в словах определенно имелся смысл.

— Значит, кто кошелек украл — украл пустяк?

Улыбка Дэнниса стала шире.

— «…Но кто похитит честь у человека, последним нищим сделает его, не став при этом ни на грош богаче»[28]. Да, что-то в этом роде. Подумай, чем грозят твоей семье сплетни, которые вынашивает Зик Ричардсон. И хватит уже пялиться на меня, съешь что-нибудь.

Уильям невольно задумался. Нос больше не кровоточил, правда, в глотке остался металлический привкус. Он прочистил горло и как можно изящнее сплюнул в лохмотья своего носового платка, приберегая платок Дэнниса на случай, если придется вытирать кровь.

— Хорошо. Я тебя понял, — хрипло произнес он.

— Друг твоего отца, майор Бейтс, несколько лет назад предстал перед судом за содомию и был повешен, — сказал Дэннис. — Твой отец присутствовал при казни: он повис на ногах майора, чтобы ускорить смерть. Хотя вряд ли ты слышал от него об этом инциденте.

Уильям отрицательно качнул головой. От потрясения он не мог выдавить ни слова.

— Не только тело смертно — есть смерть души, знаешь ли. Допустим, он избежал бы ареста, суда и приговора… Человеку, обвиненному в таком деянии, все равно житья не дадут.

Дэннис сказал это тихо, почти небрежно. Затем сел прямо, взял ложку и поставил перед Уильямом оловянную тарелку, на которой лежали ломти запеченной свинины, жареная тыква с кукурузой и несколько толстых кусков кукурузного хлеба. К съестному он присовокупил щедрую порцию бренди.

— Ешь, — твердо повторил Дэннис и добавил, глядя на потрепанный вид Уильяма: — Потом расскажешь, чем, во имя Господа, ты занимался. И почему ушел в отставку?

— Не твое дело, — отрезал Уильям. — А что до моих занятий…

Ему хотелось сказать, что они Дэнниса тоже не касаются, но тот являлся ценным источником информации — грех упускать такую возможность. В конце концов, работа разведчика заключалась в том, чтобы собирать сведения.

— Если хочешь знать, я ищу след своего кузена Бенджамина Грея. Капитана Бенджамина Грея, — добавил Уильям. — Из Тридцать четвертого пехотного. Ты его, случайно, не знаешь?

Дэннис озадаченно моргнул, и Уильям вдруг ощутил слабый толчок внизу живота — так бывает, когда рыба заглатывает наживку.

— Я с ним встречался, — осторожно произнес Рэндолл. — След, говоришь? Он что, пропал?

— Можно и так сказать. Его схватили при Брендивайне и удерживали в месте под названием лагерь Мидлбрук в горах Уотчунг. Мой дядя получил официальное письмо из канцелярии сэра Генри Клинтона. В краткой записке американцы с прискорбием сообщили о смерти капитана Бенджамина Грея от лихорадки.

— Ох. — Дэннис чуть расслабился, хотя взгляд его не утратил настороженности. — Мои соболезнования. То есть ты ищешь, где похоронен твой кузен? Чтобы, хм… перевезти тело в фамильное… э-э… место упокоения?

— Так и было, — подтвердил Уильям. — Только я нашел его могилу. И Бенджамина в ней не оказалось.

При внезапном воспоминании о той ночи в горах Уотчунг у него на руках поднялись волоски. Холодная влажная глина липла к ногам, он вымок насквозь, ладони покрылись волдырями, а от земли исходил запах смерти, когда лопата заскрежетала по костям… Уильям испытывал острое желание отвернуться от Дэнниса, да и от воспоминаний тоже.

— Там лежал кто-то другой.

— Боже святый. — Дэннис машинально потянулся к стакану, однако тот был пуст. Поежившись, словно отгонял видение, он взял в руку бутылку с бренди. — Ты уверен? Я имею в виду, сколько…

— Он пролежал в земле некоторое время. — Уильям сделал большой обжигающий глоток, пытаясь изгнать из памяти запах. И ощущение на пальцах. — Хотя недостаточно долго, чтобы скрыть факт отсутствия ушей.

Потрясенное лицо Дэнниса доставило Уильяму мрачное удовлетворение.

— Именно, — продолжил он. — Вор. О том, что тела перепутали, речи нет. Могила была помечена фамилией Грей, а полное имя Бенджамина значилось в лагерных списках захоронений.

Дэннис был на двенадцать лет старше Уильяма, но сейчас выглядел взрослее своих тридцати трех, его красивые черты заострились от напряжения.

— Значит, по-твоему, это сделали умышленно? Ну конечно, — тут же перебил он себя, — разумеется, так и есть. Но кто и с какой целью? — Не дожидаясь ответа, капитан продолжил: — Если твоего кузена убили и пытались это скрыть, почему просто не похоронить его как жертву лихорадки? Зачем менять тело? То есть ты полагаешь, он жив? Тогда все обретает смысл.

Уильям облегченно вздохнул.

— Согласен. Одно из двух: или Бен инсценировал свою смерть и подложил другое тело, чтобы избежать преследования, или кто-то совершил подмену без его участия и похитил кузена. Первое я еще понимаю, но кому могло понадобиться второе? Впрочем, не важно; если он жив, я могу его найти. И найду, черт побери. Так или иначе семья должна узнать, что случилось.

В этом он не кривил душой. Однако перед самим собой признавал: исчезновение Бена дало ему цель, возможность выбраться из трясины вины и скорби, куда его затянуло после смерти Джейн.

День клонился к вечеру. Дэннис потер лицо: на подбородке у него уже начала пробиваться щетина.

— На ум приходят слова «иголка» и «стог сена», — сказал он. — Хотя теоретически можно его найти, если он жив.

— Не сомневаюсь, — твердо заявил Уильям. — У меня есть список… — Он на всякий случай дотронулся до нагрудного кармана, куда положил свернутый листок, — слава богу, тот был на месте. — Перечень ополченцев из двух отрядов, назначенных рыть могилы в лагере Мидлбрук во время вспышки лихорадки.

— А-а, так вот зачем ты терся в компании…

— Да. К сожалению, ополченцев вербуют на короткий срок, а затем они разбредаются по своим фермам. Один отряд был из Северной Каролины, другой — из Вирджинии, но вчерашние не… — При воспоминании о них Уильям осекся. — Те люди… Неужели майор Олбрайт в самом деле собирается кого-то повесить?

Дэннис пожал плечами.

— Я не очень хорошо знаю майора, так что не мне судить. Возможно, он отдал приказ для острастки, чтобы напугать и разогнать остальных. Но троих взял в свой лагерь. Если майор поостынет к тому времени, как они туда доберутся, вероятно, их выпорют и отпустят. Люди под его командованием начнут задавать вопросы, вздумай он вешать гражданских без суда и следствия. Вряд ли это сыграет на руку офицеру с видами на продвижение по службе. Если, конечно, он в здравом уме. Хотя Олбрайт не производит такого впечатления, — задумчиво добавил Дэннис.

— Понятно. И кстати, насчет отсутствия здравого смысла… Что за околесицу ты тут нес о похищении Джорджа Вашингтона?

Рэндолл рассмеялся, и Уильям почувствовал, как кровь прилила к ушам.

— Ну, ты здесь ни при чем, — заверил он Уильяма. — Просто ruse de guerre[29]. Однако сработало, не так ли? Пришлось выдумать объяснение твоему outrе́[30] виду. Шпионаж — единственная правдоподобная мысль, которая пришла мне в голову.

Уильям хмыкнул и осторожно положил в рот суккоташ — обжаренные в сливочном масле кубики тыквы вперемешку с ломтиками кукурузных початков. Еда пришлась ему по вкусу, и он с энтузиазмом принялся за остальное, не обращая внимания на болезненные ощущения в разбитой губе. Дэннис с улыбкой наблюдал за тем, как приятель ест, но больше ни о чем не расспрашивал.

Когда тарелки опустели, оба погрузились в молчаливые раздумья — не как друзья, хотя и не как враги.

Дэннис взял бутылку бренди и встряхнул. Удовлетворенный тихим всплеском, он разлил остатки по стаканам и протянул один Уильяму.

— Предлагаю сделку, — сказал он. — Если узнаешь какие-либо новости об Иезекиле Ричардсоне, сообщи мне. Если я выясню что-нибудь о твоем кузене Бенджамине, сообщу тебе.

Уильям на мгновение замешкался, а затем твердо коснулся стакана Рэндолла своим.

— Идет.

Дэннис выпил и поставил стакан.

— Присылай вести через капитана Блейкни — он с войсками Клинтона в Нью-Йорке. А с тобой как связаться в случае чего?

Уильям поморщился, но особого выбора у него не было.

— Через моего отца. Он с дядей в гарнизоне Прево, в Саванне.

Дэннис кивнул, отодвинул скамью и встал.

— Идет. Твоя лошадь снаружи. Вместе с ножом и мушкетом. Позволь спросить, куда ты направляешься?

— В Вирджинию.

Вообще-то Уильям принял решение только что, однако стоило его озвучить, как все сомнения отпали. Вирджиния. «Гора Джосайи».

Порывшись в кармане, Дэннис выложил на стол две гинеи и горсть мелких монет.

— До Вирджинии путь неблизкий. Считай это ссудой, — улыбнулся он Уильяму.

8

Визитеры

Фрэзер-Ридж

К полудню я по большей части разобралась с лекарствами, приняла трех пациентов с ожогами от ядовитого плюща, одного со сломанным пальцем на ноге (его обладатель в приступе гнева поддал мулу) и еще одного с укусом енота (не бешеного: охотник пошел подобрать сбитого с дерева зверя, однако обнаружилось, что тот жив; енот, конечно, пришел в бешенство, но отнюдь не в заразном смысле).

У Джейми дела шли куда лучше. Весь день к дому непрерывным потоком тянулись люди, движимые соседским радушием и любопытством. Женщины останавливались поболтать со мной о Маккензи, мужчины бродили с Джейми по территории и отбывали восвояси с обещаниями вернуться снова и помочь по хозяйству.

— Если завтра перевезем бревна с Роджером Маком и Йеном, то на следующий день Синклеры помогут с балками для пола. Даст бог, в среду заложим плиту под очаг, в пятницу постелим пол с Шоном Макхью и парой его ребят, а там и за стены возьмемся. Том Маклауд пообещал уделить мне полдня, да и сын Хирама Кромби, Джо, со сводным братом тоже согласны помочь. — Джейми улыбнулся. — Если хватит виски, через две недели у тебя будет крыша над головой, саксоночка.

Я с сомнением перевела взгляд с каменного фундамента на плывущие по небу облака.

— Крыша?

— Ну скорее всего из парусины, — признал он. — И тем не менее.

Джейми встал и, слегка морщась, потянулся.

— Почему бы тебе не передохнуть? — предложила я, взглянув на его ногу. Он заметно хромал, а нога походила на яркое лоскутное одеяло красного и фиолетового оттенков, с черными стежками моей штопки. — Эми оставила нам кувшин пива.

— Возможно, чуть позже, — сказал он. — А ты чем занята, саксоночка?

— Собиралась приготовить мазь из ягод остролиста для Лиззи Бердсли и немного укропной воды для ее малыша. Не знаешь, ему уже дали имя?

— Губерт.

— Как?

— Губерт, — повторил он с улыбкой. — По крайней мере, так мне позавчера сказал Кеззи. Говорит, это дань уважения покойному брату Моники.

— Хм. — Отец Лиззи, Джозеф Уэмисс, женился во второй раз на славной, хотя и немолодой немке, и Моника, не имевшая собственных детей, стала верной бабушкой растущему потомству Бердсли. — Возможно, они смогут называть его Берти, для краткости.

— У тебя закончилась кора хинного дерева, саксоночка? — Джейми ткнул подбородком в сторону открытой аптечки, стоявшей на земле рядом с ним. — Ты ведь из нее готовишь тоник для Лиззи?

— Да. — Я подивилась его наблюдательности. — Только последняя закончилась три недели назад, и с тех пор никто не ездил в Уилмингтон или Нью-Берн, чтобы я могла заказать еще.

— Ты говорила об этом Роджеру Маку?

— Нет. А он здесь при чем? — озадаченно спросила я.

Джейми привалился спиной к угловому камню, всем видом демонстрируя снисхождение, какое обычно проявляют в беседе с не вполне догадливым человеком. Я фыркнула и бросила в него ягоду остролиста. Он поймал ее и придирчиво рассмотрел.

— Они съедобные?

— Эми говорит, пчелам нравятся цветы, — неопределенно ответила я, высыпая большую горсть темно-фиолетовых ягод в ступку. — Но, скорее всего, их неспроста называют желчными ягодами.

— А-а. — Джейми бросил ее обратно в меня, и я увернулась. — Ты сама сказала, саксоночка, что Роджер Мак вчера изъявил намерение вернуться к служению. Ну и, — терпеливо продолжил он, не видя на моем лице намека на просветление, — что бы ты на его месте сделала в первую очередь?

Я зачерпнула из горшка большой шарик бледно-желтого медвежьего жира и бросила в ступку, размышляя, не добавить ли отвар ивовой коры, и одновременно обдумывая вопрос Джейми.

— Знаю! — Я направила на него пестик. — Обошла бы своих бывших прихожан, если можно так выразиться, и сообщила им, что Мэкки-Нож вернулся в город[31].

Джейми с тревогой взглянул на меня и тряхнул головой, отбрасывая нарисованный мною образ.

— Точно, — согласился он. — И представилась бы тем из них, кто появился здесь после твоего отъезда.

— Так что через пару дней все в Ридже — и, вероятно, половина мужского хора в Салеме — будут в курсе.

Джейми любезно кивнул.

— Да. Все узнают, что тебе нужна хинная кора, и ты, скорее всего, получишь ее в течение месяца.

— Тебе нужна хинная кора, Grand-mère?[32]

Из леса за моей спиной вышел Жермен с ведром воды в одной руке, другой прижимая к груди вязанку хвороста; на шее у него висело нечто похожее на дохлую змею.

— Да, — сказала я. — А это?..

Но он обо мне уже позабыл: его внимание приковала изувеченная нога деда.

— Formidable![33] — воскликнул он, роняя хворост. — Можно посмотреть, Grand-père?[34]

Джейми сделал изящный «пригласительный» жест, и Жермен, округлив глаза, наклонился ближе.

— Мэнди сказала, что медведь откусил тебе ногу. — Он осторожно протянул указательный палец к дорожке шва. — Только я ей не поверил. Сильно болит? — спросил он, глядя Джейми в лицо.

— А, не переживай, — небрежно махнул рукой тот. — Немного погодя буду копать нужник. Что у тебя за змейка такая?

Жермен услужливо снял обмякшую змею и передал ее Джейми, который явно не ожидал подобного подношения, однако с осторожностью его принял. Я опустила глаза на свою ступку и улыбнулась. Джейми боялся змей, но мужественно скрыл сей факт, взяв ее за хвост. Это был большой маисовый полоз — почти три фута оранжево-желтой чешуи, яркой, как вспышка молнии.

— Ты убил его, Жермен?

Прервав работу, я хмуро взглянула на змею. Я неоднократно объясняла детям, что не следует убивать неядовитых змей, так как те охотно поедали мышей и крыс, однако большинство взрослых в Ридже считали, что хорошая змея — мертвая змея, и переубеждать их было бесполезно.

— Нет, бабушка, — заверил мальчик. — Он ползал в твоем саду, и Фанни погналась за ним с мотыгой, но я ее остановил. А потом малютка проскользнул через забор, прыгнул на него и сломал себе… — Жермен сдвинул брови, глядя на змею. — Не уверен, спину или шею, потому как трудно отличить, но он точно мертв. Думал содрать с него кожу для Фанни, — объяснил он, оглядываясь через плечо в сторону сада. — Ну, чтобы сделать ей пояс.

— Чудесная мысль, — сказала я, гадая, согласится ли с этим Фанни.

— Как считаешь, я смогу купить пряжку у жестянщика? — спросил Жермен у Джейми, забирая змею и снова накидывая ее себе на шею. — Я имею в виду — для ремня. У меня есть два пенса и несколько маленьких пурпурных камешков на обмен.

— У какого жестянщика?

Я перестала толочь и уставилась на него.

— Джо Бердсли сказал, что два дня назад встретил в Салеме жестянщика, который, по его расчетам, будет здесь на этой неделе, — объяснил Жермен. — Он говорит, у жестянщика полный мешок всяких мелочей, поэтому я подумал, если тебе что-нибудь нужно, бабушка…

Я кинула быстрый жадный взгляд на свою аптечку, истощенную посевным сезоном с его травмами от топора и мотыги, укусами животных и насекомых, вспышкой пищевого отравления и подозрительной эпидемией респираторных заболеваний среди Макниллов, сопровождаемой несильным жаром, кашлем и синюшными пятнами на теле.

— Хм-м…

Я похлопала себя по карманам, гадая, что у меня есть на обмен для такого случая.

— Осталось две бутылки вина из бузины, — предложил Джейми, выпрямляясь. — Можешь распоряжаться ими, саксоночка. А еще хорошая оленья шкура и полбочонка скипидара.

— Нет, скипидар не отдам, — отрезала я и рассеянно добавила: — Анкилостомы, знаете ли.

Джейми и Жермен насмешливо переглянулись.

— Анкилостомы, — сказал Джейми, а Жермен покачал головой.

Однако прежде чем я успела рассказать им об анкилостомах, со стороны ручья донесся окрик, и мы увидели Дункана Лесли с двумя сыновьями, один из которых нес под мышкой большой свиной окорок.

Джейми встал их поприветствовать. Они вежливо кивнули мне, впрочем, без особого расчета на то, что я прерву свои занятия, чтобы поболтать.

— На прошлой неделе я подстрелил крупную свинью, — сообщил Дункан, выталкивая сына с ветчиной вперед. — Вот, осталось немного, и мы подумали, что вам пригодится — семья-то, поди, приехала и все такое…

— Очень признателен, Дункан, — сказал Джейми. — Если ты не против поесть под открытым небом, приходи и раздели трапезу с нами. Как насчет завтра? — Он повернулся ко мне.

Я покачала головой.

— Послезавтра. Завтра нужно проведать Бердсли, и я не успею вернуться и приготовить что-то кроме сэндвичей.

Если Эми испекла хлеб и что-нибудь еще осталось, добавила я про себя.

— Да-да, — закивал Дункан. — Моя жена будет рада повидаться с вами, миссис. Ну, Джейми, — он мотнул головой в сторону фундамента, — вижу, ты заложил прекрасный большой дом — с двумя дымоходами, а? Где же кухня?

Джейми плавным движением поднялся, глянул на меня через плечо, словно хотел сказать: «Видишь?» — и, слегка прихрамывая, повел Лесли осматривать фундамент.

Жермен положил змею мне на стол со словами: «Присмотри за ней, ладно, бабушка?» — и побежал вслед за мужчинами.

* * *

Брианна остановилась в конце тропы и отерла пот с лица и шеи. Хижина перед ними выглядела опрятно и чистенько — даже слишком. Дорожка, ведущая к двери, по обеим сторонам выложена побеленными камнями, а в отполированные до блеска оконные стекла — стекла! — она видела себя и Роджера — два крошечных цветных пятна в зеленом мерцании отраженного леса.

— Кому придет в голову белить камни? — Она инстинктивно понизила голос, словно хижина могла ее услышать.

— Ну, определенно не тому, у кого много свободного времени, — ответил Роджер полушепотом. — Так что это либо несостоявшийся ландшафтный дизайнер, либо кто-то с невротической потребностью все контролировать.

— Полагаю, в любой эпохе найдутся люди, помешанные на контроле, — сказала Бри, стряхивая пыль и частички листьев с юбки. — Возьми хотя бы тех, кто проектировал елизаветинские лабиринты. Что говорила Эми об этих людях? Каннингемах, кажется?

— Да. «Методисты “Голубого света”, — процитировал Роджер, — остерегайтесь этих людей, преподобный».

С такими словами он расправил плечи и ступил на дорожку меж побеленных камней.

— Голубого света? — Брианна последовала за ним, торопливо поправляя широкополую соломенную шляпу, аккуратно надетую поверх чепца. Не дай бог жене проповедника опростоволоситься перед верующими…

Не успел Роджер поставить ногу на крыльцо, как дверь распахнулась, и теперь на них не слишком приветливо взирал невысокий, плохо выбритый человек с мохнатыми седыми бровями. Он был опрятно одет в серые домотканые бриджи и жилет, а льняная рубашка, хотя и слегка пожелтевшая от времени, была свежевыглаженной.

— Доброго вам дня, сэр. — Роджер поклонился, а Брианна коротко почтительно присела. — Меня зовут Роджер Маккензи, это моя супруга Брианна. Мы недавно приехали в Ридж и…

— Я слышал. — Мужчина окинул их прищуренным взглядом. Очевидно, они прошли проверку, потому что он отступил на шаг и жестом пригласил их внутрь. — Я капитан Чарльз Каннингем, отставной офицер флота Его Величества. Входите.

Ощутив глубокий вздох мужа, Брианна улыбнулась капитану Каннингему. Тот моргнул и быстро перевел взгляд на Роджера — узнать, одобряет ли он подобное поведение.

— Спасибо, капитан, — сказала Бри со всей возможной приветливостью и шагнула мимо Роджера через порог. — У вас замечательный дом, такой красивый!

— Я… что ж… — взволнованно начал Каннингем.

Однако не успел он собраться с мыслями, как перед очагом явилась темная фигура. Теперь уже Брианна моргнула от неожиданности.

— Проповедник, значит? — не обращая внимания на Бри, спросила женщина.

Ибо это, несомненно, была женщина, не уступающая ростом Брианне и одетая во все черное, если не считать белого накрахмаленного чепца, очень строгого и закрывающего уши. Возраст ее с трудом поддавался определению; угловатое лицо и проницательные глаза тут же навели Брианну на мысли о волчице, вскормившей Ромула и Рема.

— Я священник. — Роджер отвесил низкий поклон. — К вашим услугам, мэм.

— Ммхм. Какого рода священник, сэр? — спросила женщина.

— Пресвитерианин, мэм, — ответил Роджер, — но…

— Ты тоже? — Женщина пытливо уставилась на Брианну проницательными голубыми глазами. — Разделяешь убеждения мужа?

— Я католичка, — как можно мягче сказала Бри. Подобный вопрос ей задавали не в первый и не в последний раз, поэтому они заранее подготовили на него ответ. — Как и мой отец, Джейми Фрэзер.

Это обычно ставило вопрошающего в тупик и давало Роджеру время овладеть ситуацией. Из уважения к отцу Брианны (будь то в силу личной приязни или же его статуса лендлорда) арендаторам-некатоликам приходилось проявлять вежливость в разговорах, невзирая на мнение о католиках в целом.

Старуха — миссис Каннингем? — фыркнула и оглядела Бри с головы до ног, всем видом показывая, что на своем веку повидала немало падших женщин и Брианна в сравнении с ними представала в невыгодном свете.

— Фью, — сказала она. — Папистка! У нас в доме с такими не якшаются!

— Матушка, — вмешался капитан, подходя к ней. — Я думаю, что…

— Мэм. — Роджер выступил вперед, закрывая Бри от нацеленного в нее взгляда василиска. — Уверяю, мы пришли не для того, чтобы проповедовать или обращать вас. Я…

— Пресвитерианин, говоришь? — Холодный обвиняющий взгляд остановился на нем. — И священник? Как же ты распустил свою жену? Хорошенький из тебя священник, если позволяешь своей женщине быть последовательницей Папы, сея и взращивая семена зла и раздора среди соседей!

— Матушка! — одернул капитан.

Старуха не дрогнула, а лишь повернула суровое лицо к сыну.

— Так и есть, — заявила она и кивнула в сторону Брианны: — Девчонка говорит, что Джейми Фрэзер — ее отец. Стало быть, — она в упор посмотрела на Бри, — твоя мать — Клэр Фрэзер?

Бри глубоко втянула воздух: хижина была аккуратно прибрана, но совсем мала, и запас кислорода в ней, казалось, сокращался с каждой секундой.

— Да, — спокойно ответила она. — Мама просила засвидетельствовать вам свое почтение и сказать, что, если кто-нибудь у вас в семье заболеет или поранится, она будет рада прийти и помочь. Она целительница и…

— Фью! — повторила миссис Каннингем. — Уж не сомневаюсь, она бы пришла, только я не дам ей такого шанса, заруби себе на носу, девочка. Едва я услышала об этой женщине, так посадила ромашку и остролист у двери. Ни одна ведьма не войдет в наш дом, так и знай!

Ощутив прикосновение Роджера на своей руке, Бри невозмутимо глянула на него. Старуха не выведет ее из себя. Его губы на миг дрогнули, и он отпустил руку жены, повернувшись не к миссис Каннингем, а к капитану.

— Как я уже сказал, — любезно продолжил Роджер, — я пришел не затем, чтобы проповедовать. Я уважаю искреннюю веру. Однако мне любопытно: один из моих соседей упомянул термин «Голубой свет» по отношению к вам и вашей семье, капитан. Интересно, не могли бы вы объяснить мне его значение?

— А-а, — сказал Каннингем, довольный тем, что уж по этому поводу у его матери не найдется возражений. — Ну, сэр, раз уж вы спросили… Термин применяют к морским офицерам, которые проповедуют христианскую теологию на своих кораблях. «Голубые огни» — так нас называют, подобно светочам во тьме, указывающим истинный путь.

Говорил он скромно, но с гордо поднятой головой и вздернутым подбородком. Его глаза — бледнее, чем у матери, — глядели настороженно, гадая, как Роджер воспримет услышанное.

Роджер улыбнулся.

— То есть вы сами в некотором роде богослов, сэр?

— О… — Капитан слегка приосанился. — Чересчур громко сказано, но я и в самом деле написал несколько трудов — так, собственные мысли на этот счет, знаете ли…

— Что-нибудь уже опубликовано, сэр? С превеликим интересом ознакомился бы с вашими воззрениями.

— Ну… пара-тройка вещей… пустяки, не представляющие большой ценности, полагаю… опубликованы «Беллом и Коксхэмом» в Эдинбурге. Боюсь, у меня здесь нет экземпляров… — Он взглянул на маленький, грубо сколоченный столик в углу, на котором покоилась небольшая стопка бумаги, а также чернильница, баночка с песком и стакан с перьями. — Однако я как раз работаю над кое-чем более значительным…

— Над книгой?

Роджер изобразил заинтересованность — возможно, искреннюю, подумала Бри, — но у миссис Каннингем подобное дружелюбие явно вызвало раздражение, и она попыталась пресечь разговор в зародыше, пока Роджер не соблазнил капитана на богохульство или еще что похуже.

— Не забывайте, капитан, теща этого джентльмена, по общему мнению, ведьма. Да и женушка, пожалуй, тоже. Пусть идут куда шли и не искушают нас своими посулами.

Роджер повернулся к ней и выпрямился во весь рост: голова его чуть не задела потолочные балки.

— Миссис Каннингем, — сказал он по-прежнему вежливо, однако со стальной ноткой в голосе. — Прошу вас принять во внимание, что я служитель Господа. Верования моей жены и ее родителей столь же добродетельны и нравственны, как и убеждения любого доброго христианина, и я готов поклясться в этом хоть на вашей собственной Библии, если пожелаете.

Он кивнул на крошечную полку над столом, где в ряду книг поменьше на почетном месте стояла Библия.

— Ммхм, — произнес капитан и бросил косой взгляд на мать. — Я как раз собирался уходить, чтобы позвать с поля своих помощников, сэр, — двух лейтенантов с последнего корабля, на котором служил. Они отправились со мной, когда я вышел в отставку. Я провожу вас и вашу супругу, если вас не обременит моя компания?

— Благодарю, капитан, — подала голос Брианна и сделала глубокий реверанс хозяину жилища, а затем еще один — со всей возможной любезностью — миссис Каннингем. — Пожалуйста, помните, мэм, что мама тут же придет, если возникнет какая-нибудь… острая необходимость.

Миссис Каннингем при этих словах будто раздулась.

— Ты смеешь мне угрожать, девчонка?

— Что? Нет!

— Видите, кого вы впустили в дом, капитан? — Словно позабыв о Брианне, миссис Каннингем сердито посмотрела на сына. — Девка желает нам зла!

— У нас впереди еще несколько визитов, — не замедлил вмешаться Роджер. — Вы позволите мне благословить ваш дом краткой молитвой, прежде чем мы уйдем, сэр?

— Что ж… — Капитан глянул на мать, затем выпрямился и вздернул подбородок. — Да, сэр. Будем очень признательны.

Брианна увидела, как губы миссис Каннингем скривились для очередного «Фью!», но Роджер ее опередил. Он слегка воздел руки и склонил голову.

Да благословит Господь сей кров,

Каждый камень, и бревно, и доску,

Всю пищу, и питье, и одежду,

Да пребудут живущие здесь во здравии.

— Доброго дня, сэр, мадам, — быстро произнес он и, поклонившись, схватил Бри за руку.

У нее не было времени что-либо добавить — и к лучшему, подумала она, успев лишь улыбнуться и кивнуть в сторону василиска, когда они попятились к двери.

— Итак, теперь мы знаем, что означает «Голубой свет». — Достигнув конца тропы, Брианна оглянулась. — Как выражается мама… Иисус твою Рузвельт Христос!

— Точно, — рассмеялся Роджер.

— Это была молитва по случаю Хогманая?[35] — спросила она. — Кажется, что-то знакомое, но я не уверена…

— Да — и для благословения дома. Твой отец произносил ее несколько раз, только на гэльском. Судя по выговору, Каннингемы — образованные выходцы из южной части Шотландии. Если бы я выдал гэльскую версию, миссис К. наверняка решила бы, что я пытаюсь наложить на них заклятие.

— А это не так? — Она шутила, однако Роджер удивленно повернул к ней голову.

— Ну… в каком-то смысле да, — медленно проговорил он и улыбнулся. — Заклинания и молитвы горцев часто неотличимы друг от друга. Но я думаю, что если обращаешься непосредственно к Богу, то это скорее молитва, а не колдовство.

Брианна еще раз оглянулась, чувствуя, что миссис Каннингем взглядом прожигает дыру в двери хижины, наблюдая за их отступлением.

— А пресвитериане верят в экзорцизм? — спросила она.

— Нет, не верим, — ответил Роджер, однако тоже оглянулся. — Хотя отец — то есть преподобный — говорил, что, когда идешь в чей-то дом, не следует уходить без благословения. — Роджер придержал упругую дубовую ветку, чтобы Бри могла под нее нырнуть. — И добавлял, что это не позволит нечисти увязаться за тобой. Надеюсь, он шутил.

* * *

Я шла по берегу ручья, собирая пиявок, кресс-салат и все, что выглядело съедобным или могло пригодиться, и тут в отдалении услышала стук колес.

Решив, что это, вероятно, тот самый жестянщик, о котором упоминал Джо Бердсли, я торопливо оправила юбки, сунула ноги в сандалии и поспешила к дороге, откуда вместо громыхания колес уже летели отборные ругательства.

Исходили они от очень крупного мужчины, костерившего своих мулов, повозку и колесо, на котором от удара о камень лопнула железная шина. Бранился он менее изобретательно, чем Джейми, однако компенсировал это громкостью.

— Вам нужна помощь, сэр? — спросила я, улучив момент, когда он умолк и переводил дух.

От неожиданности незнакомец резко обернулся.

— А вы, черт возьми, откуда взялись?

Я показала на деревья за спиной и повторила:

— Вам нужна помощь?

Приблизившись, я поняла, что незнакомец не был жестянщиком. В повозке, запряженной двумя крупными мулами, лежали самые разные вещи, однако вовсе не железные кастрюли и ленты для волос. Я заметила полдюжины мушкетов, а также небольшую коллекцию шпаг, боевых кос и дубинок. И кроме того — несколько бочонков с соленой рыбой или свининой (предположительно) и один почти наверняка с порохом, судя по маркировке и слабому запаху древесного угля с примесью серы и мочи.

Я внутренне напряглась.

— Это Фрэзер-Ридж? — спросил мужчина, обводя взглядом лес.

Мы находились несколько в стороне от поляны, где стояла хижина Хиггинсов, и вокруг не было никаких признаков цивилизации, кроме сильно заросшей дорожной колеи.

— Верно. — Я не видела смысла обманывать. — У вас здесь дела?

Впервые за все время незнакомец пристально посмотрел на меня.

— Мои дела вас не касаются, — изрек он, впрочем, без грубости. — Я ищу Джейми Фрэзера.

— Я миссис Фрэзер, — сказала я, скрестив руки на груди. — И дела мужа меня касаются.

Лицо мужчины вспыхнуло, и он сердито уставился на меня, словно решил, что я над ним насмехаюсь. Однако я выдержала его взгляд, и через мгновение незнакомец издал лающий смешок и расслабился.

— Так вы его приведете или мне самому поискать?

— Кто его спрашивает? — поинтересовалась я, не двигаясь с места.

— Бенджамин Кливленд, — сказал мужчина, слегка раздувшись от чувства собственной значимости. — Мое имя ему знакомо.

* * *

Джейми уложил последний кирпич в ряду и удалил излишки раствора. Однако к легкому чувству удовлетворения примешивалась тревога: завтра работу над дымоходом придется выполнять с лестницы — с земли уже не дотянешься. Плечи ныли, и при мысли, что боль перейдет на колени, он вздохнул и потянул спину.

Может, моя красавица-дочка что-нибудь придумает. Брианна уже подала идею в их первый вечер здесь, когда ходила за отцом по строительной площадке. В темноте они, как пьяные, спотыкались о камни и веревки, смеялись, толкались плечами и хватали друг друга за локти, чтобы удержать равновесие. Мимолетные прикосновения грели его, будто язычки пламени.

«Я могу сделать подвижную раму с подъемным механизмом, — предложила она, опустив руку на недостроенный дымоход. — И мы сможем поднимать ведро с кирпичами, до которых ты дотянешься с лестницы».

— Мы, — тихо сказал Джейми и улыбнулся про себя.

Затем он смущенно глянул через плечо, опасаясь, как бы его не услышали носильщики бревен. Впрочем, те уже положили последнее и прервали работу, чтобы освежиться: Эми Хиггинс и Фанни принесли пиво. Джейми бросил мастерок в ведро с водой и направился к ним. Однако не успел он дойти до края фундамента, как его внимание привлекло какое-то движение в начале дороги, и в следующий миг в поле зрения появилась Клэр в компании спутника, рядом с которым выглядела совсем крошечной.

— A Naoimh Micheal Àirdaingeal, dìon sinn anns an am a’ chatha[36], — пробормотал Джейми себе под нос.

Он не знал этого человека, но было в нем нечто, помимо габаритов, из-за чего поднялись волосы на затылке.

Джейми взглянул на своих помощников. Семеро мужчин: Бобби Хиггинс, трое из Ардсмура и другие арендаторы, кого он еще толком не знал. И Фанни, которая принесла им обед.

Никто из работников не заметил идущего по поляне мужчину, однако Фанни увидела, нахмурилась, а затем быстро перевела взгляд на Джейми. Он ободряюще кивнул, и лицо девочки разгладилось, правда, она то и дело косилась на дорогу, успевая перекинуться словом то с одним, то с другим работником.

Джейми сошел с фундамента. Он предпочел бы встретиться с незнакомцем в собственном доме в компании остальных мужчин, но еще сильнее он желал встать между визитером и Клэр.

Незнакомец что-то говорил, и Клэр вежливо улыбалась, хотя на лице ее застыло настороженное выражение. Наконец она подняла глаза, заметила мужа и просияла от облегчения. Его сердце отозвалось гулким стуком, и Джейми шагнул им навстречу если и не с улыбкой, то, по крайней мере, изобразив дружелюбие.

— Генерал Фрэзер? — спросил мужчина, с любопытством оглядывая его с головы до ног.

Что ж, это объясняло причину настороженности Клэр.

— Уже нет, — вежливо сказал Джейми и протянул руку. — Джейми Фрэзер, к вашим услугам, сэр.

— Взаимно, сэр. Бенджамин Кливленд.

Потная ладонь, значительно крупнее его собственной, сжала ему кисть — ее обладатель явно давал понять, что способен при желании причинить боль.

Джейми не стал отвечать тем же и улыбнулся. Ага, попробуй, ублюдок.

— Мне знакомо ваше имя, сэр. Наслышан о вас.

Краем глаза он заметил приподнятые брови Клэр.

— Мистер Кливленд — известный борец с индейцами, a nighean, — пояснил Джейми, не сводя глаз с мужчины. — Если верить его подсчетам, он убил немало кри и чероки.

— Могавков тоже. И я не веду подсчетов, — с усмешкой заявил Кливленд, будто наслаждаясь воспоминаниями о каждом убитом. — Полагаю, ваши отношения с индейцами чуточку дружелюбнее?

— У меня есть друзья в деревнях чероки.

Не все его друзья оттуда были индейцами, но о Скотчи Кэмероне Кливленду знать не обязательно.

— Великолепно! — Румяное лицо Кливленда покраснело еще сильнее. — Я на это надеялся.

Джейми наклонил голову и неопределенно хмыкнул.

Клэр, очевидно, угадала ход мыслей мужа: кашлянув, она встала рядом и коснулась его руки.

— Повозка мистера Кливленда сломалась на дороге, примерно в миле отсюда — лопнула шина. Может, тебе стоит взглянуть?

Джейми улыбнулся: он видел ее насквозь, словно бутылку джина.

— Конечно. — И, повернувшись к Кливленду, добавил: — Надеюсь, ваш груз не пострадал при поломке. Если вы везли что-нибудь хрупкое, тогда…

— О нет, — небрежно бросил Кливленд. — Всего лишь горстка ружей да немного пороха. Все в целости.

Он ухмыльнулся, обнажив ряд крепких, здоровых зубов, хотя между двумя из них застрял кусочек влажного темно-коричневого табака.

— Кстати, о ружьях, — продолжил Кливленд. — О них-то я и хотел с вами поговорить. А впрочем, давайте сделаем так, как предлагает ваша почтенная супруга.

Он отвесил Клэр любезный поклон, затем повернулся и схватил Джейми за руку, подталкивая его к дороге.

Джейми молча высвободил плечо и обратился к жене:

— Отправь Бобби и Аарона с инструментами, хорошо, саксоночка? И пусть захватят пива, если осталось.

Кливленд терпеливо ждал и сразу же повернул к дороге, предоставив Джейми идти следом. Тот не сводил глаз с широкой спины и крепких ног визитера. На весьма потертом кожаном ремне виднелись следы от патронташа и порохового рожка. Ныне их место занимал большой нож в столь же потертых ножнах, украшенных в индейском стиле цветными иглами дикобраза.

У Кливленда было преимущество в двадцать лет — и по меньшей мере в сто фунтов, хотя он был на дюйм или два ниже Джейми. Этакий верзила, пожалуй, привык верховодить в любой компании. И, вероятно, всегда плевал на то, нравится кому-то или нет.

* * *

Повозка стояла в лощине, где дорожная колея скрывалась в темно-зеленой тени меж двух холмов, густо заросших бальзамической пихтой, гемлоком и сосной. Прохлада коснулась лица подобно ладони, и Джейми глубоко вдохнул свежий запах хвои и кипарисовых шишек.

Он с радостью отметил, что само колесо не пострадало; железная шина, прибитая по окружности, оторвалась, но деревянный обод уцелел. Возможно, удастся выдворить Кливленда вместе с оружием (Джейми мельком увидел содержимое повозки) подальше от Риджа, пока законы гостеприимства не обязали Фрэзеров предоставить ужин и ночлег.

— Вы меня искали, — без обиняков начал Джейми, поднимая взгляд от колеса.

По дороге сюда они не обмолвились ни словом, если не считать краткого обмена любезностями. Теперь, когда оружие лежало на виду, пришло время поговорить о деле.

Кливленд снял шляпу и кивнул, оценивая ситуацию. Живот, выпирающий под тканью его охотничьей рубашки, на вид был твердым, словно созданным для защиты жизненно важных органов.

— Верно. Много слыхал о вас за последние пару лет.

— Тот, кто слушает сплетни, не узнает о себе ничего хорошего, — проговорил Джейми по-гэльски.

— Что? — удивился Кливленд. — Как вы сказали? Это не французский, уж его-то я наслушался.

— Гэльский, — пожал плечами Джейми и повторил фразу на английском.

Кливленд улыбнулся в ответ.

— Ваша правда, мистер Фрэзер. — Нагнувшись, он поднял тяжелую железяку, словно та была сделана из пуха одуванчика, и стал задумчиво вертеть ее в руках. — Повсюду много болтают о том, как вы расстались с армейским званием.

Джейми ощутил, как по шее поднимается тепло.

— Я подал в отставку, мистер Кливленд, после битвы при Монмуте. Я временно исполнял обязанности полевого генерала и принял командование несколькими независимыми отрядами ополченцев. Их распустили после сражения. В моих услугах отпала нужда.

— Слышал, вы ушли без предупреждения, бросив половину своих людей на поле боя, а сами отправились ухаживать за больной женой. — Густые брови Кливленда вопросительно поднялись. — Хотя после знакомства с миссис Фрэзер я, как мужчина, безусловно, понимаю ваши чувства.

Джейми повернулся. Их взгляды скрестились над повозкой, груженной мушкетами и порохом.

— Мне незачем оправдываться перед вами, сэр. Если вы собирались что-то сказать, так говорите, и покончим с этим. Мне еще нужник копать.

Кливленд примирительно выставил вперед ладонь и склонил голову.

— Без обид, мистер Фрэзер. Я только хочу узнать, планируете ли вы вернуться в армию. В любом качестве.

— Нет, — бросил Джейми. — А вам-то что?

— Потому как если нет, — продолжил Кливленд, взирая на него с каким-то своим расчетом, — возможно, вас заинтересует, что многие из ваших соседей-вигов за горами, — он дернул подбородком в приблизительном направлении округа Теннесси, — я имею в виду землевладельцев, которым есть что терять, создают частное ополчение для защиты семей и имущества. Я подумал, вдруг и вы замышляете нечто подобное.

Джейми почувствовал, как его неприязнь к этому человеку неохотно уступила место любопытству.

— А если и так? — спросил он.

Кливленд пожал плечами.

— Не помешало бы держать связь с другими группами. Неизвестно, где объявятся британцы, но когда это произойдет — а это произойдет, мистер Фрэзер, — я лично хотел бы узнать вовремя, чтобы принять меры.

Джейми заглянул в повозку: мушкеты по большей части были старые, с высохшими, растрескавшимися прикладами и поцарапанными стволами, однако имелось и несколько настоящих британских «Браун Бесс» в куда лучшем состоянии. Интересно, куплены, обменяны или украдены?

— Меры, — осторожно повторил он. — А кто эти люди, о которых вы говорите?

— О, их достаточно, — уверил Кливленд, отвечая скорее на невысказанное сомнение, чем на сам вопрос. — Джон Севьер. Исаак Шелби. Уильям Кэмпбелл и Фредерик Хэмбрайт. Могу вас заверить, немало и тех, кто еще не принял решение.

Джейми кивнул, но ничего не добавил.

— Также до меня дошли слухи, мистер Фрэзер, — продолжил Кливленд, поднимая один из мушкетов со дна повозки и неспешно осматривая кремень, — что вы были индейским агентом. Это правда?

— Был.

— И, говорят, хорошим. — Кливленд неожиданно улыбнулся с неприятным лукавством. — Я слышал, в деревнях чероки немало рыжеволосых детей, а?

Он мог бы с таким же успехом ударить Джейми мушкетом в лицо. Неужто и в самом деле так говорят? Или Кливленд валяет дурака, надеясь втянуть его в какую-то аферу?

— Желаю вам доброго дня, сэр, — сухо бросил Джейми. — Мои люди придут с инструментами, чтобы починить колесо.

Он зашагал обратно по дороге. Кливленд, несмотря на свои габариты, тотчас его догнал.

— Если хотим собрать ополчение, без оружия не обойтись. С этим-то вы не поспорите?

Заметив, что Джейми не расположен отвечать на риторические вопросы, он попробовал зайти по-другому:

— У индейцев оружие есть. Британское правительство ежегодно выделяет чероки изрядное количество дроби и пороха для охоты. Вы об этом знали, когда были агентом?

— Доброго дня, мистер Кливленд.

Джейми ускорил шаг, хотя от этого заныла раненая нога. Кливленд схватил его за локоть и рывком остановил.

— Поговорим об оружии потом, — предложил он. — Есть еще один вопрос, который я хотел обсудить.

— Уберите руку.

Интонация Джейми заставила Кливленда разжать пальцы, однако сдаваться он не собирался.

— Живет тут человек по фамилии Каннингем. — Маленькие карие глазки так и впились в Джейми. — Бывший военно-морской капитан. Тори. Лоялист.

При этих словах в животе у Джейми похолодело. Капитан Каннингем действительно был лоялистом, как и дюжина других арендаторов.

— Ненавижу тори, — медленно выговорил Кливленд, покачивая головой, и сверкнул глазами из-под полей шляпы. — Повесил нескольких у себя. Остальные разбежались от страха.

Он кашлянул и сплюнул, комок желтоватой мокроты приземлился у ног Джейми.

— Так вот… Этот Каннингем пишет письма. Статьи в газеты. И если кого-то волнует благополучие капитана, возможно, стоит с ним поговорить. Как по-вашему?

* * *

Вернувшись к дому, Джейми увидел, что костер уже разложен. Из котла вкусно пахло варевом, Роджер и Йен о чем-то беседовали с Клэр, а крики играющих детей эхом отдавались среди деревьев у ручья. Ах да, Дженни придет сегодня на ужин. Он чуть не забыл — так его заболтал треклятый Кливленд.

«И если кого-то волнует благополучие капитана, возможно, стоит с ним поговорить. Как по-вашему?»

Вообще-то совет был дельный, но это ничуть не улучшило его расположения духа. Джейми не любил угроз и снисходительного отношения. А уж чего точно не терпел, так это когда над ним брал верх какой-нибудь здоровяк. Новости Кливленда ему тоже не понравились, впрочем, вряд ли стоило его за них винить.

Атмосфера мирной домашней жизни окутала Джейми, даря покой, искушая присоединиться к семье, выпить холодного пива, которое Фанни вытащила из колодца, сесть и дать отдых ноющей ноге. Однако он все еще внутренне кипел и не хотел ни с кем обсуждать их с Кливлендом разговор, пока сам не разберется.

Джейми махнул Клэр и прошел по участку туда, где рядом с наполовину вырытым туалетом оставил лопату. Физическая работа его успокоит и даст время все хорошенько обдумать. Так он надеялся.

* * *

Роджер увидел, как Джейми тихо скрылся в тени за недостроенным дымоходом, и решил, что тесть пошел отлить. Но когда через несколько минут тот не появился, Роджер оставил собеседников, которые теперь обсуждали бесконечные варианты настоящего имени для малыша Оглторпа, и последовал за тестем в темноту.

Он нашел Джейми на краю большой прямоугольной ямы погруженным в созерцание ее глубин.

— Новый туалет? — спросил Роджер, кивнув на яму.

Джейми поднял взгляд и улыбнулся, отчего у Роджера на душе потеплело — по нескольким причинам.

— Да. Я хотел устроить обычный, знаешь, для одного человека. — Джейми махнул на яму. Его кожа и волосы отливали золотом в последних лучах солнца. — Но с вами четырьмя… а там, глядишь, и еще пополнение… Ты ведь сказал, что вы остаетесь?

Он искоса взглянул на Роджера и вновь улыбнулся.

— Кроме того, у Клэр все время народ. На прошлой неделе приходил мальчишка Кромби за лекарством от поноса и так долго кряхтел и стонал в туалете у Бобби Хиггинса, что всей семье пришлось бегать в лес. Эми, скажу тебе, после его ухода была вовсе не в восторге от состояния уборной.

Роджер кивнул.

— Значит, вы хотите ее расширить? Или сделать две отдельных?

— Вот в чем вопрос. — Джейми понравилось, что Роджер столь быстро ухватил суть проблемы. — Видишь ли, в большинстве семейных домов есть уборная, где могут разместиться сразу двое. У Макхью туалет даже с тремя дырками — просто загляденье. Шон Макхью мастер на все руки — весьма кстати, когда у тебя семеро детей. Но дело в… — Он слегка сдвинул брови и повернулся к огню, в настоящее время невидимому за темной кладкой дымохода. — В женщинах, понимаешь?

— Вы о Клэр и Брианне? — Роджер сразу догадался, о чем толкует Джейми. — Да уж, у них свои понятия о приватности. А как насчет маленькой щеколды на внутренней стороне двери?

— Да, я думал об этом, — отмахнулся Джейми. — Трудность в другом: как они отнесутся к… микробам.

Он произнес это очень осторожно и быстро глянул на Роджера исподлобья, будто проверяя, правильно ли сказал и существует ли такое слово вообще.

— Хм… Этого я не учел. Вы имеете в виду больных, которые сюда приходят, — после них могут остаться…

Роджер махнул рукой в сторону ямы.

— Да. Видел бы ты, какой тут поднялся переполох после ухода мальчишки Кромби: Клэр настояла на том, чтобы ошпарить туалет Эми кипятком со щелочным мылом и влить туда скипидар. — При одном воспоминании Джейми втянул голову в плечи. — Если она станет делать это каждый раз, когда к нам в туалет зайдет больной, мы тоже будем бегать в лес.

Однако тесть рассмеялся, и Роджер тоже.

— Тогда и то и другое, — сказал он. — Туалет с двумя дырками для семьи и отдельный для посетителей. Вернее, для хирургической. Скажете, что ради удобства. Вы же не хотите выглядеть заносчивым, не пуская людей в свою уборную.

— Да уж, это не дело.

Джейми молча затрясся от смеха, потом замер и еще немного постоял с опущенной головой и легкой улыбкой на губах. Запахи сырой, вскопанной земли и свежеспиленного дерева густо окружали их, смешиваясь с запахом костра, и Роджер будто воочию увидел, как из дыма вырастает дом.

Отвлекшись от своих мыслей, Джейми повернул голову.

— Я скучал по тебе, Роджер Мак, — сказал он.

* * *

Роджер открыл рот, чтобы ответить, но в горле словно булыжник застрял, и он смог выдавить лишь приглушенное хрюканье.

Джейми улыбнулся и тронул его за плечо, направляя к большому камню, который, как предположил Роджер, обозначал фасад дома. Камень стоял под прямым углом к фундаменту. Судя по всему, дом будет огромным, возможно, даже превзойдет первоначальный Большой дом.

— Пройдешься со мной по фундаменту?

Кивнув, Роджер последовал за тестем и с удивлением заметил высеченное на камне слово «ФРЭЗЕР», а под ним дату — «1779».

— Мой краеугольный камень, — сказал Джейми. — Я подумал: если дом снова сгорит, люди хотя бы узнают, что мы здесь жили, так?

— А… м-м, — выдавил Роджер. Он с усилием прочистил горло, кашлянул и втянул воздух, чтобы обрести дар речи. — В Лаллиброхе… в-ваш отец… тоже выбил дату, — он указал вверх, на воображаемую притолоку.

Лицо Джейми просветлело.

— Точно. Значит, дом все еще стоит?

— Стоял, когда я его видел… в последний раз. — Эмоции постепенно схлынули, и ком в горле исчез. — Хотя… если подумать…

Роджер запнулся, вспомнив, когда именно в последний раз видел Лаллиброх.

— А я все гадал. — Джейми повернулся спиной и пошел вдоль будущей наружной стены. От костра долетал запах жареного мяса. — Брианна рассказала мне о нежданных визитерах. — Он осторожно покосился на Роджера. — Ты тогда отправился на поиски Джема.

— Да.

И Бри была вынуждена покинуть дом — их дом — и бросить его на милость воров и похитителей. Булыжник переместился из горла в грудную клетку. Однако, не видя смысла думать об этом сейчас, Роджер затолкал образ негодяев, стрелявших в его жену и детей, подальше в глубины памяти — до иных времен.

— Вообще-то, — сказал он, догоняя Джейми, — в последний раз я видел Лаллиброх… еще раньше.

Джейми застыл на месте, приподняв одну бровь, и Роджер откашлялся. Он пришел сюда, чтобы сказать именно это, и сейчас самое время.

— Когда я отправился на поиски Джема, то начал с Лаллиброха. Сын знал это место, там был его дом. Я подумал, если он каким-то чудом сбежит от Кэмерона, то, возможно, вернется туда.

Джейми задержал на Роджере взгляд, потом перевел дыхание и кивнул.

— Дочка упоминала… 1739 год?

— Вам было восемнадцать. Вы учились в университете в Париже. Вся семья очень гордилась, — мягко добавил Роджер.

Джейми резко отвернулся и замер, не дыша.

— Дженни, — сказал он. — Ты встречался с Дженни. Тогда.

— Да. Ей было, наверное, двадцать. Тогда. — С тех пор для Роджера едва ли минул год. А сейчас Дженни сколько — шестьдесят? — Я подумал… я собирался вам кое-что сказать, прежде чем снова ее встречу.

— Чтобы от удивления она не рухнула наземь?

— Вроде того.

Джейми повернулся к нему. Невзирая на улыбку, вид у тестя был потрясенный. Роджер и сам ощущал нечто подобное: недоверие, растерянность, отсутствие твердой почвы под ногами. Джейми тряхнул головой, как бык, отгоняющий муху. Я знаю, что ты чувствуешь, старина… абсолютно все.

— Весьма… предусмотрительно с твоей стороны. — Джейми сглотнул, затем поднял глаза. Вслед за первым потрясением пришла другая мысль. — Мой отец. Ты сказал — моя семья. Он… — Его голос сорвался.

— Тоже был там.

Бормотание возле костра вдалеке превратилось в монотонные звуки женских занятий: лязг, плеск и скрежет, еле различимые реплики, перемежающиеся короткими взрывами смеха и резкими окриками на непоседливых детей. Роджер коснулся руки Джейми и кивнул в сторону тропинки, ведущей к саду и кладовой над родником.

— Может, посидим где-нибудь немного? — предложил он. — И я расскажу обо всем до того, как придет Дженни.

Чтобы ты справился с этим без свидетелей.

Джейми глубоко вздохнул, на мгновение сжал губы, потом кивнул и направился мимо квадратного камня основания. Который, вдруг подумалось Роджеру, очень походил на клановые камни на Каллоденском поле — большие, серые, отбрасывающие длинные тени в вечернем свете, и на каждом высечена фамилия: Макгилливрей, Кэмерон, Макдональд… Фрэзер.

* * *

Роджер стоял подле Джейми на мшистом берегу ручья и почтительно рассматривал новую кладовую на противоположной стороне бурлящего потока.

— Пока маловата, — скромно кивнул на постройку Джейми, — да времени не было. Вскоре понадобится кладовая побольше, может, к весне — эту затопят летние дожди.

Сейчас кладовая представляла собой всего лишь скалистый выступ, к которому с двух сторон пристроили стены из необработанного камня с отверстиями у основания, куда могла проходить вода. Между стенами, в паре футов над прозрачной поверхностью ручья, устроили деревянные перекладины. На них стояли три ведра с молоком, накрытые плотной тканью для защиты от мух и лягушек, и лежала половина круга моравского сыра размером с голову Роджера.

— Хотя Дженни и знает толк в сыроварении, она еще не нашла хорошую закваску, так что этот я привез из Салема. — Джейми кивнул на упомянутый объект.

Под перекладинами, наполовину скрытые в воде, виднелись несколько глиняных кувшинов, в которых, по словам Джейми, хранилось масло, сливки, сметана и пахта. Здесь все дышало спокойствием, воздух наполняла прохлада от воды, а ручей деловито разговаривал сам с собой. На берегу, за каменной кладовой, густые заросли ив распустили по течению свои тонкие ветви.

— Как будто молодые девушки моют волосы, да? — Роджер махнул на деревья. Джейми слегка улыбнулся, однако мысли его явно не были настроены на поэтический лад.

— Сюда, — позвал он, отходя от ручья и раздвигая ветки молодого красного дуба.

Роджер пошел следом и, взойдя по пологому склону, очутился на каменистом уступе, в расщелинах которого прижились два-три цепких молодых деревца. Места хватало, чтобы удобно сесть на край уступа, откуда открывался вид на противоположный берег и крошечную кладовую, а также большую часть тропы, ведущей от дома.

— Мы увидим, если кто-то придет, — сказал Джейми и, скрестив ноги, привалился спиной к молодому деревцу. — Итак. Ты хотел мне кое-что рассказать.

— Что ж…

Усевшись в тени, Роджер разулся, снял чулки и свесил босые ноги с края уступа в надежде, что прохладный ветерок успокоит его сердцебиение. Пора было начинать.

— Как я уже упомянул, я отправился в Лаллиброх на поиски Джема — и, конечно же, его там не оказалось. Зато Брайан — я имею в виду вашего отца…

— Мне известно его имя, — сухо заметил Джейми.

— Вы когда-нибудь называли его по имени? — вдруг поинтересовался Роджер.

— Нет, — удивился Джейми. — А в твоем времени мужчины обращаются к своим отцам по имени?

— Нет. — Роджер качнул головой. — Просто… Не стоило мне этого говорить, здесь уже начинается моя история, а не ваша.

Джейми поднял глаза на темнеющее небо.

— До ужина еще далеко. Пожалуй, найдется время для обеих.

— Лучше оставим до другого раза. — Роджер пожал плечами. — Суть в том, что я отправился на поиски Джема, а вместо него нашел… своего отца. Его тоже звали Джеремайа — или Джерри, для знакомых.

Джейми произнес что-то по-гэльски и перекрестился.

— Да, — кивнул Роджер. — Как я уже сказал, всему свое время. Когда я его нашел, ему было всего двадцать два года. А мне столько, сколько сейчас. Я сам мог сойти за его отца. Поэтому называл его Джерри и думал о нем именно так. В то же время я знал, что он мой… В общем, я не мог рассказать ему о себе, да и не было времени.

Роджер вновь ощутил спазм в горле и с усилием откашлялся.

— Значит, вот… А затем я встретил вашего отца в Лаллиброхе. Я чуть в обморок не упал от удивления, когда он открыл дверь и представился. — При этом воспоминании Роджер с грустью улыбнулся. — Он был примерно того же возраста, что и я, или на пару лет старше. Мы назвали друг другу свои имена… все как принято. Мистер Маккензи. Мистер Фрэзер.

Джейми коротко кивнул, его глаза светились любопытством.

— А потом вошла Дженни. Они меня приняли, накормили. Я рассказал вашему отцу… Ну, конечно, не все, а что ищу своего сынишку, которого похитили.

Брайан дал Роджеру ночлег, а на следующее утро объехал с ним близлежащие фермы, расспрашивая о Джеме и Робе Кэмероне, но безрезультатно. На следующий день он предложил съездить в Форт-Уильям и навести справки в гарнизоне.

Роджер не отрывал взгляда от маленькой кочки мха возле колена. Округлые зеленые пучки на камнях походили на молодые головки брокколи. Он чувствовал, что Джейми ждет продолжения. При упоминании о Форт-Уильяме тесть не пошевелился, однако Роджер ощущал трепет его беспокойства. Или, может, своего… Он погрузил пальцы в прохладный влажный мох, словно ища якорь спасения.

— Командиром был офицер по имени Банкомб. Ваш отец называл его «приличным малым для англичанина». И не без оснований. Брайан привез две бутылки виски. Преотличного, — добавил Роджер, взглянув на Джейми, и увидел проблеск ответной улыбки. — Мы выпили с Банкомбом, и тот пообещал, что его солдаты наведут справки. Это меня обнадежило. Как будто появился реальный шанс найти Джема.

Роджер помедлил, подыскивая слова, чтобы передать свои тогдашние чувства, но, в конце концов, Джейми и сам знал Брайана.

— Дело было даже не в обходительности Банкомба, а в самом Брайане Ду. — Роджер в упор посмотрел на Джейми. — Он был добрым, очень добрым, но не только. — Он отчетливо вспомнил, как Брайан ехал впереди него вверх по холму, его берет и широкие, потемневшие от дождя плечи, прямую и уверенную осанку. — Тебе казалось… То есть мне казалось… раз этот человек на моей стороне, значит, все наладится.

— Рядом с ним всем так казалось, — тихо промолвил Джейми, не поднимая глаз.

Роджер молча кивнул. Хотя взгляд тестя не отрывался от колен, Роджер заметил, как Джейми на долю дюйма повернул темно-рыжую голову и качнул ею, будто в ответ на прикосновение. В нем самом шевельнулось нечто между благоговением и простой благодарностью, и волоски на затылке поднялись.

Вот оно, подумал Роджер удивленно и в то же время вовсе не удивился. Он видел — или скорее чувствовал — подобное и раньше, однако далеко не с первого раза осознал природу этого явления. Духи умерших являлись, когда о них говорили те, кто их любил. Он ощущал присутствие Брайана Ду здесь, у горного ручья, так же отчетливо, как в тот пасмурный день в горах.

Роджер коротко кивнул парящему рядом с ними призраку и подумал: Прости меня, а затем продолжил рассказ.

Он поведал об Уильяме Баккли Маккензи, который однажды чуть не убил Роджера, а теперь пытался загладить свою вину, помогая в поисках Джема. Как вместе они повстречали Дугала Маккензи и его людей, собиравших ренту…

— Господи, — произнес Джейми. Роджер заметил, что при упоминании Дугала тесть не перекрестился, а лишь скривил уголок рта. — А Дугал знал, что Бак его сын?

— Нет, — сухо ответил Роджер. — Ведь Бак тогда еще не родился. Однако он знал, что Дугал его отец, и для Бака их встреча стала потрясением.

И не только для него.

— Могу представить, — пробормотал Джейми.

Заметив искорку веселья в его глазах, Роджер в который раз удивился способности горцев пересекать грань между миром живых и мертвых. Джейми был вынужден убить своего дядю, но в дальнейшем примирился с ним. Роджер слышал, как Джейми взывал к Дугалу в бою — и тот пришел на помощь.

Дугал помог и Роджеру с Баком, одолжив лошадей для путешествия.

Однако, как сказал Роджер, речь шла не о его собственных поисках сына и отца. Пора было воздать должное другому отцу и другому сыну. Призраку Брайана Ду и Джейми.

— Остальное расскажу как-нибудь потом. Пока же… Мы вернулись в Лаллиброх, когда Брайан прислал весточку: нашлось нечто, возможно, относящееся к моему делу. Он говорил о вещице, похожей на кулон, которую получил от командира гарнизона в Форт-Уильяме. Весьма необычная штуковина. На ней было имя «Маккензи», и командир с Брайаном посчитали, что мне стоит взглянуть.

При этом воспоминании грудь снова сдавило: Роджер увидел диски из прессованного картона — красный и зеленый, на обоих значилось имя «Дж. У. Маккензи» и ряд загадочных цифр. Жетоны летчика Королевских ВВС подтверждали тот факт, что следы привели их к другому Джеремайе.

— Нам предстояло выяснить, откуда они взялись. Мы вернулись в Форт-Уильям и… — Ему пришлось остановиться и сделать глубокий вдох, чтобы закончить фразу. — Вместо капитана Банкомба командиром гарнизона стал капитан Рэндолл.

Все веселье разом испарилось с лица Джейми, и теперь оно стало пустым, как чистый лист.

— Да. — Роджер кашлянул. — Он самый.

Новый командир был вежливым и обходительным.

— Услужливым, — продолжил Роджер. — Это… — Так и не найдя подходящего слова, он беспомощно развел руками. — Это в голове не укладывалось. То есть… я ведь знал… что он…

— Со мной сделал?

Пристальный взгляд Джейми оставался непроницаемым.

— Что он с вами сделает. Клэр мне — нам — рассказала. Когда… — Выражение лица Джейми заставило его поспешно добавить: — То есть она ведь считала вас мертвым, иначе наверняка бы не…

— Значит, она все вам рассказала…

Лицо Джейми почти не изменилось, только сильно побледнело.

Проклятье.

— Ну… э-э… в общих чертах…

Роджер умолк. «Тебе никогда не стать хорошим священником, если не будешь честен», — сказал однажды Бак, и был прав. Роджер перевел дыхание.

— Да, все, — признался он, и внутри у него разверзлась пустота.

Не проронив ни слова, Джейми встал, отошел в кусты, и его стошнило.

Господи Боже, о чем я только думал!

Роджеру показалось, будто он не дышал целый час, и теперь наконец сделал глоток воздуха, потом еще один. Он долго представлял разговор с тестем: как все расскажет Джейми, объяснит, извинится и попросит прощения. Роджер обязан был это сделать, раз уж они с Бри решили жить здесь. Однако ему и в голову не пришло спросить себя, знает ли Джейми, что Роджеру — а тем более Бри! — известны сокровенные подробности его личной Гефсимании[37]. И уже много лет.

Проклятье, проклятье, проклятье… вот черт…

Сжав кулаки, Роджер слушал, как Джейми глотает воздух, сплевывает и тяжело дышит. Сам он не сводил глаз с алой божьей коровки с черными пятнышками, севшей ему на колено: она ползала туда-сюда по серой ткани, трогая ее любопытными усиками. Наконец кусты зашевелились, Джейми вышел и сел на прежнее место, привалившись спиной к молодому деревцу. Роджер открыл было рот, но Джейми сделал резкий предупреждающий жест.

— Погоди, — сказал он. Его рубашка промокла от пота, ворот измялся.

Ожили вечерние насекомые: над головами тучей роилась мошка, в траве стрекотали сверчки. Над ухом пищал комар, однако Роджер не удосужился поднять руку и прихлопнуть его.

Через некоторое время Джейми с тяжелым вздохом в упор посмотрел на зятя.

— Продолжай, — попросил он. — Расскажи остальное.

Роджер выдержал взгляд и кивнул.

— Я знал, что собой представляет Рэндолл, — признался он. — А также что произойдет. Не только с вами, но и с вашей сестрой. И с отцом.

На этот раз Джейми медленно перекрестился и что-то прошептал по-гэльски. Роджер не разобрал, хотя повторить не просил.

— Я рассказал Баку… только о порке, а не об… — Пальцы на искалеченной руке Джейми дрогнули, как будто он вновь собирался остановить Роджера. — И о вашем отце тоже, о том, что с ним тогда случилось.

Роджер снова ощутил холодный ужас того разговора: если не остановить Джека Рэндолла, Брайан Фрэзер умрет в течение года от апоплексического удара, наблюдая, как капитан Рэндолл сечет его сына (до смерти, как он тогда подумал). Джейми объявят вне закона, и он, израненный телом и душой, будет винить себя в смерти отца и в том, что бросил свой дом и арендаторов на плечи осиротевшей и убитой горем сестры. А Дженни, прелестная юная девушка, останется совсем одна, без защиты брата.

Джейми не шевелился, зато Роджер чувствовал, как слова стрелами вонзаются в его собственную плоть. Дженни… Господи, как я посмотрю ей в глаза?

Он глубоко вздохнул: конец истории уже близок.

— Бак хотел его убить. Рэндолла. Сразу, не раздумывая.

— Значит, в нем точно кровь Дугала, — заметил Джейми чуть дрогнувшим голосом, в котором мелькнула тень усмешки.

— Абсолютно никаких сомнений, — заверил Роджер. — Видели бы вы их рядом.

— Хотелось бы.

Роджер потер ладонью лицо и тряхнул головой.

— Я хочу сказать, мы могли его остановить. То есть убить. Мы были вооружены. Я уже приходил к нему, с Брайаном. Он не стал бы меня остерегаться. Мы с Баком могли к нему прийти и прикончить на месте. Или проследить за ним до квартиры и сделать это там. И у нас была возможность незаметно исчезнуть.

Джейми вздрогнул только раз — при упоминании отца. Однако сейчас он сидел неподвижно, и лишь в его глазах теплилась жизнь.

— Я не позволил Баку, — выпалил Роджер, глядя в эти глаза. — Я знал, что случится… В подробностях… И позволил всему произойти. С вашей семьей. С вами.

Джейми молча опустил взгляд. Роджер почувствовал на пылающем лице дуновение свежего воздуха от ручья и прохладу от тени деревьев.

Наконец Джейми пошевелился, кивнул раз, затем второй, словно на что-то решался.

— А если бы ты его убил? — спросил он тихо. — Если бы я не стал преступником, то не оказался бы рядом с Крейг-на-Дун и не нуждался бы в целителе в тот день, когда… — Он приподнял бровь.

Роджер молча кивнул.

— А Брианна? — продолжил Джейми, негромко произнеся ее имя по-гэльски — звук напомнил Роджеру дуновение ветерка. — Родилась бы она? А дети? Ты, если уж на то пошло?

— Это… мы… все равно могли родиться. — Роджер сглотнул. — В других обстоятельствах, но все же… Я боялся, что этого не произойдет. Я не…

Он не докончил фразу, да и тесть понял, что он не оправдывается.

— Ладно. — Джейми встал, разогнав облако мошки, словно золотистые пылинки в вечернем свете. — Тогда не переживай. Я не позволю Дженни тебя убить. Идем, пока ужин не сгорел.

У Роджера словно почва из-под ног ушла. Вопреки его ожиданиям Джейми воспринял все на удивление спокойно.

— Вы… не… — боязливо начал он.

— Нет.

Джейми протянул руку и, когда Роджер взял ее, рывком поднял его на ноги, так что они оказались лицом к лицу. Деревья вокруг шелестели на вечернем ветру.

— Я провел много времени в раздумьях, — сообщил Джейми будничным тоном, склонив голову в сторону ручья. — Ну, знаешь, когда вел подпольную жизнь после Каллодена. Слушал голоса, которые под открытым небом разносит ветер. И вспоминал прошлое, удивляясь тому, что сделал — или не сделал, — и думал: «Что, если бы я поступил иначе? Если бы мы не пытались остановить Чарльза Стюарта… для нас все сложилось бы по-другому. Пусть не для всего Нагорья — хотя бы для нас с Клэр. Возможно, она осталась бы со мной. А если бы я не пошел на дуэль с Джеком Рэндоллом в Булонском лесу, было бы у меня теперь две дочери?»

Джейми покачал головой; морщины на его лице обозначились четче, под глазами залегли тени.

— Никто не властен над своей жизнью, — сказал он. — Часть ее всегда в чужих руках. Остается лишь уповать, что в руках Господа.

Он коснулся плеча Роджера и кивнул в сторону тропы.

— Нам пора.

Роджер последовал за Джейми. Он успокоился, но глядя на грязную, грубую ткань рубашки на спине тестя, видел скрытые под ней шрамы.

— И знаешь… — Дойдя до тропы, Джейми обернулся к Роджеру. — Пожалуй, не стоит рассказывать Дженни о том, что ты сейчас поведал мне. По крайней мере, не сразу. Пусть она к вам привыкнет.

* * *

Джейми взял у Фанни и Мэнди палочки для растопки и показал, как их подкладывать в костер, чтобы разжечь посильнее. Огонь горел весь день, но слабенький — только воду вскипятить. Еще Клэр приготовила тушеное мясо: кусочки опоссума с молодым картофелем, морковью, горохом, лесными грибами и луком. Джейми оглянулся через плечо и, убедившись, что жены поблизости нет, заговорщически подмигнул девочкам.

— Давайте-ка понюхаем, — прошептал он, и те захихикали, прижимаясь к его плечам.

Он взял ухват и медленно поднял крышку, выпустив облачко влажного пара, пахнущего мясом, вином и луком. Девочки старательно втянули воздух, и он сам сделал глубокий вдох, так что аромат проник до самого горла. От аппетитного запаха в животе заурчало. Девочки при этих звуках снова захихикали, виновато оглядываясь по сторонам.

— Па, чем ты тут занимаешься? — Джейми обернулся, поднял глаза и увидел неодобрительное выражение на лице дочери. — Мэнди, осторожней! У тебя Эсмеральда вот-вот сгорит!

— Всего лишь обучаю девчонок кулинарии, — беззаботно ответил он и, вручив Брианне ухват, откланялся. За спиной вновь раздалась музыка девичьего смеха.

Ужин скоро будет готов, вечерний свет почти померк. Самое время пройтись. Он высматривал Дженни, чтобы отвести ее в сторонку и немного подготовить перед встречей с Роджером Маком.

Подготовить? Интересно, как. Спросить, не помнит ли она человека, который приезжал в Лаллиброх сорок лет назад в поисках своего сына? Так вот, он здесь. Только…

Может, она и вспомнит. Все-таки Дженни была совсем юной, а Роджер Мак — довольно привлекательный мужчина. И, судя по словам Роджера, па много помогал ему с поисками, так что, возможно…

Он думал об отце так обыденно, словно тот еще был жив. Джейми вдруг будто шагнул в пустоту, как бывает, когда последняя ступенька уходит из-под ног.

— Что? — Он осознал, что Клэр задала ему вопрос и ждет ответа. — Прости, саксоночка, я задумался. Что ты сказала?

Она приподняла бровь, но лишь улыбнулась и протянула ему бутылку.

— Я спросила, не мог бы ты открыть.

Это была бутылка прошлогоднего мускатного вина, которую Джимми Робертсон подарил Клэр в благодарность за то, что она вылечила сломанную руку его младшему сыну.

— Думаешь, оно годится для питья?

Джейми взял бутылку и критически осмотрел. Пробка туго сидела в горлышке, но высохла и крошилась. Попытки Клэр вытащить ее привели к тому, что большая часть отломилась и рассыпалась в руке.

— Нет, — ответила она, — только разве это останавливало хоть одного шотландца?

— Да и англичанина, если уж на то пошло. Может, французы более разборчивы. — Джейми поднес бутылку из коричневого стекла к свету, чтобы увидеть уровень вина внутри, затем вытащил кинжал и звонко ударил по горлышку бутылки лезвием. Стекло разбилось чисто, хотя и немного наискось. Джейми вернул бутылку жене. — Хотя бы пробкой не пахнет.

— Вот и славно. Я… Это Огги? Или рысь?

— Только если у нее газы. Так что, пожалуй, все-таки Огги.

Клэр рассмеялась, и Джейми сразу ощутил себя счастливее. Он сделал глоток, скривился и вернул вино.

— И кого ты хочешь этим напоить?

— Никого. — Клэр осторожно принюхалась. — Замочу в нем на ночь очень жесткий на вид кусок лосятины вместе с остатками лука, а потом сварю его с фасолью и рисом. Интересно, какое имя они все-таки дадут малышу и когда, как думаешь?

— Спешить им некуда, верно? Его ни с каким другим младенцем в Ридже не спутаешь.

Сущая правда. Таких крепких легких, как у сынишки Рэйчел, еще поискать, и малыш редко давал им отдых. Прямо сейчас он ревел в свое удовольствие, а вовсе не потому, что был чем-то расстроен.

— Пойду встречу их, — сказал Джейми. — Хочу поговорить с Дженни до того, как она увидит Роджера Мака.

На лице Клэр мелькнуло непонимание, и она быстро повернула голову туда, где возле деревьев оживленно беседовали Брианна и Роджер Мак.

Он пересказывает ей наш разговор? — подумал Джейми и снова ощутил пустоту под ногами, как при падении с лестницы.

— Господи, — выдохнула Клэр. В глазах у нее вспыхнул живейший интерес, совсем как в тот раз, когда она увидела у жестянщика анальные бородавки, похожие на растущую из задницы мясистую цветную капусту. — А ведь я об этом и не подумала!

— Вряд ли Дженни упадет в обморок — не в ее духе, — сказал Джейми. — Но на всякий случай приготовь глоток чего-нибудь покрепче.

* * *

Однако с Йеном и Рэйчел сестры не оказалось. Как сообщила Рэйчел, Дженни отлучилась позаимствовать у Мораг Маколей немного уксусной матки и скоро придет. Удача благоволила к Джейми. Он поблагодарил Рэйчел и задержался на мгновение, чтобы погладить макушку Огги — малыша подобное внимание, как всегда, развеселило, — а потом зашагал дальше, чувствуя себя куда увереннее.

Дженни сидела на пне рядом с тропой и вытряхивала из туфли камень. При звуке шагов она подняла глаза, увидела Джейми и, позабыв о туфле, бросилась обнимать брата.

— Джейми, a chuisle![38] Твоя дочка! Я так за тебя рада, что меня вот-вот разорвет от счастья!

Она ослабила хватку и подняла на него полные слез глаза. Джейми почувствовал жжение в своих, однако рассмеялся: радость Дженни напомнила его собственную.

— Да, я тоже, — ответил он, быстро вытер глаза рукавом и поправил на сестре чепец. — Напомни, когда ты познакомилась с Брианной? Она говорила, что искала в Лаллиброхе нас с ее матерью. И встретила тебя, Йена и всех остальных. И Лири, — не забыл он.

При упоминании этого имени Дженни осенила себя крестом и тоже засмеялась.

— Матерь Божья, ну и лицо было у Лири при встрече с твоей дочкой! А потом, когда она пыталась забрать мамин жемчуг, Брианна в два счета поставила ее на место!

— Правда?

Жаль, он этого не видел.

Но тут Джейми вспомнил, зачем искал сестру.

— Муж Брианны, — обратился он к макушке Дженни, когда сестра опять наклонилась, чтобы надеть туфлю, — Роджер Маккензи.

— Да, что он за человек? Ты писал, он тебе очень нравился.

— И все еще нравится, — заверил Джейми. — Просто… Помнишь, как мы с Клэр приехали в Шотландию, чтобы похоронить генерала Саймона в Балнейне?

— Вряд ли забуду, — мрачно сказала она.

Конечно, Дженни помнит. Это произошло во время долгой предсмертной агонии Йена. Ужасный период для всех, но для нее — в сто раз хуже. Джейми не хотелось тревожить прошлое, даже на миг, только он не придумал, как начать по-другому.

— Значит, ты помнишь рассказ Клэр? О том… откуда она пришла.

Дженни посмотрела на него невидящим взором, все еще находясь во власти воспоминаний, затем моргнула и нахмурилась.

— Да… — осторожно произнесла она. — Вроде бы какая-то ерунда о каменных кругах и феях.

— Верно. А теперь не могла бы ты мысленно перенестись еще назад, в то время, когда я был в Париже и па еще не умер?

— Могу. Но не хочу, — отрезала Дженни, глядя на него снизу вверх. — И вообще, зачем ты меня мучаешь?

Джейми выставил ладонь, призывая дослушать.

— В Лаллиброх приходил человек, он искал похищенного сына. Темноволосый мужчина по имени Роджер Маккензи из Лохалша. Ты его помнишь?

Солнце уже садилось, но света хватало, чтобы увидеть, как кровь отливает от лица Дженни. С трудом сглотнув, она кивнула и сказала:

— Его сынишку звали Джеремайа. Я запомнила, потому что командир гарнизона вручил папе одну вещицу вроде жетона. — По сжатым губам сестры Джейми понял, что она думает о Джеке Рэндолле. — Когда темноволосый мужчина вернулся, папа отдал ему эту штуку, а потом я слышала, как мистер Маккензи в разговоре со своим другом обмолвился, что она, возможно, принадлежала его собственному отцу, которого звали Джеремайа, как и… Джемми. Его сына звали Джеремайа, но они называли его Джемми! — Она замолчала и уставилась на брата округлившимися глазами размером с трехпенсовики. — Хочешь сказать, твой внук и есть тот самый Джемми, а темноволосый мужчина…

— Да. — Джейми облегченно выдохнул.

Дженни снова села, очень медленно.

Он ее не тревожил, прекрасно помня, в какую пучину недоверия, недоумения и страха его затянуло, когда Клэр, измученная и доведенная до отчаяния судом над ведьмами в Крейнсмуире, наконец рассказала ему правду о себе после того, как Джейми ее спас.

А еще он отчетливо помнил, что сказал тогда: «Было бы проще, окажись ты ведьмой». При этой мысли он улыбнулся и присел перед сестрой на корточки.

— Я все понимаю, — начал он. — Просто представь, что они приехали из… Испании, например. Или, скажем, из Тимбукту.

Метнув на него взгляд, Дженни фыркнула, но ее сжатые на коленях руки расслабились.

— Получается, они оба — Роджер Мак и Брианна — уже бывали в Лаллиброхе. Ты встретила Брианну, когда та искала нас. А с Роджером Маком познакомилась задолго до того, когда он разыскивал своего сынишку. Брианна приходила еще, позже и с детьми, в поисках Роджера. Тогда вы не встречались, но она виделась с па.

Джейми выжидательно умолк. Взгляд Дженни внезапно переменился, и она выпрямилась.

— С папой? Но ведь он уже умер…

Она запнулась, пытаясь разложить все по полочкам у себя в голове.

— Да, они виделись. — Джейми проглотил ком в горле. — И Роджер Мак тоже провел некоторое время с отцом, когда тот помогал в поисках. Он кое-что рассказал мне о па. И знаешь… Ведь эти двое видели его живым всего несколько месяцев назад, — осторожно сказал Джейми и крепко сжал сестрину руку. — Роджер Мак говорит о нем так, будто па никуда не делся.

Дженни едва слышно всхлипнула и крепко сжала руку Джейми. Слезы снова стояли у нее в глазах, но она с вызовом их сморгнула, шмыгнув носом.

— Возможно, проще думать об этом как о чуде, — услужливо предложил Джейми. — Да и потом… Разве это не чудо, а?

Дженни посмотрела на него, достала платок и высморкалась.

— Fag mi, — сказала она. «Не выводи меня».

— Пойдем, — позвал он и встал, а затем поднял сестру на ноги. — Пора тебе познакомиться с новым племянником. Еще раз.

* * *

Роджер первым заметил Джейми, появившегося из тени от дымохода: темный силуэт в вечернем сумраке, а за ним — еще одна тень, едва различимая. На мгновение Роджер даже усомнился, не померещилось ли. Он не помнил, как вскочил на ноги и очутился подле нее, в свете костра, и пламя за его спиной ярко отражалось в ее глазах. Рядом с ним стояла прекрасная девушка, которую он когда-то встречал.

— Мисс Фрэзер, — тихо сказал он и обеими руками взял сестру Джейми за ладонь, тонкую и твердую, как птичья лапка. — Рад встрече.

Дженни хихикнула — вокруг глаз у нее собрались морщинки.

— В прошлую нашу встречу я мечтала, чтобы ты поцеловал мне руку. Но ты этого не сделал.

Роджер видел учащенное биение жилки у нее на шее, однако рука не дрогнула, когда он поднес ее к губам и поцеловал с непритворной нежностью.

— Я боялся, что ваш отец не так поймет, — улыбнулся он.

На лице Дженни мелькнула тень испуга, и ладонь сжала его руку.

— Значит, это правда, — прошептала она удивленно, глядя на него снизу вверх. — Ты видел папу и разговаривал с ним всего несколько месяцев назад? Ты говоришь так, будто для тебя он все еще жив.

Джейми издал едва слышный гортанный звук и, выйдя из тени, дотронулся до сестриной руки.

— Как и для Брианны, — тихо сказал он и кивнул в сторону костра.

Бри, с Огги на руках, разговаривала с детьми постарше. Ее длинные рыжие волосы чуть колыхались в потоке нагретого воздуха. Она водила пухлой ручонкой младенца, изображая царственные жесты, и говорила за него низким забавным голосом, отчего дети покатывались со смеху.

— Она тоже видела папу, хотя и не успела с ним поговорить. Это было на кладбище в Лаллиброхе. Брианна говорит, он преклонил колени у надгробия Mammaigh и принес ей веточки падуба и тиса, перевязанные красной нитью.

— Mammaidh…

В горле у Дженни что-то щелкнуло, и слова застряли на языке. В глазах у женщины стояли слезы. Роджер отпустил ее руку, и Джейми притянул сестру к себе. Они крепко обнялись, переполненные любовью, спрятав лица друг у друга на груди.

Роджер все еще наблюдал за ними, когда почувствовал рядом Клэр. Не сводя с них взгляда, она молча взяла его за руку. Лицо ее было спокойным, и только в глазах отражалась вся сила чувств.

9

Сказки на ночь

Прошел месяц, а не две недели, но к тому времени, как начал созревать дикий виноград, кухня Нового дома обзавелась крышей. Джейми, Роджер и Бри со всеми предосторожностями и под громкое хихиканье зрителей прикрепили над каркасом большое полотно грязновато-белой парусины. Его мы сшили из кусков порванного грота[39], раздобытых Фергусом во время прогулки в порту Уилмингтона, где ремонтировали шлюп Королевского флота.

Теперь у нас была крыша. Своя собственная.

Я долго стояла под ней, глядя вверх. И просто улыбалась.

Люди сновали туда-сюда, носили вещи из-под навеса, из хижины Хиггинсов, из кладовой над родником, из «кабинета» у Большого бревна, из сада. Я вдруг вспомнила, как мы с дядей Лэмбом разбивали лагерь в экспедициях: повсюду царила такая же суматоха, хорошее настроение, приятная расслабленность, счастье и радостное предвкушение.

Джейми осторожно — чтобы не оставить вмятин и не поцарапать доски — опустил буфет на новый пол из сосны.

— Напрасный труд, — улыбнулся он мне. — Неделя — и покажется, будто по полу прогнали стадо свиней. Чему ты улыбаешься? Тебя веселит подобная перспектива?

— Меня веселишь ты, — ответила я.

Рассмеявшись, Джейми подошел, обнял меня, и мы оба задрали головы.

Парусина казалась ослепительно-белой на солнце, лучи которого проникали внутрь по периметру. Полотно немного надулось и шуршало на ветру. Многочисленные пятна от морской воды, грязи и, возможно, рыбьей или человеческой крови отбрасывали на пол мелькающие тени, словно на мелководье нашей новой жизни.

— Гляди, — прошептал Джейми мне на ухо и легонько ткнул в щеку подбородком, чтобы я перевела взгляд.

В дальнем конце кухни стояла Фанни и смотрела вверх. Она тонула в белоснежном свете и не обращала внимания на кота Адсо, который терся о ее лодыжки, выпрашивая поесть. Девочка улыбалась.

* * *

В черной, испещренной слюдой почве под дымоходом Джейми выкопал ямку — неглубокую канавку длиной около десяти дюймов.

Накануне они вместе с Роджером и Йеном, пыхтя, задыхаясь и ругаясь на гэльском, французском, английском и мохоке[40], притащили от Зеленого источника большую плиту из серпентинита, предназначенную для очага. Теперь она стояла приваленная к дымоходу.

Нижняя поверхность камня была покрыта грязью и корешками. Я увидела маленького паучка — он выполз из углубления, отважно пробежал два-три дюйма и в замешательстве застыл.

— Погоди, — сказала я Джейми.

Он сидел на пятках возле ямки и уже протянул руку к Бри, державшей наготове металлическую стамеску. Джейми вопросительно вздернул бровь, однако кивнул, и дети придвинулись ближе — посмотреть, чем вызвана задержка. Я подняла край фартука и попыталась аккуратно подсунуть под паука. Но тот быстро взбежал по камню, прыгнул вниз и приземлился на рубашку Джейми, который накрыл его сложенной ковшиком ладонью. Не меняя выражения лица, Джейми осторожно встал, подошел к недостроенной наружной стене кухни, убрал руку и энергично встряхнул подол рубашки между брусьями каркаса.

— Thalla le Dia! — сказал Джем.

— Что? — спросила Фанни, наблюдавшая за сценой с открытым ртом.

— Иди с богом, — резонно пояснил он. — Что еще можно пожелать пауку?

— И в самом деле — что, — согласился Джейми.

Похлопав Джема по плечу, он снова опустился на колени у очага и протянул дочери руку. К моему удивлению, Бри поцеловала стамеску, словно распятие, и аккуратно вложила в отцовскую ладонь.

Джейми тоже поднес стамеску к губам, как не раз делал с кинжалом, а затем осторожно положил ее в ямку и левой рукой нагреб сверху землю. Потом сел на пятки и задумчиво оглядел присутствующих. Были только родные: мы с ним, Брианна и Роджер, Джем с Мэнди, Жермен, Фанни, Йен, Рэйчел и Дженни со спящим Огги на руках. Джейми начал:

— Благослови, Господь, мой дом,

И всех приют нашедших в нем.

Благослови моих родных,

Покой их, Господи, храни.

В ночь грядущую

И в любую другую.

В день сегодняшний

И во всякий другой.

Да пребудет это священное железо

Свидетельством Божьей любви

И хранителем нашего очага.

Торжественное молчание собравшихся длилось примерно пять секунд.

— Давайте есть! — звонко сказала Мэнди.

Джейми рассмеялся вместе со всеми, но вдруг умолк и коснулся ее щеки.

— Да, m’annsachd[41]. Но прежде заложим очаг. Отойди-ка немного назад, чтобы не мешать.

Брианна поймала Мэнди и оттащила ее подальше, сделав знак Джему, Фанни и Жермену тоже отойти. Те нехотя повиновались. Мужчины размяли плечи и кисти рук, затем по сигналу Джейми нагнулись и подхватили камень.

— Ар-р-р-р-гх! — с восторгом воскликнули Джем и Жермен, подражая взрослым, которые издавали похожие звуки.

Тут встрепенулся Огги и от ужаса округлил ротик, но Дженни вовремя сунула в него большой палец, и малыш рефлекторно начал сосать, хотя в его широко раскрытых глазах по-прежнему читалось изумление.

Усиленно сопя и вполголоса отдавая указания, мужчины двигали камень. Один раз он едва не выскользнул из рук, вызвав дружное восклицание, но его тут же поймали, и среди зрителей послышались смех и оживленные комментарии. Наконец с финальным усилием плиту выровняли и уложили на место.

Джейми согнулся, уперев руки в колени, и некоторое время переводил дыхание. Потом он медленно выпрямился — лицо красное, по шее струится пот — и посмотрел на меня.

— Надеюсь, тебя устроит этот дом, саксоночка, — сказал он и глубоко вздохнул, — потому что еще одного я не осилю.

Постепенно все пришли в чувство, и мы собрались у нового очага для последнего благословения. К моему удивлению, Джейми поманил Роджера и Йена (которые удивились не меньше), попросил их встать перед очагом по обе стороны от себя и продолжил:

— Благослови, Господь, луну, что надо мной,

Благослови, Господь, землю под моей ногой,

Благослови, Господь, мою жену и детей,

И благослови меня, радеющего о них;

Благослови, Господь, мою жену и детей,

И благослови меня, радеющего о них.

Благослови, Господь, то, на что возлагаю взор свой.

Благослови то, на что возлагаю надежды свои,

Благослови, Господь, мои побуждения и намерения.

Благослови же их, Господь Животворящий.

Благослови, Господь, мои побуждения и намерения.

Благослови же их, Господь Животворящий.

Благослови любимую, что делит со мной ложе.

Благослови творение рук моих.

Благослови же все это, Господь, и будь защитой мне.

И благослови ангела, что хранит мой покой.

Благослови же все это, Господь, и будь защитой мне.

И благослови ангела, что хранит мой покой.

Кивком головы Джейми сделал нам знак, и мы присоединились.

— Благослови, Господь, наш дом

И всех приют нашедших в нем.

Благослови моих родных,

Покой их, Господи, храни.

В ночь грядущую

И в любую другую.

В день сегодняшний

И во всякий другой.

Повинуясь указаниям, все взяли по деревянной палочке и поднесли к очагу, где Брианна аккуратно их сложила и подсунула под свое сооружение горсть щепок для растопки.

Глубоко вздохнув, я взяла протянутый мне пучок соломы, сунула ее в горшок с углями из хирургической, затем опустилась коленями на зеленый камень и зажгла огонь.

* * *

Мы съели остывший ужин, сидя на новом крыльце, так как в кухне еще не было ни стола, ни скамеек. По случаю торжественного события утром я приготовила тесто для печенья с патокой и оставила его дожидаться своего часа. Теперь все собрались под крышей и расстелили перед новым очагом свои разномастные тюфяки (только у нас с Джейми была настоящая кровать). Под пристальными взглядами присутствующих я выкладывала тесто на сковороду и засовывала холодный чугунный круг в нагретую, выложенную кирпичом нишу, которую Джейми встроил в стенку огромного очага — для выпечки на скорую руку.

— Скоро? Скоро? Уже скоро, бабуля?

Мэнди за моей спиной привстала на цыпочки. Я повернулась и подняла малышку, чтобы она лучше разглядела сковороду и печенье. Разожженный утром огонь горел весь день, и кирпичная кладка излучала тепло — его хватит на всю ночь.

— Видишь шарики из теста? Чувствуешь, как горячо? Только не суй руку в печку. От жара шарики станут плоскими, а затем зарумянятся, и вот тогда-то печенье будет готово. Еще минут десять, — добавила я, опуская внучку. — Хотя лучше приглядывать за новым очагом.

— Ура, ура, ура! — Мэнди запрыгала от радости, а потом бросилась в объятия Брианны. — Мама! Почитай сказку, пока печеньки готовятся.

Бри вопросительно посмотрела на Роджера. Тот с улыбкой пожал плечами.

— Почему бы и нет? — сказал он и пошел рыться в куче разных вещей, сложенных у кухонной стены.

— Вы захватили с собой детскую книжку? — спросил Джейми. — Здорово. Где взяли?

— Интересно, издают ли сейчас книги для детей ее возраста? — Я глянула на Мэнди.

Бри сказала, что малышка немного умеет читать, только я никогда не видела изданий восемнадцатого века, которые были бы понятными — а тем более интересными — для трехлетнего ребенка.

— Не так чтобы много, — Роджер вытащил из кучи большую холщовую сумку Бри, — но издавали… то есть издают отдельные книги, предназначенные для детей. Хотя сейчас на ум приходят только «Гимны на радость детям», «История малышки Гуди Два Башмака» и «Описания трехсот животных».

— Каких именно? — полюбопытствовал Джейми.

— Понятия не имею, — признался Роджер. — Я не видел ни одной из этих книг, просто встречал названия в каком-то списке.

— А ты в Эдинбурге печатал книги для детей? — спросила я у Джейми. Он отрицательно покачал головой. — Ну а что ты читал, когда учился в школе?

— Ребенком? Библию, — сказал он так, словно объяснял очевидное. — И альманах — после того, как выучил букварь, разумеется. А позже мы немного читали на латыни.

— Мою, мою книжку, — не отставала Мэнди. — Папа, дай. Пожалуйста? — быстро добавила она, видя, как ее мать открыла рот.

Бри сдержала невысказанное замечание и улыбнулась, а Роджер тем временем выудил из сумки ярко-оранжевую книгу, при виде которой я на миг зажмурилась.

— Что? — Джейми наклонился, чтобы лучше разглядеть.

Я ответила пожатием плеч: скоро сам узнает.

— Мамуля, читай!

Мэнди свернулась калачиком рядом с матерью и сунула ей в руки книгу.

— Хорошо, — сказала Бри и открыла ее. — «А нравятся тебе, друг мой, зеленые яйца с ветчиной? — Мне не по вкусу, Сэм-Это-Я, ни яйца зеленые, ни ветчина!»[42]

— Что? — недоуменно спросила Фанни, заглядывая Бри через плечо.

— Это еще кто? — вслед за ней поразился Жермен.

— «Сэм-Это-Я»! — сердито отрезала Мэнди и ткнула пальцем в страницу. — Вот, тут написано!

— Хм, oui[43]. А второго тогда как звать? «Кто-Такой-Ты»?

При этих словах Фанни, Джемми и даже Роджер рассмеялись, а Мэнди вспыхнула от негодования. Возможно, у нее и не рыжие волосы, подумала я, зато темперамента Фрэзеров хоть отбавляй.

— Молчи, молчи, молчи! — взвизгнула она и, вскочив на ноги, бросилась к Жермену с явным намерением выпотрошить его голыми руками.

— Оп! — Роджер ловко поймал дочку и поднял на руки. — Успокойся, зайка, он не хотел.

Я могла бы ему сказать… Но если за годы близкого соседства с разными Фрэзерами он сам не понял, то объяснять сейчас было бесполезно: последнее, что стоит говорить человеку, находящемуся в приступе бешенства, это «успокойся». Все равно что стаканом воды тушить горящее на плите масло.

— Нет, хотел! — завопила Мэнди, отчаянно брыкаясь в отцовских объятиях. — Я его ненавизу, он все испойтил! Пусти, я и тебя ненавизу!

Когда Мэнди начала пинаться в опасной близости от отцовского паха, он инстинктивно отстранил ее подальше.

Джейми протянул руки, взял малышку и обнял, положив большую ладонь ей на затылок.

— Тише, a nighean.

Раскрасневшаяся и заплаканная Мэнди послушно затихла и только тяжело пыхтела, как маленький паровой двигатель.

— Давай выйдем на минутку, хорошо? — предложил он и кивнул собравшимся. — Пусть никто не трогает ее книгу, пока нас нет. Слышите?

Раздалось согласное бормотание, после чего наступила полная тишина, а Джейми и Мэнди исчезли во мраке.

— Печенье!

Почувствовав сильный запах гари, я бросилась к очагу, выхватила сковороду и поспешно пересыпала печенье на большую керамическую тарелку — единственную имеющуюся, зато способную вместить что угодно, вплоть до маленькой индейки.

— Как там печеньки? — подбежал взглянуть Джем, напрочь позабыв о сестре.

— В порядке, — заверила я. — Немного подгорели по краям, но в целом отлично.

Следом подошла Фанни, однако ее волновала не судьба выпечки.

— Мистер Фрэзер выпорет Мэнди? — встревоженно прошептала она.

— Да ну. Она еще маленькая, — заверил Жермен.

— Вовсе нет, — заявил Джемми и бросил настороженный взгляд на мать.

Лицо у Бри заметно покраснело, хотя и не так сильно, как у Мэнди.

Дети столпились вокруг меня, то ли из интереса к печенью, то ли из чувства самосохранения. Я вопросительно глянула на Роджера, тот подошел к Брианне и сел рядом. Повернувшись к ним спиной, чтобы не мешать семейному уединению, я отправила Фанни и Джема за большим кувшином молока, висящим в колодце. Повезет, если ни одна из местных лягушек не ухитрилась пролезть под плотную ткань, которой я накрыла кувшин.

— Прости, бабушка, — тихо сказал Жермен, подойдя ближе. — Я не хотел устраивать переполох, правда.

— Знаю, милый. И все знают, кроме разве что Мэнди. А дедушка ей объяснит.

— Уф.

Он сразу расслабился, ни капли не сомневаясь в способности своего деда очаровать кого угодно, от необъезженной лошади до бешеного ежа.

— Сходи за кружками, — попросила я. — Скоро все соберутся.

Оловянные кружки, вымытые после обеда, сушились вверх дном на крыльце. Жермен торопливо вышел, избегая глядеть на Бри.

Жермен думал, она сердится, однако мне было очевидно, что Бри расстроена. И неудивительно, сочувственно вздохнула я. Она постоянно боролась за безопасность Джема и Мэнди, за их счастливую жизнь. Сначала во время долгого и тягостного отсутствия Роджера, затем — когда искала его. Потом — новое путешествие через камни и долгая дорога сюда. Естественно, что у нее почти сдали нервы. К счастью, Роджер неплохо справлялся с ролью супруга: он обнял жену, склонившую голову ему на плечо, и что-то тихонько бормотал. Я не могла разобрать слов, но интонация выражала любовь и утешение, и лицо Бри постепенно разгладилось.

С противоположной стороны, через открытую кухонную дверь, до меня долетали другие негромкие голоса — Джейми и Мэнди. Похоже, они показывали друг другу звезды, которые им нравятся. Раскладывая печенье на тарелке, я улыбнулась: пожалуй, ему и правда под силу усмирить бешеного ежа.

Повинуясь своему отличному чутью, Джейми дождался, пока все снова соберутся вокруг ароматно пахнущего горячего печенья, и только потом принес Мэнди обратно и молча опустил ее на пол среди других детей.

— Тридцать четыре? — на глаз прикинул он. — И одно для Огги?

— Точно. И как это у тебя получается?

— А, пара пустяков, саксоночка. — Он наклонился над тарелкой, закрыл глаза и блаженно вдохнул. — В конце концов, считать печенье проще, чем овец или коз, — у него нет ног.

— Ног? — озадаченно переспросила Фанни.

— Ну да. — Джейми открыл глаза и улыбнулся. — Чтобы узнать, сколько у тебя коз, достаточно посчитать ноги и разделить на четыре.

Взрослые притворно застонали, а Жермен и Джемми, освоившие деление, захихикали.

— Это… — начала Фанни и нахмурилась.

— Все за стол, — быстро сказала я. — Джем, будь добр, налей молоко. И сколько же печенья получает каждый, мистер Всезнайка?

— Три! — хором ответили мальчики.

Особое мнение Мэнди, считавшей, что каждому полагается пять, потихоньку замяли, и все погрузились в коллективное наслаждение холодным молоком и душистым рассыпчатым печеньем.

— Итак. — Джейми прервал трапезу, осторожно стряхнул крошки с рубахи на ладонь и слизнул их. — Итак, — повторил он, — Аманда говорит, что может сама прочитать свою книгу. Прочтешь ее нам, a leannan?

— Да!

Мигом вытерев липкие руки и лицо, Мэнди вновь устроилась в материнских объятиях, только на этот раз положила ярко-оранжевую книгу себе на колени. Она открыла самое начало, строго оглядела слушателей и велела:

— Тихо! Я читаю.

* * *

После того как Мэнди несколько раз прочла книгу вслух и от печенья ничего не осталось, Йен с семьей ушли к себе в хижину, а детей отправили спать в мою хирургическую — единственную комнату с готовыми стенами. Шагая с тюфяками по недостроенному коридору, они с трепетом предвкушали ночевку в собственном доме.

Я пошла с ними и развела огонь в жаровне (второй камин еще не достроили), потом занавесила открытое окно и дверной проем старыми одеялами для защиты от летучих мышей, комаров, лис и любопытных грызунов.

— Если сюда залезет енот или опоссум, не пытайтесь выгнать их сами. Просто сходите за отцом или дедушкой. Или за мамой, — добавила я. Уж Бри-то наверняка справится с заблудшим енотом.

Я послала детям воздушный поцелуй и вернулась в кухню.

Запах патоки выветрился, но воздух все еще был напоен сладостью, теперь вперемешку с запахом виски. Брианна со своего места на деревянном ящике с индиго приветственно подняла оловянную стопку.

— Ты как раз вовремя, — сказала она.

— Для чего?

Джейми протянул мне наполненную до краев стопку.

— Slàinte, — произнес он, чокаясь. — За новый очаг.

— Для раздачи подарков, — ответила Бри извиняющимся тоном. — Я долго их выбирала. Не знала, найду ли вас… Всех вас, — добавила она, серьезно глядя на Роджера. — И хотела взять что-нибудь действительно важное, пусть и рискуя потерять или испортить в пути.

Мы с Джейми обменялись недоуменными взглядами, однако Брианна уже рылась в своей холщовой сумке. Она достала толстую синюю книгу и, наблюдая за моей реакцией, вложила мне в руки.

— Что… — начала я, но уже с первого прикосновения поняла сама и испустила радостный визг: — Бри! О, о!..

Джейми улыбался, правда, несколько озадаченный моей реакцией. Я на миг протянула книгу ему и тут же снова прижала к груди.

— Ох! — повторила я. — Бри, спасибо! Как чудесно!

Она порозовела от удовольствия, в глазах сияла ответная радость.

— Я знала, что тебе понравится.

— Ох!..

— Дай-ка взглянуть, mo nighean donn[44]. — Джейми осторожно потянулся за книгой. Я неохотно выпустила ее из рук.

— «Справочник Мерка, тринадцатое издание», — прочитал он с обложки и поднял вопросительный взгляд. — Похоже, твой Мерк популярный писатель или же делает чертову кучу ошибок.

— Это медицинская энциклопедия, — объяснила я, наконец овладев собой, хотя меня все еще переполняло волнение. — «Справочник Мерка по диагностике и терапии». Своего рода сборник общих медицинских знаний.

— Надо же… — Джейми с интересом открыл книгу, хотя я видела, что он не до конца осознает всю ее важность. — «Контроль за распространением дизентерийной амебы достигается путем непопадания человеческих фекалий в рот». Надо же, — мягко повторил он и улыбнулся, глядя на выражение моего лица. — Так вот до чего додумаются люди в будущем. Многое из этого даже ты пока не знаешь. Хотя, полагаю, насчет фекалий тебе известно?

Я кивнула, после чего Джейми аккуратно закрыл книгу и вернул мне. Я прижала ее к груди, голова у меня кружилась от предвкушения. Тринадцатое издание — из 1977 года!

Роджер кашлянул, привлекая внимание Брианны, и кивнул на сумку.

— А это для тебя, па… — Бри вытащила маленькую толстую книгу в мягкой обложке и с улыбкой протянула отцу. — И вот еще… — За первой книгой последовала вторая, а затем третья.

— Это все одна история, — хрипло сказал Роджер. — Только напечатанная в трех томах.

— В самом деле? — Джейми осторожно перевернул одну из книг, словно опасаясь, что та вот-вот развалится у него в руках. — А переплет? Неужели склеен?

— Да, — улыбнулся Роджер. — Такая маленькая книжка называется «карманное издание». Они дешевые и легкие.

Джейми взвесил книгу в руке и кивнул, а сам уже принялся изучать заднюю обложку.

— Фродо Бэггинс, — прочел он вслух и поднял озадаченный взгляд. — Валлиец?

— Не совсем. Брианна подумала, эта история придется вам по вкусу. — Роджер посмотрел на жену, и его улыбка стала шире. — Я с ней согласен.

— Ммхм. — Джейми сложил три тома вместе, на миг задержал взгляд на кружке Мэнди с липкими отпечатками, затем убрал книги на самый верх моего шкафчика с травами. — Спасибо, дочка. Уверен, они отличные. — Он поцеловал Бри и кивком указал на ее сумку. — А для себя ты что захватила?

— Ну… в основном разные мелкие инструменты. Вроде тех, какие есть и сейчас, но лучшего качества, или те, которые здесь искать слишком хлопотно и дорого.

— Что, совсем никаких книг? — улыбнулся Джейми. — Будешь единственной неграмотной в семье?

Бри, и без того румяная от удовольствия и возбуждения, при этом вопросе и вовсе густо покраснела.

— Хм… Ну… Только одну.

Она взглянула на меня, откашлялась и полезла в опустевшую сумку.

Я охнула (чем привлекла к себе внимание Джейми) при виде книги в переплете и суперобложке, на которой значилось «Душа мятежника. Шотландские корни Американской революции». Автор — Фрэнклин У. Рэндолл, доктор философии.

Сдвинув брови, Бри беспокойно посмотрела на отца, потом обратилась ко мне:

— Я еще не читала, но ты… Вы оба, — поправилась она, перебегая глазами с меня на Джейми, — можете прочитать ее в любое время. Если захотите.

Встретившись со мной взглядом, Джейми чуть приподнял брови и отвел глаза.

* * *

Брианна и Роджер отнесли на улицу липкие кружки, миску из-под теста, ложку и кувшин для молока, чтобы их ополоснуть, а я села рядом с Джейми на большой мешок с сушеными бобами и несколько минут не отрывалась от своего справочника. Джейми с опаской повертел в руках книгу Фрэнка, словно она могла взорваться, затем отложил в сторону и с улыбкой наблюдал, как я ласково поглаживаю шероховатую голубую обложку нового приобретения.

— Будешь читать ее от корки до корки, как Библию? — спросил он. — Или подождешь, пока кто-нибудь не явится с синими пятнами, и только потом в нее заглянешь?

— Одно другого не исключает, — заверила я, взвешивая массивный томик в руке. — Возможно, здесь говорится о новых методах лечения уже известных мне болезней. И наверняка тех, о каких я даже понятия не имею.

— Позволишь взглянуть еще разок? — Джейми протянул руку, я осторожно вложила в нее книгу. Открыв наугад, он прочел: — «Трипаносомоз», — и его брови поползли вверх. — Ты знаешь, что делать с трипаносомозом, саксоночка?

— Нет, — призналась я. — Но теперь если с ним столкнусь, то хотя бы буду иметь представление. Возможно, это спасет пациента от неэффективного или опасного лечения.

— Ага, и у него будет время написать завещание и вызвать священника.

Джейми закрыл книгу и вернул мне.

— М-м. — Я постаралась отогнать мысли о вероятных (или, скорее, неотвратимых) смертельных болезнях и травмах, которые не в состоянии вылечить. — А что насчет твоих книг? Интересные, как по-твоему?

Я кивнула на толстые томики в мягких обложках. Просветлев лицом, Джейми взял первую часть трилогии и медленно полистал, затем вернулся к самому началу и хрипло прочел:

— «О хоббитах. Речь в этой книге пойдет в основном о хоббитах, и на страницах читатель узнает многое об их характере и немного — об их истории».

— Это только пролог, — объяснила я. — Можешь пропустить, если хочешь.

С улыбкой на губах Джейми отрицательно покачал головой, не сводя глаз со страницы.

— Если автор счел нужным его написать, значит, я прочту. Не хочу упустить ни слова.

У меня защемило сердце, когда я увидела, с каким благоговением Джейми обращается с книгой, как бережно переворачивает страницы указательным пальцем. Книга — любая, безотносительно содержания — обладала великой ценностью для того, кто много лет прожил практически без доступа к печатному слову, и только воспоминания о прочитанном помогали ему и его спутникам забыть о невзгодах.

Он поднял глаза.

— Ты их читала, саксоночка?

— Нет, хотя у этого автора я читала «Хоббита». Вместе с Бри, когда она училась в шестом классе. Ей было двенадцать лет.

— Хм… То есть никакого распутства здесь нет?

— Что? Разумеется, нет, — рассмеялась я. — С чего ты взял?

— Ну, не с обложки уж точно — сроду не видел столько текста снаружи, — но никогда не знаешь наверняка. — Он с явной неохотой закрыл книгу. — Я подумал, мы могли бы читать их вечерами, например каждый по одной главе. Джем и Жермен уже достаточно взрослые, думаю, им это по силам. Как по-твоему, Фрэнсис умеет читать?

— Да, насколько я знаю. Говорит, ее научила сестра. — Я подошла к Джейми и прислонилась к его плечу, чтобы еще разок взглянуть на «Братство Кольца». — Замечательная идея.

В Лаллиброхе, в короткие первые месяцы нашего брака, мы вместе с Дженни и Йеном проводили у камина мирные и счастливые часы, пока кто-то один читал вслух, а другие вязали чулки, чинили одежду или мелкую мебель. Я представила такие вечера здесь, в кругу нашей семьи в собственном доме, и на душе у меня потеплело.

Джейми издал довольное шотландское урчание и положил книгу рядом с монографией Фрэнка, которую Бри захватила для себя. Мое растаявшее сердце сжалось одновременно от радости и грусти при мысли, что она взяла эту книгу с собой в новую жизнь как память о Фрэнке.

Заметив мой взгляд, Джейми издал еще один шотландский звук, на этот раз выражая осторожный интерес. Я кивнула на «Душу мятежника».

— Хочешь прочесть?

— Не знаю, — признался он, посматривая на книгу. — А ты ее читала, саксоночка?

— Нет.

Я смалодушничала. Прочтя все статьи, книги и эссе Фрэнка в период нашего первого брака, как я его про себя называла, я так и не смогла взяться ни за одну из книг, написанных им во время нашей второй попытки. Меня хватило только на беглое знакомство с той работой, где говорилось о последствиях Каллодена, — я тогда искала сведения о судьбах обитателей Лаллиброха.

— Ее опубликовали после того, как я… вернулась сюда. Это его последний труд. Я ее даже не видела.

На мгновение я задумалась, а не взяла ли ее Бри из-за фотографии Фрэнка: на ней он был таким, каким она его запомнила. Или дочка выбрала книгу главным образом из-за названия?

Джейми, от которого не укрылась моя интонация, смерил меня взглядом, но ничего не сказал и взял в руки «Зеленые яйца с ветчиной». Джем утащил с собой в постель книгу «Мальчик-ученый». Вероятно, он читал ее Жермену и Фанни при свете огня. Оставалось только надеяться, что в ней нет пошаговых инструкций по сборке метательной машины.

10

Петрушка, шалфей, розмарин и тимьян[45]

Неделю спустя мы услышали окончание истории.

Фанни с Жерменом пошли к Йену помочь Дженни вычесывать коз. Джемми, не допущенный к этому занятию из-за вывиха большого пальца, не пожелал быть сторонним наблюдателем и остался дома, чтобы поиграть в шахматы с Джейми.

Роджер наигрывал «Ярмарку в Скарборо» на сделанных им примитивных цимбалах под аккомпанемент столь же незатейливых разговоров, которые медленно текли на кухне. Однако к тому времени, как мы с Бри замесили на завтра тесто и поставили его подниматься, замочили оленину в травах и уксусе и решали, нужно ли вымыть пол или только подмести, в комнате повисла тишина. Шахматная партия закончилась (героическим усилием Джейми сумел проиграть), цимбалы умолкли, а Мэнди и Джем заснули, развалившись по углам скамьи, словно мешки с сушеными бобами.

Не сговариваясь, взрослые собрались за столом с четырьмя кружками и бутылкой приличного красного вина — подарком Майкла Линдси за мою помощь: я зашила пару длинных ран на боку его лошади после ее столкновения с медведем.

— У твоих цимбал приятное звучание, Роджер Мак, — заметил Джейми, указывая кружкой на инструмент, который теперь для сохранности лежал на шкафчике для лекарственных растений.

Роджер удивленно поднял брови.

— Вы… узнали? — спросил он. — Я имею в виду — поняли, что это песня?

— Нет. А это была песня? — в свою очередь удивился Джейми. — Хотя звук приятный. Похож на звон колокольчиков.

— Она из… — Брианна немного замялась и взглянула на детей, — нашего времени.

— Все в порядке, — успокоил Роджер. — Текст могли сочинить в любом времени, начиная со Средневековья.

— Хорошо. Но лучше не забывать об осторожности. — Бри неуверенно улыбнулась. — Не дай бог Мэнди запоет в церкви «Twist and Shout»[46].

— Ну, не в нашей уж точно, — согласился Роджер. — Хотя, разумеется, сейчас есть и более… гм… активные службы, где это было бы вполне уместно. Интересно, существуют ли в округе церкви, практикующие проповеди со змеями? — с внезапным воодушевлением добавил он. — Не знаю точно, когда их придумали.

— Змеи в церкви? Серьезно? — усомнился Джейми. — На кой черт кому-то так поступать?

— Евангелие от Марка, глава 16, стих 17, — сказал Роджер. — «Уверовавших же будут сопровождать сии знамения: именем Моим будут изгонять бесов; будут говорить новыми языками; будут брать змей; и если что смертоносное выпьют, не повредит им; возложат руки на больных, и они будут здоровы». Они делают это — или только будут, — чтобы доказать свою веру. Берут гремучих змей и щитомордников голыми руками. Прямо в церкви.

— Господи Иисусе, — перекрестился Джейми.

Роджер кивнул.

— Вот именно. Думаю, все отсылки к Библии не представляют опасности, — обратился он к Бри, — и все же лучше не упоминать того, что может навести на мысли о более современных вещах.

Когда Роджер цитировал библейский стих, я невольно посмотрела на свои руки, но при этих словах подняла глаза. На лице Джейми было написано недоумение.

Тяжело вздохнув, Бри снова глянула на детей.

— Мы вовсе не стремимся к тому, чтобы они забыли, — тихо сказала она. — Были, есть и будут люди и вещи из… нашего времени… которые им дороги. И мы не знаем, смогут ли они когда-нибудь… рано или поздно… вернуться. Просто следует быть осмотрительнее с воспоминаниями и разговорами о той эпохе. — Она сглотнула. — Вероятно, ничего страшного не случится, если Мэнди расскажет людям, например, о туалетах. Особенно если я один такой построю, — добавила она, коротко улыбнувшись. — Однако есть и другие вещи.

— Да, — негромко сказал Джейми. — Не сомневаюсь.

Он положил ладонь мне на бедро, и я накрыла ее своей. Джейми тоже заметил на лицах Роджера и Брианны выражение, свойственное изгнанникам — тем, кто вынужден скрывать скорбь и мужественно отречься от воспоминаний, которые никуда не денутся, как бы глубоко ни были похоронены. Я видела это выражение в дни перед окончанием Второй мировой, а Джейми — все месяцы и годы после Каллодена.

Повисла долгая пауза. Наконец Джейми прочистил горло.

— Я знаю, почему вы вернулись, — сказал он. — Но каким образом?

Чисто практический вопрос разогнал тоскливую атмосферу. Бри с Роджером переглянулись, потом посмотрели на нас.

— Есть еще вино? — спросил Роджер.

* * *

— Мы не знали, можно ли перемещаться сразу и во времени, и в пространстве, — начала Бри, когда кружки заново наполнили. — Мы понятия не имеем, удавалось ли подобное кому-нибудь, поэтому не отважились на эксперимент.

— Могу себе представить, — сказала я едва слышно.

Я постаралась забыть то ощущение, которое испытываешь, находясь… там, но воспоминания не исчезли полностью. Все равно что, сидя в крохотной лодке посреди бескрайнего моря, видеть, как нечто большое и темное скользит у самой поверхности воды.

— Поэтому решение далось нам легко, — сказал Роджер, хотя, судя по выражению его лица, «легко» было понятием относительным. — Задача состояла в том, чтобы попасть из Шотландии в Америку. Только вот где лучше пройти через камни: возле Инвернесса или на Окракоке?

— При переходе на Окракоке некоторые умерли, — тихо заметила Бри, накрыв ладонь Роджера своей. — Вендиго Доннер тебе ведь рассказывал, мама?

— Да.

Мне сдавило горло при упоминании имени Доннера, да и от названия «Окракок» воспоминания были не из приятных. Судя по тому, как побледнела Бри, она тоже не забыла об этом месте: Стивен Боннет держал ее там в плену.

— И даже с теми, кто не умер, происходили… э-э… странности. — Роджер посмотрел на меня. — Помните Зуб Выдры… ну, Роберта Спрингера? Он со своей группой рассчитывал попасть в… какое время? В середину шестнадцатого века или еще раньше? Во всяком случае, далеко в прошлое. Он переместился дальше остальных, но не настолько, как хотел. Для всех членов группы путешествие прошло по-разному.

— Мы подумали, это как-то связано с тем, что они шли поодиночке, повторяя друг за другом движения и слова, — вставила Бри, а затем махнула в сторону спящих детей. — Мы же переходили вместе, держась друг за друга. Наверное, это сыграло роль.

— И мы вместе проходили на Окракоке раньше, — добавил Роджер. — Если нам удалось один раз, возможно, стоило попробовать снова.

— Значит, все уперлось в поиски корабля, так? — Джейми, который до сих пор внимательно слушал, слегка постукивая пальцами по бедру, теперь выпрямился. — Вы думали, велика ли разница между кораблями, построенными в 1739 году и примерно в 1775 году?

— Да, именно, — призналась Брианна. — Корабли стали больше и быстроходнее, но погода неумолима. При столкновении с айсбергом или ураганом, — она кивнула мне, — не так уж важно, в лодке ты или на «Титанике».

— Пожалуй, — согласился Джейми, и я рассмеялась: он знал о «Титанике» по моим рассказам.

— Тебя послушать, так плавающая доска в пруду с форелью ничем не лучше большого корабля вроде «Куин Мэри», — поддразнила я.

— Да, только на последнем еда наверняка вкуснее, — невозмутимо заявил Джейми. — И коль скоро меня не тошнило благодаря твоим иголкам, я бы учел это обстоятельство. Итак, по-вашему, климат сильно изменился за сорок лет? — спросил он у Брианны, возвращаясь к разговору.

Она покачала головой.

— Дело не только в бурях и ветрах. То есть, конечно, погода играла роль, но мы не могли ее предсказать. Зато хорошо знали политический климат.

— Война, — сказал Роджер, правильно истолковав мой озадаченный взгляд. — В то время… точнее, сейчас британцы устраивают торговые блокады и захватывают американские корабли. Что, если бы наш корабль потопили или захватили? Или меня завербовали бы в Британский флот, а Бри и детям пришлось бы решать, идти через камни или остаться на Ямайке или где-то еще, разыскивая меня?

— Резонно, — согласился Джейми. — Значит, вы сели на корабль в 1739 году. Ну, и как прошло плавание?

— Ужасно! Кошмарно! — враз выпалили Бри и Роджер.

Они посмотрели друг на друга и невесело рассмеялись — с нервным облегчением выживших, которые еще не совсем уверены, что спаслись.

На бриге под названием «Кермана» они отплыли из Инвернесса в Эдинбург, где пересели на «Констанцию» — маленькое торговое судно, державшее курс в Чарльстон.

— Никаких кают, — сказал Роджер. — Нас разместили в крохотном уголке в трюме, между бочками с водой и штабелями сундуков, набитых тканями: льном, муслином, шерстью и шелком. Запах тот еще — отбеливающая глина, клейстер, красители и моча, — но могло быть и хуже. В другом конце трюма люди теснились между ящиками с соленой рыбой и бочонками с джином. Из-за паров алкоголя они большую часть времени провели в отключке, насколько нам удалось разглядеть в темноте.

— Если так, им повезло, — тоскливо сказала Брианна. — По пути мы попали в целых четыре — четыре! — шторма. Не знаю, чего мы боялись больше: пойти на дно или что нас расшибет грузом. За исключением Мэнди мы все с головы до ног были в синяках: ее почти все плавание я держала на коленях, для тепла закутавшись в плащ.

Джейми слегка позеленел от одного лишь рассказа, да и меня, признаюсь, немного укачало.

— Чем вы питались? — спросила я в надежде вернуть разговор на твердую почву.

— Холодной овсянкой, — пожал плечами Роджер. — В основном. Иногда холодным беконом. И репой. В избытке.

— Сырой репой? — не поверила я.

— Ой, ну перестань, — запротестовала Бри. — На вкус она как яблоки, только несладкая. Яблоки у нас тоже были, а еще изюм, морковь, вареный шпинат и горшочек соленых огурцов. Нам даже достался бочонок соленой рыбы…

— Господи, — с чувством произнес Роджер, — мне хватило одной штуки: думал, умру от жажды.

— Тебе никто не говорил вначале ее вымочить? — усмехнулся Джейми.

— Еще у нас был сыр, — сказала Бри, впрочем не слишком убедительно.

— Кстати, не такой уж плохой, если запивать джином. Вы когда-нибудь видели сырного клеща вблизи?

— Как вы их разглядели? — поинтересовался Джейми. — Я не раз бывал в трюме — там и собственных рук-то не увидишь.

— Ага, — согласился Роджер. — Конечно, открытое пламя в трюме не разрешалось, поэтому свет поступал, только когда откидывали крышку люка. То есть всякий раз, как выдавалась хорошая погода, — добавил он, пытаясь быть честным.

— И то неплохо, — сказал Джейми. — А если проголодался, сырных клещей даже не заметишь. Да и сырая репа очень питательна…

Бри издала смешок, мне же было не до веселья. Джейми иронизировал, но не шутил. Я поняла: он вспоминает долгие голодные годы в Шотландии после Каллодена и заодно время, проведенное в Ардсмуре.

— Сколько длилось плавание? — спросила я.

— Семь недель, четыре дня и тринадцать с половиной часов, — ответила Брианна. — Путешествие, слава богу, не слишком затянулось.

— Да уж, — согласился Роджер. — Однако вблизи от побережья на нас обрушился последний шторм, пришлось сойти на берег в Саванне. Я и не надеялся пересадить всю компанию, — он махнул на жену и детей, — на другой корабль. Но когда выяснилось, что до Окракока пятьсот миль… мы нашли рыболовецкое судно.

— Слава богу, открытое, — с жаром добавила Бри. — Спали на палубе.

— Итак, вы наконец добрались до камней, — подытожил Джейми. — Как вы прошли?

— Нам едва удалось, — тихо сказал Роджер. Он посмотрел на спящих детей. Мэнди растянулась на скамье ничком, обмякшая, как тряпичная кукла Эсмеральда. — Нам помогла Мэнди. И ты, — добавил он с легкой улыбкой, глядя на Джейми.

— Я?

— Ты написал книгу, — тихо пояснила Бри. — «Дедушкины сказки». Вы придумали положить экземпляр в шкатулку с письмами.

Джейми вдруг смутился и опустил глаза.

— Вы… ее читали? — спросил он и прочистил горло.

— Да. — Голос Роджера звучал мягко. — И перечитывали.

— Много раз, — добавила Бри, взгляд ее потеплел от воспоминаний. — Свои любимые истории Мэнди запомнила слово в слово.

— Ну… — Джейми потер нос. — Какое это имеет отношение к…

— Это она вас нашла, — сказал Роджер. — Там, во время перехода через камни. Мы изо всех сил думали о вас с Клэр и о Ридже… обо всем, что помнили. Наверное, было слишком много разных мыслей.

— Я не могу передать словами… — начала Бри. Тень пережитого легла на ее лицо; я понимала, о чем она говорит. — Мы не могли выбраться. Застряли внутри и… Это похоже на взрыв, па, — пыталась объяснить она. — Настолько замедленный, что чувствуешь, как разлетаешься на части. Так было и прежде, но все быстро заканчивалось. На сей раз… это тянулось бесконечно.

Я вспомнила собственные ощущения и внутренне содрогнулась, будто меня столкнули с обрыва. Побледневшая Бри сглотнула и продолжила:

— Я… мы… Ты не можешь толком говорить и едва чувствуешь, что кто-то рядом держит тебя за руку. Но Мэнди — да и Джем — чуть сильнее нас с Роджером. Я — мы — услышали, как Мэнди воскликнула: «Дедушка! Голубая пикси!» И вдруг все перенеслись… на одну страницу, если можно так выразиться.

Роджер улыбнулся:

— Мы все подумали о тебе и об этой сказке с изображением голубой пикси. А потом… очнулись на земле, почти разорванные на части, зато живые. В нужном времени. Вчетвером.

Джейми издал тихий гортанный звук — настолько невнятный, что даже я не разобрала. Я отвела взгляд и увидела, что Джем не спит, а, замерев, лежит с открытыми глазами. Потом он медленно сел, наклонился вперед и упер локти в колени.

— Не переживай, дедушка, — сказал внук хриплым спросонья голосом. — Не плачь. Ты привел нас сюда в целости и сохранности.

Часть вторая

Нет закона к востоку от Пекоса

11

Молния

Роджер резко остановился на краю поляны, и Брианна едва не влетела в него со всего маху, в последний момент ухватившись за плечо.

— Да тут черт ногу сломит! — тихо выругалась она, глядя на преградившие путь завалы.

— Это еще мягко сказано.

Конечно, все в Ридже — от Джейми до пятилетнего Родни Бердсли — говорили ему, что хижина, ранее служившая церковью, школой и масонской ложей, сгорела от удара молнии. Это случилось год назад, когда Джейми и Клэр были в отъезде. Но одно дело — слышать, и совсем другое — увидеть собственными глазами.

Обгоревший дверной проем держался на честном слове — шаткое черное предисловие к обугленной пустоте. Брианна глубоко вздохнула, переступила через порог и встала, озираясь по сторонам.

— Большую часть досок растащили на угли для копчения мяса или изготовления пороха. Интересно, как у них обстоят дела с добычей серы?

Роджер взглянул на жену, не вполне понимая, говорит ли она всерьез или пытается поддерживать непринужденную беседу, пока они не отойдут от шока при виде руин его первой церкви. Единственного места, где ему довелось по-настоящему служить священником, пусть и совсем недолго. Сердце сжало тисками, и горло тоже. Отбросив печальные мысли, он кашлянул.

— Собираешься изготавливать порох? Мало тебе было истории со спичками?

Бри явно не собиралась драматизировать.

— Ты прекрасно знаешь, что моей вины тут нет! И потом — я правда могла бы его изготовить. А селитру добыть из старых выгребных ям.

— Ну конечно, могла бы — если тебе так нравится раскапывать старые уборные. — Роджер невольно улыбнулся. — Главное — не взлететь на воздух в процессе. В твоих исследованиях ничего не говорится о том, как этого избежать?

— Нет, но я знаю, у кого спросить, — заявила она с довольным видом. — У Мэри Паттон.

Попытка его отвлечь сработала. Хотя на душе по-прежнему было скверно, ощущение удара под дых прошло.

— Мэри Паттон? Кто она такая? Чем занимается?

— Изготовлением пороха — не уверена, что у этого ремесла есть официальное название. Они с мужем держат пороховую мельницу на притоке реки Ватауга. Благодаря им приток и получил название Пороховой. Милях в сорока отсюда, — пояснила Бри и, присев на корточки, подобрала кусок древесного угля. — Хочу съездить туда верхом на следующей неделе. Тропа достаточно широкая — местами даже похожа на дорогу.

— Зачем? — насторожился Роджер. — Что ты собираешься делать с этим углем?

— Рисовать. — Она засунула трофей в сумку. — Что до Мэри Паттон… скоро нам понадобится порох. Ты ведь и сам понимаешь.

Вот теперь она говорила серьезно.

— Много пороха… — кивнул он задумчиво. — И не только для охоты.

Роджер не представлял, сколько пороха имеется у них в хозяйстве; стрелок из него был никудышный — ему даже охотиться не доверяли.

— Вот именно. — Она повернула голову и нервно сглотнула. — Я тут почитала папину книгу — «Душа мятежника».

— О господи… — Отступившая было тревога нахлынула с новой силой. — И что?

— Ты когда-нибудь слышал о британском солдате по имени Патрик Фергюсон?

— Нет. А должен?

— Возможно. Он изобрел казнозарядный мушкет. Совсем скоро впервые опробует его в бою, устроив здесь заварушку. — Брианна обвела рукой окрестности. — А закончится все только в следующем году в местечке под названием Кингс-Маунтин.

Роджер старательно порылся в памяти, но не обнаружил там ничего подобного.

— Где это?

— В будущем — на границе Северной и Южной Каролины. Сейчас — примерно в сотне миль отсюда… — Она огляделась, щурясь от солнца, а затем ткнула черным от угля пальцем в направлении молодой дубовой рощицы. — В той стороне.

— Знаешь поговорку: «Для американца сто лет — долгий срок, а для англичанина сто миль — долгий путь»? Конечно, не все обитатели Риджа — англичане, однако и настоящими американцами их пока тоже не назовешь. Другими словами, это очень далеко. Неужто нам придется тащиться в Кингс-Маунтин?

К его облегчению, Бри покачала головой.

— Нет. Я лишь хочу сказать, что Патрик Фергюсон вступит в сражение здесь. В буквальном смысле… То есть именно в нашей глуши.

Она вытащила из кармана чумазый платок и принялась рассеянно вытирать испачканные углем пальцы. Затем тихо добавила:

— Фергюсон соберет ополченцев из числа лоялистов. Наших соседей. Мы не сможем остаться в стороне. Даже здесь.

Роджер это предвидел. Они оба предвидели. И взвесили все «за» и «против», прежде чем отправиться к ее родителям. В убежище… Однако, каким бы надежным оно ни казалось, от войны не спрячешься.

— Знаю. — Он обнял жену за талию.

Какое-то время они молча слушали звуки леса. Два меднокрылых пересмешника яростно спорили о чем-то в ветвях деревьев, надрывая маленькие легкие. Небольшая поляна казалась островком спокойствия, несмотря на обугленные руины. Проросшие сквозь пепел зеленые побеги и маленькие кустики яркими пятнами выделялись на черной поверхности. Если лесу не мешать, он терпеливо залечит собственные раны, отвоюет территорию и будет расти дальше, словно ничего не произошло. Словно маленькой церквушки здесь и вовсе никогда не было.

— Помнишь свою первую проповедь? — тихо спросила Брианна, глядя перед собой.

— Конечно, — ответил он с легкой улыбкой. — Один из парней выпустил в церкви змею, но Джейми успел поймать ее, пока не начался переполох. Пожалуй, это лучшее, что он для меня когда-либо делал.

— Ну и лицо у него было! — рассмеялась Брианна. — Бедный па до смерти боится змей.

— Неудивительно, — сказал Роджер, пожав плечами. — Одна из них чуть его не прикончила.

Он внутренне содрогнулся, вспомнив о бесконечной ночи в темном лесу: посчитав, что пришел его смертный час, Джейми начал давать зятю советы по управлению Риджем.

— Отцу не привыкать, — невесело усмехнулась Бри. — Когда-нибудь… — Ее голос дрогнул.

Он ласково приобнял жену за плечи.

— Когда-нибудь мы все предстанем перед Всевышним, mo ghràidh. Иначе священники стали бы не нужны. Что до твоего отца… пока твоя мама рядом, с ним ничего не случится.

Его слова немного успокоили Брианну.

— Мне кажется, оба моих родителя обладают талантом дарить ощущение безопасности. Если мы вместе — значит, все будет хорошо. Ты тоже чувствуешь себя в большей безопасности рядом с ними. Как и я. Надеюсь, наши дети будут испытывать нечто похожее по отношению к нам.

— Еще бы. Главные социальные службы Фрэзер-Риджа, — иронично добавил Роджер. — Мама — скорая помощь, отец — полиция.

Рассмеявшись, Брианна повернулась к мужу и с улыбкой обняла.

— Ну а ты — церковь. Я так тобой горжусь.

А после еще раз глянула на пепелище и махнула рукой в сторону призрачной двери:

— Если мама и па решились заново отстроить дом, то и мы сможем. Думаешь, лучше восстановить сгоревшую хижину или выбрать новое место? Люди суеверны. Не так часто молния попадает в церковь. Не посчитают ли они это дурным знаком?

Роджер пожал плечами.

— Зато второй раз молния сюда точно не ударит! Более безопасного места не найти. Ну что, пойдем? Лиззи со своим ménage[47] уже заждалась.

— Ты хотел сказать «зверинцем»? — проворчала Бри, подхватывая полы юбки, чтобы удобнее было взбираться на гору к хижине Бердсли. — Лиззи, Джо, Кеззи… Сколько же у них сейчас детей? Мама говорила, но у меня вылетело из головы.

— У меня тоже, — признался Роджер. — Сосчитаем на месте.

Лишь когда они вошли в лесную чащу и оказались на тропинке, он решился задать вопрос. Преодолевая вместе с ним тяготы опасного путешествия, Бри старалась не загадывать наперед, сосредоточившись на единственной задаче: выжить. Однако теперь все злоключения позади, так что вряд ли она захочет довольствоваться стиркой белья и охотой на индюков.

— Ты уже решила, чем займешься? Раз уж мы здесь надолго.

Бри обернулась, и ее рыжие волосы вспыхнули огнем в лучах солнца.

— Я?.. Подумываю стать оружейником. — Она улыбалась, но глаза оставались серьезными. — Риджу это точно пригодится.

12

Былые товарищи

Плантация «Гора Джосайи»,

королевская колония Вирджиния

Уильям почувствовал запах дыма. Это не был запах очага или лесного костра; лишь принесенный порывом ветра шлейф пепла с нотками древесного угля, жира — и рыбы. Он доносился не со стороны разрушенного дома: дымоход обвалился, утянув за собой часть крыши; по обломкам камней и черепицы плелись красноватые побеги девичьего винограда.

Сквозь вспученные доски маленькой веранды пробивались ростки тополей: лес постепенно отвоевывал свои владения. Но лес не умел коптить пищу. Значит, там кто-то был.

Спешившись, Уилли привязал Барта к молодому деревцу, зарядил пистолет и направился к дому. Возможно, индейцы решили подкоптить добытую на охоте дичь, прежде чем вернуться к себе в деревню. Он ничего не имел против охотников, но если это сквоттеры, положившие глаз на пустое жилище, — им несдобровать. Здесь его территория.

К счастью, это были индейцы — по крайней мере, один из них. Полуобнаженный мужчина сидел на корточках в тени огромного бука, наблюдая за тлеющим в небольшой ямке костром, накрытым влажной мешковиной; до Уильяма доносился густой аромат свежего мяса, смешанный с запахом ореховых поленьев и крови, а также резкая вонь вялящейся рыбы. У огня стояли небольшие козлы с перекладиной, на которой висели тушки разрезанной надвое форели. В животе заурчало.

Индеец — с виду молодой, однако крупный и мускулистый — сидел спиной к Уильяму и ловко потрошил кабанчика, лежащего на пустом холщовом мешке рядом с костром.

— Эй! — громко окликнул Уильям.

Мужчина обернулся, моргая и отмахиваясь от едкого дыма. Затем медленно поднялся, не выпуская из рук ножа; в его позе не было ничего угрожающего — Уильям вел себя вполне дружелюбно. К тому же индеец оказался вовсе не незнакомым. Как только он вышел из тени дерева и солнце осветило его волосы, Уильям вздрогнул от изумления, увидев знакомые черты.

Очевидно, молодой человек тоже его узнал.

— Лейтенант? — недоверчиво сказал он. Затем быстро оглядел гостя с головы до ног, отметив отсутствие военной формы, и остановил взгляд больших карих глаз на лице. — Лейтенант… Лорд Элсмир?

— Был им когда-то. А вы — мистер Синнамон?

Произнося это имя, Уильям не сдержал улыбки. Волосы молодого индейца были не длиннее дюйма, однако их красновато-коричневый оттенок и буйная курчавость сразу притягивали взгляд. Такое не спрячешь — разве что если подстричься налысо. Благодаря приметной шевелюре выросший во французской миссии сирота и получил свое имя[48].

— Джон Синнамон, сэр. Ваш покорный слуга… сэр.

Бывший лазутчик подобающим образом согнулся в поклоне, хотя «сэр» прозвучало с оттенком сомнения.

— Уильям Рэнсом. К вашим услугам, сэр. — Уильям улыбнулся и протянул руку.

За последние несколько лет Джон Синнамон заметно возмужал и обзавелся крепким рукопожатием. Теперь он был на пару дюймов ниже и шире Уильяма.

— Простите мое любопытство, мистер Синнамон, — но как, черт возьми, вас сюда занесло? — спросил Уилли, отпуская руку парня.

Они познакомились три года назад в Квебеке; тогда молодой лейтенант провел в компании индейца-полукровки (примерно одного с ним возраста) большую часть долгой холодной зимы — охотясь и ставя ловушки на зверя.

У него вдруг мелькнула абсурдная мысль, что Синнамона отправили на его поиски. Конечно, это полная ерунда: Уильям ни разу не упоминал «Гору Джосайи». А даже если упоминал бы — откуда индейцу было знать, что он появится именно здесь? В последний раз Уильям посещал плантацию лет в шестнадцать.

— Сюда? — К его удивлению, широкие скулы Синнамона залились краской. — Я… кхм… В общем, я направляюсь на юг. — Лицо парня стало пунцовым.

Уильям вскинул бровь. Вирджиния в самом деле находится к югу от Квебека — однако это далеко не самая южная часть Америки. К тому же «Гора Джосайи» расположена в стороне от дорог. Ему пришлось сплавляться с конем на барже до Оврагов, где горные обвалы неожиданно преграждают путь бурлящей от водопадов Джеймс-ривер. Дальше можно проехать только верхом. По дороге он встретил лишь трех человек — да и те направлялись в противоположную сторону.

Тут широкие плечи Синнамона расслабились и выражение беспокойства на лице сменилось облегчением.

— Вообще-то я приехал повидать друга, — сказал он, кивнув на дом.

Уильям резко обернулся и увидел другого индейца, который пробирался сквозь колючий малинник, заполонивший бывшую лужайку для крокета.

— Маноке! — окликнул Уильям. Затем крикнул громче: — Маноке!

Тот поднял голову. Лицо пожилого индейца осветилось радостью, и Уильям вдруг ощутил прилив безмятежного счастья, чистого, словно весенний дождик.

Индеец остался таким же ловким и поджарым — лишь морщин на лице прибавилось. Обнимая его, Уильям почувствовал исходящий от знакомых волос запах костра; сами волосы — по-прежнему густые и жесткие — тронула седина, и теперь в них появились дымчатые пряди. Маноке, который был на полголовы ниже, крепко прижался щекой к его плечу.

— Ты что-то сказал? — переспросил Уильям, разжимая объятия.

— Я сказал: «Господи, как же ты вырос, мой мальчик», — повторил Маноке, сияя улыбкой. — Есть будешь?

* * *

Маноке был старым другом отца. Он приходил и уходил, когда вздумается, обычно без предупреждения, хотя на «Гору Джосайи» наведывался чаще всего. Не являясь ни слугой, ни наемным работником, старый индеец во время своих визитов занимался готовкой, мыл посуду, а также разводил кур (из небольшой рощицы у развалин дома по-прежнему доносилось их квохтанье и возня) и помогал разделывать дичь.

— Борова подстрелил? — спросил Уильям у Синнамона, кивнув на прикрытый костер. Задав корм Барту, он присоединился к индейцам, собиравшимся поужинать на полуразрушенной веранде. Все трое наслаждались теплым вечером и стерегли рыбу, чтобы ее не утащили еноты, лисы или другие оголодавшие хищники.

— Oui[49]. Там, — Синнамон махнул в направлении севера. — В двух часах отсюда. Хотя кабанов в лесу немного. Видел всего парочку.

— У тебя и лошадь есть? — спросил Уильям.

Боров весил не более шестидесяти фунтов, но нести такую тушу два часа, к тому же не зная дороги, мало кому под силу — а если верить Синнамону, он никогда прежде не бывал на «Горе Джосайи».

Парень кивнул с набитым ртом и дернул подбородком в сторону навесов и покосившегося табачного сарая. Интересно, давно ли Маноке обитает в этих краях? Плантация выглядела совершенно заброшенной, будто здесь годами никто не появлялся — только как тогда объяснить наличие цыплят?

Звуки птичьей возни и кудахтанья отчетливо вызвали в памяти образ Рэйчел Хантер, и в ту же секунду он будто вновь ощутил запах дождя, промокших куриц… и промокшей девушки.

«…мой брат прозвал ее Великой Вавилонской блудницей. Все курицы отличаются скудоумием, но эта еще и на редкость порочна.

– “Порочна”? — Его позабавил такой эпитет в отношении птицы.

— Эта дурында взлетела на сосну и сидит там — в двадцати футах от земли! — невзирая на ливень. Извращенка!

Она достала льняное полотенце и начала промокать волосы.

Неожиданно звук дождя изменился: по ставням замолотил град, словно на них обрушились мелкие камни.

— Хм… — Рэйчел мрачно глянула в окно. — Наверняка ее собьет градом, она свалится замертво и попадет в зубы первой попавшейся лисе. И поделом! — Она снова принялась сушить волосы. — Мне ее ничуточки не жаль. Глаза б мои не видели этих глупых куриц».

Он так явственно помнил запах мокрых волос девушки. Темные пряди струились по спине, прилипая к поношенной ночной сорочке: местами сквозь тонкую ткань просвечивала нежная бледная кожа.

— Что?.. Прости, ты что-то сказал?

Должно быть, Маноке задал какой-то вопрос; запах дождя сменился запахом дыма, жареной кукурузы и рыбы.

Удивленно покосившись на Уильяма, Маноке любезно повторил:

— Ты надолго? Если останешься, может, починишь дымоход?

Уильям глянул через плечо; увитые виноградом развалины едва виднелись из-за края веранды.

— Не знаю, — пожал он плечами.

Маноке кивнул и продолжил о чем-то беседовать с Синнамоном на французском. Уильям не стал вслушиваться — на него вдруг накатила страшная усталость, проникающая до мозга костей.

Останется ли он? Разве что позже, когда осуществит задуманное. И найдет либо самого кузена Бенджамина, либо неопровержимые доказательства его смерти. А потом, наверное, вернется. Уильям и сам не до конца понимал, зачем приехал; однако это было единственное место, где он мог спокойно поразмыслить и где не требуется никому ничего объяснять. Плантация досталась ему в наследство от приемной матери — хотя для него она всегда была «матушкой Изобель». Интересно, довелось ли ей побывать здесь хотя бы раз?

В Вирджинии Уильям повстречал еще нескольких ополченцев, которые находились в лагере Мидлбрук, когда Бена держали там в плену. Большинство из них никогда не слышали о капитане Бенджамине Грее, а те немногие, кто слышал, не сомневались в его гибели.

Только Бен не был мертв. Уильям упрямо продолжал в это верить. Но если он и умер, то явно не от оспы или болотной лихорадки, как утверждали американцы.

Уильям собирался выяснить, что случилось с кузеном. А затем… затем можно будет подумать и о других вещах. Только бы привести мысли в порядок. Разобраться во всем и решить, что делать. Однако прежде всего — Бен. Лишь потом придется взять себя в руки и начать действовать. Чтобы все исправить.

— Если бы, — горько усмехнулся он про себя. — Вот только нет у меня ключей ада и смерти…[50]

Ничего уже исправить нельзя.

Рэйчел теперь замужем за чертовым Йеном Мюрреем — наполовину горцем, наполовину могавком, который вдобавок приходится Уильяму кузеном. Насмешка судьбы! Ничего не поделаешь.

Джейн… Он поспешил отогнать последнее воспоминание о девушке. С этим тоже ничего не поделать — как и стереть из памяти. Джейн навеки засела в сердце болезненной занозой.

А также нельзя исправить мучительную правду о настоящем отце. Встретившись лицом к лицу с Джейми Фрэзером и проведя с ним адскую ночь в призрачной надежде спасти Джейн, Уильям был вынужден признать очевидное. Он появился на свет от якобитского предателя, шотландского преступника… чертова, мать его, конюха. Но… Ты всегда можешь рассчитывать на мою помощь, сказал ему горец.

Фрэзер действительно помог! Сразу и без вопросов. Не только ради Джейн, еще и ради ее сестренки Фрэнсис.

Когда они похоронили Джейн, Уильям не мог говорить от душивших слез. Горестные воспоминания сдавили грудь, и он еще ниже опустил голову к недоеденному куску рыбы.

Он просто передал Фрэнсис в руки Фрэзеру и ушел. И только сейчас вдруг задумался, почему поступил именно так. Ведь лорд Джон тоже присутствовал на печальной, скромной церемонии погребения. Уильям мог смело доверить Фанни собственному отцу. Только не сделал этого. Даже в голову не пришло.

Нет. Я ни о чем не жалею, эхом звучало в памяти. На мгновение он словно вновь ощутил прикосновение большой теплой ладони к своей щеке. Неожиданно кость от рыбы встала поперек горла, и Уильям закашлялся.

Маноке взглянул на него, но Уилли помахал рукой, и индеец вернулся к оживленной беседе с Джоном Синнамоном на одном из алгонквинских наречий.

Кашляя, Уильям встал и направился к колодцу за домом.

Вода была холодной и приятной на вкус. Кое-как вытащив кость, Уилли напился и смочил голову. Смывая с лица грязь, он вдруг ощутил странное чувство покоя. Не умиротворение и даже не покорность судьбе, а лишь осознание, что если не получится все уладить — оно и к лучшему. Ему исполнился двадцать один год, он уже совершеннолетний, однако владениями Элсмиров по-прежнему управляют юристы и поверенные; ответственность за фермерские угодья и арендаторов все еще лежит на чужих плечах. Он сможет принять дела и вступить в права наследования, только когда вернется в Англию. Если вернется. Иначе… иначе что?

Наступили глубокие сумерки — его любимое время дня в этих краях. Как только начало темнеть, лес затих и в воздухе повеяло долгожданной прохладой; легкий ветерок бестелесным духом проносился по шелестящим кронам и охлаждал разгоряченную кожу.

Вытерев ладонью мокрое лицо, Уильям подумал, что мог бы остаться. Ненадолго. Чтобы ни о чем не думать. Ни с кем не сражаться. Просто замереть на время. Глядишь, и проблемы начнут решаться сами собой.

Юный лорд Элсмир неторопливо вернулся на веранду. Маноке и Синнамон уставились на него с одинаковым загадочным выражением на лицах.

— Что-то не так? — Он обеспокоенно провел рукой по шевелюре. — У меня репей в волосах?

— Да, — ответил Маноке. — Но это неважно. А вот наш друг хочет тебе кое-что сказать.

Уильям удивленно глянул на Синнамона. Даже в наступившей темноте было заметно, что парень покраснел; опущенные плечи выдавали крайнюю степень смущения.

— Не робей, — Маноке мягко ткнул его локтем. — Рано или поздно тебе придется ему рассказать. Сейчас самое время.

— Рассказать о чем? — Уильям присел на корточки, оказавшись на одном уровне с Синнамоном, и заглянул ему в глаза. Губы индейца были плотно сжаты, однако он не стал отводить взгляд.

— О том, что ты спрашивал, — выпалил он наконец. — Раньше. Почему я оказался здесь… В общем, я пришел, потому что… не знал, откуда еще начать поиски.

— Поиски чего? — ошарашенно спросил Уильям.

— Лорда Джона Грея, — ответил Синнамон, нервно сглотнув. — Моего отца.

* * *

Маноке редко охотился, зато был превосходным рыбаком; он научил Уильяма ставить садки, забрасывать удочку и даже ловить сомов, смело засовывая руки в углубления в илистом дне реки и выдергивая оттуда рыбину, как только та вцепится в ладонь.

И теперь Уильям вдруг ощутил нечто подобное: мурашки по спине, холодные потоки воды над головой, дрожь в пальцах при мысли о внезапно впившихся в руку невидимых челюстях.

— Твоего отца? — медленно произнес он.

— Да. — Джон Синнамон понурился, вперив взгляд в недоеденную кукурузную оладью.

Уильям посмотрел на Маноке, чувствуя себя так, будто кто-то со всего маху ударил его по лицу фаршированным угрем. Пожилой индеец торжественно кивнул с сияющим лицом.

— Что ж, поздравляю! — вежливо пробормотал Уильям, хотя внутри у него все сжалось.

На несколько минут после объявления сногсшибательной новости воцарилась тишина. Синнамон выглядел не менее ошарашенным.

— Лорд Джон… хороший человек, — добавил Уилли, не зная, что еще сказать.

Кивнув, Синнамон буркнул что-то невнятное, торопливо потянулся за небольшой жареной форелью и от волнения сунул ее в рот целиком. Затем принялся молча жевать, периодически подкашливая.

Сохраняя привычную невозмутимость, Маноке спокойно доедал рыбу и кукурузные оладьи и совершенно не обращал внимания на ошарашенных парней.

Смотреть на Синнамона было невыносимо, однако Уильям, словно заколдованный, продолжал украдкой на него поглядывать.

Черты лица выдавали в юноше полукровку, хотя он был довольно красив. Такие волосы можно получить только от родителя-европейца. Однако эти плотные буйные кудри не имели ничего общего с густой светлой гривой лорда Джона.

Вдруг Синнамон вскочил на ноги и сошел с покрытой трещинами веранды, где они ужинали в сгущавшихся сумерках.

— Куда ты собрался, mon ami?[51] — удивился Маноке.

— Послежу за костром. — Синнамон кивнул в сторону дымящейся ямы под большим дубом. Лежащий сверху холщовый мешок совсем высох и начал обугливаться и чадить; через секунду Уильям тоже уловил запах гари.

Мать Синнамона была наполовину француженкой. Он рассказывал об этом Уильяму во время зимней охоты в Квебеке. Интересно, часто ли у французов встречается курчавость?

Под деревом стояло ведро и большой глиняный кувшин — серый, с выщербленными краями и двумя нанесенными белой краской полосками. Лорд Джон купил его у речного торговца, когда они впервые приехали на «Гору Джосайи». Синнамон налил в ладонь воды и смочил мешок — дым тут же сменился мягким паром. Лишь по периметру натянутого на колышки холста просачивались дымящиеся струйки.

Присев на корточки, индеец сунул несколько небольших охапок хвороста в огонь, над которым сушилась рыба. Затем встал и оглянулся на веранду. В полумраке его лицо казалось почти бледным. Уильям опустил взгляд, кроша в пальцах кусочек оладьи, и почувствовал, что краснеет — будто его застали врасплох за чем-то предосудительным.

А вот глаза… возможно, формой они действительно напоминали папины. Он резко оборвал себя, не в силах даже мысленно произносить слово «папа» в одном контексте… с этим…

Стоило ему подумать о Синнамоне, он каждый раз словно ощущал удар под дых. Сын. Сын лорда Джона. Черт возьми, такое не могло случиться! Однако случилось.

Маноке никогда не лгал. И никому не позволял обвести себя вокруг пальца. Тем более ни за что не причинил бы вреда лорду Джону; Уильям в этом не сомневался. Если Маноке посчитал историю Синнамона правдивой — так оно и было. Вот только здесь точно какая-то ошибка.

* * *

Из-за Маноке — хотя Уильям был рад его присутствию — от романтичной идеи одинокого блуждания по плантации наедине с собственными мыслями пришлось отказаться. Ну а Джон Синнамон своим откровением и вовсе поставил крест на возможности обрести здесь душевный покой. Куда бы он ни пошел, ему не скрыться от реальности в лице огромного мускулистого индейца. И от неотвязной мысли: Вот настоящий сын папы. А не я.

Отсутствие кровной связи никогда не волновало ни Джона Грея, ни самого Уильяма. До сей поры.

Тем не менее даже если лорд Джон однажды вступил в связь с индейской женщиной — или, не приведи Господь, завел в Квебеке индейскую любовницу, — это его личное дело. Синнамон говорил, что его мать умерла, когда он был еще младенцем; лорд Джон посчитал бы делом чести взять на себя заботу о мальчике.

Как отреагирует папа, увидев… плод своих греховных похождений?

Нет, это уже слишком. Уильям встал и отошел прочь.

Сначала он хотел лишь справить нужду и немного побыть в одиночестве, чтобы привести мысли в порядок. Но те никак не хотели упорядочиваться, и Уилли продолжал шагать дальше, невзирая на приближение ночи.

Ему было плевать, куда идти. Повернувшись спиной к костру, он направился к полям за домом. В прежние времена на «Горе Джосайи» выращивали табак, засеяв им несколько акров земли.

К его удивлению, поля отнюдь не выглядели заброшенными. До сбора урожая было еще далеко, однако в воздухе уже стоял густой аромат свежих табачных листьев. Запах действовал успокаивающе, и Уильям медленно побрел по полю к чернеющему вдалеке силуэту сушильного амбара. Интересно, используется ли он сейчас?

Амбар использовался. Собственно говоря, это был не совсем амбар — скорее огромный сарай. В дальнем углу, на большом, хорошо проветриваемом пространстве развешивали побеги табака, чтобы оборвать с них листья. Сейчас через широкие промежутки в досках виднелись лишь несколько подвешенных к стропилам пучков, едва различимых в тусклом свете звезд. На краю полки лежала стопка сухих листочков: встревоженные его приходом, они шевельнулись и зашуршали, словно приветствуя гостя. Это показалось ему забавным, и он почтительно кивнул в темноту помещения.

Уилли наткнулся на что-то, и оно с гулким стуком отскочило в сторону. Пустая бочка! Продолжая двигаться на ощупь, он насчитал еще несколько, ожидающих своего часа. Большинство были старыми, парочка — новехонькими; они пахли свежей древесиной, добавляя дополнительный оттенок к запахам сарая.

Плантацию явно возделывали — причем не Маноке. Индеец любил иногда выкурить трубку-другую, но Уильям ни разу не видел, чтобы он принимал участие в выращивании табака или сборе урожая. От него даже не пахло! Хотя стоит лишь притронуться к зеленым табачным листьям, как руки покрываются черной липкой смолой, а от поля с созревшими растениями исходит такая вонь, что даже у взрослых мужчин начинает кружиться голова.

Когда он жил здесь с лордом Джоном — сердце снова резануло острой болью, однако Уильям старался ее не замечать, — отец нанимал работников на большой соседней плантации под названием «Куропатка», располагавшейся выше по реке. Им ничего не стоило взять на себя скромные посадки «Горы Джосайи» вдобавок к огромному урожаю «Куропатки». Возможно, прежние договоренности еще в силе?

От мысли, что плантация до сих пор работает, пусть и не в полную силу, на душе потеплело; увидев полуразрушенный дом, он решил было, что это место совсем заброшено.

Подумав о доме, он обернулся. Огонек костра отражался в пустых окнах: казалось, там кто-то живет. Уильям вздохнул и медленно побрел назад.

Ему стоило невероятных усилий избегать мыслей о своем происхождении, титуле, обязанностях, о сомнительных жизненных перспективах, а теперь еще и о чертовом сыне чертова лорда, мать его, Джона. Правда, усилия эти не прошли даром, и хотя душевный покой он так и не обрел, зато сумел сосредоточиться на другой проблеме: поисках Бена.

Кто-то положил незнакомца с отрезанными ушами в могилу, помеченную именем Бенджамин Грей. Кто бы это ни был, он почти наверняка знал, что случилось с кузеном. Уильям опросил уже двадцать три ополченца, которые находились с Вашингтоном в горах Уочунг во время предполагаемой гибели Бена. Четверо из них действительно слышали о нем и считали умершим. Однако никто не видел ни тела, ни могилы, — и Уильям мог поклясться, что его собеседники не лгали.

Но… Дяде Хэлу вручили письмо с известием о смерти сына, доставленное адъютантом генерала Клинтона. Тот, в свою очередь, получил его от какого-то американского офицера. Кто же был отправителем?

«Какого дьявола ты не попросил дядю показать бумагу?» — с досадой пробормотал Уильям. Потому что думал только о себе и своей уязвленной гордости.

Хотя было бы логично начать именно с письма. Посмотреть на имя в подписи, а затем… найти американского офицера, если тот не успел схлопотать пулю, попасть в плен или умереть от сифилиса.

Что еще было бы логично? Дядя Хэл наверняка сохранил послание — а поскольку у него (как и у папы) имелись связи в военных кругах, он мог бы навести справки о местонахождении конкретного офицера американской армии.

А значит, надо ехать в Саванну и надеяться, что город по-прежнему под контролем британских войск. И что отец с дядей Хэлом по-прежнему в них числятся.

* * *

Когда он вернулся, Маноке и Синнамон курили на веранде. Табачный дым смешивался с поднимающимся от земли туманом — сладковатым, прохладным паром, напоенным ароматами трав.

Очевидно, они многое успели обсудить в его отсутствие; как только Уильям сел, Маноке вынул трубку изо рта.

— Знаешь, где он сейчас? — без обиняков спросил индеец. — Наш англичанин?

Поистине наш, — подумал Уильям, взглянув на Синнамона. Парень опустил голову, набивая трубку, но его широкие плечи заметно напряглись в ожидании ответа.

— Нет, — сказал Уильям, однако тут же посчитал своим долгом прибавить: — В последний раз я его видел в Саванне, где был расквартирован полк. Это в Джорджии.

Маноке кивнул; судя по выражению лица, он понятия не имел, что такое Джорджия и где она находится. По-видимому, судьба еще не забрасывала его так глубоко на юг.

— Далеко отсюда? — небрежно спросил Синнамон.

— Миль четыреста, — предположил Уильям.

У него ушло почти два месяца, чтобы добраться до Вирджинии. Правда, он особо не спешил; и хотя то и дело наводил справки о Бене, на самом деле лишь безотчетно стремился попасть в единственное место, где был счастлив и где чувствовал себя как дома после того, как покинул Хелуотер — родовое гнездо в Озерном крае Англии.

Он мог бы промолчать: тогда Синнамон наверняка отправился бы в Джорджию, оставив его наслаждаться одиночеством и покоем. Уильям вытер лицо рукавом; вся одежда насквозь пропиталась запахами копченого мяса, рыбы и табака — «Гора Джосайи» будет еще долго сопровождать его в пути.

Он мог бы передать с Синнамоном письмо дяде Хэлу, чтобы попросить навести справки об американском офицере, приславшем извещение о смерти Бена. А потом наконец заняться тем, ради чего сюда приехал: сидеть и думать.

И позволить этому типу свалиться папе как снег на голову? В глубине души Уильям понимал, что за желанием не допустить подобного развития событий скрывается банальное любопытство… и ревность. Забота о чувствах отца или Синнамона тут ни при чем. Но если уж лорду Джону предстоит знакомство с новообретенным взрослым сыном, то он, Уильям, хочет при этом присутствовать.

— Правда, армия часто перемещается с места на место, — сказал он наконец. Маноке улыбнулся.

Синнамон что-то пробормотал и понимающе кивнул, не поднимая глаз от вышитого бисером кисета с табаком, который лежал у него на коленях.

— Хочешь, я поеду с тобой и помогу найти лорда Джона? — Голос Уильяма прозвучал чуть громче, чем следовало.

Молодой индеец поднял на него удивленный взгляд.

— Да, — тихо ответил он. Затем вновь понурил голову и еле слышно пролепетал: — Спасибо.

Ну и черт с ним, — решил Уильям, принимая из рук Маноке трубку. — Подумаю в дороге.

13

«Что плохо для улья, плохо и для пчелы»

(Марк Аврелий)

Фрэзер-Ридж, Северная Каролина

На первом этаже наконец появились наружные стены, однако роль внутренних пока исполняли бревенчатые подпорки, что придавало помещению милую простоту. Мы с удовольствием осматривали «скелет» будущего жилища.

У моего врачебного кабинета не хватало двери и ставен в двух больших окнах — зато там уже были стены (хотя и без штукатурки); длинный аптекарский стол с полками для лекарств и инструментов; высокий стол-кушетка из гладкой сосны (я сама ошкурила широкую поверхность самым тщательным образом, чтобы будущие пациенты не занозили себе задницы) для осмотра больных и проведения хирургических манипуляций, а также табурет для меня.

Джейми с Роджером начали возводить потолок, однако сейчас над головой были только балки, обтянутые кусками выцветшей, закопченной парусины коричневого и серого цветов (вырезанными из ветхих армейских палаток, которые мы нашли на складе в Кросс-Крике); по крайней мере, они защищали от непогоды.

Джейми обещал закончить второй этаж (и потолок хирургической) за неделю. Ну а пока я держала наготове большой таз, старый ночной горшок из помятой жести и давно не используемую жаровню — на случай протечек. Накануне шел дождь, поэтому я внимательно оглядела парусиновый «потолок» (не провисает ли тот местами от скопившейся воды?), прежде чем вынуть из вощеной сумки журнал для записи пациентов.

— Сто… что это? — спросила Фанни, увидев журнал.

Я поручила ей очистить целую корзину луковиц от шелухи, которая пойдет на изготовление желтой краски. Девочка вытянула шею, разглядывая незнакомый предмет, но не решаясь до него дотронуться пропахшими луком пальцами.

— Журнал для записи пациентов, — пояснила я, ощущая его приятную увесистость. — Я вношу туда имена людей, приходящих на прием, и описываю симптомы заболевания. А затем помечаю, какое лечение назначала и помогло ли оно.

Ее глаза светились уважением — и интересом.

— Пациенты всегда выздоравливают?

— Нет. Боюсь, не всегда. Но в большинстве случаев. Я доктор, а не эскалатор![52] — процитировала я шутку из «Стартрека», позабыв, что говорю не с Брианной.

Фанни кивнула с серьезным видом, совершенно проигнорировав непонятное слово.

Я посчитала нужным объяснить:

— Кхм… Так говорил один мой друг — он тоже доктор — по фамилии Маккой. Смысл в том, что всякое мастерство имеет свои пределы, поэтому стоит заниматься лишь тем, в чем ты по-настоящему силен.

Девочка снова кивнула, не сводя глаз с журнала.

— Нельзя ли мне… почитать его? — робко спросила она. И тут же торопливо добавила: — Всего пару страничек!

Мгновение поколебавшись, я положила журнал на стол, открыла его и перелистала до страницы с пометкой о назначении Лиззи Уэмисс мази из ягод остролиста для лечения малярии — у меня тогда закончилась хинная кора. Фанни слышала, как я рассказывала об этом Джейми, — к тому же все в Ридже знали о периодически возникающих у Лиззи приступах лихорадки.

— Можно. Но только вот до этой закладки. — Я вынула из банки тонкое перо черного ворона и положила его на странице с описанием лечения Лиззи. — Чтобы не нарушать врачебную тайну. Тебе нельзя читать о болезнях соседей. Обещаешь? А вот на предыдущих страницах речь идет о людях, которых я лечила в других местах и — в большинстве случаев — очень давно.

— Обещаю! Честно-пррречестно! — заверила она, старательно выговаривая «р».

Я улыбнулась. Мы с Фанни были знакомы всего несколько месяцев, но за это время она ни разу не солгала — ни в чем.

— Знаю. Ты…

— Эй, миссис Фрэзер! — послышался снаружи отдаленный крик.

Выглянув в окно, я озадаченно моргнула. По проторенной от ручья до дома тропинке ковыляла высокая стройная фигура, показавшаяся мне смутно знакомой.

— Джон Куинси! — Я сунула удивленной Фанни врачебный журнал и поспешила навстречу гостю с распростертыми объятиями. — Мистер Майерс!

Однако, подойдя ближе, заметила у него в руках огромную потрепанную корзину из соломы и целый рой пчел, которые вились вокруг, практически облепив беднягу с ног до головы, — из-за громкого жужжания я почти не слышала обращенных ко мне слов. Тогда Майерс услужливо наклонился, и насекомые оказались в опасной близости от моего лица.

— Принес вам пчел, миссис! — проревел он, перекрывая звенящий гул своих «пассажиров».

— Вижу! — крикнула я в ответ. — Спасибо!

Жужжащие полосатые тельца хаотично ползали по его изношенной куртке из грубой ткани, образуя коричневатый ковер. Частички желтой пыльцы застряли в бороде, которая стала более длинной, седой и всклокоченной, чем двенадцать лет назад — во время нашей первой встречи в Уилмингтоне.

На шум из кухни вышли Бри и Рэйчел с Огги на руках. Они завороженно уставились на гостя.

— Моя дочь! — прокричала я, поднявшись на носочки в попытке дотянуться до его уха. Ростом Майерс был более шести с половиной футов; даже Брианна казалась рядом с ним невысокой. — И Рэйчел Мюррей — жена Йена-младшего!

— Женщина молодого Йена? — Приятная, хотя и наполовину беззубая улыбка Майерса стала еще шире. — И его малыш, судя по всему? Рад знакомству, мэм, очень рад!

Он протянул длинную руку — Рэйчел побледнела при виде пчелиной тучи, нервно сглотнула и чуть придвинулась, чтобы дотянуться до его ладони, держа Огги как можно дальше. Я поспешила забрать ребенка, и девушка вздохнула с облегчением.

Как и я. От этого жужжания вся кожа покрылась мурашками: уж больно оно напоминало гудение, исходящее от каменных глыб Крейг-на-Дуна.

— Приятно познакомиться, Друг Майерс, — громко сказала она. — Йен очень тепло о тебе отзывался!

— Спасибо на добром слове, миссис. — Он ласково сжал ее пальцы и повернулся к Бри, которая уже протягивала руку, опасливо поглядывая на пчел.

— Рада встрече, мистер Майерс!

— Лучше без церемоний, мэм. Просто Джон Куинси.

— Хорошо, Джон Куинси. Я — Брианна Фрэзер Маккензи. — Улыбнувшись, она вежливо кивнула на живую куртку. — Может, нам стоит и пчел поприветствовать — проявить, так сказать, гостеприимство?

— Пиво у вас найдется?

Майерс опустил свою ношу пониже — оказалось, что это не корзина, а перевернутый улей, заляпанный и потертый. Внутри были заполненные медом соты. Как и следовало ожидать, по ним тоже ползали пчелы.

— Пиво?.. — Мы с Бри переглянулись. — Конечно! Несите их сюда, ближе к дому. Здесь им будет удобнее.

Я настороженно покосилась на жужжащий рой. Насекомые выглядели абсолютно не агрессивными; несколько пчелок опустились Бри на волосы и плечи. Дочка на мгновение замерла, но не стала их прогонять. Одна пчела лениво пролетела возле носика Огги; сведя глаза к переносице, он проследил за ней взглядом и попытался схватить — к счастью, в маленькой ладошке осталась лишь прядь моих волос.

Дети столпились на верхней тропинке, таращась на гостя; однако Джем и Мэнди спустились к нам. Мэнди крепко обхватила мать за ногу, но ее брат решился подойти ближе, очарованный невиданным зрелищем.

— Разве пчелы пьют пиво? — спросил он у их хозяина.

— Еще как пьют, сынок, еще как. — Майерс ласково улыбнулся ему с высоты своего роста. — Пчелы — самые умные насекомые на свете.

— Это правда, — подтвердила я, отцепляя от волос липкие пальчики Огги и с наслаждением вдыхая медовый аромат. — Джем, не знаешь, где дедушка? Сможешь его позвать?

* * *

В конце концов я нашла Джейми сама: он спускался между деревьями с четырьмя пойманными в силки кроликами.

— Как раз вовремя! — сказала я, приподнимаясь на цыпочки, чтобы поцеловать мужа. От него пахло свежей дичью и влажной хвоей. — Будет чем накормить гостя за ужином. А поскольку это Джон Куинси…

Джейми просиял.

— Майерс? — Он вручил мне мешок с кроликами. — Ты не спросила, как там его яйца?

— Нет, он сам мне сказал: по-прежнему там, куда я их приладила. По его словам, отлично функционируют. Кстати, он принес нам пчелиный рой. И не только.

— Как он умудрился притащить пчел?

— Буквально на себе, — ответила я, пожав плечами.

— Надо же… А что он еще принес?

— Письма. Говорит, одно из них адресовано тебе.

Джейми не замедлил шаг, однако в его взгляде мелькнуло едва заметное колебание.

— От кого?

— Не успела спросить. Он как раз высвобождался из пчелиного плена, а Джем никак не мог тебя найти, вот я и отправилась на поиски.

Я чуть было не добавила «возможно, оно от лорда Джона», но вовремя прикусила язык. Конечно, они продолжали разговаривать (исключительно по необходимости), только старой дружбе между Джейми и лордом Греем пришел конец — как и многолетней переписке. И хотя я никогда бы не признала, что в этом есть моя вина, глупо было отрицать очевидное.

Чтобы Джейми не заметил моего смятения и не сделал неправильных выводов, я сосредоточила взгляд на тропинке. Однако и у меня неплохо получалось читать чужие мысли: готова поклясться, он сразу подумал о лорде Джоне, когда услышал про письмо.

— Саксоночка, пойду-ка я сперва ополоснусь в ручье, — сказал он, легонько коснувшись моей спины. — Нарвать тебе кресс-салата к ужину?

— Да, нарви, пожалуйста! — Я приподнялась на носочки и поцеловала его.

Через мгновение показался дом; Брианна поднималась по склону от Хиггинсов, неся в руках несколько буханок хлеба, и я поспешила отмахнуться от мыслей о Джейми и Джоне Грее.

— Мам, давай я ими займусь. — Бри кивнула на кроликов. — Мистер Майерс говорит, что солнце уже садится и тебе надо непременно благословить пчел, пока они не заснули.

В прошлом я иногда держала пчел, но о подобных ритуалах слышала впервые.

— А он, случайно, не сказал, как именно их надо благословлять?

— Нет — по крайней мере, мне. — Она с веселой улыбкой забрала у меня заляпанный кровью мешок. — Хотя Джон Куинси наверняка знает. Он ждет тебя в саду.

* * *

Сад, окруженный заостренными кольями для защиты от оленей, напоминал маленькую крепость. Ни один забор не может защитить от всего на свете, поэтому я всегда предусмотрительно озиралась по сторонам, открывая калитку. Как-то я застала здесь трех огромных енотов, которые предавались разврату среди поверженных ростков кукурузы; однажды поутру в сад пробрался гигантский орел — расправив крылья, он сидел на бочке с водой и принимал солнечные ванны. Когда я открыла дверь, орел издал испуганный крик, не уступающий по громкости моему воплю, и в панике пронесся над головой, словно пушечное ядро. А в другой раз…

Я невольно содрогнулась при воспоминании о пчелиных ульях в моем старом саду, перевернутых сбежавшим убийцей; аромат меда, вытекающего из поломанных сот на смятую листву, смешивался с тяжелым, сладковатым запахом пролитой крови.

Однако сегодня единственным инородным телом внутри изгороди был Джон Куинси Майерс. Высоченный, в ободранной одежде, он смотрелся совершенно естественно среди побегов репы и вьющейся фасоли с красными цветками — ни дать ни взять огородное пугало.

— Миссис Фрэзер! — поприветствовал он, улыбаясь во весь рот. — Пришли в положенное время, как заявлено в Священном Писании.

— Правда? — Я смутно припоминала, что в Библии говорилось о пчелах. Возможно, Джон Куинси позаимствовал идею с благословением из псалмов? — Э-э… Брианна сказала, мне нужно благословить пчел?

— Дочка у вас просто загляденье! — Майерс восхищенно покачал головой. — Мне пару раз доводилось встречать женщин такого роста, но ни одну из них не назовешь красавицей. Хотя они и были довольно миленькие. И как ее угораздило выйти за проповедника? Неужто святоша может сладить с такой красоткой? Я имею в виду телесные радости. Например…

— Пчелы, — напомнила я, слегка повысив голос. — Что я должна им сказать?

— Ах да!

Он повернулся к западной стороне сада, где на шатком табурете, накрытом доской, стоял видавший виды соломенный улей. Затем, к моему удивлению, вытащил из доверху набитой котомки четыре пустых белых миски из мягкого глазурованного фарфора — его еще называют «кремовым». Это сразу придало церемонии официальный вид.

— Для муравьев, — пояснил Джон Куинси, вручая мне миски. — Многие народы умеют обращаться с пчелами. Чероки, чокто, крики… Наверняка еще уйма других индейских племен, названия которых я не знаю. Но эти миски для улья мне дали моравы, живущие в окрестностях Салема. У них есть интересные традиции.

Я невольно улыбнулась, представив, как Джон Куинси Майерс шагает по улицам Салема в жужжащем покрывале из пчел.

— Неужто вы притащили их из самого Салема?

— Нет, конечно! — Мой вопрос его явно удивил. — Нашел на дереве примерно в миле от вашего дома. Как только услышал, что вы с Джейми вернулись, то сразу задумал принести пчел. Вот и высматривал их в лесу.

— Спасибо! Очень мило с вашей стороны, — искренне заверила я.

Однако в глубине души шевельнулась смутная тревога. Куинси был вольной птицей. Если уж продолжать цитировать Библию, его можно смело назвать «другом сов»[53]. Он свободно бродил по горам, когда и куда ему вздумается, ни перед кем не отчитываясь.

Из его слов я поняла, что он специально отправился во Фрэзер-Ридж, узнав о нашем с Джейми возвращении. Допустим, хотел доставить письма… Но письма обычно передавали с оказией — через друзей или незнакомцев, которые держали путь в нужном направлении. Если Джон Куинси пришел сюда, чтобы лично их доставить, значит, на то имелась веская причина.

Времени строить догадки не было: Майерс уже завершал краткий экскурс в историю ирландского и шотландского пчеловодства и подошел наконец к сути.

— Многие народы используют благословения для ульев — я знаю парочку. Хотя у меня язык не повернулся бы назвать «благословением» то, что лопочут эти немцы.

— Что же они говорят? — заинтригованно спросила я.

Он сдвинул седые косматые брови, напрягая память.

— Ну, их благословение немного коротковато. Как же там?..

Майерс закрыл глаза, вздернул подбородок и процитировал:

Иисус Христос, вот рой пчелиный!

Летите, мои пчелки, и возвращайтесь.

По милости Божьей, хранимые Господом,

Возвращайтесь целые и невредимые.

Сидите, сидите, пчелки.

По велению Пресвятой Богородицы

Вы не знаете отдыха; не ускользайте в лес,

И никогда не улетайте от меня.

Не покидайте меня.

Сидите, сидите смирно.

— Исполните волю Господню, — закончил он, открывая глаза. Затем покачал головой. — Несусветная глупость! Даже одну пчелу не заставишь сидеть на месте, а уж тысячу — и подавно. С какой стати они должны мириться с таким бесцеремонным обращением?

— А мне кажется, это должно сработать. Джейми часто привозил мед из Салема. Может, у них там немецкие пчелы. Вы знаете более… «вежливое» благословение?

Майерс поскреб в затылке и ощерился, обнажив на мгновение два неровных желтоватых клыка. Интересно, сможет ли он жевать мясо? Иначе придется пересмотреть меню ужина. Например, нарезать кубиками крольчатину и добавить в омлет вместе с измельченным луком.

— Пожалуй, большую часть вот этого: О, Господь, творец всего сущего, благослови это семя и сделай его плодотворным… Вроде именно так — плодотворным. …нам на пользу. Благодаря заступничеству… Дальше там перечисляются всякие святые, но, черт побери, я не помню никого, кроме Иоанна Крестителя. Хотя это ведь он был знатоком меда? А еще питался саранчой и разгуливал в медвежьей шкуре[54]. Ума не приложу, зачем было так делать в столь жарком месте, как Святая Земля, — я слышал, там настоящее пекло. Ну да ладно…

Он вновь прикрыл глаза и протянул руку к улью, окутанному живым облаком пчел.

— Благодаря заступничеству всех, кто желает за нас заступиться, да будут услышаны наши молитвы. Благослови и освяти этих пчел Твоею милостью, дабы они могли…

Вдруг Майерс открыл глаза и нахмурился.

— Дальше говорится: в изобилии приносить свои плоды, хотя любой дурак знает, что пчелы приносят мед, а не плоды. Но тем не менее… — Вновь смежив морщинистые веки, он закончил с последними лучами заходящего солнца: — …во имя красоты и великолепия Твоего святого храма и для блага смиренных рабов Твоих. Там было еще кое-что, — добавил Джон Куинси, опуская руку и поворачиваясь ко мне. — Но это самое основное. Вообще-то слова не так важны. Главное — почаще с ними разговаривать. Да вы и сами небось знаете.

— О чем именно? — настороженно спросила я, силясь вспомнить, вела ли когда-либо прежде беседы с обитателями ульев.

Возможно, вела, хотя и неосознанно. Как у большинства садоводов, у меня была привычка бормотать себе под нос: пропалывая грядки с овощами, я частенько проклинала жучков и кроликов или читала нотации растениям. Бог его знает, что я могла наговорить пчелам.

— Пчелы очень любят общение, — пояснил Майерс и ласково сдул одну из них с тыльной стороны ладони. — А еще они ужасно любопытные. Иначе не стали бы носиться туда-сюда, собирая вместе с пыльцой окрестные новости. Поэтому нужно рассказывать им обо всех событиях: когда приезжают гости, рождается ребенок, появляются новые жильцы или кто-то уходит. Или умирает. — Майерс смахнул пчелку с моего плеча. — Иначе пчелки страшно обидятся и весь рой вмиг улетит.

Я вдруг с улыбкой подумала, что Джон Куинси Майерс и сам похож на пчелу: тоже разгуливает повсюду и собирает новости. Интересно, обидится ли он, если узнает, что от него утаили какую-нибудь жирную сплетню? Хотя вряд ли кто станет так делать. У Майерса был настоящий дар вызывать людей на откровенность — к тому же он умел хранить секреты.

— Что ж… — В воздухе стоял влажный запах растений: солнце быстро клонилось к закату — последние лучи просачивались между кольями изгороди, яркими полосами расцвечивая шуршащие тени сада. — Надо бы поторопиться.

Примеры, которые привел Джон Куинси, не отличались единообразием: я была уверена, что смогу придумать собственное благословение. Наполнив водой четыре миски, мы поставили их под ножки табурета — чтобы муравьи, привлеченные запахом меда, не смогли забраться в улей. Несколько прожорливых насекомых уже карабкались наверх, и я смахнула их юбкой, впервые проявив заботу о новых пчелах.

Когда я выпрямилась, Джон Куинси улыбнулся и ободряюще кивнул. Я кивнула в ответ, осторожно протянула руку сквозь вуаль из пчел и дотронулась до гладких переплетенных прутьев соломенного улья. Возможно, это было лишь игрой воображения, но я вдруг ощутила под пальцами едва заметную вибрацию и низкий, уверенный гул.

— Господи! — начала я, пожалев, что не знаю имя святого покровителя пчел — наверняка такой существует. — Пожалуйста, сделай так, чтобы этим пчелам понравился новый дом. Помоги мне о них заботиться и защищать, пусть они всегда смогут найти цветы. И… покой в конце каждого дня. Аминь.

— Отлично сказано, миссис Фрэзер. — Голос Джона Куинси был низким и ласковым, как пчелиное жужжание.

Тщательно заперев калитку, мы вышли из сада и начали спускаться мимо отбрасывающего длинную тень дымохода вдоль восточной стены дома. На улице почти стемнело; когда мы появились на пороге кухни, огонь в очаге разгорелся ярче, осветив ожидавшую меня семью. Я дома.

— Кстати, о новостях, — бросила я Майерсу как бы невзначай. — Вы говорили, что принесли письма. Одно — для Джейми, а остальные?

— Ну, еще одно для мальчугана, — ответил он, ловко обходя яму, которую Джейми вырыл для новой уборной. — То есть для Жермена — сына мистера Фергуса Фрэзера. Другое — для некой Фрэнсис Покок. Есть у вас такая?

14

Mon cher petit ami[55]

Меня давно перестало изумлять количество еды, необходимое для того, чтобы одновременно накормить восьмерых. Однако видя, как в считаные минуты дымящиеся горы кроликов, индеек, форели, ветчины, бобов, суккоташа, лука, картофеля и кресс-салата исчезают в желудках двадцати четырех человек, я вновь ощутила беспокойство по поводу надвигающейся зимы.

Конечно, сейчас только лето и, если повезет, хорошая погода продержится до конца осени. Но это от силы три-четыре месяца. У нас почти не было домашнего скота, не считая лошадей, мула Кларенса и пары коз, дающих молоко и сыр.

Джейми и Бри половину своего времени пропадали на охоте, благодаря чему нам удалось сделать приличные запасы свиного мяса и оленины, которые пока хранились в коптильне. Однако этого явно недостаточно: даже если мы все займемся охотой, расстановкой силков и рыбной ловлей, нам все равно придется купить еще мяса (и сливочного масла!) до наступления холодов. И отправить кого-нибудь в Салем или Кросс-Крик за овсяной крупой (чем больше, тем лучше), рисом, фасолью, сушеной кукурузой, мукой, солью, сахаром. А я в это время буду как сумасшедшая сажать, собирать, выкапывать и отправлять на хранение в огромных количествах то, что защитит нас от цинги: репу, морковь и картофель — в погреб, вместе с чесноком; яблоки, лук, грибы и виноград — развесить сушиться; томаты — подвялить на солнце или залить растительным маслом, если их еще не сожрали проклятые гусеницы. О боже, нельзя упустить ни дня сезона подсолнухов! Мне нужны все семена до единого — в качестве источника белка и для изготовления масла. И не забыть про целебные травы…

Бри объявила, что ужин готов. Мой мысленный список дел остался незаконченным. Я плюхнулась за стол рядом с Джейми и только тогда ощутила голод, усталость и признательность за передышку и еду.

Хиггинсы пришли, чтобы послушать принесенные Джоном Куинси новости; Дженни, Йен, Рэйчел и малыш тоже к нам присоединились, так что все пространство кухни заполнилось людьми и разговорами. К счастью, в корзине Рэйчел оказалась щедрая добавка к общему столу, а Эми Хиггинс принесла хлеб и два огромных пирога с мясом диких индеек и голубей. Запах пищи разносился по всему дому и действовал как успокоительное. Вскоре разговоры смолкли: лишь иногда раздавались тихие просьбы передать кукурузный соус, или пирог, или рагу из кролика. Кухня творила свою ежедневную магию, даруя покой и насыщение.

По мере наполнения желудков снова потекла неспешная беседа. Наконец Джон Куинси с удовлетворенным сытым вздохом отодвинул пустую оловянную тарелку и благодушно оглядел собравшихся.

— Миссис Фрэзер, миссис Маккензи, миссис Мюррей, миссис Хиггинс… вы сегодня постарались на славу! В последний раз я так наедался в Рождество.

— Спасибо на добром слове, — ответила я за всех. — А я с самого Рождества не видела, чтобы кто-то ел с таким аппетитом.

За спиной послышалось сдавленное хихиканье, но я решила не обращать внимания.

— Пока в нашем доме есть хоть корка хлеба, мы всегда накормим тебя, приятель, — сказал Джейми. — И напоим! — прибавил он, доставая из-под скамьи полную бутылку чего-то явно алкогольного.

— Не откажусь, мистер Фрэзер. — Джон Куинси тихонько рыгнул и одарил Джейми сияющей улыбкой. — Ведь не могу же я обидеть дорогих хозяев отказом?

Десять взрослых. Я быстро прикинула, хватит ли на всех емкостей для питья, и принесла четыре чайных кружки, два рожка, три оловянных чашки и один бокал для вина, гордо выставив их на стол перед Джейми.

Пока я занималась поисками посуды, Джон Куинси «открыл бал», выудив из недр потрепанного жилета несколько писем. Задумчиво прищурился и передал одно из них через стол Джейми.

— Это вам, — кивнул он на конверт. — А это — капитану Каннингему. Я его не знаю, но тут написано «Фрэзер-Ридж». Один из ваших арендаторов?

— Да. Я ему передам. — Джейми протянул руку и взял оба конверта.

— Благодарю покорно. Ну а это адресовано мисс Фрэнсис Покок. — Майерс помахал письмом, ища глазами получателя.

— Фанни! — крикнула Мэнди. — Тебе письмо!

Раскрасневшись от возбуждения, малышка стояла на скамье рядом с Роджером, который придерживал ее за талию. Все стали оглядываться на Фанни, с любопытством перешептываясь.

Фанни, сидевшая в уголке на бочонке с соленой рыбой, медленно встала и смущенно подняла глаза. Джейми сделал ей знак подойти, и она нехотя послушалась.

— Так это вы мисс Фрэнсис? Какая славная девчушка! — Джон Куинси слез со скамьи и, отвесив низкий церемонный поклон, сунул конверт в ее покорную руку.

Она прижала письмо к груди. В огромных глазах застыла паника, словно у испуганной лошади, готовой пуститься вскачь.

— Ты что, ни разу не получала писем? — удивился Джем. — Открой и посмотри, от кого оно.

Фанни уставилась на Джема, а затем перевела взгляд на меня, ища поддержки. Я отложила масло в сторону и подозвала девочку. Та бережно положила письмо на стол, словно оно было очень хрупким.

Письмо представляло собой сложенный втрое лист грубой бумаги, скрепленный желтовато-серой печатью из свечного воска — жир пропитал бумагу, и некоторые слова просвечивали. Я аккуратно взяла его и перевернула.

— Оно точно адресовано тебе. «Мисс Фрэнсис Покок, находящейся под опекой Джеймса Фрэзера, Фрэзер-Ридж, королевская колония Северная Каролина».

— Открой его, бабуля! — Мэнди подпрыгивала на скамье, чтобы получше разглядеть.

— Нет, раз уж послание для Фанни, она и должна его открыть, — объяснила я. — Причем она не обязана его кому-либо показывать — только если сама захочет.

Фанни повернулась к Джону Куинси, серьезно посмотрела на него и спросила:

— Сэр, кто дал вам это письмо? Оно из Филадельфии?

Девочка немного побледнела, произнеся название города, но Майерс покачал головой и приподнял плечо.

— Вряд ли. Правда, не могу сказать, откуда оно на самом деле, моя дорогая. Мне вручили его в Нью-Берне, когда я приехал туда в прошлом месяце. Передал его какой-то мужчина, только писал точно не он.

— Понятно, — у нее вырвался вздох облегчения. — Спасибо вам, сэр, что доставили его.

Значит, когда-то Фанни уже получала письма. Она уверенно сунула большой палец под сгиб письма, не ломая печать, отклеила ее и положила на стол рядом с раскрытым посланием. Девочка стояла вплотную к столу, опустив глаза на строчки; глядя ей через плечо, я могла с легкостью ознакомиться с содержанием. Затем Фанни медленно, но отчетливо прочла письмо вслух, водя пальцем по словам.

Мисс Фрэнсис Покок

от мистера Уильяма Рэнсома

Дорогая Фрэнсис!

Пишу, чтобы справиться о твоем здоровье и благополучии. Надеюсь, ты довольна своим теперешним положением и начинаешь привыкать к новому месту. Пожалуйста, поблагодари от меня мистера и миссис Фрэзер за их доброту.

У меня все хорошо, хотя дел невпроворот. Я напишу еще, как только представится возможность передать письмо с оказией.

Твой скромнейший и покорнейший слуга,

Уильям Рэнсом

— Уиль-ям, — пробормотала она, коснувшись букв. Лицо ее мгновенно преобразилось, осветившись восторженной радостью.

Рядом заерзал Джейми; в его глазах отражалось то же счастливое сияние и теплый свет очага.

* * *

Фанни убежала с письмом, а я озадаченно склонилась к Джону Куинси.

— Вы ведь говорили, что еще есть письмо для Жермена? — тихонько спросила я под гул возобновившейся беседы.

— Так точно, мэм, — кивнул великан. — Но я уже вручил его мальчугану, когда тот выходил из уборной. — Он окинул взглядом комнату и пожал плечами. — Подумал, парень захочет прочесть письмо вдали от любопытных глаз. Похоже, оно от матери.

Мы с Джейми настороженно переглянулись. Фергус писал в начале весны, заверяя, что у них все в порядке. Марсали чувствовала себя хорошо — насколько это возможно для женщины на восьмом месяце беременности; также мы получили список вещей, которые он отправил для нас в Кросс-Крик. В обоих посланиях Фергус передавал сыну немногословные, но теплые пожелания. Первое письмо прочла мальчику я, второе — Джейми. Выслушав, Жермен лишь молча кивал с каменным лицом.

Когда он не появился к десерту — это были ломти принесенного Эми хлеба с яблочным повидлом, которое Сара Чизхолм приготовила в благодарность за лечение младшей дочери, — я всерьез забеспокоилась. Возможно, Жермен решил поужинать у кого-то из друзей — он частенько так делал, с Джемми или один, но всегда предупреждал, что идет в гости.

Однако если дело не в этом… Какая еще причина могла заставить его пропустить ужин с гостем? Любым гостем, не говоря уже о таком колоритном, как Джон Куинси Майерс, один только вид которого обещал массу занимательных историй и новостей. Люди будут приходить к нам еще несколько вечеров, чтобы послушать его рассказы, но сегодня он был целиком и полностью в нашем распоряжении.

Мэнди свернулась калачиком на коленях у Джона Куинси, взирая на него с восхищением, причиной которого была, по всей видимости, огромная седеющая борода, а вовсе не занимательная история о супружеской неверности, приключившейся в Кросс-Крик в прошлом месяце. Дело окончилось дуэлью на пистолетах посреди Хэй-стрит: оба соперника промазали, зато выстрелы попали в городскую водокачку и в лошадь, запряженную в двуколку. Рана оказалась несерьезной, но напуганная выстрелом лошадь понесла, увлекая за собой повозку с сидевшей в ней миссис Олдердайс, женой судьи (кучер как раз отлучился за ее посылкой).

— Надеюсь, бедная леди не пострадала? — Бри с трудом сдерживала смех.

— Нет, мэм, — заверил Майерс. — Правда, разозлилась пуще мокрого шершня — а они жуть какие злющие, когда намокнут. Как только двуколку остановили и помогли миссис Олдердайс выбраться, она направилась прямиком в контору адвоката Форбса и заставила его тут же накатать иск против подстрелившего лошадь негодяя.

Вся веселость мигом сошла с лица Брианны при упоминании о Ниле Форбсе, который однажды похитил ее и продал Стивену Боннету. Роджер накрыл руку жены своей и легонько сжал. Бри закусила губу, но потом с благодарностью кивнула мужу.

— Почему же они сначала не позаботились о лошади? — спросил Джем с явным неодобрением.

— Джим-Боб Хупер ей помог, — успокоил его Майерс. — Это кучер миссис Олдердайс, который правил двуколкой. Немного корма и целебной мази тотчас вернули бедную животину в хорошее расположение духа.

Джейми с внуком одновременно кивнули, полностью удовлетворенные ответом.

Дальше разговор сосредоточился на причинах дуэли; я встала из-за стола, не дослушав. Фанни незаметно вернулась на кухню и сидела на краю скамьи, улыбаясь собственным мыслям и шуткам Джона Куинси. Проходя мимо нее, я наклонилась и шепотом спросила:

— Ты не знаешь, где Жермен?

Она моргнула, все еще находясь под действием чар необычного гостя, но охотно ответила:

— Знаю, мэм. Думаю, он на крыше. Сказал, что хочет побыть один.

* * *

Жермен действительно был на крыше. Он сидел на полу незаконченной спальни в пристройке с односкатной кровлей на втором этаже, обняв подтянутые к груди колени и уткнувшись в них лбом. Маленький темный комочек на фоне белой постели.

Живое воплощение горя — и портрет человека, отчаянно нуждающегося в утешении. На что тогда нужны бабушки? — вспомнились слова Дженни.

Осторожно, чтобы ненароком не свалиться вниз, я обошла комнату, цепляясь за перекрытия и благодаря Бога за сухую безветренную погоду. Стояла тихая звездная ночь, наполненная еле слышным шелестом сосен и крылышек ночных насекомых.

Наконец я пробралась к нему и села рядом; ладони у меня немного вспотели.

— Что случилось, мой хороший?

— Я… — внук осекся, быстро глянул через плечо и придвинулся ближе. — Я получил письмо, — прошептал он, прижав руку к груди. — Мне его дал мистер Майерс; там было мое имя.

Понятно, почему мальчуган так разволновался. Как и Фанни, Жермен впервые получил письмо, адресованное лично ему.

— От кого оно?

— От мамы. — Он нервно сглотнул. — Я узнал почерк.

— Ты его еще не открывал?

Жермен покачал головой, не отнимая руку от груди — будто письмо могло вдруг взять и улететь.

— Жермен, — ласково сказала я и погладила его по спине, ощущая под фланелевой рубашкой худенькие лопатки. — Мама тебя любит. Тебе нечего бо…

— Нет, не любит! — выпалил он и сжался в комок, словно поглубже пряча обиду. — Она не может меня любить. Я… я убил Анри-Кристиана. Она даже видеть меня не желает!

Я обняла его и притянула к себе. Положив голову мне на плечо, Жермен заплакал навзрыд. Тихонько раскачиваясь, я утешала его, словно маленького ребенка, хотя он давно уже вышел из нежного возраста.

Что еще я могла поделать? Говорить, что он ошибается, бесполезно; в таких случаях дети не верят словам, даже правдивым. К тому же, положа руку на сердце, это было не столь очевидно.

— Ты не убивал Анри-Кристиана, — твердо сказала я. — Ведь я тоже была там и все видела.

Действительно была — и ни за что не хотела бы пережить подобное вновь. Одно лишь имя Анри-Кристиана навевало жуткие воспоминания: запах гари; грохот взрывающихся бочонков с чернилами и лаком; объятый ревущим пламенем чердак; Жермен, повисший на веревке высоко над камнями мостовой. Он отчаянно тянет руку к маленькому братику…

Но увы… На глаза навернулись слезы, и я обняла внука покрепче, уткнувшись лицом в его волосы, пахнущие детством и мальчишеской невинностью.

— Даже вспоминать страшно, — вздохнула я. — Ужасная трагедия. Только это был несчастный случай. Жермен, ты изо всех сил пытался его спасти. Сам ведь знаешь.

— Да, — выдавил он. — Но не смог! Не смог, бабуля!

— Знаю, — шептала я, покачиваясь вместе с ним. — Знаю.

Постепенно чувство горя и ужаса уступило место печали. Мы тихо плакали, шмыгая носами; затем я нашла в кармане платок и дала ему, а сама вытерла лицо фартуком.

— Дай-ка письмо. — Откашлявшись, я прислонилась спиной к кровати. — Не знаю, о чем там говорится, однако ты должен его прочесть. Есть вещи, через которые просто нужно пройти.

— Как же я его прочту? — Он беспомощно усмехнулся. — Здесь слишком темно.

— Схожу в хирургическую за свечой, — сказала я, поднимаясь. Тело затекло от долгого сидения в одной позе, и я не сразу обрела равновесие. — На столе есть вода. Выпей немного и залезай в кровать. Я скоро приду.

Я спустилась по лестнице в мрачной решимости, какая овладевает человеком в безнадежных ситуациях, и вскоре вновь поднялась со свечой в руке. Теплое пламя мягко освещало шероховатые ступени, отбрасывая на них тень.

Конечно же, Марсали не винила его в смерти Анри-Кристиана. Но Жермен был прав: глядя на старшего сына, она невольно вспоминала трагичные мгновения, разрывающие ей сердце. Именно поэтому мы и увезли мальчика в Ридж — чтобы расстояние помогло ему и его родителям быстрее залечить душевные раны.

Возможно, теперь он думает, что мать больше никогда не захочет его видеть, и решила сообщить об этом в письме.

— Бедняжки, — прошептала я, имея в виду Жермена, Анри-Кристиана и их мать. Я не сомневалась — почти, — что у Марсали и в мыслях не было ничего подобного. Однако прекрасно понимала, как ему страшно.

Жермен сидел на краешке постели, обхватив колени руками, и смотрел на меня огромными, потемневшими от тоски глазами. Письмо лежало неподалеку. Я взяла его, села рядом и открыла. Затем предложила Жермену прочесть первым — он покачал головой.

— Ну хорошо, — сказала я и, откашлявшись, начала: — Mon cher petit ami…

На этом месте я остановилась от удивления, а Жермен ощутимо напрягся.

— Ох… — выдохнул он еле слышно.

Я тоже невольно охнула, вспомнив эти слова, и у меня отлегло от сердца. Mon cher petit ami — так Марсали называла старшего сына, когда он был совсем малышом, еще до рождения девочек.

Значит, все хорошо.

— Что там дальше, бабуля? Что она пишет?

Немного успокоившись, Жермен прижался ко мне, сгорая от нетерпения.

— Может, сам прочтешь? — с улыбкой спросила я, протягивая письмо.

Внук яростно помотал головой, тряхнув светлыми волосами.

— Нет, лучше ты, — хрипло попросил он. — Пожалуйста, бабуля!

Mon cher petit ami,

Мы только что переехали в новый дом, но он никогда не станет по-настоящему родным, пока ты не вернешься.

Твои сестры ужасно по тебе скучают (они шлют свои локоны — поясняю на случай, если ты не понял, что за странные космы вложены в письмо, — девочки боятся, что ты уже забыл, как они выглядят. Светло-каштановый локон — Джоани, темно-каштановый — Фелисити. Рыжие волоски принадлежат коту), а папа ждет не дождется, когда ты приедешь и будешь ему помогать.

Он запрещает девочкам разносить газеты и листовки по тавернам — а они очень хотят!

Еще у тебя появились два братика, которые…

— Как два? — Жермен выхватил у меня страницу и поднес как можно ближе к свече, рискуя опалить бумагу. — Она сказала два?

— Да! — Я и сама была приятно ошарашена и вместе с внуком склонилась над письмом. — Дальше читай сам!

Он расправил плечи, сглотнул и продолжил:

Представь себе наше удивление! Если честно, я ужасно беспокоилась: каким родится новый ребенок? С одной стороны, мне хотелось, чтобы он был похож на Анри-Кристиана — словно твой брат к нам вернулся, — хотя, конечно, это невозможно. С другой стороны, я боялась, что малыш тоже будет карликом — возможно, бабушка говорила тебе, что таким людям приходится несладко. Анри-Кристиан несколько раз чуть не умер в младенчестве, а папа рассказывал мне о детях-карликах, которых он давным-давно встречал в Париже, — большинство из них прожили совсем недолго.

Однако новый ребенок — это всегда сюрприз и чудо; он не соответствует твоим ожиданиям. Когда родился ты, я была так очарована, что часами сидела у твоей колыбели и смотрела, как ты спишь. Даже свечу не гасила — ждала, пока она сама догорит, — чтобы темнота не мешала мне тобой любоваться.

Сначала мы хотели назвать малышей Анри и Кристиан, но девочки сказали, что Анри-Кристиан был особенным ребенком и никто больше не должен носить его имя.

Папа и я с ними согласны (Жермен одобрительно закивал), поэтому одного из твоих братиков зовут Александр, а другого — Шарль-Клэр…

— Как-как? — не поверила я своим ушам. — Шарль-Клэр?

— В честь твоих дедули и бабули, — прочел Жермен и взглянул на меня с сияющей улыбкой.

— Читай дальше, — сказала я и легонько ткнула его локтем в бок. Он кивнул и вновь повернулся к письму, отыскивая пальцем нужную строчку.

— Так что… — его голос на мгновение дрогнул. — Так что, — повторил он, — пожалуйста, mon cher fils[56], возвращайся домой. Я очень тебя люблю и хочу, чтобы ты опять был с нами — тогда новый дом станет наконец родным.

С неизменной любовью… — Жермен плотно сжал губы; в устремленных на письмо глазах стояли слезы. — Maman[57], — шепотом дочитал он и прижал письмо к сердцу.

* * *

Прошел еще час, прежде чем удалось уложить детей — включая Жермена — и я вновь оказалась в нашей «воздушной» спальне, на этот раз с Джейми. Он стоял в рубашке на краю комнаты, куда не доходил навес, и вглядывался в ночную тьму, пока я высвобождалась из корсета. Наконец я вздохнула с облегчением, когда прохладный ночной бриз коснулся сорочки.

— Саксоночка, у тебя тоже звенит в ушах? — с улыбкой повернулся он ко мне. — Давненько я не слышал столько разговоров в таком тесном помещении.

— Угу. — Я подошла и обняла его за талию. Тяжесть прошедшего дня и вечера вмиг улетучилась. — Здесь так тихо. Я даже слышу стрекот сверчков в кустах жимолости за уборной.

Он притворно застонал и опустил подбородок мне на макушку, прижавшись всем телом.

— Не напоминай. Я и наполовину не закончил уборную для хирургической. А если у нас и дальше будут собираться толпы гостей — придется еще до конца месяца рыть дополнительную яму.

— Мы оба знаем, что Роджер с радостью поможет — стоит только попросить, — заметила я. — Но ты упорно не хочешь его привлекать.

— Он все сделает не так, — фыркнул Джейми.

— Неужели для этого нужен особый талант? — поддразнила я. Джейми был неисправимым перфекционистом во всем, что касалось оружия или инструментов — и уж тем более в рытье безупречных ям для уборных. — Помнишь слова Вольтера: «Лучшее — враг хорошего»?

— Le mieux est le mortel ennemi du bien, — процитировал он на французском. — «Лучшее — смертный враг хорошего». Я уверен, что Вольтер в жизни не вырыл ни одной выгребной ямы. Так откуда ему об этом знать? — Джейми расправил плечи и медленно, с наслаждением потянулся. — Господи, как я хочу поскорее лечь.

— Что же тебе мешает?

— Предвкушать удовольствие не менее приятно, чем его испытывать. К тому же я голоден. Здесь найдется какая-нибудь еда?

— Если дети до нее не добрались. — Наклонившись, я пошарила под кроватью и вытащила корзину, которую припрятала еще днем как раз для такого случая. — Сыр и кусок яблочного пирога тебя устроят?

Он издал неопределенный шотландский звук, выражающий одновременно благодарность и глубокое удовлетворение, и сел на кровать, чтобы наброситься на угощение.

— Марсали прислала Жермену письмо, — сообщила я, усевшись рядом. Подо мной зашуршал набитый кукурузными волокнами матрас. — Джон Куинси тебе не говорил?

— Жермен говорил, — улыбнулся Джейми. — Когда я вышел, чтобы позвать ребятишек в дом, он стоял у колодца и взахлеб рассказывал Джему и Фанни о маленьких братиках. У него даже волосы на макушке топорщились от возбуждения. Уверял меня, что не сможет уснуть — так ему не терпится увидеть родных. Поэтому я дал ему бумагу и чернила — пускай напишет ответ.

Он смахнул крошки с одежды и добавил:

— Фанни помогает ему с правописанием. Интересно, кто научил ее писать? Вряд ли подобный навык пригодился бы ей в борделе.

— Кому-то ведь нужно вести счета и строчить любезные шантажные послания. Хотя, возможно, это задача мадам. Фанни мне не рассказывала, но я думаю, грамоте ее научила сестра.

При мысли о недавнем прошлом нашей подопечной у меня сжалось сердце. Она никогда не говорила ни о прежней жизни, ни о сестре.

— Скорее всего, — кивнул Джейми.

При упоминании Джейн Покок по лицу его пробежала тень. Несчастную девушку арестовали и приговорили к смерти за убийство клиента-садиста, купившего девственность ее младшей сестренки. Бедняжка покончила с собой в ночь перед повешением — за считаные часы до прибытия Уильяма и Джейми, которые примчались ее спасать.

Он сурово сжал губы и покачал головой.

— Что ж… Необходимо как можно скорее отправить Жермена домой. Хотя, боюсь, Фрэнсис будет по нему скучать.

Я нагнулась было, чтобы поднять с пола сброшенную верхнюю одежду, но при этих словах резко выпрямилась.

— Думаешь отправить Фанни с ним? Чтобы она пожила немного с Фергусом и Марсали? Поможет им управляться с детьми…

Джейми на мгновение замер с куском сыра в руке и опять покачал головой.

— Нет. Фергусу будет и без того нелегко прокормить семерых. К тому же Фрэнсис и здесь вполне счастлива. Девчушка к нам привыкла; я бы не хотел, чтобы она чувствовала себя ненужной или думала, будто ее выгоняют. И потом… — поколебавшись, он добавил невзначай: — Уильям поручил ее мне. Чтобы я о ней позаботился.

— Ты надеешься, что он приедет ее повидать? — мягко сказала я.

— Да, — буркнул Джейми. — Поэтому и не хочу, чтобы Уильям приехал и не застал Фрэнсис. — Он откусил кусочек сыра и принялся медленно жевать, отведя взгляд.

Я погладила его по руке, а затем поднялась и начала расправлять и складывать нашу сброшенную одежду: чтобы ее не сдуло с крыши ветром и чтобы она не оказалась до невозможности измятой к утру. Положив на аккуратную кучку свои туфли и спорран Джейми — для веса, — я заметила кончик листка бумаги.

— Чуть не забыла — Майерс ведь и тебе принес письмо! Это оно?

— Да, — сдержанно ответил Джейми, словно не хотел, чтобы я притрагивалась к письму. Я отдернула руку. Однако, отложив недоеденный сыр, он кивнул на листок. — Можешь прочесть, саксоночка. Если хочешь.

— Тревожные вести? — неуверенно спросила я. После всех волнений с письмом Марсали мне не хотелось нарушать покой летней ночи. Если в послании нет ничего срочного — пусть подождет до утра.

— Не то чтобы… Оно от Джошуа Гринхау — помнишь его по Монмуту?

— Помню.

Мне вдруг стало дурно. Я зашивала рану на лбу капрала Гринхау, когда меня подстрелили в разгар битвы. Его потрясенное лицо с нелепо болтающейся на лигатуре иглой, выпавшей из кровоточащего шва, — последнее, что я видела, прежде чем упасть. А потом испытала, без преувеличения, самые болезненные ощущения в своей жизни. Истекая кровью, я лежала на спине, чувствуя всепоглощающую боль и глядя на вращающееся перед глазами небо и деревья. Рядом стоял гонец от генерала Ли, убеждая Джейми бросить меня в грязи.

Я покосилась на письмо: в такой темноте ничего не разгляжу, даже если надену очки.

— О чем он пишет?

— По большей части о том, где находится и чем занимается: пока — ничем особенным. Торчит без дела в Филадельфии. Хотя там есть кое-что о генерале Арнольде. Джошуа говорит, что тот женился на Пегги Шиппен — полагаю, ее ты точно помнишь, — и что его привлекли к суду за спекуляции. Арнольда, не мистера Гринхау.

— Какого рода спекуляции? — спросила я, складывая письмо. Я и правда помнила Пегги, очаровательную восемнадцатилетнюю девушку. Понимая, какое действие оказывает на мужчин ее красота, она отчаянно флиртовала с тридцативосьмилетним генералом в надежде поймать того на крючок. — Понятно, почему генерал Арнольд хотел жениться на Пегги, но вот как ей взбрело в голову выйти за него?

Спору нет, Бенедикт Арнольд отличался редкой харизмой и животным магнетизмом. А еще хромал на одну ногу и — насколько мне известно — не имел ни собственности, ни денег.

Джейми посмотрел на меня как на неразумное дитя.

— Как-никак он военный губернатор Филадельфии. Ее семья поддерживает тори. Ты ведь помнишь, что сделали Сыны Свободы с кузеном Пегги? Возможно, она боялась, что они вернутся за ней и спалят отцовский дом.

— Наверное, ты прав. — Свежий ночной ветерок начал пробирать через влажную сорочку, и я поежилась от холода. — Подай мне, пожалуйста, шаль.

— Что касается спекуляций Арнольда… — Джейми заботливо укутал мои плечи. — Это может быть все, что угодно. Он весь город распродал бы по кирпичику, окажись цена подходящей.

Я кивнула, вглядываясь в ночь, накрывшую нас своим бархатным покрывалом. На мгновение темноту пронзил сноп искр, вырвавшихся из печной трубы на другом конце дома. Они постепенно гасли во мгле, не долетая до земли.

— Бенедикта Арнольда не остановишь, — тихо сказала я. — Даже появись он сейчас передо мной — я и тогда ничего не смогла бы поделать. Ведь так? — Я вопросительно посмотрела на мужа.

— Так, — ответил он вполголоса и взял меня за руку. Его ладонь была большой и сильной, но такой же холодной, как моя. — Пойдем в постель, саксоночка. Я тебя согрею, а потом мы вместе полюбуемся луной.

* * *

Некоторое время спустя мы лежали в обнимку, согревая друг друга теплом своих тел, обнаженные и счастливые, несмотря на прохладу ночи. Серебряный серп месяца опускался в западной части небосвода, позволяя звездам засиять еще ярче. Над головой шуршала парусиновая крыша, воздух был наполнен запахами растущих вокруг дома елей, дубов и кипарисов. Одинокий светлячок, сбитый с курса порывом ветра, приземлился на подушку рядом с моей головой, мерцая бледно-зеленым брюшком.

— Oidhche mhath, a charaid[58], — сказал ему Джейми. Светлячок дружелюбно пошевелил усиками и, кружась, улетел к своим собратьям.

— Жаль, мы не можем оставить спальню как есть, — вздохнула я, глядя на исчезающий во мраке огонек. — Так приятно чувствовать себя частью ночи.

— Только если не льет дождь. — Джейми поднял глаза к парусиновому потолку. — Не волнуйся, я успею закончить крышу до первого снега.

— Ты прав, — засмеялась я. — А помнишь нашу первую хижину? Пошел снег, и крыша стала протекать. Ты упрямо отправился ее чинить в разгар вьюги — абсолютно обнаженный.

— Ну а что было делать? — добродушно отозвался он. — Ты же не разрешала выходить на улицу в рубашке.

— Ты неисправим! — Я перекатилась на бок и поцеловала мужа. — От тебя пахнет яблочным пирогом. Там еще осталось?

— Нет. Давай спущусь и принесу тебе кусочек.

— Не стоит. Я не сильно проголодалась. Лучше полежим так еще. Хорошо?

— Ммхм.

Он придвинулся ко мне, а потом вдруг сполз на пол и встал на колени у меня между ног.

— Что это ты задумал?

— Разве сама не догадываешься, саксоночка? — Он устроился поудобнее.

— Ты же только что ел яблочный пирог!

— Не очень-то он был сытный.

— Я не… это имела в виду…

Пальцы Джейми медленно ласкали мне бедра; взбудораженная кожа покрылась мурашками от его теплого дыхания.

— Не беспокойся из-за крошек, саксоночка, — я потом все подберу. Кажется, ты говорила, что бабуины так делают? Или они просто выискивают блох?

— У меня нет блох! — выдохнула я в неловкой попытке пошутить. Однако Джейми охотно рассмеялся, склонил голову и принялся за работу.

— Мне нравится, когда ты вскрикиваешь, саксоночка, — немного погодя пробормотал он во время краткой передышки.

— Мы разбудим детей! — шикнула я, зарывшись пальцами в его шевелюру.

— Ну, тогда попробуй кричать, как пума…

* * *

— Далеко отсюда до Филадельфии? — спросила я немного погодя.

Он не сразу ответил, нежно поглаживая мои ягодицы.

— Знаешь, что сказал мне однажды Роджер Мак? «Для американца сто лет — долгий срок, а для англичанина сто миль — долгий путь».

Я слегка повернула голову, чтобы взглянуть на мужа. Его глаза были устремлены в небо, а лицо сохраняло безмятежность, но я поняла, что он имеет в виду.

— Значит, уже скоро? — шепотом спросила я и положила ладонь ему на грудь. Сердце Джейми билось спокойно и ровно, от кожи исходил тонкий мускусный запах наших тел. Эхо сладостной дрожи волнами растекалось по моей спине. — Как думаешь, сколько времени у нас есть в запасе?

— Немного, саксоночка, — тихо ответил он. — Сегодня беда может быть дальше луны, а завтра вдруг окажется у нас на пороге…

Волоски у Джейми на груди приподнялись — то ли от ночной прохлады, то ли от невеселой темы разговора. Схватив мою руку, он поцеловал ее и сел.

— Саксоночка, ты когда-нибудь слышала о человеке по имени Фрэнсис Мэрион? — спросил Джейми будто невзначай.

Я замерла, так и не успев натянуть сорочку, и быстро посмотрела на мужа. Он сидел ко мне спиной, испещренной тонкими серебристыми шрамами.

— Возможно, — ответила я, оценивая критическим взглядом подол. Немного грязноват, но еще день потерпит. Я надела сорочку через голову и потянулась за чулками. — Фрэнсис Мэрион… Это не его, случайно, прозвали Болотным Лисом? Когда-то смотрела диснеевский сериал, и, по-моему, одним из персонажей был некий Мэрион.

Джейми глянул на меня через плечо.

— У него пока нет такого прозвища. Что ты о нем знаешь?

— Почти ничего. Только то, что помню по сериалу. Возможно, Бри даже вспомнит мелодию заставки — то есть музыку, которая звучала в начале каждой… э-э… сцены.

— Каждый раз одна и та же музыка? — он удивленно поднял бровь.

— Ну да. Фрэнсис Мэрион… Помнится, в одном эпизоде красномундирник схватил его и привязал к дереву, так что, по всей видимости, он был…

Тут меня осенило.

— Не был, а есть! — воскликнула я со смешанным чувством ужаса и восторга, неизменно охватывающим меня при встрече с одним из Них. Сперва Бенедикт Арнольд, а теперь… — Ты имел в виду Фрэнсиса Мэриона, который живет… сейчас.

— Брианна тоже почти ничего о нем не помнит.

— Почему он тебя так интересует?

— Почему? — Муж немного расслабился, вернувшись на знакомую территорию. — Саксоночка, ты когда-нибудь слышала о партизанских отрядах?

— Это как-то связано с политикой?

— Нет, виги и тори тут ни при чем. — Джейми налил в бокал вина из кувшина и протянул мне. — Это что-то вроде отрядов наемных солдат — только сражаются они не ради денег. И, в отличие от ополченцев, куда менее щепетильны в методах ведения борьбы.

Я невольно рассмеялась, вспомнив о неоднократных встречах с различными формированиями ополченцев во время Монмутской кампании.

— Понятно. Чем же занимаются партизанские отряды?

Он налил себе вина и коснулся бокалом моего носа — вместо тоста.

— Шатаются по окрестностям, досаждая лоялистам и убивая освобожденных рабов. В общем, ведут себя как заноза в заднице британской армии.

Я округлила глаза. Очевидно, Уолт Дисней предпочел опустить некоторые детали при создании своей версии Болотного Лиса — по вполне понятным причинам.

— Зачем они убивают освобожденных рабов?

— Британцы обычно даруют свободу рабам, вступающим в ряды их армии. Так утверждает Роджер Мак. Судя по всему, мистер Мэрион стал — или станет? — исключением. — Джейми нахмурился. — Возможно, он пока этого не делает. По крайней мере, я не слышал ни о чем подобном.

Я глотнула вина. Прохладный сладкий мускат приятно обволакивал горло, прогоняя ночные тени.

— Где же сейчас промышляет мистер Болотный Лис?

— Где-то в Южной Каролине; видишь ли, в подробности я не вдавался — меня заинтересовала сама идея.

— Идея партизанского отряда? — Я натянула чулки, однако сейчас вдруг задумалась, не стоит ли их вновь снять, поэтому чувствовала себя немного глупо. Но отвертеться от разговора было невозможно.

Джейми машинально потирал бедро правой рукой, напряженно обдумывая ответ.

— Да, — выпалил он наконец, сжимая пальцы в кулак. — Именно это и предлагал Бенджамин Кливленд — помнишь здоровенного мерзавца из-за гор, который пытался мне угрожать? — хотя и не напрямую, но смысл был ясен.

В слабом свете звезд обращенные на меня глаза казались темными и серьезными.

— Я больше не стану сражаться в рядах Континентальных войск. Сыт по горло армиями. Да и вряд ли генерал Вашингтон примет меня обратно. — Он грустно усмехнулся.

— Помнится, Джуда Биксби рассказывал, что ты весьма решительно заявил о своей отставке. Жаль, я все пропустила.

Моя улыбка тоже вышла безрадостной. Я пропустила это, поскольку в момент, когда Джейми писал заявление об отставке на спине у гонца, прибывшего с целью призвать его в строй, лежала на земле у ног мужа, истекая кровью. Джуда — один из присутствовавших молодых лейтенантов — рассказывал, что Джейми написал отказ от службы грязью, смешанной с моей кровью.

— Да уж, — сухо отозвался Джейми. — Не знаю, как отнесся к этому Вашингтон, но, по крайней мере, меня не арестовали и не повесили за дезертирство.

— Полагаю, у него и других забот хватало.

После ранения в битве при Монмуте я была не в состоянии следить за ходом военных действий. Меня это совершенно не интересовало. Только от войны не убежишь. Мы жили в Саванне, когда город захватили британские войска, и, насколько мне известно, они по-прежнему там. Однако новости, словно горные ручьи, обычно стекаются к прибрежным городам — благодаря газетам, судоходству и недавно созданной почтовой службе. Требуется немало времени и усилий, чтобы донести информацию в такие отдаленные и труднодоступные места, как Фрэзер-Ридж.

— Уж не собираешься ли ты создать собственный партизанский отряд? — спросила я шутливо.

— Почему бы нет? — ответил Джейми мне в тон. — Не для того, чтобы заниматься разбоем и убийствами. Давненько я не участвовал в разбойных вылазках, — добавил он с ностальгическими нотками в голосе. — А для защиты Риджа. Когда война дойдет до наших мест, небольшая банда может оказаться весьма кстати.

Последняя фраза прозвучала до жути обыденно. Я резко села и подозрительно сощурилась.

— Банда? Ты хочешь сколотить банду?

— Ну да. Саксоночка, неужто ты никогда не слышала этого слова?

— Слышала, конечно. — Я отпила немного вина в надежде обрести спокойствие. — Не думала, что и ты его знаешь.

— Само собой, знаю! — Джейми удивленно приподнял бровь. — Это ведь шотландское слово.

— Разве?

— Да. Главное — правильно выбирать товарищей по банде, саксоночка. Slàinte. — Он взял у меня бокал, поднял его в шутливом салюте и вмиг осушил.

15

Кто эта старая ведьма?

Мы с Мэнди стояли у стола напротив друг друга — ей пришлось взобраться с ногами на скамью — и не сводили глаз с маленькой желтой миски.

— Долго еще, бабуля?

— Десять минут, — ответила я, глянув на одолженные у Дженни часы с боем из серебряной филиграни. — Прошло всего две. Ты лучше посиди пока: что толку стоять и смотреть? Это никак не поможет ускорить процесс.

— Нет, помозет! — уверенно заявила внучка. Заметив мою невольную улыбку, она вскинула голову и добавила: — Дземми говорит, нузно смотреть очень внимательно, а то они убегут.

Спохватившись, что сама нарушила правило и отвела глаза, Мэнди вновь упрямо уставилась на миску, чтобы не дать дрожжам перевалиться через край и уползти.

— Ты уверена? Речь точно шла о дрожжах? Может, твой брат имел в виду кроликов? — предположила я, однако на всякий случай продолжала смотреть. Затем понюхала воздух над миской; Мэнди с воодушевлением сделала то же самое.

— Думаю, тесто получится отменное, — сказала я. — Чудесный запах! Такой… дрожжевой.

— Дроззевой! — кивнула Мэнди, радостно хрюкнув.

— Если бы дрожжи утратили свои свойства, то есть испортились, — пояснила я, — пахло бы очень неприятно.

Можно было бы подождать все десять минут и показать внучке пену, которая образуется при смешивании дрожжей с теплой подслащенной водой, но я и так уже с облегчением увидела, что с ними все в порядке. Иначе пришлось бы использовать соду с золой — правда, тогда мы потратили бы гораздо больше времени и усилий, чтобы испечь печенье.

— Теперь отложим немного закваски в молоко. — Я зачерпнула ложкой солидную порцию из горшочка с закваской и плюхнула в чистый кувшин. — На следующий раз.

В дверном проеме показалась голова Джейми.

— Саксоночка, ты не одолжишь мне малышку на пару минут?

— Конечно, — поспешно ответила я, едва успев перехватить внучкину руку в дюйме от открытого мешка с мукой. — Иди помоги дедушке, моя хорошая!

— Ладно, — охотно согласилась Мэнди и, прежде чем я успела ее остановить, проворно набила рот печеньем с изюмом, которое мы испекли накануне. — Фто нувно, деда?

— Нужно, чтобы ты немножко посидела на одной штуковине. — Он наморщил длинный нос, принюхиваясь к запаху масла и изюма, и мигом протянул руку к подносу.

— Так и быть, — сдалась я. — Можешь взять одно. Только, ради бога, съешь здесь; если мальчишки увидят, тотчас налетят как саранча.

— Фто ва санча?

— Мэнди! Ты ухитрилась затолкать в рот еще одно печенье?

Выпучив глаза, Мэнди героическим усилием проглотила большую часть лакомства.

— Нет, — заявила она, просыпая крошки.

Джейми съел свою порцию чуть более аккуратно.

— Очень вкусно, саксоночка! — похвалил он, кивнув на поднос. — Из тебя выйдет отличный кондитер. — Улыбнувшись во весь рот, он взял внучку за руку и направился к двери.

За неимением керамической банки для печенья (может, сделать ее самой? Лучше попрошу Брианну. Надо только восстановить старую печь для обжига) я высыпала свежую порцию в маленький котелок и накрыла тарелкой. Сверху положила два увесистых гладких камня — мы держали их у очага и использовали для обогрева постели в самые холодные ночи. От мальчишек это не поможет, зато убережет от насекомых и — вероятно — от разорительных набегов енотов. Кухонные стены были крепкими, но большинство окон по-прежнему оставались без стекол.

Я задумчиво посмотрела на котелок, оценивая варианты, а затем отнесла его в хирургическую и заперла в шкаф, где хранился дистиллированный спирт, физраствор и другие скучные медицинские вещи. С веранды послышались голоса Джейми и Мэнди. Я вышла посмотреть, чем они там занимаются.

Опустившись на колени, Джейми ошкуривал деревянную штуковину — по-видимому, это было будущее сиденье для уборной, предназначавшееся Мэнди.

— Ну-ка попробуй, — сказал он, опустившись на пятки. — Присядь на него.

Внучка захихикала, но послушно села.

— Что это, деда?

— Помнишь мышонка, который забежал в твою комнату на прошлой неделе?

— Да. Ты поймал его рукой. Он тебя укусил? — сочувственно спросила Мэнди.

— Нет, a leannan, он вскарабкался по рукаву, выскочил из воротника, шмыгнул в спальню и спрятался в бабушкиных туфлях. Помнишь?

Она наморщила лобик.

— Да. Ты закьичал.

— Точно. Иногда мышата — и другие маленькие зверьки, — убегая от опасности, прячутся в нашей уборной. В основном они безобидные. — Он предостерегающе поднял палец. — Однако могут тебя напугать. Если такое случится, я не хочу, чтобы ты со страху провалилась в выгребную яму.

— Фууууу! — захихикала Мэнди.

— Зря смеешься, — с улыбкой сказал Джейми. — Твой дядя Уильям провалился туда несколько лет назад, и ему это совсем не понравилось.

— Кто такой дядя Уильям?

— Брат твоей мамы. Вы еще не встречались.

Мэнди озадаченно нахмурила черные бровки.

Заметив меня, Джейми пожал плечами.

— Какой смысл объяснять? Думаю, мы и так его скоро увидим.

— Ты уверен? — с сомнением спросила я.

Хотя во время их прошлой встречи обошлось без скандалов, Уильям еще явно не сумел окончательно примириться с обстоятельствами своего рождения.

— Уверен, — ответил муж, сосредоточенно высверливая дырочку. — Он приедет навестить Фрэнсис.

Позади раздался еле слышный вздох. Обернувшись, я увидела Фанни, которая только что спустилась из сада с полной корзиной зелени. Милое личико девочки побледнело; она смотрела на Джейми круглыми от удивления глазами.

— Уильям… приедет? Сюда? Чтобы повидать меня? — На последнем слове ее голосок дрогнул.

Джейми глянул на нее через плечо и кивнул.

— Я бы на его месте приехал. А значит, он поступит так же.

* * *

Я вернулась на кухню, чтобы проверить дрожжи. Как и следовало ожидать, на поверхности воды образовалась грязноватая пена — часы показывали, что прошло ровно одиннадцать минут. Собирая ингредиенты для печенья, я обнаружила, что какой-то негодник съел все сливочное масло из горшочка, а сало закончилось. Кроме меня, в доме никого не было: Джейми и Мэнди увлеченно болтали на веранде. Времени еще предостаточно: успею сбегать за сливками в кладовку над родником и взбить масло, пока тесто не поднялось.

Медленно спускаясь по тропинке с двумя полными ведрами сливок, я увидела женщину, решительно приближающуюся к дому. Незнакомка была высокой, в черном платье и соломенной шляпе с широкими полями, которую она придерживала рукой — чтобы ветром не сдуло.

Джейми куда-то исчез — возможно, отлучился за инструментом, — но Мэнди все еще торчала на веранде, испытывая новое сиденьице и что-то напевая Эсмеральде. На женщину она не обратила никакого внимания. Та оказалась более пожилой, чем я думала, — меня сбила с толку легкая поступь и безупречная осанка. Подойдя ближе, я заметила морщины у нее на лице и седые волосы, выбивающиеся из-под чепца, который незнакомка носила под шляпой.

— Девочка, где твой отец? — властно спросила она, остановившись напротив Мэнди.

— Не знаю, — послышался внучкин ответ. — Это Эсмеральда, — сказала она, показывая гостье куклу.

— Я хотела бы поговорить с твоим отцом.

— Ну ладно, — дружелюбно отозвалась Мэнди и вновь затянула свою песенку, нещадно коверкая слова: — Ферра Жаку, Ферра Жаку, дорми вууу…[59]

— Сейчас же прекрати! — резко оборвала ее женщина. — Посмотри на меня.

— Зачем?

— Ты очень непослушная девочка, и твоему отцу следует тебя выпороть.

Вспыхнув, Мэнди вскочила с ногами на новое сиденье.

— Уходи! — запальчиво крикнула она. — Не то фмою тебя в унитаз! — Малышка махнула рукой, нажимая воображаемый рычаг смывного бачка. — Ззух!

— Что ты мелешь, несносное дитя?

Незнакомка побагровела. Все это время я ошеломленно наблюдала за происходящим, однако теперь опустила ведра, решив вмешаться, пока ситуация не вышла из-под контроля. Но опоздала.

— Я засуну тебя в унитаз и фмою, как какаску! — крикнула внучка, топнув ножкой.

Рука незнакомки со змеиным проворством взметнулась и отвесила Мэнди пощечину.

На секунду воцарилось гробовое молчание, а затем сразу несколько вещей произошли одновременно. Я бросилась к веранде и, споткнувшись о ведро, растянулась на тропинке в молочной луже. Мэнди издала истошный вопль, который наверняка был слышен на многие мили аж до самой Фургонной дороги. Джейми выскочил из дома, словно король-демон из пантомимы.

Он подхватил внучку на руки, спрыгнул с веранды и оказался лицом к лицу с незнакомкой, прежде чем я успела подняться на колени.

— Убирайтесь из моего дома, — сказал он ледяным тоном, ясно давая понять, что любой другой вариант поведения будет караться немедленной смертью.

Старуха не дрогнула — надо отдать ей должное. Сорвала с головы широкополую черную шляпу, чтобы та не заслоняла обзор, и гневно уставилась на моего мужа.

— Сэр, девочка была со мной груба. Я этого не потерплю! Очевидно, никто не занимался ее воспитанием. Неудивительно. — Она смерила Джейми презрительным взглядом.

Мэнди перестала вопить и горько рыдала, уткнувшись в дедову рубашку.

— Спасибо, что напомнили о манерах, — учтиво сказала я, выжимая мокрый фартук. — Полагаю, мы еще не имели чести с вами познакомиться. — Я вытерла руку о юбку и протянула незнакомке. — Клэр Фрэзер.

Ее лицо не поменяло негодующего выражения, но будто окаменело. Не говоря ни слова, она отступила на пару шагов. Джейми не двигался, лишь поудобнее перехватил Мэнди; его черты были так же суровы и непреклонны.

Дойдя до края тропинки, женщина остановилась как вкопанная и вздернула подбородок.

— Вы все, — бесстрастно заявила она, обведя шляпой меня, Джейми, Мэнди и наш дом, — отправитесь прямиком в ад.

Высказав это пророчество, незнакомка бросила на веранду небольшой сверток, повернулась к нам спиной и медленно удалилась, словно зловещая птица.

* * *

— Черт возьми, кто эта старая ведьма? — спросил Джейми.

— Злая колдунья! Ненавизу ее! — запальчиво ответила Мэнди. Ее личико было все еще красным, а нижняя губка обиженно выпячена.

— Может, ты и права…

Я осторожно подняла маленький предмет, завернутый в промасленный шелк и перевязанный странным шнуром со множеством узелков, и опасливо принюхалась. Сквозь запах пропитанной маслом ткани пробивался горьковатый аромат хинина; я даже почувствовала на языке его привкус.

— Иисус твою Рузвельт Христос! — Я изумленно уставилась на мужа. — Она принесла мне хинную кору!

— Я же говорил, саксоночка: Брианна и Роджер Мак придумают, как ее раздобыть, — стоит им лишь намекнуть. А значит… — медленно произнес он, глядя вслед зловещей старухе, — мы только что познакомились с миссис Каннингем.

16

Небесная гончая

Две недели спустя

Я спала так глубоко, что, проснувшись среди ночи, почувствовала себя резко выдернутой из воды рыбой, которая беспомощно трепыхается на крючке. Поэтому не сразу сообразила, где нахожусь и как меня зовут. Тут вновь послышался разбудивший меня звук, и все тело покрылось мурашками.

— Иисус твою Рузвельт Христос! — мгновенно придя в себя, я выпростала руки в попытке за что-нибудь ухватиться.

Простыня. Матрас. Кровать. Я в кровати! Но рядом — пусто. Где Джейми? Моргая как сова, я обвела взглядом комнату. Полностью обнаженный, он стоял в лунном свете у незастекленного окна. Кулаки сжаты, каждый мускул в теле напряжен.

— Джейми!

Он не обернулся и, похоже, вовсе не слышал — ни моего голоса, ни топота и криков домочадцев, разбуженных жутким воем за окном. Внизу заплакала испуганная Мэнди; родители принялись наперебой ее успокаивать.

Я встала с постели и тихонько подошла к мужу, хотя больше всего на свете мне хотелось юркнуть под одеяло и накрыть голову подушкой. Этот вой… Осторожно выглянув из-за плеча Джейми, я посмотрела на ярко освещенную луной поляну у подножия холма, но не заметила ничего подозрительного.

Вероятно, звук доносился из леса; деревья и горы были окутаны непроницаемой тьмой.

— Джейми, — немного успокоившись, повторила я и крепко ухватила его за руку. — Это что, волки? Вернее, один из них? — Я искренне надеялась, что издающее ужасные звуки существо не привело за собой сородичей.

Муж вздрогнул от моего прикосновения, а затем обернулся и помотал головой, словно пытаясь что-то стряхнуть.

— Я… — заговорил он хриплым ото сна голосом, притянув меня к себе. — Я думал, мне приснился кошмар.

Джейми немного дрожал, и я обняла его покрепче. В памяти всплывали леденящие кровь кельтские слова вроде bean-sithe[60] и tathasg[61]. Говорят, bean-sithe часто воет на крыше дома, где вскоре кто-то умрет. Одно радует: жуткая тварь не на гребаной крыше, потому что крыши у нас пока нет.

— В твоих снах всегда так громко? — Я поежилась от очередного завывания. Кожа Джейми была прохладной, но не успела остыть окончательно: очевидно, он встал совсем недавно.

— Да. Частенько, — хохотнул он и слегка отстранился.

Из коридора донесся топот детских ног, и я поспешила вновь прижаться к мужу. В тот же миг дверь распахнулась и в комнату вбежал Джем, а за ним — Фанни.

— Дедуля! Там волк! Он сожрет наших поросят!

Фанни испуганно вскрикнула и прикрыла ладошкой рот, округлив глаза. Не от страха за судьбу несчастных поросят, а от шока при виде обнаженного опекуна. Я попыталась прикрыть его ночной сорочкой, однако ее размер был слишком ничтожным в сравнении с габаритами Джейми.

— Возвращайся в постель, детка, — сказала я как можно спокойнее. — Если это и в самом деле волк, мистер Фрэзер с ним разберется.

— Moran taing, саксоночка, — шепнул Джейми мне на ухо. «Большое спасибо». — Джем, брось-ка мне мой плед!

Джемми снял плед с крючка у двери и подал деду, чья нагота была для мальчика привычным делом.

— Можно я тоже пойду охотиться на волка? — с надеждой спросил внук. — Я мог бы его подстрелить. У меня это получается лучше, чем у папы, — он сам так говорит!

— Это не волк, — бросил Джейми, обматывая свои чресла выцветшей клетчатой тканью. — Так что скорее успокойте Мэнди, пока от ее крика не рухнули стены.

Вой стал громче, как и внучкина истерика. Фанни явно намеревалась к ней присоединиться, судя по выражению лица.

На пороге, словно архангел Михаил, появилась растрепанная Бри в развевающейся белой ночнушке, сжимая в руке шпагу Роджера. Фанни испуганно охнула.

— Зачем тебе эта штуковина, a nighean? — Джейми кивнул на шпагу, собираясь натягивать рубашку через голову. — Не думаю, что она поможет сразить призрака.

Фанни перевела объятый ужасом взгляд с Брианны на Джейми, с глухим стуком опустилась на пол и спрятала лицо в колени.

Джем тоже вытаращил глаза.

— Призрак… — вяло пробормотал он. — Призрак волка?

Я с опаской глянула в окно. Джемми наверняка слышал истории об оборотнях. В этот момент тишину пронзил особенно душераздирающий вой, и мое воображение тут же нарисовало пугающе правдоподобную картинку.

— Я же сказал: это не волк. — Голос Джейми звучал сердито и в то же время обреченно. — А собака.

— Ролло? — в ужасе воскликнул Джемми. — Он вернулся с того света?

Фанни испуганно вскинула голову, Бри ахнула, а я машинально вцепилась в мужа.

— Господи Иисусе, — буркнул он, высвобождая руку. — Сомневаюсь.

Учитывая обстоятельства, его голос звучал довольно спокойно, однако волоски на коже приподнялись. Я и сама вдруг покрылась мурашками.

— Ждите здесь, — бросил Джейми, направляясь к двери.

Вероломно оставив Бри наедине с перепуганными детьми, я последовала за мужем. Мы не стали зажигать свечу; на лестнице было стыло и темно, словно в колодце. Зато, к моему облегчению, жуткий вой казался здесь не таким громким.

— Ты уверен, что это собака? — спросила я в спину Джейми.

— Уверен, — твердо ответил он, но тут же шумно сглотнул. Внутри у меня все сжалось.

Спустившись с лестницы, Джейми повернул налево и прошел на кухню. Просторное помещение окутало уютным теплом, и я облегченно выдохнула. Тлеющий очаг подсвечивал круглые надежные силуэты чайника и котла, висевших на своих местах; в буфете поблескивала оловянная посуда. Дверь была закрыта на задвижку. Несмотря на приятную атмосферу, меня не покидала тревога. Снова послышался вой, на этот раз более громкий; его амплитуда менялась почти в унисон с моим дыханием. Звук неумолимо приближался.

Сунув в догорающие угольки вязанку хвороста, Джейми тут же вытащил ее и принялся осторожно дуть, пока на конце «факела» не появился огонек пламени. Удовлетворенный результатом, он расправил плечи и коротко улыбнулся.

— Не волнуйся, a nighean. Это всего лишь собака.

Я улыбнулась в ответ. Однако, уловив в его голосе некоторое сомнение, украдкой прихватила каменную скалку и лишь после этого направилась к двери. Джейми снял тяжелую перекладину, решительно поднял щеколду и распахнул дверь. В дом ворвалась влажная прохлада горной ночи. Тут же пожалела, что не набросила поверх сорочки накидку. «Сейчас не до того», — подумала я, храбро выходя на заднюю веранду вслед за мужем.

Вой усилился, потом вдруг начал затихать и стал похож на крик совы. Я внимательно оглядела холмы за домом, но ничего не увидела в слабом свете факела. Почему-то снаружи я чувствовала себя более уверенно. Как бы там ни было, Джейми явно не считал загадочную собаку опасной — иначе не позволил бы мне пойти с ним.

Он набрал в легкие побольше воздуха, сунул два пальца в рот и пронзительно свистнул. Вой мгновенно прекратился.

— Ну же, иди сюда! — позвал он, а затем свистнул еще раз — уже не так громко.

В лесу воцарилось безмолвие, и пару минут ничего не происходило. Затем раздался шорох. От кустов томата возле уборной отделилось темное пятно и медленно двинулось к нам. Краем уха я слышала спускающиеся по лестнице шаги и приглушенные голоса, но все мое внимание было приковано к собаке.

Это и впрямь оказалась собака: сначала в темноте мелькнули желтые глаза, а потом мы увидели заплетающиеся длинные ноги, неровный изгиб позвоночника и хвост.

— Гончая? — спросила я у Джейми.

— Она самая.

Вручив мне факел, он присел на корточки и протянул руку. Собака — таких еще называют голубыми гончими из-за усыпанной голубовато-черными пятнами шерсти — приблизилась с низко опущенной головой, словно кланяясь.

— Все хорошо, a nighean. — Голос Джейми звучал хрипло и низко.

— Ты знаешь эту собаку?

— Да, — ответил он с некоторой досадой. Однако, когда псина подошла ближе и робко завиляла хвостом, погладил ее по голове.

— Совсем оголодала, бедняжка, — заметила я. Даже в полумраке были видны выпирающие ребра и впалый живот, похожий на пустой кошелек.

— Саксоночка, у нас найдется немного мяса?

— Сейчас принесу.

Все остальные молча притаились на кухне, прислушиваясь к нашим голосам. Наверняка они появятся на пороге с минуты на минуту.

— Джейми, — спросила я, коснувшись его обнаженной спины. — Откуда ты ее знаешь?

— Видел, как она выла на могиле хозяина, — тихо сказал он, сглотнув. — Только детишкам не говори, хорошо?

* * *

Собака явно оробела при виде высыпавшей на веранду толпы и хотела было шмыгнуть обратно в кусты, но голод оказался сильнее страха: почуяв запах еды, она завертелась на месте, виновато помахивая тонким длинным хвостом.

В конце концов Джейми утихомирил всполошившихся домочадцев, отправив их на кухню, и подманил собаку остатками кукурузных лепешек, вымоченных в свином жире. Я стояла на веранде с горящим факелом в руке. Покорно склонив голову, гончая подошла за угощением и даже позволила погладить ее за ушами.

— Хорошая девочка, — пробормотал Джейми и дал ей еще один кусок лепешки. Несмотря на голод, собака не выхватывала еду из рук, а брала аккуратно.

— Она тебя не боится, — негромко сказала я. И хотя не собиралась приставать к мужу с расспросами, в глубине души сгорала от любопытства.

— Я ведь не причинял ей зла, — так же тихо отозвался он. — Всего лишь похоронил ее хозяина.

— С чего она вдруг объявилась? Тебя это… не пугает?

Конечно, жуткий вой посреди ночи встревожил Джейми — кому бы такое понравилось? Однако сейчас его лицо в свете догорающего факела было абсолютно безмятежным.

— Нет. — Он глянул через плечо, желая удостовериться, что дети нас не слышат. — Признаться, когда я ее увидел, мне стало немного не по себе, но теперь… — Испачканная жиром рука на миг замерла, перестав поглаживать жесткую шерсть. — Думаю, собака пришла ко мне не случайно. Возможно, это шанс на искупление грехов.

* * *

Зайдя в дом, гончая с жадностью набросилась на еду, однако ела как-то странно, будто осторожничала, отщипывая хлеб и мясо небольшими кусочками. Я решила присмотреться повнимательнее. Детям тоже разрешили войти; они по очереди скармливали ей угощение на вытянутых ладошках. Наблюдая за процессом, Джейми озабоченно хмурился.

— Кажется, у нее что-то с пастью, — сказал он наконец. — Давайте посмотрим?

— Ну пожалуйста, мистер Фрэзер, пусть она сначала доест! — Фанни посмотрела на Джейми умоляющими глазами. — Она такая голодная!

— Это точно, — согласился он, присаживаясь рядом на корточки. Затем ласково погладил гончую по исхудавшей спине. Собака вильнула хвостом, но не стала отвлекаться от еды. — Интересно почему.

— Возможно, осталась без хозяина, — предположила я, осторожно подбирая слова.

— Но ведь она гончая! А значит, умеет охотиться — тем более сейчас лето и в лесу полно дичи. Ей не нужен хозяин, чтобы добывать себе пищу.

Мне стало любопытно; опустившись на колени, я пригляделась. Джейми прав: собака заглатывала маленькие кусочки пищи, практически не жуя. Возможно, привычка. Или кусочки оказались настолько мелкими, что любая собака поступала бы так же. Однако что-то было не в порядке. Вряд ли что-то серьезное, но все-таки…

— Ты прав, — кивнула я. — Как только доест, осмотрю ее.

Гончая съела все подчистую и жадно принюхалась: нет ли добавки? Хотя теперь брюхо животного заметно раздулось. Затем она вылакала миску воды и, обведя взглядом собравшихся, ткнулась носом в ногу Джейми и легла рядом.

— Bi sàmhach, a choin…[62] — ласково сказал он, поглаживая ее длинную спину. Гончая вильнула хвостом и с блаженным вздохом растянулась на полу. — А теперь, mo nighean gorm[63], дай-ка взглянуть на твою пасть.

Собака как будто удивилась, но безропотно позволила уложить себя на бок.

— Надо же! Она и правда голубая! — Восхищенная Фанни подобралась поближе и протянула руку, не решаясь погладить животное.

— Поэтому ее и называют «голубая гончая». Дай ей понюхать свои пальцы: так она знакомится. Только не делай резких движений. Хотя с виду это дружелюбная сука.

Услышав последнее слово, Фанни удивленно моргнула и посмотрела на Джейми.

— Фанни, разве у тебя никогда не было собаки? — спросила Бри, наблюдавшая за этой сценкой.

— Н-нет… — неуверенно ответила девочка. — Разве что… Помню, как играла с одним песиком, когда была совсем маленькая. Он разрешал себя гладить. — Фанни коснулась спины гончей, и та шевельнула хвостом. — Это было на корабле. В хорошую погоду я сидела под большим парусом и песик приходил со мной поиграть.

Брианна переглянулась с Роджером, который сидел на скамье с полусонной Амандой на руках.

— На корабле? — переспросила Бри словно невзначай. — Это было до приезда в Филадельфию?

Фанни кивнула, внимательно наблюдая за осмотром собаки. Сначала я отодвинула от зубов нижнюю губу и провела пальцем по черной внутренней поверхности. Десны не кровоточили и выглядели здоровыми, насколько можно было разглядеть при слабом свете очага. Хотя и бледноватыми. Собак частенько донимали паразиты, что приводило к бледности десен из-за внутренней кровопотери. Но я ни разу не слышала, чтобы паразиты вызывали инфекцию во рту.

Джем сидел рядом с нами на полу и привычным движением почесывал ночную гостью за ушами.

— Смотри, Фанни, — сказал он. — Собаки любят, когда им чешут ушки.

Разомлев от удовольствия, гончая позволила мне заглянуть ей в пасть. Зубы были крепкие, очень чистые.

— Интересно, почему говорят «чистый, как зубы гончей»? — спросила я, ощупывая нижнюю челюсть и височно-челюстные суставы (никакой болезненности), а также шейные лимфоузлы (не увеличены). С правой стороны нижней челюсти обнаружилась небольшая припухлость: собака вздрогнула и заскулила от прикосновения. — Зубы у нее и правда на удивление чистые, но разве у других собак они грязнее?

— Возможно. — Джейми наклонился и заглянул в собачью пасть. — Ей не больше года — совсем молодая. У охотничьих собак, привыкших питаться дичью и разгрызать кости, обычно чистые зубы.

— Надо же… — Я слушала вполуха. Повернув голову собаки к огню, я кое-что заметила. — Джейми, поднеси-ка свечу поближе. По-моему, у нее что-то застряло в зубах.

— Фанни, а родители тоже плыли с тобой? — Тихий голос Роджера едва перекрывал треск дров в очаге. — На том корабле?

На мгновение Фанни перестала почесывать собаке уши и задумалась.

— Скорее всего, — неуверенно ответила она.

Джейми перевел взгляд на девочку, отчего огонек свечи мигнул.

— Так и есть! — воскликнула я.

Между нижними премолярами плотно засел маленький обломок кости. Острые края поранили десну, которая опухла и слегка кровоточила в месте травмы. Стоило мне слегка надавить, как собака взвыла и дернула головой.

— Джемми, сбегай в хирургическую и принеси аптечку — знаешь, как она выглядит?

— Конечно, бабуля! — Внук послушно вскочил и выбежал в темную прихожую.

— Миффис… миссис Фрэзер, она поправится? — Фанни обеспокоенно склонилась над собакой.

— Думаю, да, — ответила я, пытаясь расшатать обломок ногтем большого пальца. Пациентке это явно не понравилось, однако она не стала рычать или кусаться. — Застрявшая в зубах кость травмировала десну — к счастью, это не вызвало абсцесса. Джейми, можешь пока ее отпустить. Я все равно не смогу извлечь обломок, пока Джем не принесет мои щипцы.

Оказавшись на свободе, собака вскочила, яростно отряхнулась и пулей рванула вслед за Джемом. Не успела Фанни встать на ноги, как гончая вихрем примчалась обратно, клацая когтями по дощатому полу. При виде нас она залилась радостным лаем, обежала комнату и прыгнула на Фанни, завалив девочку на бок, после чего забралась на нее с лапами, весело виляя хвостом.

— Слезай с меня! — рассмеялась Фанни, выворачиваясь из-под собаки. — Дурафка.

Мы с Джейми улыбнулись: раньше Фанни смеялась только за компанию с мальчишками.

— Принес, бабуля!

Джемми сунул мне аптечку, а затем опустился на пол и начал шутливо боксировать с собакой, имитируя удары то слева, то справа. Часто дыша, счастливое животное тихонько потявкивало, мотая головой вслед за его руками.

— Смотри Джем, она тебя сцапает, — весело предостерег Джейми. — Она ведь проворнее.

Так и произошло: правда, собака ухватила его совсем легонько. Джем завопил, а потом хихикнул.

— Дурафка… Может, так ее и назовем?

— Нет, — возразила Фанни со смешком. — Это дурафливое имя.

— Я не смогу вылечить беднягу, если вы все не перестанете ее теребить, — строго сказала я, поскольку Брианна и Джейми тоже присоединились к веселью. Роджер только улыбался, не желая разбудить Мэнди, заснувшую у него на плече.

Бри уняла разбушевавшихся домочадцев, достав из буфета половину большущего пирога из сушеных яблок. Она разделила его на всех, не забыв про четвероногую гостью — та вмиг проглотила свою порцию.

— Ну что ж… — Доев восхитительный, пахнущий корицей пирог, я отряхнула руки от крошек (собака тут же слизала их с пола) и вынула из ящичка небольшие хирургические щипцы, самый маленький пинцет, отрез плотной марли и — после секундного колебания — пузырек с медовой водой в качестве самого мягкого обеззараживающего. — Приступим.

Как только нам удалось положить ее на бок и зафиксировать голову (задачка была не из легких: собака извивалась как уж, но Джем навалился сзади, а Джейми обеими руками прижал к полу передние лапы и шею), я за пару минут извлекла осколок. Фанни осторожно держала свечу, стараясь не капнуть на меня и мою «пациентку» раскаленным воском.

— Готово! — Под всеобщие аплодисменты я вытащила кость щипцами и бросила в огонь. — Осталось почистить рану.

Я плотно прижала к десне марлевую повязку. Собака жалобно скулила, но не сопротивлялась. Из раскуроченной десны вытекло немного крови с едва заметными следами похожей на гной жидкости — при таком слабом освещении трудно было сказать наверняка. Я понюхала марлю и не уловила гнилостного запаха. Пахло мясом, яблочным пирогом и псиной — никакого зловония от возможной инфекции не наблюдалось.

Как только осколок кости был извлечен, интерес к моим манипуляциям сразу иссяк и все вернулись к прерванному разговору, наперебой предлагая собачьи клички. Лулу, Сассафрас, Джинни, Монстро (последний вариант предложила Бри, и мы с ней переглянулись, с улыбкой представляя зубастого кита из Диснейленда), Seasaidh…[64]

Джейми ласково погладил гончую по голове, но не стал принимать участия в обсуждении. Возможно, он знал, как ее зовут на самом деле? Я промыла десну медовой водой — даже лежа четвероногая пациентка ухитрилась вылакать все до капли, — не переставая думать о муже.

«Видел, как она выла на могиле хозяина»… По спине пробежал холодок, несмотря на тепло очага. Наверняка именно Джейми уложил хозяина гончей в могилу — и я невольно послужила тому причиной.

Муж сидел спиной к огню. Его спокойное лицо абсолютно ничего не выражало, а рука покоилась на пятнистой шерсти собаки. «Искупление грехов» — так он, кажется, сказал?

— Фанни, а как звали твоего песика? — спросил Джем. — Который был с тобой на корабле?

— Пятнышшш, — ответила она, тщательно выговаривая «ш». Прошло всего пару месяцев с тех пор, как я подрезала девочке уздечку языка, и некоторые звуки все еще давались ей с трудом. — У него было белое пятнышко. На носу.

— Хочешь, мы назовем ее Пятнашкой? Почти так же, — великодушно предложил Джем. — Смотри, какая она пятнистая. Это имя гораздо лучше, чем Дурашка. — Он вдруг захихикал, уловив рифму, и повторил: — Пятнашка — дурашка. Пятнашка такая дурашка.

— Сам ты дурашка! — рассмеялась Фанни.

— Джем, может, стоит для начала спросить у дедушки, разрешит ли он оставить собаку? — заметил Роджер. — А уж потом давать ей кличку.

Очевидно, детям и в голову не приходило, что мы можем не взять собаку, и такая вероятность их совершенно потрясла.

— Ну пожалуйста, мистер Фрэзер! — взмолилась Фанни. — Я сама буду ее кормить, обещаю!

— А я буду вычесывать клещей из шерсти! — подхватил Джемми. — Дедуля, ну давай ее оставим! Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста!

Джейми посмотрел на меня, улыбаясь уголком рта — не потому, что сцена казалась ему забавной, а потому что смирился с неизбежным.

— Она пришла ко мне за помощью, — сказал он мне. — Не могу же я теперь ее прогнать.

— Па, в таком случае ты и должен дать ей имя, — предложила Брианна, утихомирив бурные восторги Джема и Фанни. — Как бы ты ее назвал?

К моему удивлению, он ответил не раздумывая:

— Блубелл[65]. Будет напоминать мне о цветах Шотландии. По-моему, ей идет.

— Блу-белл… — по слогам повторила Фанни, гладя собаку, которая лениво виляла хвостом. — Можно, я буду звать ее Блу?[66] Для краткости?

Джейми засмеялся и встал на ноги; коленные суставы хрустнули от долгого сидения на полу.

— Называй как хочешь, малышка, — лишь бы она откликалась. А сейчас ей надо отдохнуть — мне тоже.

Дети увели новокрещеную Блубелл за собой, приманивая ее корочками пирога, а взрослые стали вновь готовиться ко сну. На мгновение воцарилась тишина — Бри как раз забирала у Роджера Мэнди, а я присела, чтобы притушить наспех разведенный в очаге огонь. Тут сверху донеслись обрывки детского разговора.

— А что случилось с твоим песиком? — спросил Джем.

Голос Фанни звучал приглушенно, но вполне отчетливо, и Джейми резко повернул голову к двери, едва заслышав ответ.

— Плохие люди бросили его в море… Можно Блу сегодня поспит у меня? А завтра — у тебя.

17

Чтение у камелька

Второй этаж был почти достроен. Осталось закончить внутренние стены да положить крышу. Еще каких-то три месяца, и им с Клэр больше не придется мерзнуть ночами под открытым небом. Джейми даже немного загрустил от этой мысли, однако тут же представил, как уютно будет спать на пуховой перине возле теплого очага под завывание вьюги за окном.

Он медленно опустился на большой стул у огня, испытывая приятную боль в натруженных суставах и предвкушая скорый отдых. Все давно спали, кроме Клэр — она отправилась принимать роды у кого-то из поселенцев, живущих у подножия холма. Он скучал по ней, но это было сладостное чувство — нечто похожее порой ощущаешь, разминая затекшую спину после тяжелой работы. Возможно, уже завтра она вернется. Ну а пока можно погреться у огня, выпить красного вина и почитать хорошую книгу. Джейми достал из кармана очки и нацепил их на нос.

Вся их библиотека состояла из двух стопок книг, скромно лежащих на столе рядом с бокалом вина. Например, маленькая Библия в зеленом тканевом переплете (ужасно непрактичном). Всякий раз, оказываясь рядом, Джейми с благодарностью касался затертой обложки: книга была его давнишним спутником и другом, с которым пройдено столько невзгод. А вот «Счастливая куртизанка, или Роксана»…[67] Джем пока не проявлял к ней интереса, хотя паренек уже достаточно хорошо читает и сразу смекнет, о чем здесь говорится. Пожалуй, стоит унести ее наверх в их с Клэр спальню.

Неплохо сохранившийся экземпляр «Одиссеи» в переводе мистера Поупа — можно будет прочесть внуку пару отрывков; наверняка ему понравятся описания кораблей и чудовищ. Заодно, глядишь, и латынь подучит между делом. «Джозеф Эндрюс»…[68] Сплошное бумагомарательство! Надо попробовать всучить ее Хью Гордону — тот любит подобную белиберду. Еще не читанная «Манон Леско»[69] на французском, в красивом сафьяновом переплете. По лицу Джейми пробежала тень: книгу прислал Джон Грей, еще до того, как…

Он что-то раздраженно пробурчал себе под нос и, поддавшись внезапному порыву, вытащил из стопки большую ярко-оранжевую книжку Мэнди «Зеленые яйца с ветчиной». Цвет, заглавие и смешной зверек на обложке вызывали невольную улыбку; пары минут в компании Сэма хватило, чтобы вернуть отличное расположение духа.

Услышав шаги на лестнице, Джейми насторожился, но это оказалась всего лишь Блубелл; она подошла на мягких лапах, слегка виляя хвостом, на всякий случай обнюхала хозяина в надежде на угощение и демонстративно встала у задней двери.

— Иди, a nighean, — вздохнул он, выпуская собаку. — Только смотри не попадись в зубы пумам.

Махнув хвостом, гончая тут же скрылась в ночи, а Джейми задержался на пороге, вглядываясь в темноту и прислушиваясь.

Было тихо — лишь деревья о чем-то шептались в лесу. Он сошел с крыльца и посмотрел на звезды, чтобы напитаться их безмятежностью и прогнать с души вызванную «Манон Леско» досаду. Затем наполнил легкие прохладным сосновым воздухом и медленно выдохнул.

— Так и быть, чертов сукин сын, я тебя прощаю, — сказал он, обращаясь к Джону Грею. На сердце вдруг стало удивительно легко.

Кусты рядом с уборной зашевелились, предваряя возвращение гончей. Придерживая дверь, Джейми терпеливо ждал, пока собака все тщательно обнюхает. Вильнув хвостом, она наконец прошмыгнула в дом и бесшумно умчалась вверх по лестнице.

Обретя душевное спокойствие, он немного прогулялся под звездным небом до растущего у колодца можжевельника — попить воды и отломить веточку. Ему нравился запах ягод — Клэр говорила, что их используют для придания аромата джину. Правда, к джину он был равнодушен.

Вернувшись в дом, хозяин запер дверь, расшевелил дрова в очаге и снова подошел к книгам. Свежий аромат можжевеловой ветки отлично сочетался с вином. Джейми взял было одну из подаренных Бри книжек про хоббитов — маленькую, но довольно увесистую. Однако шрифт оказался настолько трудночитаемым, что у него вмиг разболелась голова, и даже очки не помогли; он положил томик на место, выискивая глазами что-нибудь более подходящее.

Для «Манон» пока не время. Прощение, хотя и искреннее, далось нелегко; придется еще не раз повторить эти слова, прежде чем он вновь сможет разговаривать с Джоном Греем.

Именно мысль о неохотно высказанном прощении определила выбор книги (Брианна привезла ее для себя). «Душа мятежника», написанная Фрэнком Рэндоллом.

— Хмм… — Джейми вытащил книгу из стопки и повертел в руках.

В ней было что-то странное; солидный вес и размер, приличный переплет, однако в качестве фона для бумажной обложки выбран необычный тартан в розово-зеленую клетку, на котором нарисован бледно-зеленый квадратик с весьма достоверным изображением эфеса шотландского меча и части клинка. Под квадратом шел подзаголовок: «Шотландские корни американской революции». Странность в том, что книга была обернута в какой-то прозрачный, скользкий на ощупь материал — не в бумагу. Пластик. Так сказала Брианна, когда он спросил. Слово понятное, только вот что оно означает? Джейми перевернул книгу, чтобы взглянуть на фотографию — он уже почти привык к фотоснимкам, хотя до сих пор внутренне вздрагивал при виде смотрящего с бумаги человека.

Он на мгновение прижал большой палец к носу Фрэнка Рэндолла. Затем повертел книгу: на бликующей в свете очага пластиковой обложке остался едва заметный отпечаток.

Смущенный своей ребяческой выходкой, он стер пятно рукавом и положил книгу на колени. Автор спокойно взирал на него через очки в темной оправе.

Проблема не только в авторе. Клэр, Бри и Роджер Мак порой делились тревожной информацией о будущем, однако их присутствие успокаивало Джейми: какими бы ужасными ни были грядущие события, многим удалось их пережить. Только его не покидало неприятное ощущение, что близкие не говорили всей правды, хотя и не лгали в открытую. Другое дело — Фрэнк Рэндолл: историк, чей рассказ о том, что случится в ближайшие годы, будет…

Джейми пока не знал, каким именно. Пугающим? Печальным? А может, обнадеживающим… хотя бы местами.

Фрэнк не улыбался, но лицо у него было приятное. Изрезанное глубокими морщинами. Война ни для кого не проходит бесследно.

— Как и семейная жизнь с Клэр, — добавил он вслух, удивившись звуку собственного голоса. Хлебнул вина из бокала, немного подержал во рту и проглотил, после чего перевернул книгу.

— Что ж, англичанин… Я пока не знаю, готов ли тебя простить, — пробормотал Джейми, вдыхая свежий запах можжевельника и открывая томик на первой странице. — И получу ли твое прощение. Для начала посмотрим, что ты расскажешь.

* * *

Утром он проснулся в полном одиночестве, вздохнул и, потянувшись, слез с кровати. Как ни странно, ему вовсе не снились описанные Рэндоллом события. Он видел весьма приятный сон о плавании Ахилла — вот бы рассказать о нем Клэр! Чтобы окончательно проснуться, Джейми направился к умывальнику, стараясь зафиксировать в памяти самые яркие эпизоды сновидения. Надо надеяться, к ужину Клэр будет дома.

— Мистер Фрэзер? — раздался голос Фрэнсис после робкого стука в дверь. — Ваша дочь просила передать, что завтрак готов.

— Да? — Ничем съестным пока не пахло. Хотя «готов» — понятие относительное. — Иду, малышка. Taing.

— «Тэнг»? — изумленно переспросила она.

Улыбнувшись, он натянул чистую рубашку и открыл дверь. Фанни выглядела смущенной, но держалась на удивление прямо, и Джейми учтиво поклонился.

— Taing, — повторил он как можно более внятно. — Это означает «спасибо» на гэльском.

— Вы уверены? — Девочка слегка нахмурилась.

— Абсолютно, — заверил он. — «Moran taing» значит «большое спасибо», если хочешь выразить более глубокую благодарность.

Фанни залилась румянцем.

— Извините, я не то имела в виду. Ну конечно, вы уверены. Только вот… Жермен говорил, что по-гэльски «спасибо» будет «табаглэт». Это неправда? Может, он хотел надо мной подшутить?

— Tapadh leat, — поправил Джейми, едва сдерживая смех. — Жермен не обманул. Просто «moran taing» чаще используется в повседневной жизни. Другое выражение больше подходит для официальных случаев. Например, если кто-то спас тебе жизнь или выплатил твои долги, ты скажешь ему «Tapadh leat», если же тебе передали соль за столом, хватит и обычного «Taing». Поняла?

— Да, — машинально кивнула она. А когда Джейми улыбнулся, улыбнулась в ответ, покраснев еще сильнее.

Спускаясь за ней по лестнице, он размышлял о характере Фанни. На редкость занятная девчушка: замкнутая, но совершенно не стеснительная. Хотя можно ли быть стеснительной, если растешь в борделе, готовясь стать шлюхой?

Наконец Джейми учуял запах каши — правда, слегка подгоревшей. Поморщившись, он стоически придал лицу любезное выражение и зашел на кухню, бросив мимолетный взгляд на неоконченные стены кабинета и едва намеченный каркас гостиной. После обеда неплохо бы поработать часок в кабинете — скорее всего, к тому времени он вернется из…

— Madainn mhath[70], — поприветствовал Джейми домочадцев, задержавшись ненадолго в пустом проеме, где вскоре появится дверь — возможно, уже на следующей неделе.

— Дедуля! — Мэнди вскочила со скамьи, отпихнув тарелку с кашей и едва не перевернув кувшин молока. К счастью, Брианна успела вовремя его подхватить.

Джейми поднял малышку на руки и улыбнулся Джему, Фанни, Жермену и Брианне.

— Мама спалила кашу, — сообщил Джем. — Но если добавить меда, то почти незаметно.

— Все в порядке, — заверил Джейми, садясь за стол и пристраивая Мэнди на коленях. — Это ведь не из нашего улья? Пчелы Клэр еще не успели привыкнуть к новому месту.

— Нет. — Брианна покачала головой и пододвинула отцу миску с кашей, кувшин молока и горшочек меда. Лицо ее раскраснелось — надо полагать, от жара огня. — Мед достался маме от Гектора Макдональда в уплату за лечение сломанной ноги. Извини, что испортила кашу; думала, успею сбегать в коптильню, пока она варится… — Дочка кивнула в сторону очага, где на большой сковороде шкварчали полоски бекона.

— А где твой муженек? — тактично перевел он разговор на другую тему, сбрызгивая медом кашу.

— На рассвете за ним прибежал один из детей Маккиннона.

Джейми нахмурился. Как он мог не услышать, что кто-то пришел?

— Ты просто устал, — добавила Бри, словно прочтя его мысли. — Так что неудивительно. Не волнуйся, ничего страшного не случилось: бабуля Маккиннон опять собралась помирать — уже третий раз за месяц — и потребовала священника. Ой, бекон!

Бри вскочила со скамьи, но Фанни уже метнулась к сковороде, чтобы перевернуть обжаренные ломтики на другую сторону. В животе у Джейми заурчало от аппетитного аромата.

— Спасибо, Фанни! — Бри снова села и взялась за ложку.

— Мистер Фрэзер? — спросила девочка, отмахиваясь от дыма.

— Да, малышка?

— А как будет по-гэльски «пожалуйста»?

18

Тучи сгущаются

Я нашла в ручье неглубокое местечко с галечным дном и торопливо стянула через голову платье и фартук, стараясь не дышать. За исключением гангренозных конечностей и полуразложившихся трупов, ничто не пахнет более омерзительно, чем свиное дерьмо. Ничто.

Все еще задерживая дыхание, я свернула испачканную одежду и бросила в воду. Затем подобрала на берегу два больших камня, скинула туфли и шагнула следом. Платье начало разворачиваться, колыхаясь над галечным дном, словно огромный синий скат. Я бросила на него камень, а вторым придавила холщовый фартук, расправив его голыми ступнями.

Решив проблему, я зашла по щиколотку в холодный стремительный поток и с облегчением вздохнула.

Вообще-то я далека от животноводства — Джейми и дети не в счет, — однако всем нам порой приходится быть ветеринарами. Я навещала юного Элмо Кэрнса, чтобы проверить, как срастается сломанная рука, когда его столь же юная и глубоко беременная свинья вдруг решила опороситься, но что-то явно пошло не так. Бедная хавронья распростерлась на полу у ног Элмо, а ее огромный живот ходил ходуном. Взволнованный хозяин пояснил, что она для него «вроде домашней любимицы».

Поскольку Элмо из-за сломанной руки временно лишился трудоспособности, мне пришлось самой сделать все необходимое. И хотя результат был более чем удовлетворительным — стопроцентная выживаемость, восемь здоровых поросят, шесть из которых женского пола (одного Элмо обещал подарить мне, «если мамаша их всех не сожрет»), — я не собиралась тащиться до самого дома, измазанная продуктами свиной жизнедеятельности.

День выдался жаркий, застывшее в полном безветрии марево предвещало грозу, а поднимающаяся от воды прохлада приятно освежала разгоряченное от ходьбы тело. Решив, что без корсета мне станет еще приятнее, я собралась было снять и его, как вдруг услышала за спиной громкое покашливание.

— Иисус твою Рузвельт Христос! — выругалась я, сдернув корсет, и резко обернулась. — Кто вы, черт побери, такие?

Их было двое: из «благородных», судя по одеянию. Конечно, не мне судить о подобающем внешнем виде, но выглядели незнакомцы довольно нелепо: из шелковых чулков торчали лисьи хвосты, в застежки туфель набилась грязь, вся одежда — в сосновой смоле. У одного на сюртуке красовалась огромная прореха, сквозь которую желтела шелковая подкладка.

Приоткрыв рты, они оглядели меня с (взлохмаченной) головы до (босых) ног, задержав взор на едва прикрытой груди — влажный муслин нижней рубашки прилип к телу, а соски затвердели от прохладного воздуха. Воистину неподобающее зрелище.

Я осторожно отлепила ткань от кожи, надеясь, что они перестанут так пялиться.

Тот, что с дырой в сюртуке, опомнился первым и вежливо кивнул. Взгляд его светился осторожным любопытством.

— Меня зовут Адам Грейнджер, а это… — кивнул на более молодого спутника, — мой племянник, мистер Никодимус Партленд. Не подскажете ли, милейшая, как нам проехать к дому капитана Каннингема?

— Конечно, — ответила я, поборов инстинктивное желание пригладить волосы. Затем махнула рукой в сторону северо-востока. — Вам туда. Однако до его дома еще добрых три мили. Боюсь, вы не успеете до грозы.

Им стоило прислушаться к моим опасениям: растущие вдоль ручья ивы зашелестели от внезапного порыва ветра, а небо на западе почернело от туч. Буря пока бушевала где-то далеко в горах, но очень скоро дойдет и до нас.

Соблюдая законы гостеприимства (хотя по большей части из любопытства), я подобрала мокрую одежду и вышла на берег.

— Вам лучше остановиться у нас и переждать бурю, — предложила я мистеру Грейнджеру, выжимая платье и сворачивая его в узел. — Дом совсем рядом. Как только погода наладится, кто-нибудь из мальчишек проводит вас к капитану Каннингему; его хижина стоит на отшибе.

Переглянувшись, оба посмотрели на темнеющее небо, разом кивнули и приготовились следовать за мной. Мне не понравилось, каким взглядом мистер Партленд окинул мою грудь; чтобы не доставлять ему удовольствия пожирать глазами мои ягодицы, я пропустила путников вперед. Затем сунула мокрые ноги в туфли и пошла следом, так и не обсохнув.

Мистеру Грейнджеру было на вид около пятидесяти, а Партленду — лет тридцать пять. Оба отличались стройностью, а Никодимус Партленд — высокий и мускулистый — имел к тому же неприятную манеру смотреть как бы сквозь собеседника. Он беспрестанно оглядывался через плечо, словно желая убедиться, что я никуда не исчезла.

Не прошло и двадцати минут, как мы добрались до дома. В воздухе уже пахло озоном, а в отдалении слышались грозовые раскаты.

— Джентльмены, добро пожаловать в Новый дом! — сказала я, кивнув на входную дверь.

На пороге появился Джейми с котом Адсо, который соскочил с рук хозяина и шмыгнул мимо меня. За ним с радостным лаем ринулась Блубелл. Увидев чужаков, она встала как вкопанная и, ощетинившись, зарычала.

Джейми сошел с веранды и схватил гончую за загривок.

— Тихо, девочка, — сказал он ей и, легонько встряхнув, отпустил. — Прошу прощения, джентльмены.

Столкнувшись с неожиданной угрозой, Партленд отпрянул и прижал руку к карману, в котором, по-видимому, лежал пистолет. Он не сводил глаз с собаки, даже когда по просьбе Джейми вышла Фанни и увела Блубелл в дом.

Однако мистеру Грейнджеру было плевать на собак. Он во все глаза смотрел на Джейми. Заметив его пристальный взгляд, тот с легким поклоном протянул руку.

— Джеймс Фрэзер к вашим услугам, сэр.

— Я… То есть… — Тряхнув головой, мистер Грейнджер сжал его ладонь. — Мистер Адам Грейнджер, сэр. Неужели тот самый генерал Фрэзер?

— Был им когда-то, — коротко ответил Джейми. — А вы, сэр?.. — Он повернулся к Партленду, который оценивающе его разглядывал, словно коня на ярмарке.

— Никодимус Партленд, сэр, ваш покорный слуга, — с улыбкой ответил гость. Однако по тону было ясно, что покорности от него ждать не стоит. Как и уважения.

— Ваша… кхм… женщина, — спохватился вдруг мистер Грейнджер, вспомнив о моем присутствии, — любезно предложила переждать грозу здесь. Если, конечно, мы вас не стесним.

— Вовсе нет. — Джейми оглядел меня, и его губы дрогнули в легкой усмешке. — Сэр, разрешите представить мою жену — миссис Фрэзер.

* * *

Фанни вновь вышла на порог — посмотреть, кого облаяла Блубелл. Следом появилась Брианна. Когда с представлениями было покончено, Джейми пригласил путников в дом, многозначительно посмотрев на Бри. Та послушно кивнула.

— Моя дочь проводит вас, джентльмены. Я скоро к вам присоединюсь.

Дождавшись, пока они зайдут в дом, Джейми повернулся ко мне.

— Саксоночка, где тебя черти носили? — прошипел он.

— Помогала свинье опороситься, — коротко бросила я и в доказательство вручила ему свернутую в узел мокрую одежду, от которой до сих пор разило свиными экскрементами. Эту вонь ни с чем не спутаешь.

— Господи, — поморщился Джейми, держа сверток на расстоянии вытянутой руки. — Фрэнсис, детка, унеси это, пожалуйста! Может, стоить замочить? Или лучше сжечь? — спросил он, поворачиваясь ко мне.

— Замочи одежду в холодной воде с жидким мылом и уксусом, — распорядилась я. — А потом мы ее прокипятим. И спасибо, Фанни!

Девочка кивнула и забрала сверток, наморщив нос.

— Кто эти люди? — Джейми кивнул подбородком на дверь, за которой скрылись Партленд и Грейнджер. — И какого дьявола ты разгуливаешь перед незнакомцами в исподнем?

— Я как раз стирала платье в ручье, когда они появились. — Подозрительность мужа начинала меня раздражать. — Я не приглашала их ко мне присоединиться.

— Знаю. Не сердись. — Сделав глубокий вдох, он немного успокоился. — Просто мне не понравилось, как на тебя смотрит тот, что помоложе.

— Мне тоже. А насчет того, кто они…

В этот момент мимо шла Фанни, направляясь вместе с Блубелл в сторону бокового двора, где стояло корыто для стирки.

— Который молодой — офицер, — уверенно заявила девочка. — Они всегда думают, что им все дозволено.

Я озадаченно уставилась ей вслед.

— Эти двое не похожи на военных, — пожала я плечами. — Между прочим, старший назвал меня «милейшая». Возможно, они приняли меня за твою домработницу.

— Мою кого?.. — В его голосе звучало оскорбленное удивление.

— Ну, так называют прислугу, убирающую в доме, — пояснила я, осознав, что в восемнадцатом веке это слово еще не использовалось и Джейми мог превратно его истолковать. — В общем, они сказали, что ищут капитана Каннингема. А поскольку приближалась гроза…

Она и впрямь приближалась. Ветер пригибал к земле траву и раскачивал кроны деревьев; лес ходил ходуном, почти все небо заволокло огромными черными тучами, в которых угрожающе поблескивали молнии.

Из дома вышла Брианна, протягивая мне полотенце.

— Па, я провела их в твой кабинет. Правильно?

— Спасибо, дочка.

— Постой, Бри, — спохватилась я, выглядывая из полотенца. — Может, вы с Фанни спуститесь в погреб и принесете немного овощей? И чего-нибудь еще… Например, сладкого — варенья или изюма. Кем бы они ни были, придется их накормить.

— Конечно, — кивнула она. — Вы не знаете, кто эти люди?

— Тот, что помоложе, — офицер. Так считает Фанни, — сказал Джейми. — В общем, посмотрим. Идем, саксоночка. — Он приобнял меня за талию, чтобы сопроводить внутрь. — Тебе нужно обсохнуть.

— И одеться.

— Да, и это тоже.

* * *

Погреб находился на другой стороне большой поляны, хотя и не очень далеко от коптильни. Открытое пространство — без деревьев и построек — совершенно не защищало от ветра. Он яростно подталкивал их в спину, надувая юбки, и даже сорвал с Фанни чепец.

Брианна успела вовремя подхватить проносящийся мимо муслин. Распущенные волосы, разметавшись, лезли в лицо и в глаза — как и у Фанни, так что обе почти ничего не видели. Переглянувшись, они невольно рассмеялись. А когда первые капли дождя упали на землю, с визгом побежали к погребу, чтобы поскорее оказаться в укрытии.

Погреб был вырыт в склоне холма, грубую деревянную дверь по обеим сторонам обрамляли уложенные друг на друга камни. Дверь заклинило, однако Бри распахнула ее могучим рывком, и они ввалились внутрь — немного подмокшие, но спасенные от хлещущих снаружи потоков.

— Держи. — Все еще задыхаясь от быстрого бега, Бри протянула Фанни чепец. — Хотя от дождя он вряд ли защитит.

Фанни покачала головой, чихнула, захихикала и снова чихнула.

— А твой где? — спросила она, шмыгая носом и пряча под чепец растрепавшиеся кудри.

— Мне не очень нравится их носить, — ответила Бри и улыбнулась, заметив изумление в глазах девочки. — Иногда я покрываю голову, когда готовлю или делаю какую-нибудь грязную работу. На охоту могу надеть шляпу. Но обычно просто подвязываю волосы лентой.

— Так вот почему мифис… миссис Фрэзер — то есть ваша мама — тоже не носит чепец?

— Ну, у мамы немного другая причина, — сказала Бри, распутывая пальцами длинные рыжие пряди. — Для нее это способ борьбы с… — поколебавшись, она решила выложить все как есть: в конце концов, Фанни теперь член семьи, — с людьми, которые считают себя вправе диктовать ей, как надо жить.

Девочка удивленно округлила глаза.

— И никто не может ее заставить?

— Хотела бы я посмотреть на этого смельчака, — усмехнулась Брианна и, скрутив волосы в небрежный пучок, приступила к осмотру запасов.

К ее облегчению и радости, почти три четверти полок были заполнены продуктами: картофель, репа, яблоки, ямс. Рядом дозревали продолговатые ярко-зеленые плоды азимины[71]. У дальней стены стояли два огромных холщовых мешка, доверху набитые чем-то маленьким и круглым — возможно, орехами (хотя в этом году урожая еще не было — наверное, родители их на что-то выменяли). В погребе витал сладкий пьянящий запах муската: под потолком висели гроздья винограда, который должен вот-вот превратиться в изюм.

— Мама не теряла времени даром, — отметила Бри, машинально набирая дюжину картофелин с одной из полок. — Полагаю, ты тоже, — с улыбкой добавила она, поворачиваясь к Фанни. — Ты ведь наверняка помогала собирать урожай.

Польщенная Фанни скромно опустила глаза.

— Я выкопала репу и часть картофеля, — уточнила она. — Их там много росло под сорняками. На пустыре, который все называют Старым садом.

— Старый сад… — повторила Брианна. — Ясно.

По телу пробежала дрожь — и прохлада погреба здесь была ни при чем. Бри слышала, что Мальву Кристи убили и закопали в том самом саду. Вместе с нерожденным ребенком. Под теми самыми сорняками…

Она искоса взглянула на Фанни, вытаскивающую луковицу из связки: очевидно, девочка ничего не знала о трагедии, из-за которой сад оказался заброшен. Ей еще не успели рассказать.

— Может, возьмем побольше картофеля? — спросила Фанни, бросая в корзину две крупные желтые луковицы. — И немного яблок для лепешек? Если дождь не прекратится, те мужчины останутся на ночь. А у нас даже яиц к завтраку нет.

— Отличная идея! — похвалила Бри. Фанни проявила предусмотрительность истинной хозяйки. Предложение девочки напомнило ей о таинственных путниках. — Кстати, почему ты решила, что один из них — офицер?

И почему папу не удивляет такая осведомленность?

Фанни долго смотрела на нее с непроницаемым лицом.

— Я видела таких, — выпалила она наконец. — Много раз. В борделе.

— Где? — Брианна чуть не выронила плод азимины, который доставала с верхней полки. Она не ожидала, что девочка об этом заговорит, хотя знала о ее прошлом от мамы.

— В борделе, — осекшись, повторила Фанни. Она побледнела, но глаза смотрели из-под чепца решительно и твердо. — В Филадельфии.

— Понятно… — Брианна надеялась, что ей удалось придать голосу и взгляду такую же твердость. Она старалась говорить спокойно, хотя внутренне кипела от негодования. Господи, ей ведь не больше двенадцати! — А па… значит, там он тебя и нашел?

Фанни торопливо отвернулась к полке с яблоками, чтобы скрыть навернувшиеся слезы.

— Нет, — глухо ответила девочка. — Моя… сестра… она… мы убежали ф ней вмефте.

— А твоя сестра, она?.. — осторожно спросила Бри.

— Умерла.

— Ох, Фанни!.. — Фрукты выпали из рук, но это было неважно. Бри порывисто обняла малышку и крепко прижала к себе, словно хотела изгнать повисшую в воздухе печаль, выдавить ее из пространства. — Ох, Фанни… — ласково повторила Брианна, гладя худенькие вздрагивающие лопатки. Точно так же она утешала бы Джема или Мэнди.

Вскоре девочка перестала дрожать и, взяв себя в руки, высвободилась из объятий.

— Ничего. — Фанни быстро-быстро моргала, стараясь не расплакаться. — Теперь она… в безопасности. — Малышка глубоко вздохнула и расправила плечи. — После того как это случилось, Уильям передал меня мистеру Фрэзеру. Ой!.. — спохватилась она. — Вы же знаете Уильяма?

Бри не сразу сообразила, о ком речь. Что еще за Уильям? Но тут в памяти что-то щелкнуло, и она ошарашенно посмотрела на Фанни.

— Уильям? Сын моего… мистера Фрэзера? — Сразу вспомнился разговор на пристани Уилмингтона и высокий юноша с раскосыми глазами и длинным — точь-в-точь как у нее — носом. Правда, волосы у парня были темные, а не рыжие.

— Да, — настороженно кивнула Фанни. — Получается, он ваш брат?

— Только наполовину. — Не вполне оправившись от потрясения, Брианна принялась подбирать упавшие фрукты. — Говоришь, он передал тебя папе?

— Да. — Фанни снова вздохнула и, подняв последнее яблоко, посмотрела Брианне в глаза. — Вы не против?

— Конечно, нет! — Бри ласково погладила ее по щеке. — Нет, Фанни. Я совсем не против.

* * *

Джейми сразу понял, что Партленд, в отличие от своего дядюшки, в самом деле военный. И хотя подчеркнуто учтив с Грейнджером, определенно имеет над старшим — и более богатым — спутником некоторую власть. Либо много о себе возомнил, — подумал Джейми, с любезной улыбкой наливая вина расположившимся в кабинете гостям. Партленд ему не нравился, и, судя по всему, неприязнь была взаимной, только вот причин ее он и не знал. Пока.

— Мистер Грейнджер, может, останетесь до утра? — спросил он, с опаской подняв глаза к потолку. — Уже стемнело, а буря и не думает прекращаться. Вряд ли вам захочется пробираться по лесу в кромешной тьме.

Дождь вовсю барабанил по крыше, и Джейми испытывал смешанные чувства: гордость человека, собственноручно соорудившего надежную кровлю, и смутное опасение, что та окажется не такой уж надежной.

— Вы правы, генерал, — ответил Партленд. — Мы с дядей благодарим вас за гостеприимство, — добавил он, приветственно приподняв бокал.

Грейнджер несколько опешил от столь явного нарушения субординации со стороны племянника. Однако, обменявшись с ним многозначительными взглядами, успокоился и тоже пробормотал слова благодарности.

— Рад помочь, джентльмены, — сказал Джейми, садясь за письменный стол с бокалом в руке.

Пришлось принести из кухни табурет для Партленда — в кабинете был только один гостевой стул с плетеным сиденьем из тростника. Хорошо хоть стены закончены — теперь здесь чувствовалось приятное уединение. Из кухни доносились методичные удары: Клэр, вновь подобающе одетая, отбивала колотушкой жесткий кусок оленины, чтобы размягчить его до более съедобного состояния.

— Прошу вас, зовите меня «мистер Фрэзер», — с улыбкой добавил он и пояснил, предупреждая возражения: — После битвы при Монмуте я вышел в отставку и с тех пор не имею никакого отношения к Континентальной армии.

— В самом деле? — Грейнджер выпрямил спину и разгладил сюртук, чтобы прикрыть дыру. — Сэр, вы сама скромность! Обычно люди, сделавшие столь блестящую военную карьеру, держатся за звания до конца своих дней.

Партленд сохранял вежливую невозмутимость. Джейми подумал, что за ней скрывается усмешка, и ощутил легкий укол раздражения.

— Должен заметить, сэр, многие офицеры вполне заслуженно сохраняют за собой звание, выйдя в отставку после многих лет достойной службы. Например, ваш друг капитан Каннингем.

— Э-э… действительно. — Грейнджер как будто сконфузился. — Приношу свои извинения, мистер Фрэзер. Не хотел вас обидеть замечанием о воинских званиях…

— Все в порядке, сэр. Так значит, вы с капитаном давние знакомые?

— О да! — Грейнджер заметно оживился, желая поскорее замять неловкость. — Капитан оказал мне огромную услугу, когда отбил один из моих кораблей у французского корсара возле берегов Мартиники. Я навестил его, чтобы лично выразить благодарность, и в ходе беседы обнаружилось, что у нас много общего. Мы стали друзьями и с тех пор обмениваемся письмами вот уже — боже правый! — двадцать лет.

— Так вы негоциант?

Это объясняет подкладку из желтого шелка, которая наверняка стоит больше, чем одежда всех домочадцев Джейми.

— Да. В основном торгую ромом. К сожалению, нынешняя война значительно усложнила ситуацию.

Джейми издал неопределенный звук, выражающий вежливое сочувствие и нежелание углубляться в политические споры. Мистер Грейнджер был явно не прочь сменить тему, однако Партленд вдруг подался вперед, поставив бокал на стол.

— Простите, что вмешиваюсь, мистер Фрэзер. — Он улыбнулся одними губами. — Позвольте спросить — разумеется, из чистого любопытства, — почему вы оставили службу в рядах армии Вашингтона?

Джейми так и подмывало сказать, что не позволит. Но желание побольше разузнать о Партленде вынудило его сдержаться.

— Мое назначение было вынужденной мерой, — спокойно ответил он. — Генерал Генри Тейлор скончался за несколько дней до битвы, и Вашингтону требовался опытный человек, который мог бы возглавить отряды ополченцев вместо покойного. Однако большинство солдат Тейлора записались в армию всего на три месяца, и срок их службы подошел к концу вскоре после Монмута. Необходимость в моих услугах попросту отпала.

— Вот как? — Партленд насмешливо смотрел на Джейми, будто прикидывая, стоит ли высказывать свои соображения. И он их таки высказал. А Джейми мысленно поставил галочку возле слова «бесцеремонный». Сразу после отметки напротив «скользкий, как змея». Оказывается, он уже давно вел в уме этот список. — Несомненно, Континентальная армия смогла бы найти дальнейшее применение человеку с вашим послужным списком. Насколько я знаю, сейчас они собирают солдат по всей Европе, независимо от опыта и репутации.

Джейми снова неопределенно хмыкнул, Грейнджер издал английскую версию того же междометия, но Партленд и ухом не повел.

— Люди болтают — уверен, это всего лишь грязные слухи… — он снисходительно махнул рукой, — будто вы самовольно покинули поле боя. И будто этот конфуз послужил причиной вашей отставки.

— На сей раз слухи оказались недалеки от правды, — ответил Джейми ровным тоном. — Моя жена получила серьезное ранение во время боя — она хирург и ухаживала за пострадавшими, — поэтому я решил подать в отставку, чтобы спасти ей жизнь.

Больше я тебе ни слова об этом не скажу, gobaire![72]

Грейнджер смущенно кашлянул и неодобрительно посмотрел на племянника. Взяв бокал, тот с невозмутимым видом откинулся на спинку стула, исподтишка косясь в сторону хозяина. Сквозь неотделанные стены из кухни доносились приглушенные удары молотка — теперь их ритм не поспевал за участившимся сердцебиением Джейми.

Чтобы замедлить пульс, он сделал глубокий вдох. Затем взвесил в руке бутылку: наполовину полная. Хватит, чтобы продержаться до ужина.

— Может, расскажете о торговле ромом? — спросил Джейми, вновь наполняя бокал Грейнджера. — Когда-то в Париже я торговал вином и отчасти крепкими спиртными напитками. Но это было двадцать пять лет назад — полагаю, с тех пор многое изменилось.

Атмосфера в кабинете разрядилась, стук молотка смолк. Беседа стала более дружеской и непринужденной. Крыша не текла. Джейми немного расслабился, потягивая вино. Нужно будет поговорить с Бобби и Роджером Маком о капитане Каннингеме. Завтра же.

* * *

Бобби Хиггинс появился на пороге сразу после полудня следующего дня. На нем были чистые штаны и рубашка, а также лучший жилет с кружевным шейным платком. Джейми насторожился. Подобная педантичность в выборе наряда говорила о том, что Бобби чем-то обеспокоен и надеется умилостивить богов тщательно уложенными волосами и накрахмаленной одеждой.

— Сэр, вы хотели со мной поговорить? Миссис Гудвин передала моей Эми просьбу вашей сестры, — выпалил он и тревожно кивнул. Затем уставился на Джейми, пытаясь догадаться, о чем пойдет речь.

— Заходи, Бобби. — Джейми отступил, жестом приглашая гостя войти. — Я лишь хотел спросить, что тебе известно о капитане Каннингеме. Вчера у нас останавливались двое его приятелей — гроза застигла их в лесу.

— А-а… — протянул Бобби с явным облегчением. — Плохие дяденьки.

— Кто?

— Так их малышка Мэнди окрестила. — Он выставил ладонь примерно на уровне ее роста. — Сказала, что это «плохие дяденьки», и требовала их пристрелить.

Джейми улыбнулся, нисколько не удивившись внучкиной прозорливости.

— Бобби, а сам-то ты что о них думаешь?

Бобби покачал головой.

— Я их не видел. Ребятишки играли возле теплицы, когда мимо прошли два чужака. Вернувшись домой, дети мне об этом рассказали. А я и говорю: интересно, мол, кто они такие? Тогда Жермен сказал, что они искали капитана Каннингема. Полагаю, те самые.

— Согласен. Бобби, выпьешь со мной по баночке эля?

Эль, сваренный Фанни и Брианной, был отвратительным. Однако крепости в нем хватало, так что мужчины безропотно его выпили, беседуя об арендаторах и различных хозяйственных делах.

— Бобби, я подумываю собрать ополчение, — невзначай бросил Джейми.

К его удивлению, собеседник одобрительно кивнул.

— Давно пора, сэр. Уж простите мою прямоту.

— Почему ты так считаешь? — насторожился Джейми.

— Пару дней назад заезжал Джосайя Бердсли и сказал, что видел в лесу между Риджем и Блоуинг-Роком группу людей. Вооруженных. Еще он уверял, что среди них был по меньшей мере один красномундирник. — Сделав большой глоток пива, Бобби вытер рот и добавил: — Я и раньше слышал о подобных отрядах, но они еще никогда не подступали так близко.

— Понятно, — тихо сказал Джейми.

Кто-нибудь придет. Так он сказал Брианне, выслушав историю о Робе Кэмероне. По спине пробежал неприятный холодок. Вряд ли вооруженные люди в лесу имеют какое-либо отношение к ублюдкам, которые пытались убить дочь в ее собственном доме и времени. Однако в нынешних условиях кто угодно может представлять угрозу.

— Значит, чем скорее, тем лучше. Бобби, можешь составить список? Мне нужно знать, какое оружие есть на руках у обитателей Риджа: от мушкета до косы. Даже кухонный нож сойдет.

* * *

Вышло так, что о капитане Каннингеме ему рассказала Рэйчел. Он собирался помочь Роджеру Маку и Ричарду Макниллу доделать крышу новой церкви и зашел к Йену, чтобы позвать его с собой. Вчетвером они закончили бы половину работы до захода солнца: хижина была небольшой.

Однако дома оказалась только Рэйчел. Она сбивала масло на веранде; листья осин отбрасывали на девушку легкие тени, похожие на стайки прозрачных бабочек.

— Йен ушел на охоту с одним из Бердсли, — с улыбкой сказала она, ни на миг не прерывая свое занятие. — Твоя сестра отправилась к Эгги Макэлрой и взяла Огги — скорее всего, в качестве примера ужасного ребенка. Чтобы младшая дочь Эгги не вздумала выскакивать замуж за первого встречного.

— Катрина?.. — спросил он, порывшись в памяти. — Ей ведь не больше четырнадцати?

— Тринадцать. Но, полагаю, девочка уже созрела. Долго ждать не станет. Один ветер в голове. — Рэйчел покачала головой и продолжила: — Хотя, мне кажется, похотливость и жажда перемен здесь ни при чем. Дело скорее в страхе — она ведь самая младшая. Вот и боится, что ей запретят выходить замуж, чтобы она ухаживала за родителями, когда те состарятся. Поэтому хочет поскорее сбежать, пока из них песок не начал сыпаться.

Джейми невольно задумался: не сыпется ли песок из него самого? Ведь Гордон Макэлрой на пять лет младше, да и Эгги всего около сорока пяти.

— А ты неплохо разбираешься в людях, дочка, — с улыбкой похвалил он.

— Это правда, — улыбнулась та в ответ. — Хотя в случае с Катриной моя проницательность не пригодилась. Девочка сама поведала мне о своих опасениях.

Должно быть, Рэйчел работала с самого утра: день выдался нежаркий, однако края ее кружевного нагрудного платка потемнели от пота, а на смуглом лице выступил румянец.

Поднявшись на веранду, он подошел к девушке и ловко перехватил рукоять маслобойки.

— Сядь отдохни, малышка. И заодно расскажи все, что знаешь о капитане Каннингеме.

— Ты слишком высокий для нашей маслобойки, — скептически заметила Рэйчел, но все же села на краю веранды, с наслаждением вытянув ноги и расправив плечи.

— Похоже, масло вот-вот собьется. — Джейми уже и не помнил, когда в последний раз занимался пахтаньем. Лет пятьдесят назад. От этой мысли стало не по себе, и он с удвоенной силой принялся орудовать рукояткой.

— Верно. — Повернувшись, Рэйчел взглянула на него и нахмурилась. — Но если будешь так молотить, ничего не выйдет! Надо помедленнее.

— Ох, извини! — Джейми послушно вернулся к прежнему ритму, ощущая приятную вязкость тяжелой массы, которая с мягким хлюпаньем болталась из стороны в сторону. — Ты хоть раз с ним встречалась?

— Конечно, — ответила она с легким удивлением. — Сначала я познакомилась с его матерью. Это было несколько недель назад, вскоре после их приезда. Мы столкнулись в лесу, когда собирали окопник. Немного поболтали, и я помогла ей донести корзины до дома. Ее сын был очень любезен и предложил мне чая. — Рэйчел многозначительно подняла бровь, однако Джейми и сам обратил внимание на необычный факт.

— Чая в наших краях уже лет пять никто не видел.

— Вот именно, — задумчиво кивнула девушка. — Мистер Каннингем сказал, что старые флотские друзья иногда присылают ему чай и другие деликатесы.

— Ты сказала «вскоре после их приезда». А когда они приехали?

— В конце апреля. Капитан Каннингем сказал Бобби Хиггинсу, что, подобно Одиссею, долго странствовал с веслом на плече, пока не забрел в края, где никто не видел такую диковину. И решил там поселиться.

Джейми невольно улыбнулся.

— Бобби знает, кто такой Одиссей?

— Не знал, но я вкратце рассказала ему эту историю и объяснила, что капитан говорил в переносном смысле. Думаю, Бобби чувствовал себя с капитаном не в своей тарелке, — дипломатично заметила Рэйчел. — Но отказывать новому поселенцу не было причин — к тому же Каннингем оплатил аренду на пять лет вперед. Наличными.

Бобби чувствовал себя не в своей тарелке с любыми представителями власти — из-за клейма убийцы. Будучи солдатом в Бостоне, он случайно подстрелил местного жителя во время потасовки.

— Похоже, людям нравится с тобой откровенничать, — сказал Джейми. Рэйчел подняла на него приветливый взгляд ореховых глаз и кивнула.

— Я люблю слушать, — бесхитростно ответила она.

Собирая травы в окрестном лесу, Рэйчел частенько навещала Каннингемов — поделиться излишками. В новых поселенцах не было ничего примечательного, если не считать желания капитана стать проповедником.

— Проповедником? — От удивления Джейми на миг перестал сбивать масло, но вовремя спохватился. Масса начинала затвердевать. — Весьма необычная мечта для человека его склада.

— Вообще-то капитан начал ее воплощать, еще когда служил во флоте. Читал матросам проповеди по воскресеньям. Полагаю, это занятие показалось ему весьма благодарным, вот он и решил податься в проповедники после выхода в отставку. Правда, Каннингем понятия не имеет, как достичь своей цели. Мать сказала ему, что Господь непременно укажет способ.

Новость о желании офицера стать духовным пастырем удивила Джейми, но вместе с тем успокоила. Нынче многие священники воинственно взывают к Господу, моля низвергнуть армию противника в геенну огненную. Так что одно другому не мешает. Маловероятно, что отставной капитан Британского флота откажется от прежних убеждений и выступит в поддержку независимости американских колоний. Похоже, малышка Фрэнсис была права насчет мистера Партленда.

— Между прочим, когда Роджер с Брианной пришли знакомиться, Каннингемы их и на порог не пустили, — сказал Джейми. — По-моему, масло готово.

Рэйчел поднялась, вновь убрала темные волосы под чепец и подошла взглянуть. Взяла в руки маслобойку и, пару раз помешав, кивнула.

— Знаю. Брианна говорила. Мне кажется, — мягко добавила она, — Роджеру стоит побеседовать с Другом Каннингемом наедине.

— Возможно.

Джейми вынул маслобойку, и они заглянули внутрь: на поверхности сливок плавали бледно-золотые комочки масла.

19

Дневная охота

Погода выдалась чудесная, и я убедила Джейми — хотя и с трудом, — что мир не рухнет, если кухня еще один день постоит без двери. Мы взяли детей и все вместе отправились через лес к хижине Йена, прихватив небольшие подарки для Рэйчел, Дженни и Огги.

— Как думаешь, саксоночка, они уже выбрали малышу имя? Может, поспорим?

— На что? — рассеянно ответила я. — Ты сам-то как считаешь?

— Не выбрали. С вероятностью пять к двум. Спорить будем… — Удостоверившись, что нас никто не слышит, Джейми сказал вполголоса: — …на твои панталоны.

Панталонами он называл нижнюю часть моей фланелевой пижамы, которую я шила к зиме.

— Что ты собираешься с ними делать, скажи на милость?

— Сжечь.

— Даже не мечтай. И потом, я тоже думаю, что Йен и Рэйчел еще не определились. Насколько я знаю, последними вариантами были Седрах, Гилберт и могавская версия фразы «пукает, как козел».

— Дай-ка угадаю. Третий вариант предложила Дженни?

— Ну а кто еще так хорошо разбирается в козлах?

Блубелл с энтузиазмом обнюхивала шуршащие под ногами листья, ритмично помахивая хвостом.

— А правда, что таких собак можно натаскать на что угодно? — спросила я. — Слышала, их иногда называют енотовыми гончими. Хотя не похоже, что ее сейчас интересуют еноты.

— Блубелл относится к другой разновидности породы, хотя енота тоже не упустила бы. На что ты хочешь ее натаскать? На трюфели?

— Если не ошибаюсь, для охоты на трюфели нужен кабан. Кстати, о кабанах… Джемми! Жермен! Смотрите в оба: здесь водятся кабаны! И приглядывайте за сестренкой!

Мальчики сидели на корточках под сосной, отковыривая кусочки коры, похожие на элементы пазла. Услышав мой окрик, они растерянно огляделись.

— Где Мэнди? — крикнула я.

— Там! — Жермен махнул вверх по склону холма. — С Фанни.

— Смотри, Жермен, тысяченожка! Какая огромная! — воскликнул Джем.

Жермен тут же потерял интерес к девчонкам и, присев на корточки рядом с Джемом, принялся разгребать сухие листья.

— Может, мне тоже пойти посмотреть? — спросила я у мужа. — Вообще-то они не ядовитые, однако некоторые виды многоножек — например, сколопендры — больно кусаются.

— Парнишка умеет считать, — остановил меня Джейми. — Если он говорит, что у нее тысяча ножек, — значит, примерно так оно и есть.

Он коротко свистнул, подзывая собаку, и Блубелл навострила уши.

— Ищи Фрэнсис, a nighean, — приказал Джейми, указывая на холм. Собака понимающе тявкнула и рванула вверх по каменистому склону, взметая лапами желтые опавшие листья.

— Думаешь, она… — Не успела я договорить, как сверху послышались голоса девочек и радостный лай. — Получается, Блубелл действительно знает, кто из нас Фанни.

— Ну конечно, знает! Она давно научилась всех различать, но Фрэнсис ее любимица, — ответил он с улыбкой.

И правда: девочка обожала собаку и могла по полдня вычесывать ей шерсть, извлекая клещей, а когда устраивалась с книгой возле очага, Блубелл мирно похрапывала у ее ног.

— Почему ты упорно зовешь ее Фрэнсис? — полюбопытствовала я. — Ведь все остальные, включая ее саму, предпочитают вариант Фанни.

— Фанни — имя для шлюхи, — отрезал Джейми. Однако, заметив мое изумление, мягко пояснил: — Может, встречаются и приличные женщины с таким именем. Но Роджер Мак говорит, что в вашем времени все еще печатают эту книжонку Клеленда.

— Кливленда?.. А, ты про Джона Клеланда и его роман «Фанни Хилл»?

Меня поразило даже не то, что спустя двести пятьдесят лет откровенно порнографическая книга «Воспоминания женщины для утех» продолжает пользоваться спросом — в конце концов, некоторые вещи никогда не устаревают, — а то, что муж обсуждал это именно с Роджером.

— Еще он сказал, что это имя будут использовать как… непристойное название для… женских интимных мест, — хмуро добавил Джейми.

— Верно, — подтвердила я. — Или для обозначения задницы. Смотря откуда ты: из Британии или Америки. Но ведь сейчас у имени нет такого значения?

— Нет, — неохотно признал он. — Все же лорд Джон однажды сказал, что «Фанни Лейкок» — прозвище всех шлюх. Я тут подумал… — Джейми вновь сдвинул брови. — Ее сестра представилась как Джейн Элеонора Покок. Что, если это не настоящее имя, а…

— Псевдоним? — подсказала я. — Меня бы это не удивило. Кстати, разве «по» не означает на французском «ночной горшок»?

— Pot de chambre? — удивленно произнес он. — Ну конечно.

— Ну конечно… — пробормотала я. — Допустим, Покок — вымышленная фамилия. Думаешь, Фанни… Фрэнсис знает настоящую?

Джейми озадаченно покачал головой.

— Не хочу донимать малышку расспросами. Она больше не упоминала о том, что случилось с ее родителями?

— Нет. По крайней мере, мне. А даже если рассказала бы кому-нибудь другому, нам бы сразу передали.

— Может, просто забыла?

— Скорее не хочет вспоминать.

Он кивнул, и некоторое время мы брели молча, наслаждаясь безмятежностью осеннего леса. Сквозь шелест каштановых деревьев, словно крики далеких птиц, доносились детские голоса.

— Между прочим, — прибавил Джейми, — Уильям тоже звал ее Фрэнсис. Когда передавал мне.

* * *

Мы шли не спеша, останавливаясь через каждые несколько шагов, когда мне попадалось что-нибудь съедобное, целебное или удивительное.

— Ого! — восхищенно воскликнула я, бросившись к кроваво-красному наросту у подножия дерева. — Ты только посмотри!

— Похоже на кусок сырой оленьей печени, — сказал Джейми, заглядывая мне через плечо. — Но я не чувствую запаха крови. Видимо, перед нами один из твоих «древесных грибов»?

— Угадал! Это fistulina hepatica[73], — сказала я, доставая нож. — Подержи-ка, пожалуйста.

Покорно вздохнув, он взял у меня корзину и терпеливо ждал, пока я срежу мясистые ломти — под опавшими листьями обнаружилась целая россыпь грибов, напоминающих багряные кувшинки. Я не стала срезать самые маленькие — пускай подрастут, — но и без них набрала около двух фунтов лесных деликатесов. Уложила их в корзину между слоями влажных листьев, а затем отломила маленький кусочек и с улыбкой протянула Джейми.

— Откусишь с одной стороны — подрастешь, откусишь с другой — уменьшишься.

— Что?

— Так говорила Гусеница из «Алисы в Стране чудес». Потом расскажу. Я слышала, по вкусу они напоминают сырую говядину.

— Что еще за гусеница? — пробормотал Джейми себе под нос, внимательно рассматривая гриб. Убедившись, что никаких следов насекомых не наблюдается, сунул его в рот и принялся сосредоточенно жевать с закрытыми глазами. Затем наконец проглотил.

— Разве что очень старую говядину, которая слишком долго вялилась, — вынес он вердикт. — Признаться, это вполне съедобно.

— Спасибо за столь высокую оценку сырых грибов, — польщенно сказала я. — Вот бы приготовить к ним соус tartare, да жаль анчоусов под рукой нет.

— Анчоусы… — мечтательно произнес Джейми и облизнулся. — Сто лет их не ел. Когда в следующий раз поеду в Уилмингтон, постараюсь раздобыть.

Я удивленно посмотрела на мужа.

— Ты собираешься в Уилмингтон?

— Возможно, — уклончиво ответил он. — Поедешь со мной, саксоночка? Хотя у тебя сейчас, наверное, полно хлопот с заготовками на зиму.

Я возмущенно фыркнула. Мне действительно приходилось посвящать почти все свое время сбору, поиску, ловле, копчению, засолке и консервированию пищи (помимо изготовления лечебных порошков, настоек и отваров). Однако никто не отменял необходимости пополнять запасы иголок, булавок, сахара (которого, кстати, почти не осталось. А без него варенья не сваришь!), ниток. Не говоря уже о разных хозяйственных мелочах и более сложных медицинских препаратах вроде эфира.

Даже табун диких лошадей не смог бы удержать меня от поездки. И Джейми это прекрасно знал; его губы дрогнули в лукавой ухмылке.

Не успела я милостиво принять приглашение… или пихнуть Джейми в ребра, как из-за деревьев послышался жуткий вой и Блубелл ринулась вниз по склону холма; все четверо детей помчались за ней, преследуя невидимую добычу.

— Что ты там говорила про енотов? — Прищурившись, Джейми вглядывался в даль, где под деревом застыла гончая. Уперев передние лапы в ствол и задрав морду, она пронзительно выла.

К моему удивлению, на дереве и правда оказался енот — жирный, серый, огромный и ужасно рассерженный, что его посмели потревожить среди дня. Зверек сидел в дупле треснувшей от удара молнии сосны и враждебно поглядывал на преследователей. Наверняка он рычал, но из-за криков детей и собачьего воя ничего не было слышно.

Джейми шикнул на всех — кроме собаки — и посмотрел на енота с азартом прирожденного охотника. Глаза Джема светились тем же огнем. Жермен и Фанни стояли рядом, разглядывая зверя, а Мэнди крепко обхватила меня за ногу.

— Я боюсь, что он меня укусит! — пропищала она. — Дедуля, не позволяй ему меня кусать!

— Не волнуйся, a nighean, не позволю. — Не сводя глаз с енота, Джейми снял ружье и потянулся к висевшему на поясе мешочку с патронами.

— Дедушка, можно я сам его пристрелю? Ну пожалуйста! — Джему не терпелось взять ружье, и он в волнении вытирал руки о штаны. Джейми с улыбкой посмотрел на него и перевел взгляд на Жермена — как мне показалось.

— Пусть лучше Фрэнсис попробует, хорошо? — Он протянул руку ошарашенной девочке. Я была уверена, что Фанни в ужасе отпрянет, однако та лишь слегка покраснела и после секундного колебания смело шагнула вперед.

— Покажите, как надо стрелять, — пролепетала Фанни, переводя взгляд с ружья на енота, словно боялась, что они вдруг исчезнут.

Обычно Джейми носил ружье заряженным, но без запала. Опустившись на колено, он положил ружье на бедро другой ноги и протянул девочке наполовину заполненный патронник. А затем показал, куда засыпать порох. Мальчишки завистливо наблюдали, с умным видом вставляя комментарии: «Фанни, это огниво», «прижми приклад к плечу, не то ружье отскочит при отдаче и разобьет тебе лицо». Джейми и Фанни не обращали на них внимания. На всякий случай я оттащила Мэнди на безопасное расстояние и села на обветшалый пень, усадив малышку на колени.

Блубелл с енотом продолжали состязаться в громкости, так что лес звенел от собачьего воя и сердитого пронзительного визга. Мэнди демонстративно закрыла уши ладошками, однако вскоре убрала руки, чтобы спросить, умею ли я стрелять из ружья.

— Да, — кивнула я, не вдаваясь в детали.

Теоретически я действительно знала, как это делать, и даже неоднократно разряжала ружье. Правда, такое занятие не доставляло мне удовольствия — тем более в битве при Монмуте я на собственной шкуре испытала жуткие последствия огнестрельного ранения. Уж лучше бы ножевое.

— А вот мама умеет стрелять из чего угодно, — заявила Мэнди, неодобрительно хмурясь на Фанни.

Девочка трясущимися руками прижимала ружье к плечу. Вид у нее был одновременно возбужденный и испуганный. Присев позади Фрэнсис, Джейми помог ей выровнять ружье и объяснил, как целиться. Стоял такой галдеж, что его низкий голос казался едва различимым гулом.

— Ступайте к бабушке! — крикнул он мальчикам, неотрывно глядя на енота.

Зверек распушил шерсть, увеличившись почти вдвое, и яростно рычал на Блубелл, игнорируя зрителей. Джем с Жерменом нехотя повиновались, отошли на относительно безопасное расстояние и встали возле меня. Я с трудом поборола желание отогнать их еще дальше.

Грянул оглушительный выстрел, и Мэнди завизжала. Я и сама едва сдержала крик. Подстреленный енот свалился с дерева. Возможно, зверек был уже мертв, но Блу схватила его, переломив хребет, и бросила окровавленную тушку на землю, после чего издала победный вой.

Мальчики с восторженными воплями подбежали к Фанни и похлопали ее по спине. Девочка стояла с открытым ртом, еще не отойдя от шока. Сквозь пелену черного дыма виднелось ее побелевшее лицо. Она беспрестанно переводила взгляд с ружья в руках на мертвого енота, словно не веря собственным глазам.

— Отличный выстрел, Фрэнсис. — Джейми ласково погладил ее по голове и забрал ружье из трясущихся рук. — Может, попросим мальчишек освежевать добычу?

— Д-да… Да, пожалуйста, — чуть заикаясь, ответила Фанни. Затем глянула в мою сторону, но подходить не стала, а вместо этого на ватных ногах направилась к Блу и рухнула на колени в осеннюю листву рядом со своей любимицей. — Хорошая собачка…

Она обняла гончую, которая тут же принялась радостно лизать ей лицо. Джейми подобрал окровавленного енота, опасливо покосившись на собаку. Блубелл ограничилась сдержанным рычанием.

Когда шум охоты (если это можно назвать охотой) смолк, в лесу вдруг стало неестественно тихо — даже ветер будто замер. Взбудораженные происшествием мальчишки увлеченно свежевали енота, настояв, чтобы Фанни непременно подошла и восхитилась их мастерством. Поскольку громкая часть охоты закончилась, Мэнди с энтузиазмом присоединилась к остальным, то и дело уточняя название очередного извлеченного органа.

Джейми сел рядом со мной, поставив ружье у ног, и расслабился, благодушно наблюдая за детьми. Но мне почему-то было тревожно. Эхо выстрела все еще звенело в голове, пробирая до мозга костей.

Я отвела взгляд и сделала несколько глубоких вдохов, чтобы заместить тяжелый запах свежей крови приятными ароматами леса и грибов. Вспомнив про свои трофеи, я опустила глаза в корзину, где сквозь влажные листья алели мясистые шляпки Fistulina hepatica. К горлу подступила тошнота, и я резко встала.

— Что случилось, саксоночка? — раздался за спиной удивленный голос Джейми. — Тебе нехорошо?

Чтобы не упасть, я ухватилась за белоснежный ствол осины, стараясь не прислушиваться к раздающимся неподалеку тошнотворным звукам.

— Все в порядке, — пробормотала я онемевшими губами и зажмурилась. А когда открыла глаза, увидела струйку вязкого древесного сока цвета запекшейся крови, вытекающего из трещины в коре. Отпустив ствол, я медленно осела в опавшую листву.

— Саксоночка! — Джейми явно встревожился, но не решался говорить громче, чтобы не напугать детей.

Я сглотнула — раз, другой, а затем вновь открыла глаза.

— Ничего страшного. Просто голова немного закружилась.

— Ты побелела, как эта осина, a nighean. Держи… — Он вытащил из споррана маленькую фляжку и протянул мне. Виски! Я с благодарностью отхлебнула обжигающий напиток, в надежде избавиться от мерзкого привкуса крови во рту.

Послышались детские крики и смех. Выглянув из-за плеча Джейми, я увидела, что Блу радостно катается по свежеизвлеченным внутренностям — белые пятна на ее шкуре стали грязно-коричневыми. Сложившись пополам, я извергла содержимое желудка; смешанная с виски рвота выливалась даже через нос.

— A Dhia, — пробормотал Джейми, вытирая мне лицо носовым платком. — Девочка моя, ты тоже ела грибы? Думаешь, это отравление?

Я отмахнулась от платка, пытаясь отдышаться.

— Нет, все в порядке. Можно?.. — Я потянулась к фляжке, и муж вложил ее мне в руку.

— Пей маленькими глоточками, — посоветовал он, вставая. Затем направился к детям и в два счета навел порядок. Мясо и шкуру енота убрали в корзину, а останки зарыли под деревом, подальше от моих глаз. Детей Джейми отослал к дальнему ручью, строго наказав им вымыться и помыть собаку.

— Бабушка немного утомилась от прогулки, mo leannan[74], — пояснил он внукам, искоса взглянув на меня. — Мы подождем вас здесь. Аманда, не отходи от Фрэнсис ни на шаг и слушайся ее, поняла? А вы, парни, смотрите в оба: гулять по лесу в пропахшей кровью одежде — опасная затея. Если вдруг увидите кабанов, помогите девочкам залезть на дерево и зовите на помощь. И возьмите-ка лучше вот это. — Он протянул Джему ружье. — На всякий случай.

Вручив Жермену мешочек с патронами, Джейми смотрел, как дети спускаются по склону к журчащему внизу ручью. Они присмирели, хотя продолжали хихикать и пихаться локтями.

— Ну как ты? — Муж сел рядом, пристально глядя на меня.

— Все хорошо. Правда! — Физически я действительно чувствовала себя гораздо лучше, хотя внутренняя дрожь никак не проходила.

— Вижу я, как тебе хорошо, — саркастически усмехнулся Джейми. Однако напирать не стал, а просто сидел рядом, опустив руки на колени — расслабленный, но готовый в любой момент сорваться с места.

— Je suis prest, — сказала я с вымученной улыбкой на покрытом холодным потом лице. — У тебя в спорране, случайно, не найдется немного соли?

— Конечно, найдется, — удивленно ответил он и вытащил свернутый в трубочку клочок бумаги. — А что, она помогает от мертвенной бледности?

— Посмотрим. — Я макнула палец в соль и положила несколько кристалликов на язык. Как ни странно, вкус показался мне освежающим.

После очередного глотка виски стало намного лучше. Я вернула Джейми кулек.

— Сама не знаю, зачем попросила. Говорят, с помощью соли можно изгнать призраков?

Его губы тронула легкая улыбка.

— Да, — кивнул он. — Что за призраки тебя преследуют, саксоночка?

Я решила, что больше не могу держать это в себе, и выпалила:

— Почему ты так спокойно отнесся к появлению собаки?

Джейми на мгновение застыл и отвел взгляд, будто хотел собраться с мыслями перед неприятным разговором. Пару раз моргнул и с тяжким вздохом вновь посмотрел мне в глаза.

— Поначалу я испугался, — тихо признался он. — Когда услышал среди ночи тот жуткий вой, то подумал… Возможно, ты догадываешься, что именно…

— Что с гончей явился и хозяин? Или пустил ее по твоему следу? — Мой голос был не громче шепота, но Джейми услышал и медленно кивнул.

— Да, — прошептал он, нервно сглотнув. — Что, возможно, привел в наш дом что-то…

Во рту пересохло от волнения, но я должна была это сказать:

— Так и случилось.

Джейми прищурился и молча посмотрел на меня; его синие глаза казались почти черными в тени каштанов.

— Когда она пришла ко мне, — заговорил он наконец, — в поисках еды и крыши над головой… И когда ребятишки так хорошо ее приняли, а она их… Я подумал: вдруг собака послана мне свыше? В знак прощения. И если я приму ее в дом… Может, тогда эта боль… — Он отвел взгляд и беспомощно махнул рукой.

— Исчезнет?

Джейми тяжело вздохнул и на мгновение сжал кулаки.

— Нет. Прощение не отменяет раскаяния. — Муж пытливо заглянул мне в глаза. — Разве не так?

Мы сидели буквально в паре дюймов друг от друга, только между нашими сердцами будто пролегла целая пропасть боли. От волнения у меня бешено стучало в висках.

— Послушай, — вымолвил он наконец после затянувшейся паузы.

— Слушаю…

Улыбнувшись уголком губ, Джейми протянул мне широкую, заляпанную смолой ладонь.

— Дай-ка свои руки.

— Зачем? — удивилась я, но без колебаний выполнила просьбу. Его пальцы были холодными, обнаженные предплечья покрылись гусиной кожей (он закатал рукава, когда учил Фанни обращаться с ружьем).

— Твоя боль — моя боль, — тихо произнес он. — Ты ведь это знаешь?

— Знаю. И поверь, отношусь к тебе так же. Но… — Я закусила губу. — Мне кажется…

— Клэр, — перебил Джейми, глядя на меня в упор. — Ты рада, что он мертв?

— В общем, да, — мрачно призналась я. — И меня это гложет. Понимаешь… — Я мучительно подбирала нужные слова. — С одной стороны, то, что сделал со мной тот человек, — не смертельно. Его поступок — чудовищный, отвратительный — не причинил мне физической боли; он не собирался подвергать меня пыткам или убивать. Он всего лишь…

— Хочешь сказать, окажись на его месте Харли Бобл, ты не стала бы возражать против хладнокровной расправы? — В голосе Джейми звучала легкая ирония.

— Я сама пристрелила бы его прямо у Бердсли, — выдохнула я. — Меня беспокоит другое… Тот мужчина — кстати, не знаешь, как его звали?

— Знаю. Но тебе не скажу. Даже не проси, — отрезал Джейми.

Мы обменялись пристальными взглядами. Махнув рукой, я решила пока оставить тему.

— Меня беспокоит другое, — твердо повторила я. — Если бы я пристрелила Бобла сама, тебе не пришлось бы его убивать. Мне не дает покоя мысль, что тебя это сломило.

На миг он словно окаменел, а затем посмотрел в глаза.

— Думаешь, меня сломило убийство твоего мучителя?

Взяв его руку в свою, я тихо ответила:

— Еще как думаю. — И шепотом добавила, глядя на покрытую шрамами, сильную ладонь: — Твоя боль — моя боль, Джейми.

Он сжал мои пальцы и долго сидел понурившись. Затем поцеловал мне руку и произнес:

— Ничего, mo chridhe. Не волнуйся. У меня была еще одна причина так поступить. И она не имеет к тебе никакого отношения.

— Интересно какая, — удивилась я.

Легонько сжав мою руку, Джейми взглянул на меня и искренне ответил:

— Я не мог оставить того типа в живых. Неважно, причинил он тебе боль или нет. Помнишь, Йен тогда спросил, как лучше поступить? И я ответил: «Убить всех до единого». Ты ведь слышала?

— Да. — К горлу подступил ком, грудь будто сковало раскаленным обручем, а во рту чувствовался привкус крови. Мне казалось, я вот-вот потеряю сознание. Воспоминания о той ночи сочились из меня, словно холодный дым коптильни.

— Возможно, я сделал это в приступе слепой ярости. Но даже если бы сумел сохранить хладнокровие, то поступил бы так же. — Джейми ласково коснулся моего лица, поправив выбившийся завиток. — Пойми, те люди были настоящими головорезами, и даже хуже. Никого из них нельзя было оставлять в живых — как нельзя оставлять в земле корни ядовитого растения.

Яркий образ. Столь же яркий, как и воспоминание о грузном мужчине, который едва волочил ноги, рассеянно слоняясь по фактории Бердсли, где я его позже встретила. Он был так не похож на того, кто вынырнул из темноты и навалился на меня всем телом.

— Он казался просто жалким тюфяком, — я беспомощно развела руками. — Даже не верится, что такой недотепа мог сколотить банду!

Джейми нетерпеливо вскочил и принялся в волнении расхаживать туда-сюда.

— Саксоночка, ну как ты не понимаешь! А если бы этот жалкий тюфяк начал распускать язык? Он ведь шлялся повсюду, говорил с людьми — сама же видела его у Бердсли!

— Да, — нехотя согласилась я, — но…

Муж сверкнул на меня глазами.

— Что, если бы он начал бахвалиться темными делишками, которые обделывал с Ходжпайлом и Браунами? Что, если однажды в пьяном угаре разболтал бы… — Джейми осекся и тяжело вздохнул, — о том, что сделал с тобой.

Мне вдруг стало гадко, будто я проглотила что-то холодное и склизкое. Однако каким-то чудом осталась в живых. Взглянув на мое лицо, Джейми сжал губы.

— Прости, саксоночка, — тихо сказал он. — Поверь, я не мог этого допустить. Из-за тебя. Из-за меня. Но в основном из-за огласки. Если бы люди узнали, что свершилось подобное злодеяние.

— Однако они узнали, — возразила я, с трудом шевеля губами. — И знают сейчас.

Каждый из моих спасителей понял со всей очевидностью: той ночью меня изнасиловали. Причем неважно, кто именно это сделал. А значит, их жены тоже знали. Никто никогда не заговаривал со мной о случившемся, да и не осмелился бы. Только людям все известно. Этого уже не изменить.

— Если бы люди узнали, что свершилось подобное злодеяние, — спокойно повторил Джейми, — и виновных не предали смерти, тогда те, кто живет под моей защитой, не чувствовали бы себя в безопасности. И имели бы на то полное право.

Он шумно выдохнул через нос и отвернулся.

— Помнишь типа, который называл себя Вендиго?

— Господи… — По спине пробежал холодок. Как я могла забыть! Не о самом путешественнике во времени Вендиго Доннере, а о его связи с моими похитителями.

Доннер был членом банды Ходжпайла; в ту ночь, когда Джейми со своими людьми меня спас, он убежал и скрылся в ночи. А пару месяцев спустя вернулся с подельниками в Ридж, чтобы грабить и убивать: хотел найти драгоценные камни, о которых случайно прознал. Именно его нападение на Большой дом послужило причиной — хотя и косвенной — разрушительного пожара, спалившего все дотла. Пепел Вендиго навсегда остался здесь, смешавшись с останками нашей былой жизни.

Джейми прав. Доннер сбежал, а позже вернулся, чтобы убить нас. Я вдруг со всей ясностью осознала: останься насильник в живых, история могла бы повториться. От этой мысли стало дурно. Я уже почти примирилась с прошлым: исцелив телесные раны, постаралась забыть о душевных. Но боль никуда не ушла, и теперь весь ужас тех событий представился в новом свете. Я словно заново взглянула на случившееся глазами Джейми.

Внутренне сжавшись, я с трудом овладела своим голосом.

— А что, если остался еще кто-то помимо него?

Джейми покачал головой, словно отказываясь даже думать о таком варианте.

— Неважно. Даже если кому-то удалось сбежать, надеюсь, у них хватит мозгов сидеть тихо и не высовываться. Но вместо разгромленной банды появится новая. Такова жизнь, саксоночка.

— Ты уверен?

Я понимала, что он прав — по-другому и быть не могло, учитывая постоянные войны, бессилие правительства и человеческую глупость. Однако мне хотелось верить, что к Риджу это не относится. Ведь здесь наш дом.

Джейми кивнул, сочувственно глядя на меня.

— Помнишь шотландский Дозор?

— Да.

Скорее Дозоры, поскольку их было много: эти организованные банды взимали дань в обмен на защиту — и порой действительно ее оказывали. Но если не получали денег (так называемую черную ренту), то могли сжечь дом или посевы. Или того хуже.

Я подумала о хижине, на которую наткнулись как-то Джейми с Роджером: обгоревший остов, перед ним — повешенные на дереве хозяева, а среди пепелища — умирающая от смертельных ожогов молодая девушка. Виновных так и не нашли.

Джейми с легкостью читал мои мысли. «Словно у меня на лбу неоновая вывеска», — сердито подумала я. Очевидно, он и это заметил, поскольку вдруг улыбнулся.

— Саксоночка, законы больше не действуют. В отсутствие властей это невозможно. — В словах его не было ни страха, ни гнева — лишь простая констатация факта.

— Жители Риджа никогда не подчинялись властям. Только тебе.

Джейми рассмеялся, понимая, что мы оба правы.

— Я ведь не один пришел спасать тебя той ночью, так?

— Нет, не один… — медленно ответила я.

Все физически крепкие мужчины Риджа откликнулись тогда на призыв о помощи и последовали за Джейми. Так же, как члены клана пошли бы за ним на войну, будь мы в Шотландии.

— Значит, — продолжила я, глубоко вздохнув, — их ты и собираешься привлечь в свой отряд?

Джейми задумчиво кивнул.

— Лишь некоторых… Все изменилось, a nighean. Часть мужчин не согласятся последовать за мной, поскольку служат Короне, — например, тори и лоялисты. Тем, кто давно меня знает, плевать, что я был предводителем мятежников. Однако большинству новых поселенцев ничего обо мне не известно.

— По-моему, «предводитель мятежников» — пожизненное звание.

— Так и есть, — ответил он с невеселой улыбкой. — Разве что я сам от него откажусь. Ну да ладно. — Поднявшись, Джейми протянул руку и помог мне встать; под ногами зашуршала опавшая листва. — Я давно свыкся с ролью предателя, саксоночка. Но быть предателем для обеих сторон не хочу. Надеюсь, мне удастся этого избежать.

Впереди послышались крики и собачий лай; дети добрались до хижины Йена. Мы поспешили за ними, оставив разговоры о бандах, предательстве и жирных ублюдках.

20

Ты думаешь, что эта песня — о тебе…[75]

Никто не решался ходить в Старый сад, как его называли в семье. Остальные жители Риджа называли его иногда Садом ведьминого дитя — непонятно, в честь самой Мальвы Кристи или ее новорожденного сына. Оба умерли в том саду на моих глазах, в луже крови. Ей не было и двадцати.

Про себя я звала его Садом Мальвы.

Поначалу не могла ходить туда, не испытывая чувства потери и глубокой печали. Однако продолжала наведываться время от времени. Чтобы не забывать. Чтобы молиться. Если бы ярые пресвитерианцы Риджа застали меня в саду за разговорами с мертвецами или с Богом, то уверились бы в том, что правильно выбрали название. Вот только с ведьмой не угадали.

Лес постепенно отвоевывал свою территорию: словно волшебный лекарь, он постепенно исцелял сад, затягивая его раны мхом и травой и превращая кровь в алые цветы монарды. Печаль сменялась умиротворением.

Несмотря на неотвратимые перемены, остатки бывшего сада порой неожиданно возникали то тут, то там, словно маленькие сокровища: целая грядка лука, чудом проросшего в дальнем углу сада; густая поросль окопника и щавеля, выигравших схватку с сорняками; и — к моей великой радости — несколько отличных кустов арахиса, появившихся из давно посеянных семян.

Я обнаружила их две недели назад, когда листья только начали желтеть, и сразу выкопала. Затем подвесила в хирургической для просушки, очистила от грязи и корешков и обжарила в скорлупе. Дом тут же наполнился воспоминаниями о цирковых ярмарках и бейсбольных матчах.

А сегодня, бросая очищенные орешки в жестяной таз, я предвкушала сэндвичи с арахисовой пастой и джемом на ужин.

* * *

Свежий ветерок на веранде приятно холодил лицо, разгоряченное от жара солнца и очага. Я наслаждалась покоем и одиночеством: Бри с Роджером отправились навестить поселенцев, которых я называла про себя рыбаками. Эти суровые люди недавно эмигрировали из Терсо[76] и, будучи ревностными пресвитерианцами, крайне настороженно относились к католику Джейми. А уж ко мне и подавно, поскольку я была не только католичкой, но и ведьмой, и такое сочетание изрядно их беспокоило. Однако к Роджеру новоселы испытывали сдержанную симпатию, причем он отвечал им взаимностью. Говорил, что понимает их.

Дети, управившись с домашними делами, разбежались кто куда; из леса за домом доносились хохот и визг — бог знает, что они там делали. Спасибо, хоть не у меня на глазах.

Джейми тоже приятно проводил время наедине с собой в тиши кабинета. Проходя мимо с огромным тазом арахиса, я заглянула в окно: муж сидел в кресле и, нацепив на нос очки, увлеченно читал «Зеленые яйца с ветчиной».

При воспоминании об этой идиллической картине я улыбнулась и развязала стягивающую волосы ленту; прохладный ветер обдувал распущенные пряди.

Почти все книги сгорели во время пожара, поглотившего Большой дом, и теперь мы заново создавали свою крошечную библиотеку. Благодаря подаркам Брианны она увеличилась почти вдвое. Кроме привезенных дочкой книг — включая драгоценный «Справочник Мерка», обладание которым так грело мне сердце, — у нас была маленькая зеленая Библия Джейми, учебник по латинской грамматике, «Приключения Робинзона Крузо» (без обложки, зато с прекрасными иллюстрациями) и «Путешествия в некоторые отдаленные страны мира в четырех частях: сочинение Лемюэля Гулливера, сначала хирурга, а затем капитана нескольких кораблей» Джонатана Свифта. И еще какой-то роман не то на французском, не то на английском.

Скорлупа раскалывалась легко, но сухая кожица орешков — тонкая, словно папиросная бумага, — липла к пальцам. Приходилось постоянно вытирать руки о юбку: теперь она выглядела так, будто ее облепила стая светло-коричневых мотыльков. Может, у новых жильцов найдется почитать что-нибудь интересное и Бри догадается взять пару книжек? Хирам Кромби, староста поселенцев из Терсо, любил читать. Правда, его литературные вкусы ограничивались проповедями и историческими свидетельствами; романы казались ему безнравственными. Однако я видела у него экземпляр «Энеиды».

Джейми написал своему другу Эндрю Беллу, эдинбургскому типографщику и издателю, и попросил выслать несколько книг, включая «Дедушкины сказки» собственного авторства и мое скромное творение с рецептами народной медицины. Оплатить заказ предполагалось нашей частью прибыли с продаж — за два года должна была накопиться приличная сумма. Интересно, когда прибудут книги? И случится ли это вообще? В Саванне по-прежнему заправляли британцы, однако Чарльстон оставался американским; если мистер Белл поторопится, груженный книгами корабль успеет прибыть в порт до холодов.

Шаги за спиной прервали мои литературные размышления, и я обернулась. Джейми, босой и взъерошенный, стоял позади, пряча в спорран очки.

— Интересная книжка? — с улыбкой спросила я.

— Да. — Он сел рядом, взял из таза орех и, очистив от скорлупы, сунул в рот. — Брианна говорит, Доктор Зойс написал целую кучу книг. Ты прочла их все, саксоночка?

Джейми произнес фамилию писателя на немецкий манер, и я невольно рассмеялась.

— Конечно! И не один раз. У Бри когда-то было полное собрание сочинений — все, что издали на тот момент. Если он написал потом новые книжки, Роджер, скорее всего, покупал их для Джема и Мэнди. Кстати, американцы произносят фамилию автора «Сьюз». Не знаю, сколько он прожил — то есть проживет. В 1968-м он еще писал.

Джейми кивнул с мечтательным выражением лица.

— Вот бы и мне их прочесть! Может, Брианна знает кое-что наизусть?

— Скорее Джем. Бри говорит, он читал Мэнди книжки чуть ли не с ее младенчества. А память у нашего внука великолепная. — Вспомнив парочку забавных иллюстраций Сьюза, я улыбнулась. — Попроси дочь нарисовать по памяти слона Хортона или черепаху Эртеля.

— Эртель? — В его глазах запрыгали веселые искорки. — Надеюсь, это не настоящее имя?

— Нет, зато идеально вписывалось в рифму. — Я расколола очередной орех и бросила остатки скорлупы в траву.

— Похоже на женское.

— Однако Эртель — мальчик. Черепаха-девочка никогда бы на такое не сподобилась.

— Что же он натворил?

— Заставил всех черепах своего острова выстроиться в пирамиду, чтобы он смог взобраться наверх и править «всем, на что глядит». Аллегория гордыни и высокомерия. Конечно, женщинам тоже свойственны подобные эмоции, но они проявили бы их более изощренно. И художник не сумел бы это изобразить.

Джейми зачерпнул горсть орехов и рассеянно сжал кулак, раскалывая скорлупу.

— Хм… Тогда какая, по-твоему, аллегория скрывается в «Зеленых яйцах с ветчиной»?

— Полагаю, идея в том, чтобы дети не привередничали в еде, — с сомнением предположила я. — Или чтобы не боялись пробовать новые проду… что ты делаешь?!! — Джейми бросил пригоршню арахиса в таз вместе с кожицей и скорлупой.

— Тебе помогаю, — ответил Джейми и зачерпнул новую горсть. — Иначе ты весь день так просидишь, перебирая их по одной штучке. — Следующая порция орехов и мусора полетела в таз.

— И как я буду выковыривать оттуда скорлупу? На это уйдет…

— Мы их вывеем, — прервал меня Джейми, кивнув подбородком в сторону дальнего склона горы Роан. — Видишь, как деревья клонятся от ветра? Надвигается буря.

И правда: за вершиной скопились тучи; бледные листья редких осин трепетали на ветру, а сосновые кроны словно подернулись темно-зеленой рябью. Я кивнула и, взяв несколько орехов, раскрошила пальцами скорлупу.

— Фрэнк, — выпалил вдруг Джейми, и я замерла. — Вернее, его книги…

— Что?

Он сказал «Фрэнк»?.. Я не верила собственным ушам. В глубине души шевельнулось смутное чувство тревоги.

— Хочу кое-что о нем спросить, — небрежно бросил Джейми, старательно делая вид, что поглощен арахисом.

— Что именно? — Я отряхнула юбку от арахисовой шелухи и посмотрела на мужа. По-прежнему не глядя на меня, он раздавил очередную пригоршню. Но на миг его губы сжались.

— Там на обложке его портрет — то есть фотография. Мне стало интересно, сколько лет ему было, когда сделали это изображение?

Я удивилась, однако напрягла память.

— Дай-ка подумать… когда он умер, ему было шестьдесят…

Меньше, чем мне сейчас! Я невольно прикусила нижнюю губу, и Джейми пристально на меня посмотрел. Опустив глаза, я смахнула остатки орехов.

— Пятьдесят девять. Фотографию сделали специально для обложки. Я точно помню, потому что для шести предыдущих книг он использовал другой снимок, более ранний. Еще шутил: не хочу, мол, чтобы люди при встрече заглядывали мне за спину, ожидая увидеть кого-то вдвое моложе. — Я улыбнулась воспоминаниям, но, встретившись с мужем глазами, насторожилась: — А почему ты спрашиваешь?

— Мне часто хотелось узнать, как он выглядел. — Джейми посмотрел на таз с арахисом и рассеянно потянулся за очередной порцией. — Когда я молился за него.

— Ты за него молился? — Я даже не пыталась скрыть изумление в голосе, и муж бросил на меня мимолетный взгляд.

— Да. Ну а что мне еще оставалось? — с горечью усмехнулся он и смущенно кашлянул. — «Храни тебя Господь, чертов англичанин!» Вот что я повторял в молитвах, когда думал о тебе и ребенке долгими ночами. — На мгновение сжав губы, он продолжил: — И еще мне очень хотелось узнать, как выглядит наш малыш.

Я легонько сжала его большую сильную руку, похолодевшую от осеннего ветра. Джейми перестал очищать арахис и вздохнул, расслабив плечи.

— А каким ты представлял Фрэнка? Таким, как на фотографии? — полюбопытствовала я, убирая руку. Джейми тут же зачерпнул новую порцию орехов.

— Нет. Ты ведь никогда не описывала его внешность.

На то была чертовски веская причина, — подумала я. — А ты никогда и не спрашивал. Что вдруг изменилось?

Он пожал плечами и продолжил с легкой ироничной улыбкой:

— Мне нравилось представлять его лысеющим коротышкой с брюшком. Хотя я не сомневался, что он умен, — ты никогда не полюбила бы дурака. И насчет очков я угадал. Только думал, что оправа у них золотая, а не черная. Из чего она, из рога? Или темного черепашьего панциря?

Я фыркнула, хотя его расспросы меня немного смущали.

— Это пластик. Фрэнк и правда не был дураком. — Отнюдь… — По спине пробежали мурашки.

— Он был честным человеком?

Раздался треск скорлупы, и очередная горсть орехов со стуком упала в таз. В воздухе чувствовался запах дождя и густой, сладковатый аромат арахиса.

— В основном да, — медленно ответила я, глядя на мужа. Он склонил голову над орехами, поглощенный процессом. — Конечно, у него были свои секреты. Как и у меня.

В любви всегда найдется место секретам — так ты сказал мне однажды… Однако сейчас между нами не осталось ничего, кроме правды.

Издав неопределенное шотландское хмыканье, Джейми бросил в таз последнюю пригоршню арахиса и посмотрел мне в глаза.

— Думаешь, ему можно доверять?

Ветер теребил его волосы, а лицо казалось темным на фоне облачного, но все еще яркого неба. Я невольно поежилась от жутковатого ощущения, что кто-то стоит у меня за спиной.

— Что ты имеешь в виду? — Мой голос дрожал от волнения. — Ведь когда-то ты доверил ему самое дорогое. Нас с Брианной.

— Тогда у меня не было выбора. А сейчас есть. — Он выпрямился, отряхивая ладони от остатков арахисовой шелухи, которую мигом подхватил порыв ветра.

Я сделала глубокий вдох, чтобы унять внутреннюю дрожь, и смахнула с лифа частички скорлупы.

— Сейчас есть? Хочешь сказать, тебя интересует достоверность описанных в книге событий?

— Да.

— Фрэнк был историком, — твердо заявила я, не решаясь обернуться. — Он бы не стал подтасовывать факты. Не смог бы. Как Роджер не стал бы менять текст Библии. А ты — намеренно лгать мне.

— Тебе ли не знать, что такое история, — отрезал Джейми и встал, хрустнув коленными суставами. — А насчет лжи… все порой лгут, саксоночка. И я не исключение.

— Но со мной ты был честен.

Джейми не стал оспаривать мое утверждение.

— Захватишь миску? — бросил он, вынося таз во двор.

Ветер тут же надул его рубашку, словно парус. Из-за гор наползали тучи, запах дождя в воздухе стал еще острее. Вот-вот разразится буря.

Меня охватило странное чувство, к которому примешивалось возбуждение. Входная дверь была открыта нараспашку, парусиновый полог сдвинут в сторону. Ветер со свистом проносился мимо, задувая под юбки, и мчался в дом; в хирургической позвякивали стеклянные пузырьки, в кабинете Джейми шуршали бумаги.

По дороге на кухню я заметила у мужа на столе книгу Фрэнка и, поддавшись внезапному порыву, зашла в кабинет. Но сперва невольно оглянулась, хотя поблизости никого не было.

«Душа мятежника: шотландские корни Американской революции». Фрэнклин У. Рэндолл.

Книга лежала раскрытыми страницами вниз. Обычно Джейми никогда так не поступал. Он обязательно использовал что-то вместо закладки — листья деревьев, птичьи перья, ленту для волос… Однажды я раскрыла книгу, которую он читал, и обнаружила там высушенное тельце раздавленной ящерки. Джейми всегда закрывал книгу, чтобы не повредить переплет.

Фрэнк смотрел на меня с обложки спокойным, непроницаемым взглядом. Я слегка коснулась его лица под прозрачной пленкой, чувствуя смутную печаль, раскаяние и, признаться (какой смысл таить секреты от самой себя?), облегчение. Все давно в прошлом.

Как ни странно, ощущение чьего-то присутствия за спиной исчезло, стоило мне зайти в дом.

Я взяла книгу, чтобы закрыть ее, и невольно заглянула внутрь. Вверху страницы значился заголовок: «Глава 16. Партизанские отряды».

Захватив большую миску из кремового фарфора (Джейми привез ее из Салема), я вышла на улицу. И даже не взглянула на книгу, которая — теперь должным образом закрытая — осталась на столе, однако подспудно чувствовала ее присутствие.

Джейми принялся вывеивать арахис, пересыпая горсти смешанных с шелухой орехов из одной руки в другую. Ветер подхватывал и уносил легкие скорлупки и кожицу, а более тяжелые ядрышки со звонким стуком падали в миску. Дуновение усиливалось, грозя превратиться в настоящий ураган, сметающий все на своем пути — включая орехи. Я присела возле миски, выуживая остатки скорлупы.

— Значит, ты прочел книгу? — спросила я через некоторое время. Джейми молча кивнул, не глядя на меня. — Ну и как тебе?

Муж снова хмыкнул по излюбленной шотландской привычке, с бряцаньем отправил в миску последнюю порцию арахиса и опустился рядом со мной на траву.

— Думаю, паршивец написал ее для меня, — резко выпалил он.

Я округлила глаза.

— Для тебя?

— Да. Он словно говорит со мной. — Джейми смущенно приподнял плечо. — Между строк. По крайней мере, мне так показалось. Хотя, может, я просто схожу с ума. Это самое логичное объяснение. Но все же…

— Говорит с тобой?.. В тексте есть что-то, имеющее отношение к нам? — осторожно спросила я. — По-моему, это неизбежно. Учитывая, в каком месте и времени мы сейчас живем.

Он вздохнул и поежился, словно рубашка вдруг стала ему мала, — хотя надуваемая ветром ткань свободно вздымалась на плечах, подобно парусу. Я давно не видела его таким, и сердце сжалось от неясной тревоги.

— Фрэнк… — Джейми тряхнул головой, подбирая слова, и упрямо повторил: — Он говорит со мной. Фрэнк знает меня — знает, кто я, — с нажимом произнес муж и посмотрел мне в лицо. Его голубые глаза казались темно-синими. — Он знает, что за шотландец отнял у него жену, и обращается напрямую ко мне. Будто стоит за спиной и шепчет на ухо.

Я невольно отшатнулась, и Джейми удивленно моргнул.

— Звучит жутковато, — сказала я, ощущая неприятный холодок в затылке.

Улыбнувшись уголком губ, Джейми прервал свое занятие и взял меня за руку. Это меня немного успокоило.

— Мне тоже не по себе, саксоночка. Не то чтобы я возражал — в конце концов, каждый имеет право говорить что вздумается. Вот только зачем?

— Ну… Может… — неторопливо сказала я. — Что, если он сделал это ради нас?

Я кивнула в сторону далекого ручья, откуда доносился детский визг: судя по всему, Джем, Жермен, Мэнди и Фанни ловили пиявок. Облизав пересохшие губы, я продолжила:

— Скорее всего, он узнал, что ты не погиб тогда. А значит, мог предположить, что Брианна отправится тебя искать. Возможно, он и меня нашел — здесь, в прошлом.

Внезапно я почувствовала полную опустошенность. Одному Богу известно, какую информацию обо мне мог найти Фрэнк в омуте старинных документов. И продолжал копать дальше, ничего мне не говоря, — когда мы еще жили под одной крышей!

— Он ведь не упоминал меня? В своей книге? — еле слышно выговорила я, с трудом шевеля губами. Холодная капля стукнулась о мою щеку: на фартуке тут же расплылись четыре мокрых пятна.

— Нет. — Джейми встал и протянул мне руку. — Пойдем в дом, a nighean. Дождь начинается.

Мы едва успели зайти внутрь — с тазом, миской и урожаем арахиса; за нами гурьбой ввалились слегка намокшие Жермен, Джемми, Фанни, Мэнди, Эйдан Маккаллум и Аодх Макленнан. Дети набрали в саду полные руки овощей.

Нас поглотил водоворот домашних дел — нужно было перетереть арахис, отправить подошедшее тесто в печь, отмыть от грязи молодую репу, опустить зелень в миску с холодной водой (чтобы не увяла), раздать детям по маленькой узловатой морковке (вместо конфет), затем нарезать хлеб и сделать сэндвичи, одновременно запекая в золе сладкий картофель и готовя теплый соус из бекона к тушеным овощам, — так что разговоры о Фрэнке и его книге пришлось отложить. К счастью, незримому соглядатаю у меня за спиной (если он вообще был) хватило такта отступить на время в сторону.

* * *

К окончанию ужина дождь так и не прекратился. Убедившись, что Маккаллумы и Макленнаны не собираются беспокоиться о местонахождении сыновей, Джейми принес сверху матрасы, и все дети вповалку улеглись спать перед очагом.

Затем он развел огонь в нашей спальне — к приглушенному смолистому аромату дров добавился запах сухого елового хвороста и веток пекана. Джейми лежал на кровати в одной ночной рубахе; от него приятно пахло теплым мехом животных, прохладным сеном и арахисовым маслом. Он лениво листал «Медицинский справочник Мерка», который я оставила на прикроватном столике.

— Пытаешься гадать по моей книге? — пошутила я, распуская стянутые в узел волосы. — Обычно для этого используют Библию, но, думаю, Мерк тоже сойдет.

— Даже в голову не пришло. — Он закрыл книгу и с улыбкой протянул ее мне. — Хотя почему бы не попробовать? Ты начинай.

— Ну хорошо. — Я взвесила книгу в руках, ощущая приятную тяжесть и шероховатость кожаного переплета. На мгновение зажмурилась и, открыв наугад, пробежала пальцем по странице. — Посмотрим, что тут у нас.

Джейми снял очки, придвинулся ко мне и прочел отмеченное место:

— Поскольку данное заболевание не имеет однозначной и четко выраженной симптоматики, для постановки диагноза требуется длительное наблюдение и тщательные обследования. — Он поднял на меня глаза. — По-моему, весьма точное описание нынешней ситуации.

— Да уж, — согласилась я и захлопнула книгу, испытывая некоторое успокоение. Джейми хмыкнул, забрал у меня книгу и положил на столик.

— Длительное наблюдение мы и так уже ведем, — бросил он равнодушно. — А что касается обследований… — На его лице появилось задумчивое выражение. — Хм… интересная идея. Надо бы над ней поразмыслить.

— Вот и отлично, — сказала я, обеспокоенная внезапным интересом мужа к рекомендации из справочника. Что за гипотезу он собирался проверять с помощью «тщательных обследований»? Хотя в глубине души догадывалась.

— Могу почитать ее тебе, если хочешь, — предложила я, нервно сглотнув. — Книгу Фрэнка.

При мысли о чтении «Души мятежника» — последней книги Фрэнка — у меня возникло состояние, которое я с ходу и без всяких обследований диагностировала как «мандраж». Что, если Джейми прав и книга действительно содержит некое личное послание? Лучше об этом не думать…

Он удивленно посмотрел на меня.

— Ты? Еще чего!

Тут снизу послышалось дружное хихиканье и приглушенный визг. Джейми обреченно закатил глаза, встал и натянул ботинки. Приподняв бровь, он переглянулся со мной и тяжелой поступью направился к лестнице. Как только он спустился до четвертого пролета, шум резко стих. Джейми озадаченно хмыкнул и быстро сбежал по ступеням. Вскоре из кухни донесся его голос, за которым последовал смиренный гул детских оправданий, хотя слов было почти не разобрать. Через минуту муж вновь показался на пороге спальни.

— Неужели сынишку Макленнанов действительно зовут Оогх? — с любопытством спросила я, когда Джейми присел на кровать, чтобы разуться.

— Аодх, — уточнил он, произнося последний звук более гортанно. Для меня это все равно звучало как «Оогх». — Полагаю, на английском его бы звали Хью. Держи, саксоночка. — Он протянул мне льняное полотенце, в которое оказался завернут сэндвич из восхитительно ароматной арахисовой пасты на ломте свежеиспеченного хлеба с черничным джемом.

— За ужином тебе почти ничего не досталось, — улыбнулся муж. — Ты едва присела, стараясь накормить банду маленьких проглотов. Вот я и решил отложить один — спрятал его на шкафчике с травами. Только сейчас вспомнил!

— О боже… — Закрыв глаза, я с блаженством вдохнула сладковатый аромат. — Джейми… Это чудесно!

Он довольно хмыкнул, налил мне в кружку воды, а затем сел и, обхватив руками колени, принялся наблюдать, как я ем. Я смаковала угощение, с наслаждением пережевывая сладкую массу с кусочками арахиса и зернышками черники на ломте мягкого хлеба из злаков. Проглотив все до последней крошки, я удовлетворенно вздохнула с долей сожаления.

— Я тебе не рассказывала, что взяла с собой сэндвич с арахисовой пастой и джемом, когда вернулась сквозь камни?

— Нет, не рассказывала. А почему именно его?

И в самом деле — почему?

— Ну… Возможно, это напоминало мне о Брианне. Я часто давала ей с собой в школу такие сэндвичи. У нее была металлическая коробочка для еды с маленьким термосом и изображением Зорро.

Джейми удивленно взметнул брови.

— Зорро? Испанская лисичка?[77]

Я небрежно махнула рукой.

— Потом расскажу. Он бы тебе понравился. Но контейнер я брать не стала, а просто завернула сэндвич в лист пластика.

— Как материал, из которого сделаны очки мистера Рэндолла? — спросил Джейми, не успев опустить брови.

— Нет, не совсем. — Я наморщила лоб, пытаясь подоходчивее описать пищевую пленку. — Скорее как прозрачная обертка на его книге — это тоже пластик, только более тонкий. Похоже на невесомый, прозрачный носовой платок.

Воспоминания пробудили в душе легкую ностальгию.

— Я приехала в Эдинбург, чтобы найти печатника А. Малкольма. В какой-то момент у меня вдруг закружилась голова — полагаю, от страха. Пришлось даже сесть. Затем развернула сэндвич и съела. По-моему, тогда я в последний раз ела арахисовую пасту. Это был самый вкусный сэндвич в моей жизни! Проглотила все до последней крошки и выбросила ненужную упаковку.

В памяти отчетливо вспыхнула картинка из прошлого: ветер подхватывает и гонит по каменной мостовой хрупкий прозрачный пластик, затерянный во времени.

— Чувствовала себя как та обертка, — сказала я и сглотнула ком в горле. — Потерянной… А что, если кто-то нашел ее? Интересно, что он подумал? Может, равнодушно прошел мимо, испытав лишь секундное любопытство.

— Скорее всего, — пробормотал Джейми, а затем кончиком полотенца вытер с моих губ остатки джема и поцеловал. — Зато потом ты нашла меня и, надеюсь, с тех пор не чувствовала себя потерянной.

— Никогда. И сейчас не чувствую. — Я склонила голову мужу на плечо, и он поцеловал меня в лоб.

— Саксоночка, ребятишки уснули. Приляжешь со мной?

Я охотно выполнила его просьбу, и мы медленно любили друг друга в свете догорающего очага, слушая завывание ветра и шум дождя в ночи за окном.

Немного позже, уже в полусне, положив руку на теплые округлые ягодицы Джейми, я вдруг подумала о Фрэнке; перед глазами словно наяву предстало лицо с фотографии — знакомые светло-карие глаза за стеклами очков в черной оправе. Лицо ученого: серьезное, умное… честное.

21

На пороховой бочке

Сперва они учуяли запах. От зловония мочи и серы с примесью тонкого слоя угольной пыли у Брианны защекотало в носу. Сидевший рядом на козлах отец закашлялся, не выпуская поводья из рук.

— Мама говорит, он обладает лечебными свойствами. По крайней мере, раньше так считали.

— Порох-то?

Джейми искоса взглянул на нее, однако тут же переключил все внимание на представшее глазам скопление зданий, живописно расположенных у излучины реки.

— Ага. «Для скорейшего облегчения зубной боли достаточно положить на больной зуб щепотку пороха, завернутого в ткань». Николас Калпепер, 1647 год.

Отец хмыкнул.

— А что, может, и подействует. Пока решаешь, блевать тебе или кашлять, некогда думать о зубах.

У реки, на безопасном расстоянии от зданий, курили трубки двое мужчин. Услыхав стук колес, они обернулись и теперь взирали на прибывших. Один склонил голову набок, будто что-то прикидывая, но, очевидно, все же решил удостоить их разговора. Он вытряхнул в воду содержимое глиняной трубки с длинным мундштуком, заткнул ее за пояс и направился к дороге. Следом зашагал и его приятель.

— Эй, там! — окликнул первый мужчина, махнув рукой.

Джейми остановил лошадей и тоже помахал.

— Добрый день, сэр. Я Джейми Фрэзер, а это моя дочь — миссис Маккензи. Мы хотим купить пороха.

— Я так и понял, — последовал довольно сухой ответ. — Зачем еще сюда ехать?

Ирландец, — подумала Брианна и улыбнулась.

— Да брось, Джон. — Второй, коренастый мужчина лет тридцати или около того, широко ухмыльнулся Брианне и беззлобно толкнул компаньона в ребра. — Некоторые приезжают ради твоего вина и табака.

— Джон Паттон, сэр, — не обращая внимания на приятеля, представился ирландец.

Он обменялся рукопожатием с Джейми и пригласил их подъехать к первому от реки каменному строению.

— Вряд ли оно взорвется, — со смехом сказал второй, назвавшийся Исааком Шелби.

Брианна заметила, что Джон Паттон не рассмеялся.

Здание оказалось мельницей. Сквозь стены доносился плеск, производимый водяным колесом, и постоянный глухой рокот. Пахло здесь совсем по-другому: сырым камнем, водорослями и еще чем-то вроде залитого костра и намокшего под дождем пепла в лесу. Брианна ощутила непонятную дрожь в животе.

Отец слез и начал распрягать лошадей. Перехватив ее взгляд, он кивнул в сторону одного из ветхих сараев выше по течению, где кучкой стояли три человека и, похоже, о чем-то спорили. Брианна заметила среди них женщину. Та скрестила на груди руки и склонила голову, однако поза выражала отнюдь не покорность, а еле сдерживаемое желание стукнуть собеседника в нос. Не оставалось сомнений в том, кто здесь Хозяйка.

Брианна кивнула и направилась к сараю. Судя по внезапной тишине за спиной, мистер Паттон либо мистер Шелби (а возможно, и оба) пялились на ее зад. Вряд ли они могли многое разглядеть: на Бри была охотничья рубашка почти до колен. Но сам факт того, что под ней бриджи…

Брианна услышала, как Шелби вдруг кашлянул: видимо, встретился взглядом с ее отцом.

— Джейми Фрэзер, — раздался делано невозмутимый голос Шелби. — Знавал я немало Фрэзеров. Вы, случаем, не из окрестностей Ноличаки?

— Нет, у нас поселение неподалеку от границы в округе Роуэн, — сказал отец. — Называется Фрэзер-Ридж.

— А! Тогда я вас знаю, сэр! — с облегчением воскликнул Шелби. — Бенджамин Кливленд упоминал о встрече с вами. Он…

Голоса за спиной Брианны стихли, когда она приблизилась к людям у сарая. Троица оторопело уставилась на нее, однако почти сразу в глазах женщины заплясали насмешливые искорки.

— Добрый день, миссис, — произнесла она, беззастенчиво разглядывая охотничью одежду Брианны. На женщине, ровеснице Бри, был холщовый фартук, сильно поношенный и запачканный, с маленькими прожженными дырочками — по всей видимости, от попадания искр. Фартук прикрывал темно-коричневую юбку и мужскую рубашку с длинными рукавами из грубой, хотя довольно чистой материи. — Вам нужна помощь?

— Меня зовут Брианна Маккензи. — Бри не знала, уместно ли обменяться рукопожатием. Миссис Паттон — а это, несомненно, была она — руки не подала, поэтому Брианна ограничилась вежливым кивком. — Мы с отцом, э-э… хотим купить немного пороха. Вы, случайно, не миссис Паттон? — добавила Бри, так как женщина все еще не представилась.

Собеседница посмотрела через плечо, потом медленно огляделась по сторонам, будто кого-то выискивая. Один из молодых людей, с которыми она спорила, хихикнул, но тут же умолк под тяжелым взором миссис Паттон.

— А кто же еще? — спросила она вполне миролюбиво. — Какой сорт пороха вам нужен и сколько?

Брианна на миг замешкалась. Она абсолютно ничего не знала о сортах пороха, даже их названий. Ее интересовало только, как изготовить его в больших количествах, не подвергая свою жизнь опасности.

— Порох для охоты, — наконец сказала она. — И еще что-нибудь для… взрывания пней.

Мэри Паттон моргнула, а потом рассмеялась. Молодые люди последовали ее примеру.

— Пней?

— Ну, полагаю, если порох насыпать сверху, то удастся поджечь пень, — улыбнулся Брианне старший из парней.

Сверху? Ну конечно! Она раздраженно хлопнула себя по лбу.

— Проклятье! — выругалась Бри. — Разумеется, для заряда потребуется оболочка. Выходит, тогда мне нужно что-то вроде гранаты.

На угловатом, квадратном лице миссис Паттон мелькнуло удивление, которое тут же сменилось озадаченной настороженностью.

— Гранаты, значит?

Она с нескрываемым интересом оглядела Брианну, затем уставилась куда-то поверх плеча собеседницы, и лицо ее прояснилось.

— Это ваш отец? Вон там?

— Да.

Проследив за неотрывным взглядом женщины, Бри обернулась и посмотрела на отца. Он отвел лошадей к реке напиться и теперь стоял на галечном берегу, беседуя с мистером Шелби. Джейми снял шляпу, чтобы смочить лицо, и солнце заискрилось на его волосах, все еще ярко-рыжих, хотя и с серебристыми нитями.

— Рыжий Джейми Фрэзер? — Миссис Паттон быстро глянула на Брианну. — Это его на родине звали Рыжим Джейми?

— Полагаю… да, — ошеломленно вымолвила та. — Откуда вы знаете его имя?

— Хм. — Миссис Паттон удовлетворенно кивнула, следя глазами за Джейми. — Во время якобитского восстания два старших брата моего отца сражались по разные стороны. Одного сослали в Ост-Индию, но второй разыскал его там и выкупил, после чего они поселились на нашей с Джоном земле. А эти двое, — она неодобрительно качнула головой на молодых людей, которые держались на почтительном расстоянии, — их сыновья.

— Значит, у вас семейное предприятие? — Бри кивнула на мельницу и сараи, только теперь заметив кучку хижин и большой дом примерно в четверти мили от них, в кленовой роще.

— Да, — подтвердила миссис Паттон с дружеской ноткой в голосе. — Один из дядюшек часто упоминал о вашем отце: они вместе сражались при Престонпансе и Фолкерке. У дяди хранились разные мелочи в память о войне. Среди прочего — листовка с портретом Рыжего Джейми Фрэзера и суммой вознаграждения. Красивый мужчина, даже на рисунке. Корона предлагала за него пятьсот фунтов! Интересно, во сколько бы его голову оценили сейчас?

Она усмехнулась и вновь задержала взгляд на Джейми, на этот раз чуть дольше.

Бри, сочтя шутку сомнительной, все же натянуто улыбнулась в ответ. На всякий случай она уточнила, что ее отца помиловали после восстания, а затем решительно вернула разговор к теме пороха.

Судя по всему, миссис Паттон считала, что теперь они в дружеских отношениях, и охотно показала Брианне два мельничных сарая, мимоходом отметив грубую конструкцию стен.

— Когда что-нибудь взрывается, крыша просто слетает, а стены валятся наружу. Поправить — пара пустяков.

— Выходит, мельничные сараи тут, а мельница — там? — Бри кивнула на каменное здание, которое очевидно было мельницей: водяное колесо размеренно вращалось в золотом свете вечереющего дня.

— Верно. Мы перемалываем древесный уголь, потом селитру. Знаете, что это такое?

— Да.

— И серу, само собой. Добавляем воду. Растворяем селитру и смешиваем. Пока смесь мокрая, она не загорится, так?

— Конечно.

Миссис Паттон кивнула, довольная понятливостью Бри.

— Хорошо. Получается черный порох, но он грубый, с кусочками неперемолотого угля, дерева, камня, крысиного помета и прочего мусора. Все это мы сушим в лепешках, которые храним в другом сарае, а потом на досуге, так сказать, крошим и перемалываем — уже здесь, подальше от остальных построек. Чертовски взрывоопасная штука, знаете ли. Когда вокруг облако пороховой пыли, хватит одной искры, чтобы вспыхнуть как факел, упаси Господь.

Впрочем, беспокойства в ее голосе не слышалось.

— Потом мы его зерним, то бишь просеиваем и делим по размеру. Самый мелкий помол — для ружей и винтовок, берут в основном для охоты. Более грубый предназначен для пушек, гранат, бомб и тому подобного.

— Понятно.

На словах процесс казался простым, хотя, судя по состоянию фартука миссис Паттон и подпалинам на досках в сарае, довольно опасным. При необходимости Бри, вероятно, смогла бы изготовить достаточно пороха для охоты, но о большем количестве нечего было и думать.

— Что ж… И сколько вы просите за порох для охоты?

— Для охоты, значит?

Миссис Паттон пристально посмотрела на Брианну своими бледно-голубыми глазами, а затем перевела взгляд на ее отца и мистера Шелби, беседующих у реки.

В чем дело? Она думает, мне нужно его разрешение?

— Моя цена — доллар за фунт. Я продаю за чеканную монету и не торгуюсь.

— Разумеется, — сухо сказала Бри.

Она полезла в мешочек на поясе и достала тонкую золотую пластинку — одну из тех, которые зашила в подол, когда с детьми отправилась на поиски мужа. Брианна в тысячный раз мысленно поблагодарила Господа за то, что они нашли Роджера.

— Это не совсем монеты, но, может, его чеканка вас тоже устроит? — Брианна передала пластинку собеседнице.

Песочного цвета брови миссис Паттон взметнулись до самой кромки чепца. Она осторожно взяла золото, взвесила на ладони и зыркнула на Бри. К удовольствию Брианны, женщина попробовала металл на зуб, а затем недоверчиво посмотрела на крошечную вмятину. Слиток был промаркирован, однако вряд ли миссис Паттон что-нибудь поняла, кроме «14К» и «1 унция»[78].

— Идет, — сказала хозяйка пороховой мастерской. — Сколько вам нужно?

* * *

Старательно взвесив порох и золото, они сошлись во мнении, что один слиток равняется двадцати долларам, и Брианна пожала руку миссис Паттон. Подобный жест слегка озадачил женщину, но отнюдь не смутил. Бри направилась обратно к повозке с двумя десятифунтовыми бочонками пороха, а следом столько же нес и каждый из кузенов.

Отец, беседующий с мистером Шелби, обернулся на звук шагов. Брови у него поднялись выше, чем у миссис Паттон.

— Сколько…

Не договорив, Джейми сжал губы, принял у нее бочонки и поставил в повозку к мешкам с рисом, бобами, овсом и солью, которые они выменяли на мельнице Вулэмов. Потом потянулся к споррану на поясе, но один из кузенов покачал головой.

— Она уже заплатила.

Парень коротко кивнул в сторону Бри и зашагал обратно к мельничному сараю. Второй молодой человек двинулся следом, затем бросил взгляд через плечо, догнал кузена и что-то тихо ему сказал, отчего первый тоже обернулся и снова покачал головой.

Отец хранил молчание, пока они не выехали на дорогу к дому.

— Чем ты расплатилась, дочка? — осторожно спросил он. — Ты, случаем, не захватила деньжат из… своего времени?

— Так, несколько монет… То, что удалось раздобыть без лишней суеты.

Джейми одобрительно покивал и тут же замер, когда дочь вытащила из мешочка золотую пластинку — едва ли ту можно было назвать слитком.

— И еще я взяла тридцать таких штук и спрятала в одежду и каблуки своих ботинок.

Отец что-то сказал по-гэльски. Бри не поняла, но выражение его лица говорило само за себя.

— В чем дело? — резко спросила она. — Золото везде в ходу.

Джейми коротко втянул воздух через нос. Очевидно, этого хватило, чтобы взять себя в руки: он чуть разжал челюсти, с лица сошла краснота.

— Да, верно.

Пальцы на его правой руке чуть заметно дрожали, и он перебрал поводья в попытке ее успокоить.

— В этом-то и беда, дочка, — сказал Джейми, не сводя глаз с дороги. — Золото везде в ходу. И охотников до него полно. Вот почему лучше не болтать направо и налево, что оно у тебя водится… и притом в достатке. — Он на мгновение повернул к Брианне голову и вскинул бровь. — Я считал… То есть, судя по тому, что ты рассказала об этом Робе Кэмероне… Я думал, ты и сама знаешь.

При последних словах горячая волна прокатилась от ее груди к голове. Брианна сжала золотую пластинку в кулаке, чувствуя себя идиоткой, но обвинение было не вполне справедливым.

— Как же тогда ты собираешься тратить золото? — спросила она.

— А я и не собираюсь, — прямо сказал отец. — Предпочитаю не трогать тайник. Я не считаю его по-настоящему своим и воспользуюсь им только в случае крайней нужды, для защиты семьи или арендаторов. Да и тогда не стану тратить его в открытую.

Он оглянулся через плечо, и Брианна невольно последовала его примеру. К настоящему времени предприятие Паттонов осталось далеко позади и дорога — весьма изъезженная — пустовала.

— Если мне придется его использовать — а мне придется, если я решу собирать ополчение, — я сниму тонкую стружку, сделаю из нее маленькие самородки и натру землей. Затем вручу по мешочку Бобби Хиггинсу, Тому Маклауду и, быть может, еще одному-двум людям, которым доверил бы жизни своих родных. Отправлю их в разное время, в разные места. И вряд ли в одно и то же место дважды. Они постепенно обратят золото в деньги: будут платить за покупки и получать сдачу монетами, продадут один-другой самородок ювелиру, а что-то обменяют у златокузнеца. Тогда уже, осторожно, я потрачу деньги, с которыми они вернутся.

От слов «доверил бы жизни своих родных» у Брианны скрутило живот. Теперь она отчетливо поняла, какому риску только что подвергла Джема, Мэнди, Роджера и остальных обитателей Нового дома.

— Да не переживай, — попытался утешить отец. — Наверняка все обойдется.

Он одарил ее легкой улыбкой и коротко пожал колено. Лошади ускорили ход, и Бри догадалась, что отец хочет отъехать как можно дальше от Порохового притока до темноты.

— Думаешь… — Слова застряли у нее в горле, потонув в грохоте повозки, и она предприняла вторую попытку: — Думаешь, те мужчины, — она махнула назад, — поедут за нами?

Джейми покачал головой и наклонился вперед, сосредоточенно правя лошадьми.

— Вряд ли. Паттоны понимают, что вести с нами дела выгоднее, чем завладеть нашим имуществом. Но готов поспорить: парни проболтаются об удалой девчонке в мужском костюме и с кошельком золота на поясе. Если не повезет, кому-нибудь захочется нас навестить. Будем молиться, чтобы этого не случилось.

— Да.

Первая волна потрясения и гнева отступила, оставив после себя легкое головокружение. Затем Брианна вспомнила кое-что еще и сжалась, как от удара в живот.

— Что? — встревоженно спросил Джейми, когда она охнула, словно ее и правда ударили. Он придержал лошадей, но дочь лишь махнула руками и затрясла головой.

— Я… просто… Они знают, кто ты. Миссис Паттон тебя узнала.

— Узнала? Я ведь сам представился.

Однако Джейми еще сильнее натянул поводья, чтобы расслышать ответ.

— Она знает, что ты Рыжий Джейми, — выпалила Бри.

— Что? — спросил он скорее удивленно, чем испуганно. Вообще-то в его голосе прозвучали веселые нотки. — Как, черт возьми, она поняла? Девица моложе тебя. В ту пору, когда меня в последний раз так называли, она еще не родилась.

Бри рассказала о дядюшках миссис Паттон и о листовке.

— Очевидно, ты все еще выглядишь как человек, чье лицо может попасть на плакат «Разыскивается», — неуверенно пошутила она.

— Ммхм.

Лошади теперь шли шагом, и Брианна с облегчением вздохнула после тряски и шума. Она украдкой глянула на отца: тот больше не выглядел сердитым или расстроенным. Просто сидел с задумчивым выражением лица, очень походившим на печаль.

— Заметь, — произнес он наконец, — негоже делать то, что принесет тебе репутацию безумца, убивающего без разбора и пощады. Но с другой стороны, вовсе не худо иметь такую репутацию.

Он прищелкнул языком, и лошади сначала перешли на рысь, а затем ускорили бег. Однако ощущение спешки исчезло. Бри покосилась на отца и с облегчением отметила, что слава Рыжего Джейми его не взволновала. Пожалуй, теперь он даже несколько успокоился в отношении золота.

Они продолжили путь в молчании, хотя уже не столь напряженном. Но когда встали на ночлег, сразу после восхода луны, то ели без огня. А ночью, постоянно пробуждаясь от чуткого сна, Бри неизменно видела отца сидящим в черной тени дерева с винтовкой в правой руке и заряженным пистолетом в левой.

22

Прах, прах…

Я шагала за Роджером через заросли огромных тополей. Кроны смыкались высоко над тропой: возникало такое чувство, будто мы в тихой церкви, а на стропилах вместо летучих мышей поселилась чирикающая братия. Очень уместно для нашей миссии, — подумала я.

Однако мне скорее была отведена роль шпионки, нежели переговорщика. Я сунула руку в карман юбки и в третий раз проверила содержимое: внизу три солидных узловатых корня имбиря, сверху — несколько мешочков с сушеными травами, которые здесь не растут.

Моя задача — конечно, если Роджер успеет замолвить словечко до того, как нас обоих вышвырнут вон, — заключалась в том, чтобы заговорить зубы миссис Каннингем. Сначала выразить бурную благодарность за хинную кору (и сдержанно извиниться за вспыльчивость Мэнди), затем вручить ответные дары, один за другим, подробно объясняя их происхождение, область применения и правила использования.

Между тем Роджер успеет выманить капитана Каннингема на улицу — ведь порядочные мужчины, разумеется, не захотят слушать, как две травницы обсуждают самые действенные при запорах клизмы. Дальше дело за Роджером. Он шагал впереди, решительно расправив плечи.

Мы вышли из тополиной рощи, и каменистая тропа вновь устремилась вверх, в заросли елей и гемлока, обильно источающих смолу на солнце.

— Пахнет Рождеством, — улыбнулся Роджер, придерживая для меня большую ветку. — Мы ведь устроим семейное празднование? Я имею в виду — ради Джема и Мэнди. Они к этому привыкли и уже достаточно взрослые, чтобы помнить.

Рождество у шотландцев было чисто религиозным праздником — все веселье происходило на Хогманай.

— Чудесная мысль, — сказала я с легкой грустью.

Рождественские каникулы моего детства — те, которые остались в памяти, — по большей части проходили в нехристианских странах. Мы довольствовались хлопушками из Англии, пудингом в жестяной банке, а однажды — рождественскими яслями, украшенными верблюжьими колокольчиками и фигурками Марии, Иосифа и Младенца Иисуса в окружении свиты царей, пастухов и ангелов. Все они были сделаны из каких-то местных стручков и наряжены в крошечные одежды.

Впоследствии я с удовольствием ежегодно устраивала настоящее Рождество для Брианны — и для себя тоже. Охваченная радостным волнением, я делала то, о чем раньше только читала или слышала. Фрэнк, единственный из нас, кто хорошо разбирался в британских рождественских традициях, выступал экспертом по части меню, упаковки подарков, пения гимнов и других тайных знаний. С момента украшения елки и до того дня, как ее убирали после Нового года, дом наполняла атмосфера восхитительного таинства и особого умиротворения. Ах, если бы устроить подобное в нашем новом доме, в компании всех близких…

— Вот что. — Я очнулась как раз вовремя, чтобы нырнуть под еловую лапу. — Не упоминай Санта-Клауса в разговоре с капитаном Каннингемом.

— Добавлю в список запрещенных тем, — серьезно пообещал Роджер.

— И что у тебя идет первым пунктом?

— Ну, обычно вы, — без обиняков сказал он. — Хотя в нынешних обстоятельствах куда сложнее выбрать между семейством Бердсли и виски Джейми. Конечно, Каннингемы рано или поздно узнают и о том, и о другом — если еще не узнали, — но я не хочу выступать в роли вестника.

— Бьюсь об заклад, о Бердсли они слышали, — предположила я. — Миссис Каннингем ведь дала хинную кору. Значит, кто-то сообщил, что она мне нужна и, вероятно, для чего. И вряд ли этот кто-то удержался и не разболтал о Лиззи и двух ее мужьях.

— Верно. — Роджер взглянул на меня, и губы его тронула улыбка. — Хотя нельзя поручиться, что… ну, то есть…

— Оба сразу? — Я рассмеялась. — Бог его знает, только у них в доме трое маленьких детей, двое из которых спят в родительской постели. Может, конечно, их из пушки не разбудишь, — задумчиво добавила я, — но теснота…

— Было бы желание, а возможность найдется, — заверил Роджер. — К тому же на улице еще тепло.

Тропа расширилась, и теперь мы шагали бок о бок.

— В любом случае миссис Каннингем проявила удивительную щедрость с учетом того, что наговорила нам с Брианной о ведьмах.

— Да, а еще заверила всех нас, включая меня и Мэнди, что мы попадем в ад.

При этих словах Роджер рассмеялся.

— Вы видели, как Мэнди ее передразнивает?

— Жду не дождусь. Далеко еще?

— Почти пришли. Я прилично выгляжу? — спросил он, стряхивая кленовые листья с жилета.

Роджер тщательно подготовился к встрече: надел хорошие бриджи, чистую рубашку и жилет со скромными деревянными пуговицами (Бри поспешно перешила их на место привычных бронзовых). Кроме того, Брианна заплела мужу волосы, а Джейми, у которого было гораздо больше опыта в таких делах, аккуратно подвернул косу и крепко завязал ее на затылке широкой черной лентой в рубчик из своих запасов.

«Ступай с Богом, a charaid», — ухмыляясь, напутствовал он Роджера.

Вот уж воистину — Бог нам в помощь.

— Отлично, — заверила я Роджера.

— Тогда вперед.

Каннингемы жили в недавно выстроенной хижине на южной окраине Риджа — настолько далеко я еще не забиралась. Мы шли больше часа, то и дело смахивая с себя листву, опадавшую с деревьев зеленым дождем, а также полчища мошек, ос и пауков. День выдался очень теплый, и я уже пожалела, что не взяла с собой чего-нибудь прохладительного, как вдруг Роджер остановился на краю поляны.

Брианна рассказала мне о побеленных камнях и сверкающих стеклах. За домом виднелся большой огород с овощными грядками и лечебными травами, однако миссис Каннингем еще не успела соорудить забор, поэтому ничто не мешало оленям и кроликам там хозяйничать. Я с огорчением оглядела вытоптанную землю, сломанные стебли и обглоданную ботву репы. С другой стороны, в таких обстоятельствах старуха охотнее польстится на мои подношения.

Я сняла шляпу и торопливо пригладила волосы — насколько было возможно после четырех миль ходьбы в жаркую погоду.

Не успела я надеть шляпу, как дверь открылась.

Завидев нас, Каннингем вздрогнул. Вероятно, он ждал кого-то другого. Сердце у меня забилось чаще, и я мысленно повторила начало своей благодарственной речи.

— Добрый день, капитан! — дружелюбно поприветствовал Роджер. — Моя теща, миссис Фрэзер, пожелала навестить миссис Каннингем.

Слегка приоткрыв рот, капитан перевел взгляд на меня. Он не сумел скрыть своих чувств: судя по выражению лица, Каннингем пытался сопоставить то, что слышал обо мне от матери, с тем респектабельным видом, какой я на себя напустила.

— Я… Она… — начал он.

Роджер взял меня за руку и быстро повел по дорожке к дому, учтиво заговорив с капитаном о погоде, но тот не обратил внимания.

— Я хотел сказать… добрый день, мэм.

Он коротко кивнул, когда я остановилась и сделала реверанс.

— Боюсь, моей матери нет дома. — Каннингем настороженно глядел на меня. — Простите.

— О, она ушла в гости? — поинтересовалась я. — Как жаль. Мне хотелось поблагодарить ее за подарок. И я кое-что для нее принесла…

Я покосилась на Роджера, молча спрашивая: «Что теперь?»

— Нет, она пошла к ручью. — Капитан неопределенно махнул рукой в сторону леса. — Она… э-э…

— Ну, в таком случае, — перебила я, — пойду и поищу ее. Роджер, почему бы тебе не составить капитану компанию, пока я схожу за миссис Каннингем?

Не дождавшись ответа, я подобрала юбки, аккуратно перешагнула ряд белых камней и направилась к лесу, предоставив Роджеру действовать по своему усмотрению.

* * *

— Что ж… Прошу, входите.

Каннингем с достоинством принял удар судьбы и, широко распахнув дверь, пригласил Роджера внутрь.

— Благодарю, сэр.

В хижине царил такой же порядок, как и во время его прошлого визита, однако пахло иначе. Роджер мог поклясться, что в воздухе витает соблазнительный кофейный аромат. Боже, и в самом деле кофе…

— Присаживайтесь, мистер Маккензи.

Каннингем вновь овладел собой, хотя по-прежнему бросал на гостя косые взгляды. Роджер заготовил несколько вступительных реплик, но все они были призваны отвлечь миссис Каннингем и выиграть время для Клэр. Лучше поторопиться, пока женщины не вернулись.

— Недавно у меня состоялся интересный разговор с моей невесткой Рэйчел Мюррей, — начал Роджер.

Каннингем, нагнувшийся, чтобы снять горячий кофейник с очага, подскочил как ужаленный и едва не стукнулся головой о дымоход.

— Что? — Он обернулся.

— Я о миссис Йен Мюррей, — пояснил Роджер. — Знаете, молодая женщина из квакеров? Высокая, темноволосая, очень красивая? У нее еще громкоголосый ребенок?

Кровь прилила к лицу капитана.

— Я знаю, о ком вы, — с холодком в голосе произнес он. — Однако весьма удивлен, что она пересказала нашу беседу вам.

Роджер пропустил мимо ушей легкий нажим на последнем слове.

— Вовсе нет, — непринужденно пояснил он. — Она только сообщила, что речь шла о предмете, который, по ее мнению, меня заинтересует, и посоветовала прийти поговорить с вами здесь.

Гость обвел комнату рукой.

— По словам Рэйчел, во время службы во флоте вы читали своим людям воскресные проповеди и находили это занятие… «благодарным». Так она выразилась. Я ничего не путаю?

Краснота сошла с лица Каннингема. Он неохотно кивнул.

— Полагаю, вас это не касается, сэр. Но действительно, я проповедовал в тех случаях, когда собиралась паства, а мы плавали без капеллана.

— Что ж, тогда у меня к вам предложение, сэр. Присядем?

Любопытство пересилило. Каннингем кивнул на большое деревянное кресло со спинкой в виде колеса, а сам сел в такое же, только поменьше, по другую сторону от очага.

— Как вы знаете, — сказал Роджер, наклоняясь вперед, — я пресвитерианин и меня уважительно называют священником. Однако я еще не принял духовный сан, хотя прошел необходимое обучение, сдал экзамены и надеюсь на скорое рукоположение. Вам также известно, что мой тесть — и, если уж на то пошло — моя жена, теща и дети католики.

— Известно. — Каннингем овладел собой и теперь не стеснялся выражать неодобрение. — Как вам удается примирить свою совесть с подобным положением дел, сэр?

— Стараюсь жить сегодняшним днем, — безразлично пожал плечами Роджер. — Суть в том, что я в хороших отношениях с тестем, и когда он построил школу, то предложил мне проводить там и церковные службы по воскресеньям. В то время, три года назад, мы также учредили маленькую масонскую ложу, и мистер Фрэзер разрешил использовать здание вечерами для наших нужд.

До сих пор Роджер смотрел Каннингему в лицо, теперь же, упомянув о масонах, он опустил глаза на тлеющие угли в очаге: капитану требовалось время поразмыслить — конечно, если было над чем.

Похоже, он угадал. Прежнее замешательство и неодобрение собеседника таяли как лед: медленно, но верно. Он не произнес ни слова, но в его молчании появилось нечто новое. Капитан испытующе посмотрел на Роджера.

Была не была…

— Мы встретились как равные, — тихо сказал Роджер.

Каннингем втянул побольше воздуха в грудь и слегка кивнул.

— И расстались в согласии[79], — так же тихо откликнулся он.

Атмосфера в комнате изменилась.

— Позвольте налить вам кофе.

Каннингем встал, взял две чашки из буфета, который словно попал сюда прямиком из лондонской гостиной, и протянул одну Роджеру.

Настоящий кофе. Свежемолотый. Роджер в упоении закрыл глаза и вспомнил слова Рэйчел о том, что ее угостили чаем. Судя по всему, капитан сохранил связи на флоте. Может, два таинственных посетителя были моряками? Всего лишь контрабандистами?

Минуту-другую они потягивали напиток в дружеском, хотя и настороженном молчании. Наконец Роджер сделал последний щедрый глоток.

— К несчастью, — сказал он, — год назад в здание ударила молния и школа сгорела дотла.

— Миссис Мюррей мне говорила. — Капитан осушил чашку, поставил ее и вопросительно кивнул на кофейник.

— С удовольствием. — Роджер передал свою чашку. — Будь Джейми Фрэзер в то время в Ридже, я уверен, он бы восстановил постройку, но из-за… хм… превратностей войны… он с семьей не смог быстро вернуться. Полагаю, вы об этом осведомлены.

— Да. Роберт Хиггинс мне сообщил, когда я подавал заявку на поселение. — Тень неодобрения вновь пробежала по его лицу. — Похоже, мистер Фрэзер — джентльмен с необычайно гибкими принципами. Назначить управляющим человека, осужденного за убийство…

— Ну, меня он считает не иначе как еретиком, однако терпит. По-вашему, это и есть «гибкие принципы»?

Роджер улыбнулся Каннингему, который поперхнулся кофе при слове «еретик». Полегче, приятель. Хоть мы и принадлежим к братству, не забывай о границах приличия.

Роджер кашлянул, давая Каннингему прийти в чувство.

— Итак, я упомянул о предложении… Мистер Фрэзер хочет, чтобы здание школы восстановили на прежнем месте и использовали для тех же целей. Он готов предоставить древесину. Однако, как вы, несомненно, знаете, он сейчас строит собственный дом и не сможет выкроить время или деньги до конца года. В связи с чем, сэр, я предлагаю нам троим совместными усилиями завершить восстановление в скорейшие сроки. И когда здание станет пригодным для использования, мы с вами смогли бы по очереди проповедовать там по воскресеньям.

Каннингем замер с чашкой в руке, но внешний панцирь холодности и сдержанности растаял. Судя по глазам, мысли его метались как пескари в пруду — так быстро, что не поймать.

Роджер поставил недопитую чашку и встал.

— Не желаете пойти со мной и осмотреть место?

* * *

Ручей я нашла легко. Рядом с домом еще не было колодца, поэтому Каннингемам приходилось где-то набирать воду, а раз так… Я обнаружила тропинку, ведущую в кусты кизила, и через несколько мгновений до моих ушей донеслось журчание воды.

Найти миссис Каннингем оказалось чуть сложнее. Она пошла вверх или вниз по течению? Мысленно бросив монетку, я направилась вниз и угадала: ручей в том месте слегка поворачивал, и на пятачке раскисшей земли у ближнего берега виднелось множество следов или, вернее, отпечатков ног одного-двух человек, часто здесь бывающих. Круги и борозды в грязи указывали, куда ставилось ведро.

Недавно прошел дождь, и ручей поднялся. На дальнем берегу густая растительность спускалась прямо к воде. Вряд ли миссис Каннингем стала бы переходить здесь: камни в русле хотя и годились на роль ступенек, сейчас практически все ушли под воду. Я медленно брела вдоль ручья, внимательно прислушиваясь. Я не ждала, что миссис Каннингем будет распевать псалмы, но какие-то звуки она обязательно издаст и птицы поблизости либо закричат, либо умолкнут.

И действительно: она выдала себя, когда привлекла внимание зимородка — тому не понравилось вторжение чужака. Я последовала за протяжным чириканьем и заметила птицу — длинноклювый комочек рыжего, белого и серо-голубого цветов. Он сидел на покачивающейся от легкого ветерка длинной ветке над небольшой заводью, образованной водоворотом. Потом я увидела миссис Каннингем. В воде. Нагую.

К счастью, меня она не заметила, и я, сдернув шляпу, поспешно присела за куст.

Зимородок при виде второго визитера окончательно рассвирепел и негодующе заверещал, раздувая яркое маленькое тельце. Однако миссис Каннингем, не обращая внимания, продолжала мыться — расслабленно, неторопливо, прикрыв глаза от удовольствия; влажные седые волосы струились по ее спине. У меня вдоль позвоночника стекал пот, а одна капля скатилась с подбородка. С чувством зависти я вытерла ее тыльной стороной ладони.

Ощутив на миг абсурдный порыв раздеться и нырнуть в воду, я тут же его подавила. Следовало немедленно уйти, но и этого я не сделала.

Отчасти меня удерживал естественный интерес, который заставляет нас наблюдать за другими людьми, когда они смеются, злятся, раздеваются донага или занимаются сексом. А отчасти — простое любопытство. Грань между исследователем и вуайеристом порой тонка, и я осознанно ступала по ней: миссис Каннингем представлялась мне загадкой.

Тело у нее было сильным, с широкими плечами, прямой спиной и развитыми мышцами, выступающими под дряблой кожей рук и груди. Кожа на животе обвисла, являя следы многократных родов. Выходит, капитан у нее — не единственный ребенок.

С закрытыми в безыскусном наслаждении глазами и расслабленным лицом она была хороша собой. Не красавица — годы неурядиц и суровый нрав оставили след, — но все же ее ярко выраженные, правильные черты отличались привлекательностью. Интересно, сколько ей лет? Капитану на вид около сорока пяти, хотя я понятия не имела, старший он ребенок или младший. Значит, где-то между шестьюдесятью и семьюдесятью?

Женщина отжала распущенные волосы и заправила за уши. У дальнего края заводи лежало полузатопленное бревно, и она осторожно прислонилась к нему спиной, снова закрыла глаза и опустила руку в воду между ног. Я моргнула, а затем как можно тише попятилась назад, приподняв юбки и стараясь не выронить шляпу. Пожалуй, это уже за гранью.

Пяткой я зацепилась за торчащий корень дерева и едва не упала, но все же удержалась на ногах, хотя выпустила из рук и юбку, и шляпу. Нагруженный карман ударился о бедро, напоминая о моих первоначальных намерениях.

Однако негоже просто сидеть тут, пока она не закончит начатое, выйдет из воды и оденется. Вернусь-ка лучше в хижину, скажу капитану, что не нашла его матушку, и в знак благодарности оставлю имбирь с травами.

Я начала отряхивать платье и тут заметила, что сильно наследила на сырой глине в своем укрытии. Бормоча под нос проклятия, я полезла под кусты позади себя, выгребла несколько пригоршней палой листвы, веток и камешков и торопливо разбросала их поверх предательских отпечатков. Вытирая руки горстью влажных листьев, я почувствовала среди них камешек и отшвырнула его.

Однако на лету камень отчетливо и ярко блеснул, и я снова его подняла.

Это оказался необработанный изумруд, длинный прямоугольный кристалл мутно-зеленого цвета в обрамлении грубой породы.

Несколько мгновений я смотрела на него, осторожно поглаживая поверхность большим пальцем.

— Как знать, вдруг ты однажды пригодишься? — тихо проговорила я и сунула находку в сумку.

* * *

— Сколько людей вмещало первоначальное здание? — спросил капитан, кивая на хрупкий черный остов двери.

— Около тридцати, если стоя. У нас не было скамеек. На собрания каждый из братьев ложи приносил из дома табуретку, а зачастую и бутылку.

Роджер улыбнулся при воспоминании о том, как Джейми передавал по кругу бутылки из первой партии домашнего виски и внимательно следил за пьющими на случай, если кто-нибудь упадет или внезапно умрет.

— И кстати… Вы должны знать, что мистер Фрэзер — один из братьев. Вообще-то он Досточтимый Мастер. Это он основал здесь ложу.

Потрясенный известием, Каннингем выронил из рук кусочек угля.

— Масон? Но ведь католикам нельзя давать масонские клятвы. Папа запрещает… — При этом слове капитан слегка скривил губы.

— Мистер Фрэзер стал масоном в шотландской тюрьме после восстания якобитов. И, как он сам сказал бы: «Папа не сидел в Ардсмуре, а я сидел».

До сих пор в беседах с капитаном Роджер придерживался оксфордского произношения, однако теперь процитировал Джейми с шотландским акцентом. Реакция Каннингема его позабавила, хотя было неясно, от чего тот захлопал глазами: из-за акцента или чудовищности поступков Джейми.

— Возможно, сие также демонстрирует… гибкость… взглядов мистера Фрэзера, — сухо заметил капитан. — Есть ли у него твердые принципы, позвольте спросить?

— Я думаю, он мудрый человек и знает, что в такие времена требуется идти на уступки, — возразил Роджер, не теряя самообладания. — Если бы он не умел находить компромисс, то давно обратился бы в прах — равно как и те, кто от него зависит.

— Вы, например?

Это было сказано без враждебности, однако с явной целью уязвить.

— Да.

Роджер глубоко вздохнул, принюхиваясь, но запах от удара молнии и пожара уже давно выветрился. Немного усилий — и здесь снова потечет мирная жизнь.

— Что же до принципов, за которые Джейми Фрэзер будет стоять до конца, — продолжил Роджер, — разумеется, они существуют, и да поможет Бог тому, кто встанет у него на пути. Как считаете, не расширить ли нам здание? Сейчас в Ридже гораздо больше семей.

Каннингем кивнул и перевел взгляд на тыльную сторону ладони, где нацарапал углем измерения.

— Вам известно точное количество? А как насчет их религиозных воззрений? По словам мистера Хиггинса, мистер Фрэзер не слишком строго отбирает поселенцев, при условии, что они честные люди и желают работать. Тем не менее, похоже, подавляющее большинство арендаторов — шотландцы.

Последнее было сказано с вопросительной интонацией, и Роджер кивнул.

— Верно. Первыми поселенцами стали те, кто сражался вместе с ним во время восстания, а также родственники его знакомых с предгорья. Там много шотландцев, — добавил он. — Разумеется, большинство первых арендаторов — католики, однако среди них встречались и протестанты, в основном шотландские пресвитериане. Позднее из Терсо прибыла большая группа иммигрантов, также пресвитериан. — И притом яростных… — Я сам лишь недавно вернулся в Ридж. Мне сказали, здесь живут несколько методистских семей. Не возражаете, если я спрошу, сэр, что привело сюда вас?

Каннингем коротко хмыкнул, скорее обдумывая ответ, а вовсе не от нерешительности.

— Как и многие другие, я приехал вслед за знакомыми. В Северной Каролине обосновались двое из моих моряков, а также лейтенант Феррелл. Он служил со мной в течение трех сроков, пока не пострадал от серьезного ранения, из-за которого ему пришлось оставить службу и выйти на пенсию. Его жена тоже здесь.

Роджер задался вопросом, продолжит ли тот — и каким образом — получать выплаты, но, к счастью, в настоящий момент эта забота лежала не на его плечах.

— Итого, — подытожил Каннингем, насмешливо заглянув Роджеру в глаза, — у меня уже есть конгрегация по меньшей мере из шести человек.

Роджер любезно улыбнулся, а затем совершенно искренне заверил Каннингема, что скудость местных развлечений гарантирует полный зал любому, кто пожелает выступить на публике.

— Развлечений, — мрачно повторил Каннингем и кашлянул. — Хм. Могу я спросить, мистер Маккензи, почему вы сделали мне подобное предложение? Кажется, вы вполне способны развлечь любое количество людей в одиночку.

— Потому что Джейми хочет знать, являешься ли ты лоялистом и чего в таком случае от тебя ожидать. А лучший способ вывести тебя на чистую воду — выманить на публику и дать возможность проповедовать.

Роджер не собирался лгать Каннингему, но ничто не мешало озвучить альтернативную правду.

— Как я уже сказал, более половины здешних поселенцев — католики. И хотя за неимением лучшего они придут послушать меня, уверен, они бы с удовольствием послушали вас. Учитывая некоторое свободомыслие в моей семье, — он пренебрежительно дернул плечом, — думаю, людям будет полезно услышать разные точки зрения.

— Так и есть, — раздался позади тихий веселый голос. — В том числе и голос Христа, говорящий в их сердцах.

Каннингем снова уронил уголек.

— Миссис Мюррей, — сказал он с поклоном. — К вашим услугам, мэм!

При взгляде на Рэйчел Мюррей у Роджера всегда становилось легче на душе, а завидев ее здесь и сейчас, он захотел рассмеяться.

— Привет, Рэйчел, — поздоровался он. — Где твой малыш?

— С Брианной и Дженни. Аманда пытается научить его слову «кака», под которым, насколько я понимаю, она имеет в виду экскременты.

— Ну, вряд ли у нее выйдет научить его слову «экскременты».

— Точно. — Рэйчел улыбнулась ему, потом Каннингему. — Брианна сказала, ты здесь с капитаном улаживаешь дела насчет нового молельного дома, поэтому я решила, что мне стоит присоединиться к разговору.

На ней было светло-серое ситцевое платье и темно-синий фишю[80]. Подобное сочетание придавало ее глазам темно-зеленый оттенок.

Каннингем, хотя и вел себя галантно, выглядел несколько смущенным. В отличие от Роджера, который, правда, тоже удивился.

— То есть ты хочешь воспользоваться часовней? Для… гм… собраний?

— Разумеется.

— Подождите… Вы имеете в виду собрания квакеров? — Капитан нахмурился. — Сколько квакеров в настоящее время живет в Ридже?

— Всего один, насколько мне известно, — сказала Рэйчел. — Хотя полагаю, Огги тоже считается. Значит, два. Но у Друзей нет понятия кворума, и ни один Друг не станет возражать против гостей на рядовом собрании. Йен и Дженни — я говорю о своем муже и его матери, капитан, — наверняка присоединятся, да и Клэр с Джейми придут. Естественно, Роджер с Брианной приглашены, и ты тоже, Друг Каннингем, со своей матушкой.

Она одарила капитана улыбкой, и он невольно ответил тем же, потом смущенно кашлянул и сильно покраснел. Решив, что Каннингему поплохело от подобного церковного единения, Роджер вмешался:

— Когда бы ты хотела проводить собрания, Рэйчел?

— В Первый день. То есть в воскресенье, — пояснила она Каннингему. — Мы не используем языческие названия. Время суток не имеет значения. Мы не станем возражать против любых договоренностей, к которым вы пришли.

— Языческие? — ужаснулся Каннингем. — По-вашему, «воскресенье» — языческий термин?

— Ну, разумеется, — уверенно заявила Рэйчел. — Английское «Sunday» означает «день солнца» и отсылает к древнеримскому празднику «dies solis», который затем в староанглийском языке превратился в «Sunnendaeg». — Она чуть усмехнулась Роджеру. — Согласна, звучит не столь язычески, как «Tiwesdaeg», то есть вторник, получивший название в честь скандинавского бога войны. Но тем не менее. — Рэйчел взмахнула рукой и повернулась, чтобы уйти. — Сообщите мне, в какое время вы оба собираетесь проповедовать, и я все устрою соответствующим образом. И, конечно, мы поможем с возведением здания.

Мужчины молча смотрели, как она скрылась среди дубов.

Каннингем взял еще один кусочек угля и рассеянно потер его между большим и указательным пальцами. Роджер вспомнил, как однажды в Пепельную среду ходил с Брианной на службу в церкви Святой Марии в Инвернессе. Священник опустил палец в горку пепла на блюдце (по словам Бри, он остался от сожжения пальмовых ветвей с прошлогоднего предпасхального воскресенья[81]), а затем начертил крест на лбу каждого прихожанина и прошептал: «Помни, человек, что ты прах и в прах возвратишься»[82].

Когда очередь дошла до него, Роджер встал. Он отчетливо запомнил странное зернистое ощущение от пепла и одновременно нахлынувшие чувства тревоги и смирения.

Почти как сейчас.

23

Ловля форели в Америке, часть вторая

Несколько дней спустя

Зеленовато-желтая, как опадающий лист, муха мелькнула в воздухе и опустилась на воду среди расходящихся от рыбы кругов. Секунду или две она держалась на поверхности, а затем с крошечным всплеском исчезла, схваченная прожорливыми челюстями. Роджер резко дернул удилище, подсекая добычу, но в этом не было необходимости: сегодня голодная форель набрасывалась на все подряд. Рыбина так глубоко заглотила крючок, что оставалось только с усилием вытянуть ее из воды.

И все же форель, отливая серебром в последних лучах солнца, боролась и норовила сорваться с лески. Роджер чувствовал ее силу, ярость и желание жить — несоразмерно большое для такой рыбы, — и его сердце тоже забилось мощнее.

— Кто тебя научил так закидывать удочку, Роджер Мак? — Тесть взял трепыхавшуюся на берегу форель и аккуратно ударил ее о камень. — Более ловкого движения я еще не видел.

Роджер скромно отмахнулся от комплимента, хотя и покраснел от удовольствия: Джейми не разбрасывался похвалой.

— Мой отец, — ответил он.

— Правда?

— В смысле — преподобный, — поспешил уточнить Роджер. — На самом деле он приходился мне двоюродным дедушкой. Он меня усыновил.

— Значит, он и есть твой отец, — улыбнулся Джейми.

У дальнего берега заводи Жермен с Джемом спорили из-за того, кто выудил самую большую рыбу. Поймали они порядочно, но складывали форель в общую кучу и теперь не могли определить, где чья.

— Ты ведь не думаешь, что я люблю Джема и Жермена по-разному из-за того, что первый — мой внук по крови, а второй — нет?

— Конечно, не думаю.

Глядя на мальчиков, Роджер и сам улыбнулся. Жермена, родившегося на год с небольшим раньше, отличало худощавое телосложение, как и обоих его родителей. Джем был широкоплечим, в деда. И в меня, — подумал Роджер, приосанившись. Оба мальчика сильно вытянулись. Под алым светом заходящего солнца их волосы вспыхнули рыжим — даже белокурая шевелюра Жермена.

— А где Фанни? Она их быстро помирит.

Двенадцатилетняя Фрэнсис порой выглядела намного младше своих лет, а иногда — поразительно старше. Девочка уже успела сблизиться с Жерменом, когда в Ридже появился Джем, и ее первоначальная настороженность к нему объяснялась страхом, что Джем отнимет у нее единственного друга. Однако Джем был душой компании, а бывший карманник Жермен умел найти подход к людям гораздо лучше любого одиннадцатилетнего мальчишки, и вскоре троицу повсюду видели вместе. Хихикая, они то удирали через кусты, спеша по каким-то таинственным делам, то вдруг появлялись во время пахтанья масла — слишком поздно, чтобы помочь со сбиванием, но как раз кстати, чтобы выпить стакан свежей пахты.

— Дженни учит ее вычесывать коз.

— Зачем?

— Хочу добавить козий волос в штукатурку для стен.

— Понятно.

Роджер кивнул, протягивая шнур для переноски рыбы через темно-красную жаберную щель.

Солнце почти опустилось за деревья, однако форель все еще клевала, то и дело выпрыгивая из воды и образуя на поверхности сверкающую рябь. Поддавшись соблазну, Роджер на мгновение сжал пальцы на удилище… Нет, для ужина и завтрака им хватит, а в погребе и так уже с десяток бочонков соленой и копченой рыбы, да и солнце вот-вот скроется.

Джейми в одной рубахе неподвижно сидел на удобном пеньке, вытянув босые ноги; сзади на земле валялся старый охотничий плед. В нагретом за день воздухе разливалась нега. Он посмотрел на мальчиков: позабыв о споре, те снова взялись за удочки и внимательно следили за поплавками, будто парочка зимородков.

Джейми повернулся к Роджеру и как ни в чем не бывало спросил:

— А у пресвитериан существует таинство исповеди, mac mo chinnidh?

Роджер немного помолчал, ошеломленный как самим вопросом, так и возможным подтекстом, а также тем, что Джейми назвал его «сын моего дома». Подобное обращение он слышал только раз, во время собрания кланов на горе Геликон несколько лет назад.

Однако по своей сути вопрос был простым, и Роджер так же просто ответил:

— Нет. У католиков семь таинств, а пресвитериане признают всего два: крещение и причастие. — Этим он мог бы ограничиться, только суть вопроса явно заключалась в другом. — Вы хотите мне о чем-то рассказать, Джейми? — На его памяти он лишь второй раз обратился к тестю по имени. — Я не могу отпустить вам грехи, но с радостью выслушаю.

Лицо собеседника, до сей поры не выражавшее особого напряжения, теперь расслабилось, и разница была очевидной. Собственное сердце Роджера распахнулось навстречу этому человеку, готовое принять все, что бы тот ни сказал. По крайней мере, так он думал.

— Да, — хрипло ответил Джейми и кашлянул, застенчиво наклонив голову. — Это меня устроит. Помнишь ночь, когда мы вырвали Клэр из рук тех подонков?

— Такое не забывается. — Роджер посмотрел на тестя, потом скосил глаза на мальчиков, которые по-прежнему увлеченно рыбачили, и вновь оглянулся на Джейми. — Почему вы спрашиваете? — осторожно поинтересовался он.

— Ты был там, когда я сломал Ходжпайлу шею, а Йен спросил, что делать с остальными? И я сказал: «Убей всех».

— Да.

Он там был. И не хотел возвращаться к прошлому. Слова тестя подняли на поверхность воспоминания, от которых повеяло холодом: непроглядная ночь в лесу, отблески пламени, леденящий ветер и запах крови. Барабаны… Один боуран грохочет у него в руках, еще два — позади. Крики. Чьи-то сверкнувшие в темноте глаза и острый спазм в животе, когда под его ударом проломился череп.

— Я убил одного из них, — резко произнес Роджер. — Вы знали?

Джейми все это время смотрел на него и сейчас не отвел взгляда. На миг сжав губы, он кивнул.

— Сам я не видел, — сказал он. — Но на следующий день у тебя на лице все было написано.

— Немудрено.

Роджеру сдавило горло, и слова вырывались с хрипом. Удивительно, что после битвы Джейми вообще заметил хоть что-то, кроме Клэр. С болью в груди, как после удара под дых, Роджер вспомнил: она стояла на коленях у ручья и пыталась выправить собственный сломанный нос, глядя на отражение в воде, а по ее избитому обнаженному телу струилась кровь.

— Нельзя угадать заранее, чем все закончится. — Джейми пожал плечом. Шнурок, державший его волосы, исчез (видимо, зацепился где-то за ветку), и густые рыжие пряди колыхались на вечернем ветерке. — Я имею в виду схватку. Одно остается в памяти, другое нет. Тем не менее ту ночь я помню прекрасно — как и последующий день.

Роджер молча кивнул. У пресвитериан действительно не было таинства исповеди, и сейчас он об этом пожалел: весьма полезная штука. Особенно если ведешь такой образ жизни, как Джейми. Но любой священник знает потребность души выговориться и быть понятой, и в его силах дать такую возможность.

— Естественно, — сказал он. — Значит, вы сожалеете? О том, что приказали убить тех людей?

— Ни капли. — Джейми бросил на него жесткий взгляд. — А ты сожалеешь о своем поступке?

— Я… — Роджер внезапно умолк. Не то чтобы он об этом не думал, просто… — Сожалею, что пришлось, — осторожно закончил он. — Очень. Хотя в глубине души уверен: иначе было нельзя.

Джейми выдохнул.

— Ты наверняка знаешь, что Клэр изнасиловали.

Тесть не спрашивал, однако Роджер кивнул. Клэр не рассказывала даже Брианне — да и к чему.

— Человек, сделавший это, не погиб в ту ночь. Она видела его живым два месяца назад у Бердсли.

В воздухе повеяло прохладой, но волоски на предплечьях у Роджера приподнялись по другой причине. Джейми всегда четко выражал мысли, и начал он разговор со слова «исповедь». Роджер не торопился с выводами.

— Вряд ли вы спрашиваете у меня совета, как поступить.

Джейми некоторое время помолчал — темная фигура на фоне пылающего заката.

— Нет, — тихо сказал он. — Конечно.

— Дедушка! Смотри!

По камням через заросли к ним пробирались Джем с Жерменом, каждый нес нанизанных на шнурок рыб. Смешанная с кровью вода капала на штаны мальчишек, оставляя темные полосы. Рыбья чешуя блестела бронзой и серебром в последних лучах угасающего света.

Роджер перевел взгляд на Джейми и успел заметить, как сверкнули его глаза, когда он смотрел на мальчиков. На миг лицо тестя отразило тревогу и внутреннее напряжение, которые тут же исчезли. Он улыбнулся внукам и наклонился полюбоваться уловом.

Господи Иисусе, — подумал Роджер. Через его грудь будто пропустили электрический разряд, короткий и обжигающий. — Он прикидывает, достаточно ли они взрослые. Для таких знаний.

— Мы решили, пускай каждый возьмет по шесть, — пояснил Джемми, гордо поднимая бечевку и поворачивая ее так, чтобы отец с дедом полюбовались размером улова.

— А эти — для Фанни. — Жермен показал связку поменьше, на которой висели три упитанные форели. — Мы решили, будь она здесь, что-то все равно поймала бы.

— Отлично придумано, ребята, — похвалил Джейми, улыбаясь. — Уверен, девчушка оценит.

— Хм. — Жермен слегка нахмурился. — Она по-прежнему сможет с нами рыбачить, Grand-père? Когда станет женщиной? Миссис Уилсон говорит, что нет.

Джемми с отвращением фыркнул и толкнул Жермена локтем.

— Вот еще глупости, — сказал он. — Моя мама женщина, и она ходит на рыбалку. И охотится, ясно?

Жермен кивнул, однако не слишком убежденно.

— Да, верно, — признал он. — Хотя мистер Кромби этого не одобряет, как и Цапля.

— Цапля? — удивился Роджер.

Хирам Кромби считал, что долг женщины — готовить, убирать, прясть, шить, присматривать за детьми, кормить скот и подавать голос только во время молитвы. Но Стойкая Цапля Брэдшоу был индейцем чероки, который женился на девушке из моравской общины в Салеме и теперь жил на другой окраине Риджа.

— Почему? Ведь женщины чероки сами выращивают урожай, и я точно видел, как они ловили рыбу сетями и складывали в садки.

— Цапля говорил не о рыбной ловле, — объяснил Джем отцу. — По его словам, женщины не могут охотиться, потому что от них воняет кровью и это отпугивает дичь.

— Что ж, верно, — к удивлению Роджера, согласился Джейми. — Но только когда у них месячные. И даже в этом случае, если зайти с подветренной стороны…

— А вдруг запах крови привлечет медведя или пуму? — спросил Жермен, видимо слегка обеспокоенный подобной возможностью.

— Маловероятно, — сухо сказал Роджер, надеясь, что прав. — На твоем месте я бы помалкивал о таком при тетушке. Она может обидеться.

Джейми усмехнулся и отправил мальчишек домой.

— Ступайте-ка. Нам тут еще нужно поговорить. Скажите бабушке, что мы придем к ужину, хорошо?

Они подождали, пока мальчики не отойдут на достаточное расстояние. Ветер стих, и последние круги на воде медленно растаяли в сгущающихся сумерках. Воздух наполнили маленькие мушки, не ставшие добычей форели.

— Значит, вы это сделали? — спросил Роджер. Он опасался услышать ответ. Что, если тесть отложил задуманное и сейчас попросит у него помощи?

Джейми кивнул и расправил широкие плечи.

— Клэр мне не сказала. Разумеется, я тотчас заметил, что она чем-то встревожена… — В его голосе промелькнула горькая усмешка: Клэр не умела скрывать чувства. — Но когда я завел об этом речь, она попросила меня дать ей время подумать.

— Вы согласились?

— Нет, — серьезно ответил Джейми. — Я видел, как она терзается. И тогда расспросил сестру — Дженни была с Клэр у Бердсли. Она тоже заметила этого типа и выведала у Клэр, в чем дело. Когда я дал понять, что знаю, Клэр заявила, что с ней все в порядке. Она пыталась простить ублюдка. И почти преуспела.

Джейми говорил будничным тоном, однако Роджер уловил нотку горечи.

— Думаете… следовало дать ей еще время? Прощение — долгий процесс, а не мгновенный акт.

Он почувствовал себя до странности неловко и кашлянул, прочищая горло.

— Знаю, — произнес Джейми сухим, как наждак, голосом. — Лучше многих.

Горячая волна смущения затопила грудь Роджера и поднялась к шее. Горло сдавило, и какое-то время он вообще не мог говорить.

— Да, — продолжил Джейми немного погодя. — Все так. Хотя, сдается мне, покойника простить куда легче, нежели того, кто мелькает у тебя перед глазами. Если начистоту, я подумал, меня она простит скорее, чем его. — Он пожал плечом. — И… даже если бы Клэр смирилась с тем, что этот тип живет поблизости, то я — никогда.

Роджер тихонько хмыкнул в знак согласия. Слова тут казались излишними.

Джейми не шевелился и молчал. Он чуть отвернул голову, глядя на поверхность воды, по которой от легкого ветерка пробегали всполохи ряби.

— Возможно, это самый скверный поступок за всю мою жизнь, — наконец проговорил он едва слышно.

— Хотите сказать, с нравственной точки зрения? — спросил Роджер, стараясь не выдать голосом чувств.

Джейми повернул голову, и в его голубых глазах при свете последних лучей солнца мелькнуло удивление.

— Нет, что ты, — без раздумий ответил он. — Я имел в виду сам процесс.

— Понятно.

Роджер умолк, ничем не нарушая воцарившееся молчание. Мысли Джейми казались осязаемыми, хотя сам он сидел неподвижно. К чему эта исповедь? Чтобы пережить все заново и таким образом снять камень с души? Роджер чувствовал страшное любопытство и в то же время отчаянное желание остаться в неведении. Он перевел дух и резко заговорил:

— Я рассказал Брианне. Что убил Бобла и… как именно. Может, не следовало.

Лицо Джейми полностью скрыла тень, но Роджер чувствовал взор голубых глаз на своем лице, озаренном закатным солнцем. Он едва удержался, чтобы не опустить взгляд.

— Правда? — спокойно полюбопытствовал Джейми. — И что она ответила? Конечно, если не хочешь, не говори.

— Я… Если честно, единственные слова, которые мне запомнились, были: «Я тебя люблю».

Он смог расслышать только это за грохотом барабанов и ударами собственного сердца. Роджер стоял на коленях, уткнувшись в ноги Брианны, а она все повторяла: «Я тебя люблю» — и обнимала его за плечи, укрывая водопадом волос, смывая своими слезами его грехи.

На мгновение он перенесся в прошлое и тут же очнулся, когда Джейми что-то сказал.

— Простите?

— Говорю: почему пресвитериане не считают брак таинством?

Джейми повернулся на камне лицом к Роджеру. Солнце уже почти село, лишь бронзовый нимб волос виднелся вокруг его головы. Остальное тонуло во мраке.

— Ты священник, Роджер Мак, — произнес он тем же тоном, каким мог описать любое природное явление, например пегую лошадь или стайку крякв. — Мне — да и тебе, думаю, тоже — ясно, что Бог призвал тебя и привел сюда именно за этим.

— Ну, с ролью священника, может, и ясно, — сухо сказал Роджер. — Что же до остального… Остается только гадать.

— С этим ты справишься лучше нас всех, парень, — с улыбкой в голосе заявил Джейми. Он встал — черная тень с удилищем в руке наклонилась к плетеной корзине для рыбы. — Не пора ли двигаться к дому?

Между берегом пруда и оленьей тропой, ведущей по небольшому склону, не было прохода как такового. Пока они с усилиями пробирались в сумерках по валунам через густой кустарник, разговор сошел на нет.

— Во сколько вы впервые увидели убийство? — вдруг спросил Роджер в спину Джейми.

— В восемь, — без колебаний ответил тот. — Во время драки, когда мы угоняли скот. Я тогда не слишком переживал.

Он поскользнулся на камне, однако вовремя схватился за еловую ветку и удержал равновесие. Твердо стоя на ногах, Джейми перекрестился и что-то пробормотал себе под нос.

В воздухе разлился запах помятой хвои; они пошли медленнее, глядя под ноги. Интересно, — подумал Роджер, — действительно ли в сумерках запахи ощущаются сильнее или просто зрение уступает место другим органам чувств?

— В Шотландии, — неожиданно произнес Джейми, — во время Восстания я видел, как мой дядя Дугал убил одного из своих людей. Жуткое дело, хотя и во имя милосердия.

Роджер перевел дыхание, собираясь сказать… Он не знал, что именно, но это не имело значения.

— А потом я убил Дугала прямо перед битвой. — Джейми не обернулся, продолжая медленно и упорно карабкаться вверх. Гравий время от времени скользил под его ногами.

— Знаю, — сообщил Роджер. — И по какой причине. Клэр нам рассказала. Когда вернулась и считала вас погибшим, — добавил он, видя, как напряглись плечи Джейми.

Наступила долгая пауза, нарушаемая только тяжелым дыханием и высоким, тонким свистом охотящихся ласточек.

— Не уверен, — сказал Джейми, осторожно формулируя мысль, — смог ли бы я умереть за идею. Нет, это прекрасно, — поспешно добавил он. — Только… Я спросил Брианну насчет тех, кто придумывает идеи и облекает их в слова, — многие ли из них сражались в реальности?

— Вы имеете в виду, во время революции? Вряд ли они сами воевали, — с сомнением произнес Роджер. — То есть будут воевать. За исключением Джорджа Вашингтона, хотя он не из тех, кто много разглагольствует.

— Он умеет разговаривать с солдатами, уж поверь, — криво усмехнулся Джейми. — А не с королем или газетчиками.

— Конечно. Однако, — справедливости ради уточнил Роджер, отводя смолистую сосновую ветку, от которой ладонь тут же стала липкой, — Джон Адамс, Бен Франклин и другие мыслители с говорунами рискуют своей шеей так же, как вы… как все мы.

— Да.

Склон круто пошел вверх, и какое-то время они поднимались молча, нащупывая путь по неровной гравийной осыпи.

— Думаю, я не смог бы умереть — или повести людей на смерть — только за идею свободы. Не теперь.

— Не теперь? — с удивлением повторил Роджер. — А раньше?

— Да. Когда ты с моей дочкой и детьми был… там. — Роджер уловил короткий взмах руки в направлении далекого будущего. — Потому что тогда мои поступки здесь… имели бы значение, так? Для всех вас. И я бы сражался ради вас. — Его голос смягчился. — Ведь для того я и рожден, понимаешь?

— Понимаю, — тихо сказал Роджер. — Вы всегда знали, не так ли? Для чего созданы.

Джейми удивленно хмыкнул.

— И когда же, по-твоему, я это понял? — с улыбкой спросил он. — Уж не в Леохе ли, подбивая приятелей на разные проделки? Может, стоит и в них исповедаться?

Роджер отмахнулся.

— Наши поступки повлияют на судьбы Джема и Мэнди — и наших потомков после них, — сказал он. При условии, что Джем и Мэнди выживут и заведут собственных детей, — добавил Роджер про себя, и от этой мысли у него в животе похолодело.

Джейми резко остановился, и Роджеру пришлось свернуть, чтобы избежать столкновения.

— Гляди, — сказал тесть.

Они стояли на вершине невысокого холма. Деревья чуть расступились, и перед ними простерся Ридж — большой северный участок долины чернел на фоне поблекшей синевы неба. Однако непроглядную темноту пронзали крошечные огоньки: свет из окон и вылетающие из дюжины дымоходов искры.

— Дело не только в наших женах и детях. — Джейми кивнул в сторону огней. — А еще и во всех них.

В его голосе прозвучала необычная нотка гордости, смешанной с печалью и покорностью.

Во всех них.

Роджер знал, что в Ридже семьдесят три домохозяйства. Он видел бухгалтерские книги Джейми, в которых тот скрупулезно отмечал убытки и достаток каждой семьи арендаторов, занимавших его землю — и мысли.

— «И теперь так скажи рабу Моему Давиду: так говорит Господь Саваоф: Я взял тебя от стада овец, чтобы ты был вождем народа Моего, Израиля»[83].

Цитата пришла на ум неожиданно, и он произнес ее вслух, не успев подумать.

Джейми глубоко и шумно вздохнул.

— Да, с овцами было бы проще, — сказал он, а затем резко добавил: — В книге Фрэнка Рэндолла говорится, что армии пойдут на юг, хотя это и без него ясно. Я не смогу защитить Клэр, Брианну, детей — всех их, — если война придет в Ридж. — Тесть кивнул в сторону далеких искр. Роджер понял, что под «ними» он имел в виду поселенцев — своих людей.

Не дожидаясь ответа, Джейми поправил корзину и начал спускаться.

Тропа сузилась, и они задевали друг друга плечами. Роджер чуть отстал, следуя на шаг позади тестя. Месяц, тонкий словно щепка, сегодня взошел поздно. Было темно, и морозный воздух щипал кожу.

— Я помогу вам защитить их, — хрипло сказал он Джейми в спину.

— Знаю, — тихо ответил тот.

Повисла короткая пауза, будто от него ждали продолжения, и Роджер произнес в тишину ночи:

— Своим телом. И душой, если потребуется.

Он видел силуэт Джейми: тесть глубоко вздохнул, и на выдохе его плечи расслабились. Теперь они зашагали бодрее. Тропа то и дело пропадала из виду, и они сбивались с пути; кусты царапали босые ноги.

На краю поляны возле дома Джейми остановился, подождал Роджера и положил руку ему на плечо.

— То, что происходит на войне… твои поступки… не проходит бесследно, — тихо сказал он. — Хоть ты и священник, тебя это тоже заденет, помяни мое слово. Мне очень жаль.

Не проходит бесследно. Мне очень жаль. Однако Роджер промолчал и лишь слегка коснулся ладони тестя на своем плече. Затем Джейми убрал руку, и они молча пошли домой.

24

Ночные тревоги

Адсо, лениво растянувшийся на столе, будто меховой шарф, открыл глаза и тихо вопросительно мяукнул в ответ на скрежет.

— Несъедобно, — сказала я ему, стряхивая с ложки последний шарик мази из горечавки.

Большие серовато-зеленые глаза снова сомкнулись в щелочки, однако не закрылись полностью, и кончик хвоста начал подрагивать. Кот на что-то смотрел. Я обернулась и увидела в дверях Джемми, кутающегося в потрепанную отцовскую рубаху из голубого ситца. Она почти доходила внуку до ступней и сползала с худенького плеча, но он не обращал на это внимания, торопясь мне что-то сообщить.

— Бабушка! Фанни приплохело!

— Поплохело, — машинально поправила я, закупоривая банку с мазью, чтобы Адсо не сунул в нее нос. — Что случилось?

— Она свернулась, как мокрица, и стонет от боли в животе. Бабушка, у нее кровь на ночнушке!

— Понятно. — Я отпустила банку с листьями перечной мяты, к которой потянулась первым делом, и взамен достала с верхней полки маленький кисейный мешочек. Он лежал там наготове уже пару месяцев. — С ней все в порядке, милый. Или скоро будет. Где Мэнди?

Дети спали в одной комнате и довольно часто — в одной постели. Было обычным делом, заглянув к ним ночью, обнаружить всех четверых вместе, сладко свернувшихся на тюфяке в общей куче из влажных тел и одежды. Утром Жермен ушел на охоту с Бобби Хиггинсом и Эйданом. Джемми остался, потому что вчера порезал ногу. Мэнди тоже находилась дома. Вряд ли ее неотвязное любопытство и излишняя разговорчивость помогли бы в сложившейся ситуации.

— Спит, — ответил Джем, наблюдая, как я бросаю узелок с травами в глиняный чайник и заливаю его кипятком. — Для чего это питье, бабушка?

— Просто чай с корнем имбиря и розмарином. И тысячелистником. Это месячногонное снадобье. — Я произнесла слово по буквам и добавила: — Оно помогает женщинам при месячных. Ты про них знаешь?

Джемми округлил глаза.

— Ты имеешь в виду, у Фанни течка? — выпалил он. — С кем ее будут вязать?

— Ну, у людей все по-другому, — сказала я и ловко выкрутилась: — Пусть тебе мама утром все объяснит. А сейчас давай-ка ты лучше иди к дедушке под бочок. Я отнесу Фанни чай.

Прежде чем уйти из хирургической, я вытащила из-под стола ящик с речными камнями и выбрала свой любимый: обветренный кусок серого кальцита размером с кулак Джейми, с тонкой ярко-зеленой прожилкой сбоку. Он напомнил мне о подобранном у ручья изумруде. Тот я держала в своей аптечке — в качестве амулета. Я положила камень в очаг и нагребла сверху горячих углей, на всякий случай: вдруг потребуется тепло.

В комнате у детей горела свеча. Фанни лежала спиной к двери на узком тюфяке, скинув покрывало и свернувшись калачиком, словно ежик. Она не обернулась на звук моих шагов, только втянула голову в плечи.

— Фанни? — тихо позвала я. — Как ты себя чувствуешь, милая?

Из-за сильного беспокойства Джемми насчет крови я немного переживала, однако на муслиновой ночнушке девочки виднелась единственная маленькая темная полоска и одно-два ржаво-коричневых пятнышка первой менструации.

— Нормально, — тихо и отстраненно ответила она. — Это профто… просто кровь.

— Совершенно верно, — спокойно подтвердила я, хотя ее интонация меня слегка встревожила. Я села рядом и дотронулась до плеча бедняжки. Оно будто одеревенело, кожа была холодной. Сколько времени Фанни пролежала без покрывала?

— Со мной все в порядке, — сказала она. — Тряпки у меня есть. Сорочку я пофти… постираю утром.

— Об этом не беспокойся.

Я легонько погладила ее по затылку, словно пугливую кошку. К моему удивлению, девочка сжалась еще сильнее. Я убрала руку.

— Тебе больно? — спросила я деловым тоном, которым обычно расспрашивала пациентов, приходивших ко мне в кабинет. Фанни уже не раз его слышала, и ее хрупкие плечики чуть расслабились.

— Не оф… не очень, — старательно выговорила она.

Фанни прилагала массу усилий, чтобы научиться правильно произносить слова, после того как я сделала ей френэктомию для избавления от косноязычия. Я видела, как ее раздражают отголоски прежней шепелявости.

— Профто давит, — сказала она. — Будто взяло в кулак, прямо тут. — Девочка продемонстрировала, как именно, прижав кулаки к низу живота.

— Все нормально, — заверила я. — Твоя матка просыпается, если можно так выразиться. Раньше она не давала о себе знать, поэтому ты ее не ощущала.

Я схематически объяснила, как устроена женская репродуктивная система, и хотя слово «матка» вызвало у Фанни легкое отвращение, слушала она внимательно.

К моему удивлению, шея у нее при этом побледнела, а плечи опять сгорбились. Я оглянулась на Мэнди, но та беспробудно сопела под стеганым одеялом.

— Фанни? — Я попробовала снова дотронуться до нее и погладить руку. — Ты ведь уже видела девушек, у которых начинались месячные?

Насколько мы знали, в Филадельфии девочка жила в борделе примерно с пяти лет. Я бы сильно удивилась, если бы она не имела представления о женской репродуктивной системе. Тут меня осенило, и я обругала себя за глупость. Ну конечно. Фанни видела все.

— Да, — сказала она так же холодно и отчужденно. — Это означает две вещи. Первое — ты можешь забеременеть, и второе — начать зарабатывать деньги.

Я сделала глубокий вдох.

— Фанни. Сядь и посмотри на меня.

На мгновение она замерла, однако тут же послушно повернулась и села, опустив взгляд на свои маленькие острые коленки под муслиновой тканью.

— Милая, — сказала я как можно мягче и за подбородок подняла ее лицо. Кроткие карие глаза, встретившись с моими, дрогнули, как от удара, зрачки в страхе расширились. Она сжала челюсти, и я убрала руку с застывшего личика. — Фанни, ты же не думаешь, что мы собираемся сделать из тебя шлюху?

Услышав изумление в моем голосе, девочка моргнула. Потом снова опустила глаза.

— Я… не гожусь ни для чего другого, — произнесла она чуть слышно. — Но могу получить кучу денег за… это. — Быстрым, едва ли не ожесточенным движением Фанни махнула рукой в районе живота.

Меня словно ударили под дых. Она что, в самом деле считала?.. Похоже, да. Должно быть, все то время, пока жила с нами. Поначалу Фанни казалась счастливой — ела вволю, наслаждалась безопасностью, нашла друзей. Но в последний месяц стала замкнутой и задумчивой, потеряла аппетит. Я сочла это физическими признаками неизбежных изменений, которые она чувствовала, и держала наготове менструальные травы. Мои догадки подтвердились, но, очевидно, я предусмотрела не все.

— Неправда, Фанни. — Я взяла ее за руку. Девочка не противилась, однако ее ладонь лежала в моей как дохлая птица. — Ты годишься на большее…

Господи, прозвучало так, будто мы держали ее ради каких-то других целей.

— То есть… Мы взяли тебя вовсе не потому, что рассчитывали… извлечь выгоду.

Она отвернулась и тихонько всхлипнула. Стало только хуже. Я внезапно вспомнила о Брианне в подростковом возрасте и как часами не выходила из ее спальни, тщетно уверяя: «Нет, ты не уродина. Конечно, у тебя будет парень, всему свое время. Нет, люди не испытывают к тебе ненависти». Тогда у меня мало что получалось, и, очевидно, с годами материнские навыки не улучшились.

— Мы тебя взяли, чтобы ты жила с нами, милая, — сказала я, поглаживая безжизненную ладонь. — И мы могли бы о тебе заботиться.

Фанни отдернула руку и снова свернулась калачиком, уткнувшись лицом в подушку.

— Дет, деправда, — прохрипела она и тяжело откашлялась. — Это Уильям заставил мистера Фрэзера.

Я громко рассмеялась. Девочка оторвала голову от подушки и удивленно посмотрела на меня.

— Послушай, Фанни. Как человек, который неплохо знает их обоих, уверяю тебя, что никто в мире не заставит одного из них сделать что-либо против его воли. Мистер Фрэзер упрям как скала, и сын весь в него. Давно ты знаешь Уильяма?

— Не очень… — неуверенно ответила она. — Он… он пытался спасти Дж… Джейн. Он ей нравился.

Внезапно слезы навернулись ей на глаза, и Фанни уткнула лицо в подушку.

— Вот как, — тихо сказала я. — Понятно. Ты думаешь о Джейн.

Разумеется.

Она кивнула, ее маленькие плечи сгорбились и вздрагивали. Коса расплелась, мягкие каштановые локоны упали вперед, обнажив белую шею, тонкую, как стебель очищенной спаржи.

— Я только один раф видела, как она плач-чет, — всхлипнула Фанни в подушку, которая наполовину заглушала слова.

— Кто — Джейн? Когда это было?

— Поф… после первого раза. С муф… мужчиной. Она вернулась и отдала окровавленное полотенце миссис Эббот. Потом заползла ко мне в постель и заплакала. Я ее обнимала… и гладила, н… но она не перефтавала.

Фанни поджала под себя руки и затряслась от безмолвных рыданий.

— Саксоночка? — раздался у двери хриплый сонный голос Джейми. — Что случилось? Я повернулся на бок и вместо тебя обнаружил в постели Джема.

Он говорил спокойно, пристально глядя на дрожащую спину Фанни. Затем перехватил мой взгляд, приподнял бровь и слегка кивнул в сторону дверного проема, спрашивая, не лучше ли ему уйти.

Посмотрев на Фанни, потом снова на него, я беспомощно дернула плечом. Он сразу же вошел в комнату и придвинул табурет к кровати. Заметив следы крови, Джейми покосился на меня — может, это сугубо женское дело? — но я покачала головой и погладила девочку по спине.

— Фанни скучает по своей сестре. — Я назвала единственную причину, которую, как мне казалось, можно было уладить в настоящий момент.

— Вот как, — тихо проговорил Джейми.

Прежде чем я успела его остановить, он наклонился и осторожно взял девочку на руки. Я опасалась, как бы мужское участие не испугало ее, однако она тотчас же повернулась к Джейми, обвила руками за шею и разрыдалась у него на груди.

Он усадил Фанни на колено, гладил по волосам и что-то бормотал по-гэльски. Она не знала языка, но понимала суть сказанного, как бывает с лошадьми и собаками. При виде этой сцены у меня будто гора упала с плеч.

Всхлипнув еще пару раз, Фанни постепенно успокоилась от его прикосновений и теперь лишь изредка икала.

— Я видел твою сестру всего раз, — осторожно сказал Джейми. — Ее звали Джейн, да? Джейн Элеонора. Красивая девушка. И она тебя любила, Фрэнсис. Я точно знаю.

Фанни кивнула, по щекам у нее потекли слезы. Я глянула в угол, где на маленькой раскладной кроватке лежала Мэнди. Она все еще крепко спала, засунув в рот большой палец. Однако Фанни быстро взяла себя в руки, и мне стало любопытно, не доставалось ли ей в борделе за слезы или несдержанные эмоции.

— Она сделала это ради меня, — проговорила девочка с невыразимым отчаянием в голосе. — Убила капитана Харкнесса. А теперь Джейн мертва. Я во всем виновата.

Она с усилием стиснула кулаки, так что побелели костяшки пальцев, и все же не сдержала слез. Джейми посмотрел на меня поверх ее головы, затем сглотнул, унимая дрожь в голосе.

— Ты бы сделала что угодно для сестры, правда? — спросил он, ласково поглаживая Фанни между выступающими маленькими лопатками.

— Да, — глухо ответила она ему в плечо.

— Разумеется. И Джейн сделала то же самое для тебя, ведь так? Ты бы отдала за нее жизнь без колебаний, и она тоже. Это не твоя вина, a nighean.

— Моя! Если бы я не подняла шум… Ох, Джейни!

Девочка прильнула к Джейми, предавшись горю. Тот гладил ее, давая выплакаться, а сам тем временем вопросительно посмотрел на меня поверх растрепанной макушки.

Я встала, подошла к нему сзади, положила руку на плечо и шепотом на французском вкратце рассказала, из-за чего еще переживает Фанни. Он на мгновение поджал губы, а затем кивнул, не переставая гладить девочку и бормотать утешения. Чай к тому времени уже остыл, на мутной поверхности плавали частички розмарина и молотого имбиря. Я взяла заварник с чашкой и тихонько вышла, чтобы сделать свежий.

Тут же за дверью я чуть не налетела на Джемми в темноте.

— Иисус твою Рузвельт Христос! — в сердцах прошептала я, едва не перейдя на крик. — Что ты здесь делаешь? Почему не в постели?

Внук пропустил вопросы мимо ушей, обеспокоенно вглядываясь в полумрак спальни и горбатую тень на стене.

— Что случилось с сестрой Фанни, бабушка?

Глядя на Джема сверху вниз, я медлила с ответом. Ему всего девять. И, конечно, в первую очередь родители должны объяснять ребенку то, что, по их мнению, ему следует знать. Но он дружит с Фанни, а девочка, видит Бог, нуждается в друге, которому можно доверять.

— Идем со мной. — Я положила руку Джему на плечо и повела к лестнице. — Расскажу, пока завариваю чай. Только смотри — матери об этом ни слова.

Я объяснила все, упрощая рассказ и опуская то, что узнала от Фанни о пристрастиях покойного капитана Харкнесса.

— Тебе известно, кто такие шлюхи? Э-э… их еще называют hoor?[84] — добавила я, и озадаченное выражение на лице внука сменилось пониманием.

— Конечно. Жермен мне рассказывал. Это дамы, которые ложатся в постель с мужчинами, даже если те им не мужья. Фанни уж точно не шлюха, правда? Значит, ее сестра?.. — Он пришел в замешательство.

— В общем, да, — подтвердила я. — Но не стоит придавать этому слишком большое значение. Женщины или девушки становятся шлюхами не от сильного желания, а потому, что не могут заработать на жизнь иначе.

Похоже, я его совсем запутала.

— Как тогда они зарабатывают?

— Ну… Мужчины платят им за то, чтобы… э-э… лечь с ними в постель. Поверь мне на слово, — убедительно произнесла я при виде его расширившихся от удивления глаз.

— Я постоянно сплю в одной постели с Мэнди и Фанни, — возразил он. — И Жермен тоже. Вот еще — платить им деньги за то, что они девчонки!

— Джеремайа, — сказала я, наливая в заварник свежий кипяток. — «Ложиться в постель» — это эвфемизм. Слышал такое слово? Его используют, когда хотят приукрасить в разговоре что-то не очень приличное. Например, совокупление.

— Ах, вот ты про что… — Его лицо прояснилось. — Как у свиней? Или куриц?

— Примерно. Найди мне чистую тряпку, хорошо? Кажется, несколько лежат в нижнем шкафчике.

Я опустилась на колени — суставы слегка хрустнули — и при помощи кочерги достала из золы нагретый камень. Послышалось тихое шипение, когда холодный воздух комнаты коснулся раскаленной поверхности.

— В общем… — Я протянула руку за тканью, которую принес Джем, и попыталась придать голосу непринужденную интонацию. — Родители Джейн и Фанни умерли. У девочек не было возможности себя прокормить, вот Джейн и стала шлюхой. Но среди мужчин попадаются и негодяи… Тебе ведь это уже известно? — Я взглянула на внука, он серьезно кивнул.

— Ладно. Так вот, один из них пришел в дом, где жили Джейн с Фанни, — хотел заставить Фанни лечь с ним в постель, хотя для подобных вещей она была слишком мала, и… э-э… Джейн его убила.

— Ого!

Я пристально поглядела на внука, но он говорил с глубочайшим уважением. Кашлянув, я начала сворачивать ткань.

— Действительно, очень смелый поступок. Только она…

— Как она его убила?

— Зарезала, — коротко ответила я, надеясь, что он не станет выпытывать подробности. Я и сама предпочла бы не знать. — Но тот мужчина служил в британской армии, и когда там стало известно о случившемся, Джейн арестовали.

— Иисусе, — выдохнул Джем с благоговейным ужасом. — Ее повесили, как пытались повесить папу?

Может, стоило сказать внуку, чтобы не произносил имя Господа всуе? Хотя он явно сделал это не нарочно, да и потом — уж кто бы говорил, я ничем не лучше.

— Они хотели. Джейн была очень напугана, одинока и… в общем, она покончила с собой, милый.

Джем долго смотрел на меня непонимающим взглядом, потом с трудом сглотнул.

— Джейн попала в ад, бабушка? — спросил он едва слышно. — Поэтому Фанни грустит?

Я тщательно обернула камень тканью. Исходящий от него жар согревал ладони.

— Нет, мой хороший, — ответила я как можно убедительнее. — Я в этом абсолютно уверена. Господь примет во внимание все обстоятельства. Нет, Фанни просто скучает по сестре.

Джемми серьезно кивнул.

— Я бы скучал по Мэнди, если бы она кого-нибудь убила и ее… — Он шумно сглотнул от подобной мысли.

Я несколько встревожилась: похоже, он считал сестру способной на убийство, хотя…

— С Мэнди ничего такого не случится. Вот, держи. — Я вручила ему завернутый камень. — Смотри, осторожнее.

Мы медленно поднялись наверх, оставляя за собой шлейф теплого, пахнущего имбирем пара. Джейми сидел на кровати рядом с Фанни, а между ними лежала горка из нескольких предметов. Он посмотрел на меня, затем на Джема и кивнул на одеяло.

— Фрэнсис как раз показывала мне портрет своей сестры. Позволишь миссис Фрэзер и Джему тоже взглянуть, a nighean?

Краснота все еще покрывала заплаканное лицо Фанни, однако она уже взяла себя в руки. Серьезно кивнув, девочка немного отодвинулась в сторону.

В скромном узелке с вещами, который она привезла с собой, лежало все ее имущество: гребешок для вычесывания вшей, пробка от винной бутылки, два аккуратных мотка ниток (один — с воткнутой иголкой), бумажка с булавками и несколько жалких безвкусных украшений. На одеяле лежал лист бумаги с многочисленными складками и потертостями — карандашный портрет девушки.

— Один мужчина нарифовал… нарисовал его как-то ночью в салоне. — Фанни немного сместилась, чтобы мы могли посмотреть.

Рисунок представлял собой всего лишь набросок, однако художнику удалось вдохнуть в него жизнь и передать прелестные черты Джейн: прямой нос, нежные, чувственные губы. В выражении ее лица не было ни кокетства, ни напускной скромности. Она смотрела через плечо с легкой улыбкой и в то же время с едва заметным презрением во взгляде.

— Она хорошенькая, Фанни. — Джемми подошел и непринужденно погладил ее по руке, как погладил бы собаку.

Я заметила, что Джейми дал девочке носовой платок. Шмыгнув носом, она кивнула и высморкалась.

— Это все, что у меня есть, — произнесла Фанни хриплым, квакающим голосом. — Да ефо… еще медальон.

— Этот? — Джейми осторожно разгреб кучку указательным пальцем и вынул маленький латунный овал на цепочке. — Наверное, тут миниатюра Джейн? Или прядь ее волос?

Девочка покачала головой и забрала у него вещицу.

— Нет, — ответила она. — Здесь портрет наф… нашей мамы.

Фанни подцепила крышку ногтем большого пальца и открыла медальон. Я наклонилась, чтобы лучше разглядеть, но увидела немного: на миниатюру падала тень Джейми.

— Можно?

Она протянула мне медальон, и я поднесла его к свече. У женщины были темные, мягко вьющиеся волосы, как у Фанни, и определенное сходство с Джейн в линиях носа и подбородка, хотя портрет был выполнен не слишком искусно.

— Фрэнсис, пока я жив, никто и никогда не возьмет тебя насильно, — совершенно спокойно заявил у меня за спиной Джейми.

Повисла напряженная тишина. Я обернулась и увидела, как Фанни неотрывно смотрит на него снизу вверх. С большой нежностью Джейми коснулся ее руки.

— Ты мне веришь, дорогая? — спросил он тихо.

— Да, — прошептала она спустя некоторое время и выдохнула, отпуская на волю скопившееся внутри напряжение.

Джем прислонился головой к моему локтю, и я осознала, что у меня в глазах стоят слезы. Я поспешно промокнула их рукавом и попыталась закрыть медальон. Но тут он скользнул у меня в руке, и на крышке напротив миниатюры я увидела надпись.

«Фейт».

* * *

Сон все не шел. Напоив Фанни чаем, я снабдила ее достаточным количеством тряпок (она уже знала, как ими пользоваться) и ласково поговорила с девочкой, стараясь больше не тревожить ее личных призраков.

Когда мы взяли Фанни к себе, то условились не вытягивать из нее воспоминания, обрывки которых порой всплывали в разговорах, — например, о плохих людях на корабле и о судьбе несчастного Пятныша, — если только она сама не захочет поделиться. Рано или поздно мы обо всем от нее услышим, считала я. Бри и Роджер нас поддержали, хотя я видела, что Брианну снедает любопытство.

Время от времени Фанни вскользь говорила о сестре так, будто она и не покидала мира живых. Однако, судя по ее безутешному горю… Похоже, они с Джейн были гораздо ближе, чем я думала. И теперь лицо Джейн стояло у меня перед глазами.

К сожалению, все, что я знала о жизни девочек в Филадельфии, ограничивалось их пребыванием в борделе. Мне совсем не хотелось выяснять, как они туда попали. Только предположения уже пустили корни у меня в голове и неуклонно разрастались, вытесняя сон.

Плохие люди на корабле. Выброшенная в море собака. Домашний питомец? Семья… Может, Фанни и Джейн плыли с родителями и повстречали пиратов? Или капитан оказался мерзавцем, вроде Стивена Боннета… При мысли о нем волоски у меня на руках приподнялись — не от страха, а от гнева. Подобный ему запросто мог решить, что прелестные юные девушки вполне обойдутся без родителей.

Фейт. «Наша мама», — сказала Фанни. Я тщательно вглядывалась в миниатюру, но она была чересчур мала — всего-навсего лицо молодой женщины с темными вьющимися локонами, то ли волнистыми от природы, то ли завитыми по моде того времени.

Нет. Невозможно. Я в десятый раз легла на живот и уткнулась в подушку в надежде, что запах чистого белья и гусиный пух помогут забыться сном.

— Что невозможно, саксоночка? — раздался возле моего уха сонный голос Джейми. — И в таком случае не подождет ли оно до утра?

Простыни зашуршали, когда я повернулась на бок лицом к мужу.

— Извини. — Я примирительно тронула его руку. Теплая и твердая ладонь инстинктивно сжала мою. — Видимо, я случайно произнесла это вслух. Просто думала о медальоне Фанни.

«Фейт».

— Ох. — Джейми, кряхтя, легонько потянулся. — Ты об имени? Фейт?

— Ну да. Конечно, вряд ли это… связано с…

— Имя не такое уж редкое, саксоночка. — Джейми нежно погладил костяшки моих пальцев. — Разумеется, ты что-то почувствовала. Я тоже.

— Правда? — негромко спросила я и чуть кашлянула. — Теперь… я не слишком часто о ней думаю, но порой ни с того ни с сего… вспоминаю о нашей Фейт. Будто снова чувствую ее рядом с собой.

— Представляешь, как бы она выглядела взрослой? — столь же тихо промолвил он. — Я иногда так делал. В основном в тюрьме. Там предостаточно времени для размышлений. По ночам. В одиночестве.

С едва слышным вздохом я придвинулась ближе, устроив голову у него на плече, и Джейми обнял меня. Мы лежали неподвижно, прислушиваясь к окружающей нас тишине ночи и дома. Вся семья была в сборе, за исключением одного ангелочка, мирно парившего в воздухе.

— Медальон, — проговорила я наконец. — Он ведь никоим образом не связан с…

— Нет. — Голос Джейми звучал настороженно. — Что тебя на самом деле гложет, саксоночка? Я отлично вижу: в мыслях у тебя совсем другое.

Чистая правда. Он меня раскусил, и я ощутила укол вины.

— Знаю, это невозможно. — Я сглотнула. — Просто… — Слова замерли на губах, и Джейми погладил меня между лопатками.

— Давай же, саксоночка, не молчи. Пускай это все глупости, но мы оба не уснем, пока ты не скажешь.

— Ну… Помнишь, Роджер рассказывал о докторе, которого встретил в Нагорье, и о голубом свечении?

— Да. Какое…

— Роджер спросил, не случалось ли мне видеть подобное, когда я лечила людей.

Рука на моей спине замерла.

— И? — осторожно поинтересовался Джейми. То ли боялся услышать лишнее, то ли выяснить, что я спятила.

— Нет, — успокоила я. — Хотя… Нет. И все же… я его видела. Чувствовала. Дважды. Мельком, когда умер младенец Мальвы. — У меня на руках, весь в материнской крови. — И по-настоящему, когда после рождения Фейт я лежала в горячке… почти при смерти… Пришел мастер Рэймонд и…

— Есть что-то, о чем ты не рассказывала мне прежде?

— Не знаю, — честно ответила я. — Думаю, произошло вот что…

И я поведала Джейми о том, как мои кости испускали голубое свечение через плоть, как свет растекся по телу, а инфекция отступила, оставив меня без сил, зато живой и вполне здоровой.

— Словом… я знаю, это все сущий бред, вроде того, о чем думаешь посреди ночи, лежа без сна.

Джейми что-то буркнул, отсекая извинения и поторапливая закончить мысль. Поэтому я сделала глубокий вдох и прошептала ему в грудь:

— Мастер Рэймонд… Что, если… Вдруг он нашел Фейт и смог… каким-то образом… ее вернуть?

Мертвая тишина. Я сглотнула и продолжила:

— Бывает, людей ошибочно объявляют умершими. Вспомни старую миссис Уилсон! Любой врач знает, хотя бы понаслышке, о так называемых «покойниках», которые вдруг приходили в себя в морге.

— Или в гробу, — мрачно вставил Джейми, и я вздрогнула. — Да, мне доводилось слышать о подобном, но… речь идет о недоношенном младенце. Как…

— Не знаю как! — выпалила я. — Говорю же, полный бред и фантазии! И все же… — Я осеклась на высокой ноте, в горле застыл ком.

— Искушение слишком велико? — Он положил ладонь мне на затылок и заговорил тише. — Конечно. Пускай так, mo chridhe, но тогда почему он тебе не рассказал? Ты ведь с ним виделась? После исцеления.

— Да. — Поежившись, я на мгновение перенеслась в Звездную комнату французского короля с запахом его духов, «драконьей крови» и вина. Передо мной — двое мужчин в ожидании приговора… — Да, все так. Только, когда граф умер, мастера Рэймонда изгнали и увезли. Он не смог бы мне рассказать или вернуться в Париж до нашего отъезда.

Пожалуй, чересчур безумная фантазия, даже для меня. Однако я буквально видела, как мастер Рэймонд ускользает из «Обители ангелов», тайком пробирается в то место, где монахини, вероятно, положили запеленатую Фейт. Он бы обязательно ее узнал, подобно мне.

«У каждого есть аура, — просто сказал он, — которая окружает человека наподобие цветного облака. Ваша — голубая, мадонна. Как плащ Богородицы. Как и моя собственная».

Как и его… Я застыла от внезапно пришедшей на ум мысли.

— Иисус твою Рузвельт Христос.

Что, если… Ладно, к черту, раз уж я все равно сошла с ума…

— Что, если он… то есть я… Что, если мы с мастером Рэймондом каким-то образом связаны?

Джейми промолчал и только шевельнул рукой под моими волосами: согнул средний палец, а указательный и мизинец выпрямил, изобразив «рога» для защиты от злых сил.

— А если нет? — сухо спросил муж.

Он вытащил из-под меня плечо и повернулся, так что теперь мы смотрели друг на друга. Темнота постепенно отступала, и я разглядела печаль и нежность на его осунувшемся от усталости, но в то же время решительном лице.

— Допустим, все, что ты себе напридумала, саксоночка, — правда. Хотя это невозможно, ты сама сказала. Но даже будь это правдой, разницы никакой. Женщина из медальона Фрэнсис мертва, как и наша Фейт.

Его слова больно укололи меня в сердце.

— Знаю, — прошептала я со слезами на глазах и кивнула.

— Я тоже, — тихо произнес Джейми, и я заплакала в его объятиях.

25

Voulez-vous coucher avec moi[85]

Дни все еще стояли теплые, но коптильня находилась в тени скалистого утеса, и здесь уже больше месяца не разводили огонь, поэтому в воздухе висел прогорклый запах пепла и застарелой крови.

— Как думаешь, сколько в нем веса?

На грубо сколоченном столе у дальней стены лежал черный с белыми пятнами кабан. Брианна уперлась ладонями в холку убитого животного и для пробы навалилась на него всей силой. Шея чуть подалась — окоченение давно прошло, — но сама туша не сдвинулась ни на дюйм.

— Полагаю, живьем он весил больше твоего отца. Фунтов четыреста?

Джейми выпотрошил кабана и выпустил кровь, что, вероятно, облегчило ему ношу фунтов на сто или около того, хотя мяса все равно было много. Отрадная перспектива в преддверии зимы, однако в настоящий момент это обстоятельство меня скорее устрашало.

Я развернула отрез материи с несколькими карманами, в котором хранила большие хирургические инструменты: обычному кухонному ножу такая задача не по силам.

— Что насчет кишок? — поинтересовалась я. — Пригодятся, как по-твоему?

Бри задумчиво наморщила нос. Джейми смог унести (вернее, притащить волоком) только саму тушу, правда, двадцать-тридцать фунтов кишок он все-таки предусмотрительно захватил, наскоро вычистив содержимое. Тем не менее за пару дней в брезентовом мешке состояние внутренностей, и без того не очень-то аппетитных, только ухудшилось. Испытывая некоторые сомнения, я все же положила их на ночь в емкость с соленой водой: если кишка сохранилась в целости, она сгодится в качестве оболочки для колбас.

— Не знаю, мама, — неуверенно произнесла Бри. — Думаю, они уже порядком протухли. Хотя какую-то часть, наверное, можно спасти.

— Ну, нет так нет. — Я вытащила самую большую пилу для ампутации и проверила зубья. — В крайнем случае сделаем котлеты.

Колбасы в оболочке при надлежащем копчении хранились практически бесконечно. Котлеты на вкус не хуже, но с ними больше хлопот: для сохранности их необходимо укладывать в деревянные бочонки или ящики, перемежая слоями топленого сала. Бочек у нас не было, зато…

— Сало! — воскликнула я, поднимая взгляд. — Черт, совсем вылетело из головы! У нас ведь нет большого горшка, а кухонный котел мы занять не можем.

На вытапливание сала требуется несколько дней, а в котле варили по крайней мере половину пищи, не говоря уже о кипячении воды.

— А если попросить в долг? — Заметив шевеление за дверью, Бри повернула голову. — Джем, это ты?

— Нет, тетя, это я. — Жермен заглянул внутрь и осторожно принюхался. — Мэнди захотела навестить petit bonbon[86] Рэйчел, и Grand-père разрешил пойти, но только со мной или Джемом. Мы бросили монетку, и он проиграл.

— Хорошо. Тогда будь добр, сходи и принеси мешок с солью из бабушкиной хирургической.

— Там ничего не осталось. — Я взяла кабана за ухо и вставила пилу в складку на шее. — Последняя ушла на кишки. Придется и ее позаимствовать.

Я сделала первый надрез и с удовлетворением отметила упругость звериной плоти, хотя разложение уже тронуло соединительную ткань между мышцами и шкурой: кожа слегка отслоилась, стоило на нее надавить.

— Вот что, Бри, — сказала я, ощущая, как при нажатии зубья пилы цепляют шейные позвонки, — мне потребуется время, чтобы снять шкуру и расчленить тушу. Может, пока разузнаешь у хозяек в округе, не одолжат ли нам котелок для варки на пару дней и полфунта соли в придачу?

— Ладно. — Бри с явным облегчением ухватилась за подвернувшуюся возможность. — Что мне предложить взамен? Может, окорок?

— Что ты, тетя, за горшок это уж слишком! — потрясенно воскликнул Жермен. — Да и вообще не стоит торговаться, — добавил он, нахмурив светлые бровки. — Ты ведь просишь об одолжении. Когда-нибудь и тебя попросят.

Брианна глянула на племянника то ли с удивлением, то ли с недоверием, потом перевела глаза на меня. Я кивнула.

— Похоже, я слишком долго отсутствовала, — шутливо заметила она и, потрепав Жермена по волосам, отправилась выполнять поручение.

Чтобы отделить голову, пришлось повозиться, правда, всего несколько минут: пила вошла удачно, да и опыта мне не занимать, чего уж там. Я разрезала последние пучки мышечных волокон, и массивная голова с глухим стуком шмякнулась на столешницу, отчего поникшие уши дрогнули. Я прикинула ее вес — около тридцати фунтов, разумеется, с учетом языка и щековин. Пожалуй, лучше их срезать, прежде чем варить студень в котле. На это уйдет целая ночь, значит, овсянку надо замочить с вечера, а потом подогреть кашу на золе. Или пожарить с сушеными яблоками?

От физических усилий я слегка вспотела и перестала чувствовать холод. Отделив ноги, я бросила их в маленькое ведерко для последующего маринования, затем отложила пилу и взяла большой нож с зазубренным лезвием: свиная шкура, хоть и сырая, была жесткой. Сняв кожу наполовину, я остановилась, чтобы отдышаться и вытереть лицо фартуком. Опустив подол, я увидела Жермена: мальчик все еще сидел на бочке с соленой рыбой, которую Джейми выменял у Георга Фейнбека, одного из моравских братьев в Салеме.

— Знаешь, это тебе не увеселительное представление. — Я жестом подозвала Жермена и вручила ему маленький нож. — Вот, возьми-ка и помоги. Стягивай кожу. Не срезай слишком много, просто отделяй ее лезвием от мяса.

— Я знаю как, бабушка, — терпеливо сказал он, беря нож. — Все равно что свежевать белку, только очень крупную.

— Ну, в общем, да. — Я слегка повернула запястье внука, направляя лезвие под правильным углом. — Разница в том, что с белки снимают шкурку целиком, ради меха. А кабанью мы разделим на большие куски и потом их используем. С одной ляжки хватит кожи на пару ботинок.

Я показала Жермену линию среза — вокруг бедра и вниз по внутренней стороне ноги, — а сама приступила к передним конечностям.

Несколько минут мы работали в тишине. Видимо, внук так увлекся заданием, что забыл свою обычную разговорчивость. Вдруг Жермен опустил нож.

— Бабушка… — начал он, и что-то в его голосе заставило меня тоже остановиться. Я внимательно посмотрела на внука впервые с тех пор, как он пришел в коптильню.

— Ты знаешь, что означает фраза «voulez-vous coucher avec moi»? — выпалил он. Его бледное и напряженное лицо залила краска. Очевидно, сам он прекрасно знал.

— Да, — ответила я как можно спокойнее. — От кого ты ее услышал, милый?

И впрямь — от кого? В окрестностях Риджа, насколько я знала, никто по-французски не говорил. А если и говорил…

— Ну… от Фанни, — выдавил Жермен и побагровел. Он с такой силой стиснул нож для снятия шкуры, что костяшки его пальцев побелели.

Фанни? — ошеломленно подумала я.

— В самом деле?.. — Я медленно протянула руку, взяла у него нож и положила рядом с наполовину освежеванным кабаном. — Душновато здесь, правда? Пойдем-ка на улицу, глотнем воздуха.

Я не осознавала, насколько гнетущая атмосфера в коптильне, пока мы не вышли на свежий воздух. Желтые листья кружились на ветру. Жермен глубоко, судорожно вздохнул, а за ним и я. Вопреки только что услышанному, я почувствовала себя немного лучше. Он тоже: лицо обрело нормальный цвет, хотя уши все еще горели. Я улыбнулась ему, и он неуверенно изобразил ответную улыбку.

— Пройдемся до кладовой над родником, — предложила я и повернула к тропинке. — Не отказалась бы от чашки холодного молока, а дедушке к ужину захочется сыра.

— Итак, — непринужденно продолжила я, поднимаясь по тропе. — Где вы были с Фанни, когда она это сказала?

— У ручья, бабушка, — тут же ответил он. — Ей к ногам присосались пиявки — я их снимал.

Что ж, довольно романтичная обстановка, — подумала я, представляя, как девочка сидит на камне, приподняв юбку, а ее белые и по-жеребячьи длинные ноги усыпаны пиявками.

— Видишь ли, — Жермен поравнялся со мной и горел желанием объяснить, — она попросила научить ее, как по-французски будет «пиявка», «водоросли», а еще «дайте мне поесть, пожалуйста» и «пошел прочь, гнусный тип».

— И как же сказать «пошел прочь, гнусный тип»? — поинтересовалась я.

— Va t’en, espèce de mechant, — пожал он плечами.

— Надо запомнить. Кто знает, вдруг где-нибудь пригодится.

Внук не ответил: его мысли занимало слишком серьезное дело. Очевидно, произошедшее сильно его потрясло.

— Жермен, а тебе-то откуда известно про «voulez-vous coucher»? — полюбопытствовала я. — От Фанни?

Он поднял плечи, по-лягушачьи надул щеки, потом выдохнул и покачал головой.

— Нет. Papa однажды вечером сказал это Maman, когда та готовила ужин, а она засмеялась и ответила… Я не совсем расслышал… — Жермен отвел взгляд. — Поэтому на следующий день попросил его объяснить.

— Понятно.

Вероятно, Фергус так и сделал, причем без утайки. Он родился и до девяти лет рос в парижском борделе, пока Джейми волей случая не забрал его оттуда. Фергус открыто рассказывал о своем прошлом и вряд ли стал бы увиливать в ответ на любые детские вопросы.

Мы подошли к новой кладовой над родником — маленькой приземистой постройке из скальных пород, расположенной над каменистым руслом ручья, вытекающего из Домашнего источника. Ведра с молоком и кувшины с маслом охлаждались в воде, а обернутые тканью сыры медленно созревали на верхней полке, вне досягаемости любопытных ондатр. Внутри царил полумрак; едва мы вошли, как от холода перехватило дыхание.

Я сняла с гвоздя ковшик из тыквы, присела на корточки и открыла ведро с утренним надоем. Сверху образовались сливки, поэтому я перемешала молоко, а затем набрала полный ковш и выпила. По горлу вниз прокатилась восхитительная прохлада. Сделав еще глоток, я протянула черпак Жермену.

— Как думаешь, Фанни знала, о чем говорит? — спросила я.

Внук присел на корточки, чтобы набрать молока, и, не поднимая головы, кивнул: белокурая макушка качнулась над ковшом.

— Да, — произнес он наконец, затем встал и, старательно избегая моего взгляда, повесил ковш на гвоздь. — Да, знала. Она… она… коснулась меня. Когда это сказала.

Несмотря на скудное освещение, я заметила, как покраснела у него шея.

— И что ты ответил? — Я постаралась не выдать голосом волнения.

Жермен повернул голову и уставился на меня, словно в чем-то обвиняя. След от молока у него над губой до странности меня растрогал.

— Сказал «отвали»! Что тут еще скажешь?

— Действительно — что? — согласилась я. — Поговорю об этом с дедушкой.

— Ты ведь не собираешься передавать ему слова Фанни? Не хочу навлечь на нее неприятности!

— Ничего дурного с ней не случится, — заверила я Жермена. По крайней мере, не в том смысле, какой имел в виду он. — Просто хочу узнать мнение дедушки кое о чем. А теперь ступай. — Я махнула, выпроваживая внука. — Мне еще с кабаном разбираться.

По сравнению с услышанным триста фунтов свиного мяса, сала и гниющих кишок теперь казались пустяком.

26

Среди лоз мускадина

Брианна оборвала с ветки горсть виноградин и покатала их пальцем по ладони, отбрасывая раздавленные, высохшие и поеденные насекомыми. Кстати, о насекомых: она торопливо сдула с себя несколько муравьев, выползших из винограда. Несмотря на крошечный размер, кусались они пребольно.

— Ой!

Оставшийся незамеченным маленький негодник только что цапнул ее между средним и безымянным пальцами. Брианна бросила плоды в ведро и сильно потерла ладонь о бриджи, чтобы избавиться от жжения.

— Gu sealladh sealbh orm![87] — в тот же миг воскликнула Эми, выронив горсть ягод и встряхивая рукой. — Да в этом мускадине тьма-тьмущая a phlàigh bhalgair![88]

— Вчера они не так свирепствовали. — Бри почесала место муравьиного укуса передними зубами. Зуд сводил с ума. — Интересно, что их разозлило?

— Это к дождю, — сказала Эми. — Он всегда гонит их из… Иисус, Мария и Брайд! — Она попятилась от виноградной лозы, встряхивая юбки и топая ногами. — Отстаньте от меня, противные маленькие козявки!

— Может, перейдем в другое место? — предложила Брианна. — Здесь полно кустов, и наверняка муравьи не везде.

— Что-то я не уверена, — мрачно пробормотала Эми, однако взяла ведро и пошла следом за подругой к небольшой расщелине.

Бри не преувеличивала: каменную стену густо увивали мощные цепкие побеги. Они тянулись к солнцу под тяжестью перламутрово-бронзовых ягод, которые блестели среди темной листвы и наполняли воздух ароматом молодого вина.

— Джем! — окликнула Брианна. — Не теряй нас! Следи за Мэнди!

Откуда-то сверху донеслось слабое «Хорошо!». Дети играли на вершине скалистой расщелины, проделанной в горной породе водным потоком. Покрытые виноградной лозой каменные выступы прекрасно годились на роль замков и укреплений.

— Берегитесь змей! — крикнула она. — И не ползайте там в зарослях!

— Да знаю я!

Мелькнувшая наверху рыжеволосая фигура помахала палкой и снова исчезла. С улыбкой на губах Бри наклонилась, чтобы поднять ведра: одно, к ее радости, было заполнено до краев, второе — наполовину.

Вдруг раздался испуганный вскрик, и Брианна обернулась.

Эми пропала. Бри увидела только шевеление виноградных лоз да темное пятно на камне.

— Что… — Она осеклась, ощутив резкий запах крови, и вслепую нащупала первое, что попалось под руку, — полупустое ведро.

Вспышка белого… Нижняя юбка. Эми лежала на земле в десяти футах. Ее одежда пропиталась кровью, а голову держал в пасти медведь: издавая утробные звуки, он раздирал свою жертву.

Брианна инстинктивно швырнула ведро. Оно ударилось о скалу и упало, бронзовые ягоды рассыпались по земле, окатив Эми. Зверь поднял глаза и зарычал, обнажив окровавленные зубы, а Брианна уже карабкалась вверх по лозе и кричала детям не приближаться, уходить, бежать… Ветки трещали и гнулись под ее весом, одна не выдержала — Бри поскользнулась, упала на землю, ударившись коленями, поползла прочь. Боже, боже… Пошатываясь, она вскочила на ноги и опять кинулась к лозе: дикий страх за детей гнал ее вверх по утесу, невзирая на сыпавшиеся дождем листья, раздавленные виноградины, комья земли, камешки и муравьев.

— Мам! Мама! — Джем и Жермен свесились с обрыва, пытаясь поймать ее за руки, помочь.

— Назад! — выдохнула Брианна, вжимаясь в скалу. Она рискнула глянуть вниз и тотчас пожалела. — Джем, назад! Забери Мэнди и остальных! Живо!

Слишком поздно: увиденное наполнило лица детей ужасом, и все вместе они испуганно закричали сверху:

— Мама! МАМА!

Именно это слово помогло Бри проделать оставшийся путь, несмотря на царапины и кровоточащие ссадины. Она влезла на вершину утеса, сгребла в охапку плачущих детей и оттащила назад. Все ли здесь? А сколько должно быть? Джем, Мэнди, Жермен, Орри, маленький Роб…

— Эйдан, — выдохнула она. — Где Эйдан?

Бледный и безмолвный Джем посмотрел на нее и завертел головой. Эйдана заметили на вершине утеса: он уже начал слезать по лозе, чтобы добраться до своей матери.

— Эйдан! — крикнул Жермен. — Нет!

Бри подтолкнула детей к Джему.

— Держи их, — задыхаясь, приказала она и бросилась за Эйданом.

Брианна едва успела поймать его за руку: мальчик почти исчез за краем уступа. Она из последних сил затащила ребенка наверх и крепко прижала к себе.

— Отпусти, мне надо к маме, пусти, пусти меня! — бился в истерике Эйдан.

Его слезы обжигали кожу, а тощее тело извивалось подобно змее, или упругой виноградной лозе, или кусачим муравьям.

— Нет. — Бри едва расслышала собственный голос сквозь оглушительные крики. — Нет.

И сжала его еще крепче.

* * *

Я учила Фанни пользоваться микроскопом, наслаждаясь ее восторгом и потрясением при виде крошечной вселенной. В отдельных случаях потрясение брало верх, например когда обнаружилось, сколько всего плавает в питьевой воде.

— Не переживай, — успокоила я. — В большинстве они совершенно безвредны и погибают в желудочной кислоте. Хотя встречается та еще зараза, особенно если в воду попали экскременты. То есть дерьмо, — добавила я, заметив, как ее губы беззвучно повторяют незнакомое слово.

Осознав услышанное, девочка округлила глаза.

— Кислота? — Она посмотрела вниз и схватилась за живот. — У меня в желудке?

— Ну да, — сказала я, сдерживая улыбку. Фанни хоть и обладала чувством юмора, однако все еще робела в новом для себя окружении и боялась, что над ней будут смеяться или подтрунивать. — Она помогает переваривать пищу.

— Но ведь… — Фанни нахмурилась, — кислота жжет. Она проедает вещи насквозь…

Под легким горным загаром лицо девочки побледнело.

— Да, — согласилась я, испытующе глядя на нее. — Однако у желудка очень толстые стенки, и они покрыты слизью, так что…

— У меня в животе слизь? — ужаснулась она. Пришлось прикусить язык и на мгновение отвернуться якобы за чистым предметным стеклом.

— Ее вырабатывают почти все внутренние органы, — сказала я, вновь посерьезнев. — Есть так называемые слизистые и серозные оболочки. Они выделяют слизь там, где требуется смазка.

— А-а. — Лицо ее застыло, и она посмотрела на низ живота, который все еще сжимала руками. — Это… как бывает между ног? Когда делается… скользко, чтобы…

— Да, — поспешила ответить я. — А во время родов смазка помогает ребенку выйти наружу. Вот, давай я тебе нарисую…

Я пересказала Джейми наш с Жерменом разговор. Он на мгновение поднял брови, затем покачал головой.

— Неудивительно, учитывая, через что она прошла. Ей нужно время. Фанни умная девица и сама все поймет.

Я как раз рисовала бокаловидные клетки на последних страницах черного блокнота, когда на крыльце раздались быстрые шаги. Мгновение спустя в хирургическую влетел Джем с выражением ужаса в глазах и побледневшим лицом.

— Миссис Хиггинс, — выдохнул он, — истерзал медведь. Мама ее несет.

— Растерзал, — машинально поправила я. — Что?!

Фанни задушенно пискнула и натянула фартук на голову. Колени у Джема подогнулись, и он с глухим стуком сел на пол, тяжело дыша.

Я услышала вдалеке тревожные голоса и, схватив сумку первой помощи, побежала взглянуть, что стряслось.

Очевидно, по пути Брианна встретила Джейми: он изо всех сил спешил вниз по холму с Эми Хиггинс на руках. Бри, пошатываясь, словно пьяная, не отставала. Все трое были в крови.

— Господи! — Я побежала им навстречу.

Шум стоял невообразимый: со всех сторон плакали и причитали дети, а Бри, задыхаясь, что-то объясняла в ответ на короткие вопросы Джейми. Он заметил меня и, следуя моим лихорадочным жестам, присел на корточки и положил Эми на землю.

Я упала на колени рядом с ней. Из разорванного сосуда на виске тонкой струйкой выплескивалась кровь.

— Она жива, — сказала я, вытаскивая из аптечки скрученные бинты и пригоршни корпии. — Пока что.

— Я позову Бобби, — прошептал Джейми мне на ухо. — Брианна, присмотришь за детьми?

* * *

Сперва остановить кровь. Что ж, удачи, — мрачно добавила я про себя. Большая часть лица с левой стороны была попросту вырвана. Кожа на голове изодрана в клочья, глазное яблоко выплыло, глазница и скула раздроблены. На виду белела кость сломанной челюсти, а уцелевшие зубы окрасились алым от заполнившей рот крови, которая стекала вниз по шее.

По неестественно искривленной позе Эми я поняла, что ей размозжило левое плечо. Темно-зеленый лиф и рукав почернели от крови. Затягивая жгут, я ощутила, как скребут друг о друга осколки сломанных костей. С величайшей осторожностью приложила полотенце к искалеченной стороне лица — ткань тут же пропиталась насквозь и потемнела. С чувством полной безнадежности я придавила большим пальцем крошечную пульсирующую артерию на виске Эми. Кровь остановилась.

Я подняла взгляд и увидела мертвенно-бледную Мэнди. Застыв от потрясения, она вцепилась в малыша Роба. Тот хныкал и сопротивлялся, норовя добраться до матери.

Эми была еще жива — я ощущала слабый трепет плоти под своими пальцами. Однако большая кровопотеря, множественные травмы и сильнейший шок не оставляли сомнений: ее участь решена. Осознание этого привело меня в чувство. Я ничего не могла поделать, только сидеть рядом и постараться облегчить страдания.

Эми издала тихое покашливание, и в уголке ее рта выступили пузырьки крови. Она подняла руку в тщетной попытке за что-нибудь ухватиться. По лужайке к нам подбежал Роджер, упал на колени возле умирающей и взял протянутую руку.

— Эми, — произнес он, задыхаясь. — Эми. Бобби идет. Я слышу его шаги.

Она приподняла уцелевшее веко, зажмурилась от яркого света, затем снова осторожно приоткрыла глаз, на самую щелочку.

— Mammaidh! Мама! Мам!

При звуках тонких, пронзительных голосов детей изувеченное лицо Эми дрогнуло, и она зашевелила губами, силясь ответить.

— Орри, не отходи. Эйдан… Эйдан, нет! — Стоя на коленях в траве, Брианна сжимала запястье Эйдана, который рвался к матери. Малыш Орри в ужасе вцепился в охотничью рубашку Бри.

Кровь больше не хлестала, а ровной струйкой быстро вытекала на землю. Кисти рук у меня окрасились алым до запястий.

— Эми! Эми!

С безумным выражением в глазах по склону мчался Бобби, а за ним Джейми. Бобби споткнулся и почти рухнул на колени, тяжело хватая воздух ртом. Роджер взял его руку и вложил в нее ладонь Эми.

— Нет, — задыхаясь, произнес Бобби. — Нет. Эми, пожалуйста, не уходи, умоляю!

Ее пальцы чуть пошевелились и на мгновение сжали ладонь мужа.

— Господи, — вымолвил Роджер. — Боже.

Подняв глаза, он прочел все по моему лицу и повернулся туда, где стояла Бри с детьми. Решение созрело внезапно.

— Пускай они подойдут, — возвысил голос Роджер, перекрывая плач и крики. — Быстрее.

Брианна качнула головой, не сводя глаз с изуродованного лица Эми. Возможно, мальчикам не стоит помнить мать такой?

— Пусти их, — сказал Роджер громче. — Живо.

Она коротко кивнула и отпустила Эйдана. Тот бросился к матери и, рыдая, упал на землю рядом с Бобби. Следом Бри подвела Орри и Роба с заплаканными лицами.

Роджер взял малышей на руки и приблизил к матери.

— Эми, — позвал он, сдерживая всхлипы. — Твои сыновья здесь. И Бобби тоже. — Роджер помедлил, глядя на меня. Я кивнула. Тогда он опустил Орри, мягко положил ладонь на грудь Эмми и прошептал: — Господь милосердный, сжалься и прими ее в руки Твои. Да пребудет она вечно в сердцах своих детей.

Эми пошевелилась, чуть повернула голову к мальчикам и медленно открыла единственный глаз с таким усилием, будто поднимала земной шар. Потом губы ее дрогнули, и она умерла.

27

Лицо ее закройте

Церемониться было некогда. Мужчины перенесли Эми в дом и, следуя моим указаниям, положили на стол в хирургической. День выдался жаркий, и бездвижное тело не успело остыть, хотя казалось несоразмерно тяжелым, будто холщовый мешок с мокрым песком. Вскоре процесс окоченения лишит покойницу прижизненной гибкости. Нужно снять одежду, пока плоть еще податлива.

И все же я улучила пару мгновений, чтобы закрыть лицо Эми льняным полотенцем — в знак уважения. Как раз вовремя: обернувшись на звук шагов, я увидела на пороге мертвенно-бледную Бри все в той же окровавленной охотничьей рубашке и с перекинутой через руку старой простыней. Я кивнула на стол.

— Положи туда и отправляйся к детям, посиди на солнышке, — распорядилась я. — Кто-то должен за ними присмотреть. Где Роджер?

Брианна покачала головой, не в силах отвести взгляд от стола. Нагрудная косынка Эми, пропитанная засыхающей кровью, наполовину вылезла из корсажа и теперь безжизненно свисала, оставляя на столе смазанные пятна. Я развязала ее и бросила в ведро с холодной водой у своих ног.

— Роджер с Бобби, — ответила Бри бесцветным голосом. — Фанни пока присматривает за Мэнди и младшими мальчиками. Тебе… тебе ведь понадобится помощь? С… — Она замолчала и громко сглотнула, отводя глаза.

— Скоро кто-нибудь придет, — заверила я, ощутив облегчение при этой мысли. Я часто видела смерть, но так к ней и не привыкла. — Твой отец отправил Жермена за Йеном-младшим. Рэйчел и Дженни тоже придут. А Джем побежал к Гилли Макмиллану. Миссис Макмиллан соберет женщин, которые живут поблизости.

Чуть успокоившись, Бри кивнула, хотя так и не выпустила из трясущихся рук измятую простыню.

— Для чего па мистер Макмиллан?

— У него есть пара охотничьих собак, — спокойно произнесла я. — И кабанье копье.

— Боже святый. Он… они… собираются убить медведя? Сейчас?

— Ну да, — мягко сказала я. — Пока зверь не ушел слишком далеко. Кстати, о младших — где Эйдан? — Эйдану было двенадцать, но я все еще причисляла его к этой категории. — Он пошел с Джемом?

— Нет, — произнесла Бри со странной интонацией. — Он с па.

* * *

Эйдан, все еще белее молока, перестал плакать и только моргал опухшими красными глазами. Его по-прежнему трясло. Джейми положил руку на плечо парнишки и почувствовал, как тот дрожит с головы до пят.

— Я-я-я п-п-пойду, — проговорил Эйдан. Его подбородок ходил ходуном, так что слова едва удавалось разобрать. — Ох-хотиться на м-медведя.

— Конечно. — Джейми сжал хрупкое плечо, затем, после секундного колебания, отпустил его и повернулся к дому. — Идем, a bhalaich[89]. Сначала нам нужно привести себя в порядок.

Чутье подсказывало ему держаться подальше от дома, где Клэр и женщины готовили Эми к погребению. И все же… Когда умерла его собственная мать, Джейми был младше Эйдана, однако хорошо запомнил свое отчаяние из-за того, что его изолировали, выслали из дома, пока женщины открывали окна и двери, завешивали зеркала и деловито сновали туда-сюда с чашами воды и травами, совершая тайные ритуалы, сулившие разлуку с матерью.

Кроме того, — мрачно подумал он, глядя на бледного мальчугана, идущего рядом на ватных ногах, — час назад на его глазах мать умирала в луже крови, с наполовину разорванным лицом. Вряд ли он увидит и услышит что-нибудь более ужасное.

Они остановились у колодца. Джейми заставил Эйдана выпить холодной воды и умыть лицо и руки. Сам он сделал то же самое, а затем начал читать молитву для освящения охоты:

Во имя единства Святой Троицы,

В мыслях, словах и поступках

Я омываю руки свои

Перед лицом светила и небесных стихий.

Клянусь жизнью не возвращаться

Без пойманной рыбы, без птицы,

Без мяса дичи, без оленины,

Без жира, без ворвани,

Будь то с холмов или из леса.

От соприкосновения с ледяной водой Эйдан тяжело дышал, зато снова мог нормально говорить.

— У медведей есть жир, — сказал он.

— Да. И мы его добудем.

Джейми ладонью зачерпнул воду, окунул в нее три пальца и осенил крестом лоб, грудь и плечи Эйдана.

Да наполнятся жизнью речи мои,

Да пребудет смысл в словах моих,

Да не поблекнут губы мои,

Покуда не вернусь я.

Да проляжет путь мой по лощинам и лесам,

По бескрайним и нехоженым долинам.

Да поможет мне непорочная Дева Мария,

Да защитит меня пастырь наш Иисус.

— Повтори последние строки за мной, парень.

Эйдан чуть выпрямился и произнес:

Да поможет мне непорочная Дева Мария,

Да защитит меня пастырь наш Иисус.

— Готово. — Джейми вытащил подол рубахи и обтер лицо Эйдану и себе. — Ты слышал эту молитву раньше?

Эйдан покачал головой. Джейми не удивился. Настоящий отец Эйдана, Орем Маккаллум, мог бы научить парнишку, но Бобби Хиггинс — англичанин. И хотя человек он неплохой, старинных традиций не знает.

Будто уловив эту мысль, Эйдан серьезно спросил:

— Папочка Бобби пойдет с нами на медведя?

Джейми искренне надеялся, что нет. Бобби солдат, а не охотник. В состоянии горя и по рассеянности он запросто убьет себя или кого-нибудь другого. Да и о младших кто-то должен подумать. Однако вслух Джейми произнес:

— Если так велит ему долг. Надеюсь, этого не понадобится.

Вид у Бобби был совершенно раздавленный, и Роджер отвел его домой, в хижину.

Джейми поставил ведро на колодец и вновь положил руку на плечо Эйдана. Оно стало тверже, и подбородок мальчика больше не дрожал.

— Ну, пойдем. Возьмем мою винтовку и все устроим. Йен-младший и мистер Макмиллан скоро прибудут.

* * *

— Иди же, — мягко поторопила я Бри. Взяв у нее из рук простыню, положила ее на стол и обняла дочь. — Понимаю, вы с Эми были подругами и тебе хочется сделать для нее все, что в твоих силах. И ты не понимаешь, почему она мертва, а ты стоишь тут, живая, в то время как мир разлетелся на осколки.

Брианна едва слышно хмыкнула в знак согласия и не сдержала всхлип. На мгновение она крепко прильнула ко мне, затем отстранилась. Слезы дрожали у нее на ресницах, но моя поддержка ей больше не требовалась.

— Скажи мне, что делать, — попросила Бри, расправив плечи. — Я хочу помочь.

— Позаботься о детях Эми. Именно этого она бы желала.

Сжав губы, Брианна решительно кивнула, но не удержалась и глянула на неподвижное тело на столе, источающее запахи мочи, фекалий и густой смрад разорванной плоти. В окно уже влетело несколько мух. Они лениво кружили по комнате, выискивая место, чтобы при удобном случае отложить яйца. На теле. Оно больше не принадлежало Эми, и мухи вознамерились заявить на нее свои права.

При необходимости Брианна умела скрывать чувства не хуже Джейми, однако теперь я легко читала у нее на лице страх и боль наряду с потрясением. Ей было невыносимо видеть изуродованное тело Эми, и все же она пришла помочь. Настоящая Фрэзер, — подумала я, тронутая ее храбростью не меньше, чем горем.

Я взяла второе полотенце и шлепнула им по столу, убив сразу двух мух, которые неосмотрительно уселись рядом со мной.

— Кто-нибудь придет, — повторила я. — Ступай. Возьми с собой Фанни.

28

Math-ghamhainn[90]

Первым, как и ожидалось, явился Йен. Джейми услышал шорох его мокасин, когда тот тихонько вошел в открытую переднюю дверь, а немного погодя в хирургической раздались их с Клэр голоса. Сперва потрясенное восклицание Йена: Жермен все ему рассказал, но вид тела Эми Хиггинс не оставил равнодушным даже могавка. Затем беседа перешла в уважительное бормотание, после чего легкие шаги двинулись в сторону кухни.

— А вот и Йен, — сказал Джейми Эйдану.

Сидя за столом и высунув язык, парнишка медленно и старательно набивал патроны порохом из фляги Джейми. Прервав занятие, он посмотрел на дверь.

Выглядел Йен впечатляюще: вооружившись длинной винтовкой с подсумком и патронташем, за пояс он заткнул внушительный и жуткий на вид нож без ножен, а на плечо накинул натянутый лук и берестяной колчан. Рубаху Йен не надел — только штаны из оленьей кожи и набедренную повязку. Воздавая дань традициям, он по-боевому раскрасил лицо: нанес красную полосу на лоб, толстую белую — на переносицу, и еще две такие же — на щеки, от скулы к челюсти. Однажды он сказал Джейми, что белый цвет предназначен для мести и поминовения погибших.

Эйдан хорошо знал Йена в шотландском обличье, однако никогда еще не видел его в образе могавка и теперь благоговейно выдохнул. Пряча улыбку, Джейми взял свой кинжал и оселок для заточки.

— Кстати, Йен, — сказал он, кивнув на обнаженную грудь племянника. — Ты, случайно, не знаешь, куда делся мой коготь? Я имею в виду медвежий коготь, который мне подарили тускарора.

Джейми уже сто лет о нем не вспоминал: когда-то давно он одолжил амулет Йену для охоты. Но поди угадай, вдруг сейчас штуковина пригодилась бы ему самому.

— Да, знаю. — Усевшись за стол, Йен быстро и аккуратно закручивал патроны Эйдана. — Я отдал его кузену Уильяму.

— Кузену… Ах да. — Джейми посмотрел на племянника, который попрежнему не поднимал глаз. — И давно?

— Некоторое время назад, когда вытащил его из болота, — беззаботно ответил тот. — Я ему сказал, что ты возражать не станешь. Я прав? — Йен наконец встретился взглядом с Джейми и приподнял тонкую бровь, совсем как его отец.

— Да. — У Джейми потеплело на сердце, хотя волоски на затылке зашевелились. — Все верно.

Блубелл, которая обнюхивала заднюю дверь, внезапно повернулась и с лаем вылетела в переднюю часть дома. С подножия склона ей ответил многоголосый басовитый лай.

— А это, стало быть, Гиллебрайд, — сказал Джейми, вкладывая кинжал в ножны. — Готовы, ребята?

* * *

Я сняла с Эми корсет и юбку. Юбка не пострадала и еще послужит, если хорошенько отстирать. У Эми не было дочери, которой бы вещь пригодилась, но одежды и ткани всегда не хватало, и кто-нибудь в Ридже с благодарностью ее примет. Я убрала юбку для стирки. Корсет сильно порвался у плеча и затвердел от крови. Его я отложила в другую сторону: оловянные вставки выну, а материю сожгу. Теперь сорочка… Тоже разодрана; правда, ее можно заштопать либо пустить на заплатки или подклад. Мне не хотелось хоронить покойницу в кровавом и оскверненном одеянии. На Эми осталась только легкая нижняя юбка и чулки — их постирать и…

Где-то поблизости залаяли собаки Гиллебрайда. На их зов по коридору с топотом промчалась Блубелл. Пожалуй, оба пса Макмиллана поладят с Блу: у той сейчас нет течки, а кобели сук не кусают, как однажды мрачно пошутил Джейми. «А вот наоборот порой случается», — добавил он.

Не скажу, что воспоминание меня развеселило, однако на миг дышать стало легче. Затем я услышала в коридоре шаги и вскинула глаза, ожидая увидеть Гиллебрайда. Только это был не он.

— Миссис Фрэзер.

Воздух будто сгустился: на пороге нерешительно застыла высокая черная фигура миссис Каннингем, костлявая и суровая, как вестница смерти. На руке у нее висела свернутая материя. Испытывая неловкость, я жестом пригласила женщину войти.

— Миссис Каннингем… — Я умолкла, не зная, что еще сказать.

Она кашлянула, бросила взгляд на полуобнаженное тело Эми и быстро отвернулась. Хотя голову покойной я накрыла, изувеченная рука и плечо остались на виду, а из неподвижной плоти выступали сломанные и раздробленные кости.

— Я была у ручья, когда ваш внук шел к Макмиллану. Он рассказал о случившемся. Поэтому я отправилась к мистеру Хиггинсу и попросила саван его жены.

В подтверждение своих слов миссис Каннингем слегка приподняла ткань, и я увидела по краям вышивку, выполненную зелеными, голубыми и розовыми нитками.

— А-а. — Мне как-то не пришло в голову, что Эми уже подготовила для себя саван, хотя следовало об этом подумать. — Э-э… спасибо, миссис Каннингем. Весьма предусмотрительно с вашей стороны.

Слегка дернув плечом, она глубоко вдохнула, подошла к столу и неспешно оценила положение дел. Затем выдохнула через нос и протянула руки к тесемкам на сорочке Эми.

— Я ее стяну, если подержите покойницу.

Я едва не возразила, что справлюсь сама, но тут же себя одернула. Помощь мне бы пригодилась, да и опыт подготовки тела к погребению у миссис Каннингем имелся, как и у любой женщины ее возраста. Мы спустили сорочку с плеч, и я уверенно взялась за правую подмышку Эми — влажные волосы там казались до странности теплыми, будто у живой. Непроизвольно передернувшись, я просунула пальцы под мокрое месиво слева, пытаясь за что-нибудь ухватиться.

С такого близкого расстояния запах медведя ударил в нос, и по спине у меня пробежали мурашки. Миссис Каннингем тоже поежилась. Громко дыша через рот, она развязала нижнюю юбку и недрогнувшими руками стянула сорочку и чулки.

— Что ж… — Оглядевшись, миссис Каннингем заметила в стороне отложенную для стирки юбку и бросила к ней остальную одежду. — Когда придут женщины, пусть немедленно постирают, — распорядилась она тоном человека, привыкшего отдавать приказы и получать результат. — Иначе тут все пропахнет…

— Да, — перебила я с нескрываемым раздражением и получила в ответ колючий взгляд. — Сейчас нужно ее обмыть. Не сходите на кухню за ведром горячей воды? А я пока нарву полос из этого. — Я кивнула на тонкую простыню, принесенную Брианной.

Миссис Каннингем поджала губы — не от обиды, а скорее мрачно насмехаясь над моей неубедительной попыткой проявить авторитет — и ушла, не проронив ни слова.

Снаружи послышался лай, и Гиллебрайд — однажды он сказал, что его имя означает «кулик-сорока» — позвал собак. Я разорвала ветхую простыню на широкие полосы. Ими мы свяжем ноги покойницы, а руки закрепим по бокам, чтобы придать ей приличный вид, прежде чем заплести волосы и положить в саван. Правда, меня сильно смущало левое плечо…

Вернулась миссис Каннингем, которая уже успела засучить рукава и теперь несла в одной руке ведро горячей воды из котла, а в другой — молоток. Поверх руки она перекинула одеяло с моей кровати.

— Сейчас тут будет полно мужчин. — Она мотнула головой в сторону коридора.

— М-м, — сказала я.

Я бы закрыла дверь в хирургическую, да только ее пока не сделали. Моя помощница кивнула, поставила ведро, вынула из кармана горсть трехдюймовых гвоздей и несколькими резкими ударами молотка завесила дверной проем.

Благодаря большому окну освещения хватало, но одеяло словно приглушило и свет, и звук. Несмотря на возрастающий шум снаружи, в комнате царила атмосфера благоговения. Я взяла горсть сушеной лаванды и раскрошила ее в горячую воду, затем туда же нарвала листья камфорного базилика и мяты. Миссис Каннингем меня порядком удивила, когда, осмотрев банки на полках, достала соль и бросила щепотку в ведро.

— Чтобы смыть грех, — заявила она, перехватив мой взгляд. — И отвадить призрак.

Я машинально кивнула. От ее слов, будто от брошенного камешка, по тихой заводи моего спокойствия пошли тревожные круги.

Мы молча обмыли и перебинтовали тело. Движения миссис Каннингем отличались уверенностью, и мы на удивление слаженно работали вместе, без лишних слов предугадывая действия друг друга, совершая необходимый ритуал. Наконец мы дошли до головы.

Я глубоко вдохнула и убрала полотенце. Оно испачкалось в крови и слегка прилипло. Миссис Каннингем едва заметно вздрогнула.

— Может, просто накроем ее, — предложила я извиняющимся тоном. — Чистой тканью, разумеется.

Наморщив верхнюю губу, миссис Каннингем хмуро оглядела лицо Эми.

— Нельзя ли привести его в божеский вид?

— Что ж, я могу пришить на место оставшуюся кожу головы и, возможно, скрыть волосами отсутствие уха, но ничего не поделать с… э-э… — Выбитое глазное яблоко, уже подернутое пленкой, гротескно свисало на размозженную щеку, будто глаз наблюдал за происходящим. — Вот почему я подумала, что лицо лучше закрыть.

Миссис Каннингем медленно покачала головой из стороны в сторону.

— Нет, — тихо произнесла она, взирая на Эми. — Я похоронила троих мужей и четырех детей. Всегда хочется взглянуть напоследок на их лица. И неважно, как они умерли.

Я подумала о Фрэнке. К счастью, мне представилась возможность посмотреть на него в последний раз и попрощаться.

Кивнув, я протянула руку за хирургическими ножницами.

* * *

— Жермен сообщил, где на них напал медведь, — сказал Йен. — По пути к вам я заглянул туда и нашел его след в зарослях лозы, в самом конце крошечного ущелья. Оттуда и начнем, хорошо?

Джейми кивнул, Макмиллан тоже, затем повернулся и отругал собак — те усердно обнюхивали кухню из конца в конец, совали большие головы в очаг и тыкались носами в закрытое ведро с помоями.

— Кстати, о Жермене… — Джейми вдруг понял, что внук куда-то запропастился. — Где он, черт возьми?

Обычно без Жермена не обходилось ни одно интересное событие, зачастую мальчик оказывался в самой гуще.

— Он ходил с тобой искать медвежий след? — резко спросил Джейми, прерывая честившего собак Гиллебрайда. Йен на мгновение застыл, припоминая, потом кивнул.

— Да, но… Я уверен, малец шел следом, когда я направился к вам.

Он невольно повернулся и оглядел кухню, словно ожидая, что Жермен выпрыгнет из-под половиц. С нехорошим предчувствием в сердце Джейми спросил у Гиллебрайда:

— Джем вернулся с тобой, Гилли?

Макмиллан, высокий мужчина с тихим голосом, снял шляпу и почесал лысину.

— Да, — медленно произнес он. — Думаю, да. Правда, он не стал дожидаться, пока я соберу собак. Больше его не видел.

— Crìosd eadar sinn agus olc. Да защитит нас Христос от зла. — Джейми пальцами изобразил рога против нечистой силы и быстро перекрестился. — Идем.

* * *

Интересно, сколько лет миссис Каннингем? В одежде она выглядела старше. Трое мужей, четверо детей… Однако смерть — не такая уж редкая гостья в этом столетии. Кисти рук у женщины были морщинистые, с толстыми синими прожилками и узловатыми суставами, но все еще подвижные. Она промокнула кровь влажной тряпкой, собрала мягкие каштановые волосы Эми с неповрежденной стороны головы, расчесала их так, чтобы лучше скрыть увечья, и заплела в толстую косу, аккуратно уложив ее на грудь покойной.

Я занималась глазом — он лежал рядом на столе. Я бережно его завернула и опустила в саван, а в поврежденную глазницу вставила небольшой шарик корпии и зашила веко. Скрыть насильственную причину смерти не удалось, зато близкие хотя бы смогут взглянуть на лицо Эми.

— Миссис… Не возражаете, если я буду называть вас по имени? — резко спросила я.

Слегка вздрогнув, старуха оторвалась от созерцания трупа.

— Элспет, — сказала она.

— Клэр, — улыбнулась я.

Едва ответная улыбка тронула и ее губы (по крайней мере, мне так почудилось), в комнату, жадно обнюхивая пол, протиснулся огромный охотничий пес Гиллебрайда, чуть не сорвав одеяло с гвоздей.

— И что ты здесь забыл? — поинтересовалась я.

Не обращая на меня внимания, пес шмыгнул к столу, ловко встал на задние лапы и заглотил глаз, а затем выбежал в коридор на гневный окрик хозяина.

Утратив дар речи, мы с Элспет так и стояли, пока шумная охотничья компания удалялась через парадную дверь под радостное тявканье возбужденных собак.

Наконец все стихло. Элспет моргнула и перевела взгляд на Эми — та мирно и безмятежно лежала в вышитом ею же саване, сотканном во время ожидания первенца. Край ткани украшала стелющаяся лоза с розовыми и голубыми цветами и желтыми пчелами.

— Что ж… Полагаю, не столь важно, съедят тебя черви или собаки, — наконец произнесла моя помощница, впрочем, без особой уверенности.

Я подавила неуместный смешок и заметила:

— В Библии говорится о собаках, растерзавших Иезавель.

Она удивленно приподняла жиденькую седую бровь (оказывается, я читала Библию — вот так неожиданность), но ограничилась кивком и заключила:

— Так и быть.

* * *

Над Джейми все больше довлело мрачное чувство, что время уходит — уже перевалило за полдень, — однако предстояло сделать еще кое-что: рассказать Бобби Хиггинсу об их намерениях. Если повезет, горе или здравый смысл удержат Бобби от участия в походе. И хорошо бы он отпустил сына — Эйдан имеет на это право. Пожалуй, стоило привести младших отпрысков к отцу, чтобы тот охотнее остался дома, да только Джейми поздно спохватился.

Тревога чуть поутихла при виде Джема, который слонялся возле хижины Хиггинса. Однако облегчение длилось недолго: Джем тут же выразил горячее желание присоединиться к охотничьему отряду.

— Но ведь Эйдану разрешили… — в четвертый раз повторил он, выпятив подбородок.

Джейми наклонился и взял его за локоть.

— Медведь загрыз не твою мать, — тихо сказал он, чтобы не расстроить Эйдана, — и она не обрадуется, если загрызут тебя. Ты остаешься.

— Тогда и Эйдан не должен идти! Его папе тоже не понравится, если его съедят.

Эта мысль не давала покоя и самому Джейми, однако он не раскаивался, что позволил парню идти со всеми.

— Медведь убил маму Эйдана, и он имеет право увидеть, как свершится месть. — Он отпустил плечо внука и развернул того к хижине. — Позови папу, я хочу с ним поговорить.

Остальным членам охотничьего отряда не терпелось двинуться в путь, и Джейми велел Йену с Гиллебрайдом и собаками идти вперед и попробовать отыскать Жермена. Эйдана, возбужденного, бледного, с торчащими в разные стороны черными волосами, Джейми снова взял за плечи, чтобы успокоить.

— Побудь со мной, Эйдан. Задержимся на минутку: надо рассказать твоему отцу, куда мы идем.

Впрочем, не прошло и минуты, как из хижины, щурясь от яркого света, вышел Роджер. За ним появился взволнованный и вместе с тем серьезный Джем. Судя по всему, Роджер Мак испытывал такое же потрясение, что и остальные, однако держался хорошо. При виде тестя на лице его проступило облегчение. Затем Роджер заметил винтовку и нахмурился.

— Вы…

— Да. — Джейми махнул мальчикам, чтобы отошли, и понизил голос. — Нужно сообщить Бобби, но лучше бы ему с нами не идти. Поможешь мне его отговорить?

— Конечно. Только… — Роджер взглянул на Эйдана и Джемми, понуро стоящих у хижины. — Вы ведь не берете с собой их?

— Я не возьму Джема, если ты не позволишь, — решать тебе. Но Эйдан должен пойти.

Роджер одарил его скептическим взглядом, и Джейми пожал плечами.

— Должен, — упрямо повторил он.

В голове у него роилась тысяча доводов против этой затеи, но воспоминание о беспомощном отчаянии мальчика-сироты железной занозой сидело в сердце и тяготило больше, чем все остальное.

* * *

Огонь погас. В хижине, да и внутри Бобби тоже. Сгорбившись, он понуро сидел на углу скамьи у холодного очага и смотрел на раскрытые ладони, словно искал в их линиях какой-то смысл. Когда вошли мужчины, он не поднял глаз.

Джейми опустился на одно колено и накрыл ладонь Бобби своей. Кисть была холодной и безжизненной, только пальцы слегка подрагивали.

— Роберт, a charaid, — тихо сказал он. — Я иду охотиться на медведя. С Божьей помощью мы найдем и убьем зверя. Эйдан хочет пойти с нами, и я думаю, это правильно.

Бобби резко поднял голову.

— Эйдан? Вы поведете его на медведя, который… который…

— Да. — Джейми взял Бобби за вторую руку и сжал их обе. — Клянусь головой собственного внука, что Эйдану ничего не угрожает.

— Вашего… Вы о Джеме? Его вы тоже берете? — В погасших глазах Бобби мелькнуло замешательство, и он посмотрел поверх плеча Джейми на Роджера Мака. — Это правда?

— Да.

Голос Роджера Мака сорвался, но слово было произнесено. Чувствуя воодушевление, Джейми внутренне помолился и пошел ва-банк:

— Роджер Мак тоже идет. — Он постарался придать голосу убедительности. — Присмотрит за мальчиками и позаботится об их безопасности.

Взгляд Роджера Мака прожигал ему дыру в затылке, но Джейми не усомнился в правильности своего поступка. Благословенный Михаил, направь мой язык…

— Со мной идут мой племянник Йен и Гиллебрайд Макмиллан. Втроем, плюс три собаки, мы одолеем медведя, даже самого свирепого. Роджер Мак с мальчишками будут только наблюдать, как вершится месть за твою жену. С безопасного расстояния, — добавил он.

Бобби сел прямо, высвободил руки и взволнованно огляделся.

— Но… тогда и я должен пойти с вами. Разве нет?

Роджер понял, что сейчас его очередь, и кашлянул.

— Ты нужен малышам, Бобби, — мягко сказал он. — Присматривай за ними. Кроме тебя, у них никого не осталось.

Эти слова внезапно разбередили душу Джейми. Он вновь ощутил крепко прижатый к груди запеленатый сверток, внутри которого слабо толкался его новорожденный сын, в то время как сам он трясся в ужасе от только что содеянного ради спасения мальчика.

Тогда он думал о том же. Сквозь пелену страха и потрясения пробилась единственная мысль: Его мать умерла. У него остался только я.

С Бобби происходило нечто подобное. Джейми увидел, как его взгляд оживает, а тело, размякшее от горя, начинает твердеть и обретать форму. Плотно сжав губы, Бобби кивнул. Слезы все еще текли у него по лицу, однако он пошевелился и медленно, как старик, встал со скамьи.

— Где они? — хрипло спросил он. — Орри и Роб?

— С моей дочерью, — сказал Джейми. — В доме.

Он посмотрел на Роджера и выгнул бровь. Тот ответил укоризненным взглядом, однако кивнул.

— Я тебя провожу, Бобби, — предложил Роджер и добавил, обращаясь к Джейми: — А потом догоню вас с ребятами.

* * *

Постепенно прибывали женщины. От ручья донеслись едва различимые голоса. Должно быть, жена Гиллебрайда со старшей дочерью, Кирсти, и Пегги Чизхолм с двумя старшими, Майри и Агнес. Вместе с ними — древняя свекровь Пегги, Старая Мамаша, которая выжила из ума и потому нуждалась в постоянном присмотре. Затем в коридоре послышались другие женские голоса и шаги, и в комнату с серьезным видом вошла Фанни в сопровождении Рэйчел и Дженни. Девочка покосилась на завешенный одеялом дверной проем и отвела глаза.

Я облегченно выдохнула, избавляясь от тревожного предчувствия неминуемой беды, которое завладело мной с того мгновения, как в хирургическую влетел запыхавшийся Джем.

Дженни поставила корзину, быстро и крепко меня обняла, а потом все так же молча нырнула под висящее одеяло в хирургическую. Рэйчел тоже несла корзину, а другой рукой придерживала Огги. Отцепив перевязь, она передала малыша Фанни — та, судя по всему, обрадовалась, что и для нее нашлось занятие.

— Ты в порядке, Клэр? — тихо спросила Рэйчел, затем взглянула на миссис Каннингем, стоявшую со скрещенными руками у закрытого дверного проема хирургической. — А ты, Друг Каннингем?

— Да, — ответила я за себя.

При появлении друзей и родных тесный пузырь, в котором мы с Элспет Каннингем до сих пор пребывали, лопнул, однако после нашего общения я чувствовала себя до странности беззащитной, словно полуоткрытая устрица, вынутая из воды. Сама Элспет плотно захлопнула свою раковину и ограничилась кивком в сторону новоприбывших. Ее ближайшие соседи узнают новость еще не скоро: хижины Кромби и Уилсонов находились по меньшей мере в двух милях отсюда.

Дженни тихо молилась на гэльском: слов я не понимала, но в ее голосе звучала отчетливая скорбная нотка.

— Отойдем на два слова, — мягко попросила Рэйчел. Она немного приподняла одеяло и коротким кивком поманила меня за собой, одновременно делая остальным знак подождать.

Дженни тем временем закончила молитву и, протянув руку, нежно положила ладонь на голову Эми в белом чепце.

— Biodh sith na Màthair Beannaichte agus a mac Iosa ort, nighean, — произнесла она тихо. «Да пребудут с тобой Пресвятая Богородица и ее сын Иисус».

При виде покойницы Рэйчел сглотнула, однако не поежилась и глаз не отвела.

— Жермен сказал, на нее напал медведь. — Ее взгляд скользнул по жалкой кучке изодранной, окровавленной одежды. — Ты… при этом присутствовала, Клэр?

— Нет. Они с Брианной собирали виноград, когда все случилось. Там были дети. Джемми, Жермен и Эйдан. И младшие мальчики. А еще Мэнди.

— Боже милостивый! Они все видели? — потрясенно спросила Рэйчел.

Я покачала головой.

— Они играли наверху. Бри с Эми собирали мускадин в небольшом ущелье за ручьем. Брианна увела детей и побежала за Джейми. Пока Эми донесли сюда, она уже едва дышала.

У меня перехватило горло при воспоминании о маленькой бледной кисти, обмякшей в руке Роджера, и дрогнувшем уголке губ, когда Эми пыталась попрощаться со своими детьми. Несмотря на решительный настрой, я почувствовала на щеке обжигающую слезинку.

Рэйчел горестно вздохнула и убрала выбившиеся волосы с моей щеки. Дженни кашлянула, полезла в карман и протянула мне чистый носовой платок.

— Итак, входная дверь уже отворена — через нее мы и вошли, — сказала Дженни, ставя галочку в воображаемом списке. Она взглянула на огромное незастекленное окно хирургической. — Да и окна открывать не придется.

Нотка скупого юмора, пусть и крошечная, разрядила напряжение. Впервые за несколько часов — а то и дней — у меня будто гора упала с плеч, и я распрямила спину, ощутив слабый хруст позвонков между лопатками.

— Точно. — Утерев слезы, я вздохнула. — Что еще? Зеркала? У меня в спальне только ручное зеркальце, и я уже его перевернула.

— А как насчет птиц в доме? Вижу, соль у тебя есть… — Несколько крупинок высыпались на стол, когда Элспет бросила соль в воду. — Да и хлеб найдется.

Дженни дернула все еще черной бровью в сторону кухни. Оттуда долетали голоса женщин, которые приветствовали новоприбывших, распаковывали корзины, готовили все необходимое. Может, мне стоит пойти и отдать распоряжения, сказать, куда ставить гроб? Лучше в передней или в кухне? Там больше места… Боже, а про гроб-то я и не подумала!

— Ох, — произнесла Дженни изменившимся голосом. — Сюда идет Бобби, а с ним Роджер Мак.

Мы дружно посмотрели на тело Эми, затем вопросительно переглянулись. Мы по мере сил привели ее в пристойный вид, но можно ли оставить Бобби наедине с покойницей? Пожалуй, это неправильно, хотя толпа женщин — тоже не лучший вариант: расплачется одна, все подхватят.

— Я с ним побуду, — сглотнув, предложила Рэйчел.

Дженни вопросительно приподняла бровь в мою сторону, затем кивнула. Рэйчел обладала даром утешения.

— Я присмотрю за малышом, — пообещала Дженни и, ласково поцеловав Рэйчел в лоб, удалилась.

Элспет Каннингем тоже исчезла: вероятно, ушла помогать женщинам на кухне. Оттуда доносился приглушенный деловитый гул, напоминающий беспокойную возню термитов в стенах дома.

Я ждала Бобби вместе с Рэйчел и мысленно составляла список. В буфетной стоял полный бочонок виски и еще один полупустой, а вот пива не было. Может, Кейтлин Брейер принесет? Надо послать к ней Джема и Жермена. А Роджер мог бы договориться с Томом Маклаудом насчет гроба.

В коридоре послышались звуки шагов, прерывистое дыхание, и в дверь вошел Бобби. К моему удивлению, в компании Брианны, а не Роджера. Она горевала не меньше Бобби, однако держала его за плечи уверенной рукой. Бри была на четыре дюйма выше и рядом с Бобби казалась твердой как скала, несмотря на пережитое потрясение.

— Эми, — страдальчески выдохнул он при виде белого савана. — О господи… Эми…

Затем с безмолвным отчаянием перевел покрасневшие глаза на меня: почему я позволила ей умереть?..

Ничто не могло ее спасти, мы оба это знали, и все же я ощутила укол вины за собственное бессилие.

Бобби зарыдал — ужасно, мучительно, как плачут только мужчины. К лицу Брианны, бледному от горя и потрясения, теперь прилила кровь, а глаза наполнились слезами.

Рэйчел выступила вперед из-за моего плеча и в следующий миг взяла Бобби под свою опеку так же бережно и спокойно, как держала бы свежеснесенное яйцо.

— Давай немножко посидим с твоей женой, — тихо предложила она и подвела его к табурету. Обернувшись, Рэйчел взглянула на Бри, кивнула мне, а потом села рядом с Бобби.

Я увела Брианну из хирургической и подальше от дома, решив, что ей не захочется предстать перед остальными женщинами в состоянии полного смятения. Нужно дать ей что-нибудь от шока, — подумала я, однако не успела ничего предложить, как она повернулась и схватила меня за локоть, сверкая мокрыми от слез глазами.

— Па ушел. И взял с собой Роджера, Джема и Эйдана! Охотиться на этого чертова медведя!

— Да уж, — раздался позади голос Дженни, прежде чем я нашлась с ответом. Она сжала руку Брианны. — Не переживай, девочка. Джейми не так-то просто убить, а Йен раскрасил себе лицо. И я помолилась за них обоих — прочла благословение воину, идущему в бой. Они справятся.

* * *

Роджер догнал Джейми и мальчиков у самого входа в маленькое ущелье, где в изобилии рос виноград. Услыхав треск и шум, компания остановилась и подождала, пока Роджер с ними поравняется. К его радости, Жермен тоже был тут.

Тяжело дыша, Роджер кивнул в сторону отвесной скалы, где от легкого ветерка шевелились и трепетали побеги лозы.

— Значит, здесь все и произошло?

Сильный и сладкий аромат спелого мускадина разливался поверх резкого, горького запаха листвы, и в желудке у Роджера заурчало: он ничего не ел с самого завтрака. Джейми сунул руку в спорран и без лишних слов протянул зятю половинку раскрошившейся лепешки.

— Нет, папа, дальше, — ответил Джемми. — Мы играли на вершине утеса. Мама с миссис Хиггинс были внизу — вон в том месте, где большая тень, как раз там и… — Вытаращив глаза, он резко умолк, а потом закричал: — Медведь! Там медведь!

Бросив лепешку и посох, Роджер схватил Джемми за руку, а Эйдана за воротник и потащил их назад. Джейми и Йен не двигались. Они осмотрели ущелье, переглянулись и покачали головами.

— Не бойся, a bhalaich, — успокоил Джейми Эйдана. — Это не медведь.

— Вы… уверены?

Роджер с трудом переводил дыхание. Он заметил то, что испугало Джемми: небольшие заросли гемлока с левой стороны ущелья отбрасывали густую тень на виноградную лозу справа, и в этой тени кто-то двигался.

— Лисы, — пожал плечами Йен. — Пришли, чтобы… — Он осекся при взгляде на Эйдана, пыхтевшего, как паровой двигатель.

— Sanguinem culum lingere, — промолвил Джейми. — Блубелл! Сюда, a nighean.

Привлеченные лисами, собаки натянули поводки, однако не лаяли, а только поскуливали.

Чтобы слизать кровь, — мысленно перевел Роджер с латыни и внутренне содрогнулся, моментально представив себе произошедшее здесь всего несколько часов назад.

Теперь Джейми говорил с Йеном и Гиллебрайдом по-гэльски, указывая на гребень утеса. Джем с Эйданом держались поближе к Роджеру, молча наблюдая за взрослыми. Ветер изменил направление — до них донеслось повизгивание и тявканье лис.

— Ты видел, что случилось с миссис Хиггинс? — тихо спросил Роджер у сына.

Джем покачал головой.

— Мэнди видела. Мама залезла по виноградной лозе и забрала нас. Совсем как Тарзан, — добавил он.

— Как что? — Йен озадаченно посмотрел на Джема.

Роджер небрежно махнул рукой, и Йен вернулся к обсуждению. Несколько секунд спустя мужчины двинулись вдоль края ущелья в сопровождении собак, жадно водивших носами.

29

Помни, человек…

— Ступай, — твердо велела ей мать. — Хотя бы отвлечешься, да и кто-то должен сказать Тому Маклауду, что нам нужен гроб. И как можно скорее. — Она с тревогой глянула в сторону дома. — Хорошо бы достать его к сегодняшнему вечеру для прощания с…

— Как, уже? — Брианне казалось, что пережитые за день потрясения лишили ее способности что-либо чувствовать, и тут — новый удар. — Она… она… прошло ведь всего несколько часов!

Клэр со вздохом кивнула.

— Знаю. Все из-за теплой погоды.

— И мух, — беспардонно вмешалась миссис Каннингем, возникшая в дверном проеме — вероятно, она искала Клэр. Старуха мрачно кивнула Брианне. — Бывала я на поминках во время жары, когда личинки выпадали из савана и извивались на полу. По крайней мере, в гробу они…

— До тех пор подержим тело в кладовой над ручьем, — поспешно вставила Клэр, наградив Элспет Каннингем укоризненным взглядом. — Ничего страшного. Ступай, родная.

Бри ушла.

* * *

Том Маклауд с гордостью заявлял, что он единственный гробовщик от земель чероки до Салема. Так ли это на самом деле, Брианна не знала, зато он всегда держал в запасе по крайней мере один гроб — на всякий случай.

— Вот почти готовый, — сказал Том, вводя Брианну в открытый сарай, где пахло свежей стружкой. — Хиггинс, говорите… Не уверен, что помню эту даму. Какого она роста?

Брианна молча подняла руку на уровень груди, и мистер Маклауд кивнул. Он был старым и почти лысым мужчиной с жиденькой седой бородкой, загрубевшей кожей и сгорбленными от работы плечами, однако излучал уверенное спокойствие знатока своего дела.

— Тогда сгодится. Что же до сроков…

Мистер Маклауд покосился на незавершенный гроб, установленный на деревянных козлах. У стен Брианна увидела сосновые доски разной степени готовности. Долетевший до ее слуха шорох (вероятно, в темных уголках сарая обитали мыши) показался ей до странности успокаивающим, почти домашним.

— Я могла бы помочь, — выпалила она и, встретив удивленный взгляд, пояснила: — Я разбираюсь в строительстве.

Бри шагнула к стене, на которой висели инструменты, и уверенно сняла рубанок — как человек, умеющий с ним обращаться. Старик задумчиво прищурился, затем неторопливо смерил Брианну взглядом, заострив внимание на ее росте и окровавленной одежде.

— Вы ведь дочка хозяина? — спросил он и тут же кивнул себе. — Да. Ну что ж… Если сможете вбить гвоздь прямо, хорошо. Если нет, займетесь шлифовкой.

* * *

Пока они шагали через ущелье, Роджер безмолвно прочел две молитвы: одну — за упокой души Эми Хиггинс, другую — за благополучие охотничьего отряда. Мальчики держались около него, как было велено, и внимательно поглядывали по сторонам, словно ожидая, что из зарослей лозы вот-вот выпрыгнет медведь.

Примерно через полчаса стены ущелья расступились, открыв пологую и лесистую местность. Они вошли под сень высоких сосен и тополей, и собаки вели их, утопая по грудь в опавшей листве и сухих иголках. Йен, идущий первым, остановился у подножия крутого склона и движением головы указал другим мужчинам наверх.

— Медведь там? — шепотом спросил Эйдан у Роджера.

— Не знаю. — Роджер крепче сжал свой посох. На поясе у него висел нож, но им едва ли удастся проткнуть медвежью шкуру и жир.

— Зато собаки знают, — заметил Жермен.

Он не ошибся. Один из псов поднял голову, издал утробное нетерпеливое рычание и рванулся с привязи. Гиллебрайд его отпустил, и тот, взбежав по склону, исчез среди деревьев. За ним с лаем устремились Блубелл и второй пес.

Следом, едва поспевая и шумно сминая ногами сухие листья, побежали люди. В груди у Роджера горело, мальчишки тоже тяжело дышали, хватая ртами воздух, но не отставали.

Почуявшие запах собаки возбужденно лаяли, размахивая длинными хвостами.

Длинноногие Йен и Джейми быстро карабкались вверх по склону, перепрыгивая через поваленные стволы и лавируя между деревьями. Гиллебрайд держался наравне с Роджером и время от времени набирал в грудь побольше воздуха, чтобы подбодрить собак.

— Sin e! An sin e!

Джейми с Йеном исчезли из поля зрения — из-за деревьев донеслось лишь слабое эхо гэльских слов. «Вон! Вон он!»

Эйдан сдавленно всхлипнул, нагнул голову и побежал вверх по склону так, будто от этого зависела его жизнь. Роджер схватил Джемми за руку и кинулся следом, опираясь на посох, вонзая его в землю. Жермен не отставал.

Достигнув вершины холма, они потеряли равновесие, заскользили и съехали в маленькую лощину. Там, словно языки пламени, вокруг высокого дерева уже взвивались собаки. Они тявкали и выли на большую — просто огромную — темную фигуру, угнездившуюся в развилке дерева в тридцати футах над землей.

Роджер вскочил на ноги, сбрасывая с себя сухие листья и высматривая мальчиков. Эйдана он обнаружил рядом: тот сделал попытку подняться, да так и застыл на четвереньках, уставившись вверх. Губы его безмолвно двигались. Роджер в панике огляделся в поисках Джемми.

— Джем! Где ты?

— Здесь, па, — раздалось позади сквозь собачий лай. — Как Эйдан?

При виде рыжей головы сына Роджер с облегчением выдохнул. Коса мальчика расплелась, в волосах было полно сосновых иголок, а на щеке красовалась царапина, но, похоже, он не пострадал. Роджер потрепал макушку Джема, повернулся к Эйдану и присел рядом.

— Эйдан? С тобой все в порядке?

— Да. — Оцепенев, паренек не сводил глаз с медведя. — Он спустится и сожрет нас?

Роджер с тревогой посмотрел на дерево. Не исключено, черт возьми, — подумал он, однако ободряюще погладил худенькую спину мальчика и вслух произнес:

— Хозяин и остальные знают, что делать.

По крайней мере, он на это надеялся.

«Если медведь кинется, ударь его по морде со всей силы, — советовал Джейми. — А если откроет пасть, сунь ему в глотку свой посох».

Роджер потерял его во время падения. Где же… Ага, вон там. Поглядывая на медведя — черное пятно на фоне голубого неба, — он стал спускаться по склону. Зверь не делал попыток слезть, однако с палкой в руке все же спокойнее.

Охотники стояли в стороне и, прищурившись, разглядывали медведя. Собаки исступленно прыгали, царапали дерево, лаяли, визжали и, судя по всему, могли продолжать в таком же духе еще очень долго.

— Идемте.

Роджер повел мальчиков вверх по склону к Джейми и остальным. Теперь, когда дети были в безопасности, у него появилась минутка хорошенько рассмотреть медведя. Зверь беспокойно вертел головой из стороны в сторону, поглядывая на собак, и наверняка думал: «Какого черта?..» Неожиданно для себя Роджер даже посочувствовал загнанному животному. Потом он вспомнил об Эми, и сочувствие испарилось.

— …не смогу точно выстрелить, — говорил Джейми, целясь из своей винтовки. Затем опустил оружие и взглянул на Йена. — Можешь его согнать?

— Да.

Йен снял лук, неторопливо и без лишней суеты натянул тетиву и отправил стрелу прямо в медвежий зад. Медведь яростно взвизгнул и полез вниз по стволу, однако на полпути бросил затравленный взгляд на собак и с неожиданной грацией перепрыгнул на ствол другого дерева в десяти футах.

Мужчины закричали, и не успел медведь спуститься, как собаки тут же окружили новое дерево. Зверь с нелепо торчащей в теле стрелой полез наверх, выискивая пути к спасению, и, не найдя их, снова прыгнул на первое дерево. Джейми выстрелил. Животное рухнуло на землю, как огромный мешок с мукой.

— Ни фига себе, — благоговейно выдохнул Джемми.

Жермен вцепился ему в руку. Эйдан с яростным воем бросился к упавшему медведю. Роджер тоже метнулся вперед и ухватил Эйдана за воротник, но ветхая рубашка порвалась, и Эйдан выскользнул, оставив Роджера с клочком ткани в руках.

— Ни с места! — крикнул Роджер сыну, застывшему с разинутым ртом, а сам побежал за Эйданом, пробираясь через упавшие ветки, выворачивая лодыжки и царапая голени о пни и валежник.

Остальные мужчины тоже пустились бежать. Тем временем Эйдан на нетвердых ногах преодолел последние пару футов, отделявших его от медведя, вынул из-за пояса нож и пронзительно заорал. Собаки, добравшиеся до зверя первыми, хватали и рвали мертвое тело. Вот только мертвое ли?..

Гиллебрайд летел вниз по склону, держа рогатину обеими руками, и что-то вопил собакам. Внезапно медведь поднялся и, покачнувшись, отшвырнул Блубелл. Она с визгом врезалась в дерево и упала. Тогда Эйдан, не переставая кричать, вонзил свой маленький ножик медведю в бок. Вовремя подоспевший Роджер схватил мальчишку за талию и оттащил, прикрывая своим телом. Он услышал позади звук, с каким рогатина воткнулась в зверя, и долгий-предолгий хрип. Животное рухнуло на землю, взметнув опавшие листья — Роджер ощутил на лице их легкое прикосновение. По его спине, вонзая когти в плоть, пробежала одна из собак, бросившаяся к мертвому медведю.

— Папа! Папа! Ты цел? — кричал и тряс отца Джемми.

Роджер смутно услышал, как Гиллебрайд и Йен отгоняют собак от туши, затем большая твердая рука подняла его под локоть, и лес закружился перед глазами.

— Блубелл легко отделалась, — произнес Джейми, хотя Роджер не помнил, чтобы спрашивал о собаке. Возможно, тесть просто хотел его отвлечь. — Похоже, сломано ребро, но жить будет. Парнишка тоже молодцом. Вот, держи, — добавил он, вытаскивая из своего споррана фляжку и вкладывая ее в ладони Роджера.

— Папочка…

Встревоженный Джем стоял на коленях рядом с ним. Роджер улыбнулся, пытаясь совладать с лицом — оно казалось каким-то бесформенным, будто расплавленная резина.

— Все в порядке, a bhalaich.

Сильный медвежий дух смешивался с запахом виски и сухих листьев. Роджер услышал, как всхлипывает Эйдан, и поискал его глазами. Мальчик сидел на желтой листве возле поваленного дерева, прижавшись к Йену — тот обнимал парнишку одной рукой. Йен провел пальцем по белой полосе на своем лице и мазнул смешанную с медвежьим жиром краску на лоб Эйдана.

Джейми и Гиллебрайд стояли рядом с мертвым зверем и рассматривали его, Жермен осторожно выглядывал из-за спины деда. С огромным усилием Роджер поднялся на ноги и протянул Джему руку.

— Идем.

Несмотря на раны, медведь был прекрасен. Глядя на его пушистую морду, окрас шерсти и совершенные изгибы когтей, подушечек на лапах и огромной выгнутой спины, Роджер едва не заплакал.

Джейми опустился на колени возле медвежьей головы и, слегка приподняв, повернул ее. Большим пальцем он оттянул губу, обнажив здоровенные зубы, и ощупал челюсть. Затем, поморщившись, осторожно сунул руку в пасть и вытащил застрявший между коренных зубов крошечный темно-зеленый клочок… Остатки растения? Джейми расправил предмет на ладони, и Роджер увидел, что это кусочек темно-зеленого домотканого полотна с черной каймой. Ладонь Джейми окрасилась чем-то темным. Кровь, понял Роджер.

Кивнув самому себе, Джейми сунул обрывок корсажа Эми в спорран. Затем решительно встал, и Йен, словно по знаку, тоже поднялся на ноги и подвел Эйдана к остальным, пока Джейми произносил молитву за душу павшего в бою.

* * *

Они спустились к Большому дому на закате, неся гроб вдвоем: Том Маклауд держал изголовье, Брианна — изножье.

Пока они шагали в тени деревьев, Бри смотрела на затылок мужчины и гадала, сколько ему лет. Редкие побелевшие волосы были собраны сзади в пучок, а коричневатая чешуйчатая кожа напоминала черепашью. Пронзительный взгляд блестящих глаз тоже был сродни черепашьему, а широкие ладони умели обращаться с деревом.

За день они обменялись от силы дюжиной слов, но больше и не требовалось.

Сначала мысли о гробе нагоняли на нее глубокую тоску. Эми похоронят, скроют с глаз, отлучат… Впрочем, взявшись за дело, она почувствовала успокоение: страх, потрясение и тревога уступили место сосредоточенности, необходимой при работе с острыми предметами. Хотя бы это она может сделать для Эми: похоронить ее в приличном гробу. Руки у Бри загрубели от шлифовальной шкурки, одежда покрылась опилками; от нее пахло потом и свежеструганой сосной. На всем пути их сопровождало благоухание бальзамических пихт. Будто запах благовоний, — подумала она.

* * *

Уже почти стемнело, когда Брианна оставила Тома с гробом во дворе и поднялась наверх, чтобы наскоро привести себя в порядок и переодеться. Скинув тяжелую от пота и опилок одежду, она сразу почувствовала облегчение, словно сбросила с плеч толику сегодняшних забот. Бри ногой откинула вещи в угол и, обнаженная, замерла.

Дом гудел, как пчелиный улей: время от времени снизу доносился шум и возгласы людей, входивших в открытую дверь. В знак уважения голоса ненадолго стихали, но тут же все повторялось. Брианна закрыла глаза и медленно провела руками по телу, ощущая кожу и кости, мягкое прикосновение влажных тяжелых волос, струящихся по спине.

Разве она не должна испытывать вину? Конечно, сквозь пелену усталости Бри чувствовала себя виноватой, но, как порой говорила ее мать, у плоти нет совести. Ее тело, такое живое, с благодарностью откликалось на заботу, обтирание губкой и расчесывание волос при свете свечи в прохладной темной комнате.

В дверь тихо постучали, и вошел Роджер. Бри выронила нижнюю юбку, которую собиралась надеть, и подошла к нему в сорочке и корсете.

— Что вы сделали с медведем? — пробормотала она, уткнувшись мужу в плечо. От него пахло кровью.

— Выпотрошили, связали веревками и притащили домой. Кажется, твой отец положил его в погреб, чтобы до туши никто не добрался. Завтра они с Гилли Макмилланом снимут с него шкуру и разделают. Будет много мяса, — добавил Роджер.

По спине и животу Брианны прошел озноб. Муж прижал ее к себе.

— Как ты? — тихо спросил он, зарывшись в ее волосы.

Бри кивнула, не в силах произнести ни слова, и они постояли еще немного в тишине, прислушиваясь к долетающим снизу звукам.

— А ты как? Было ужасно?

Она наконец отпустила Роджера и пригляделась к нему. От усталости под глазами у него залегли синяки. Он только что побрился, и с еще влажного лица не сошла краснота. Прямо под челюстью виднелся небольшой порез — темная полоска запекшейся крови.

— Да. И в то же время — прекрасно. — Роджер покачал головой и нагнулся поднять упавшую юбку. — Потом расскажу. Надо облачиться как подобает и пойти поговорить с людьми.

С этими словами он расправил плечи, презрев собственные переживания и усталость, и схватился за спасительный якорь своего призвания, как другой взялся бы за меч.

— Хорошо, потом, — эхом отозвалась Бри и вскользь подумала, что неплохо бы и ей выучить благословение воину, идущему в бой.

* * *

Спустя какое-то время она наконец взяла себя в руки, покинула убежище спальни и спустилась вниз.

Гроб Эми установили на козлах в кухне: маленькая гостиная попросту не вместила бы всех, кто пришел попрощаться. Каждый принес еду. Рэйчел с двумя старшими девочками Чизхолм занималась распаковкой корзин и сумок, выставляя содержимое на стол. Брианна нерешительно вошла в комнату и глубоко втянула воздух (так что скрипнул корсет), однако ничего странного не заметила. Запахи медведя и тления, если и присутствовали, тонули в аромате горящих дров, свечного воска, ягодного варенья, яблочного сидра, сыра, хлеба, холодного мяса и пива. Еще она учуяла едва заметную умиротворяющую нотку отцовского виски.

Роджер стоял у очага в своем черном облачении с жестким белым воротничком и тихо приветствовал людей, пожимая им руки, даруя спокойствие и утешение. В настоящий момент его вниманием завладела Старая Мамаша: уцепившись за локоть преподобного, она привстала на цыпочки и что-то кричала ему на ухо. Заметив Брианну, Роджер послал ей ободряющий взгляд.

Брианна посмотрела на гроб. Нужно пойти и выразить соболезнования Бобби, только бы найти слова…

Например? Не могу же я просто сказать, что мне очень жаль. От одного взгляда на Бобби на глаза наворачивались слезы.

Безутешному вдовцу стоило героических усилий держаться прямо и отвечать на поток соболезнований, который грозил его захлестнуть. Стоявший рядом Джейми присматривал за Бобби, наполняя его стакан и принимая на себя самые настойчивые излияния чувств. Он перехватил взгляд Брианны и поднял тяжелую бровь, недвусмысленно спрашивая: «С тобой все в порядке, девочка?»

Брианна кивнула и выдавила улыбку, однако подступившая волна паники заставила ее резко повернуться и выйти из комнаты. Шагая по холодному коридору, она часто и неглубоко дышала: позади ей чудилась медленная тяжелая поступь и скрежет когтей по дереву.

Клэр сказала, что младших детей накормили и уложили спать в хирургической, скрытой от остального мира завесой одеяла. Помедлив на пороге, Брианна прислушалась: внутри было тихо, но она все же откинула край одеяла и заглянула в комнату.

В каждом углу и под большим столом у очага (огонь в нем притушили, а из кухни на всякий случай принесли каминный экран) возвышались маленькие холмики детских тел, уютно устроившихся среди верхней одежды — родительской и собственной. Бри заметила Мэнди с раскинутыми наподобие морской звезды руками и ногами. Джем наверняка где-то на улице со старшими мальчиками. Погруженная в сон комната словно дышала, размеренно и глубоко, и Брианне вдруг захотелось лечь рядом и забыться.

Она в десятый раз взглянула на большое окно, которое затянули тонким шерстяным одеялом для защиты от сквозняков. Вот только вряд ли оно убережет от рыскающих в ночи тварей. От этой мысли волосы на затылке у Бри зашевелились.

— Не волнуйся, Бри. Все хор-рошо, — раздался тихий голос.

Вздрогнув от неожиданности, Бри огляделась. Голос доносился из темного угла возле очага. Присмотревшись, она увидела Фанни. Та сидела на полу, скрестив ноги, а рядом крепко спала Блубелл, примостив голову на бедро девочки. Муслиновая повязка на собачьем боку едва заметно белела в темноте.

— Все в порядке, Фанни? — прошептала Бри. — Есть хочешь?

Фанни покачала головой. Аккуратный белый чепец придавал ей сходство с торчащим из земли грибом.

— Миссис Фрэзер принесла мне ужин. Я сказала, что мы с Блу посидим с Орри и Робом, — ответила она, тщательно выговаривая все «р». — Вдруг они проснутся…

— Вряд ли, — улыбнулась Бри, несмотря на тревогу. — Если что, можешь позвать меня.

Царящее в хирургической умиротворение немного ее успокоило, но едва она вернулась в жаркую и битком набитую кухню, как грудь вновь сдавило корсажем. Бри остановилась у стены, пытаясь вспомнить, как дышать нижней частью живота.

— А хижина принадлежит Бобби? — Вопрос исходил от Мойры Талберт, которая задумчиво рассматривала столпившихся вокруг Бобби людей. — Ее ведь построил хозяин, и какое-то время там жила его дочка со своим мужем. Джозеф Уэмисс сказал Эндрю Болдуину, что хозяин отдал домишко Бобби и Эми, только ни про какие бумаги на дом и землю ему не известно.

— Не знаю, — прищурилась Пегги Чизхолм и задумчиво глянула в дальний конец комнаты, где две ее дочери помогали резать и раскладывать ломти огромного, пропитанного виски фруктового пирога, который принесла Мэнди Маклауд. — Или, по-твоему, у хозяина на уме выдать за Бобби маленькую сиротку? Уж ради нее-то он бы и хижины не пожалел.

— Слишком юна, — покачала головой София Макмиллан. — Совсем еще девочка.

— Вот-вот. Его детям нужна мать, а не эта пришибленная, — пренебрежительно вставила Энни Бэбкок. — Другое дело — моя двоюродная сестра Мартина, ей семнадцать и…

— Не забывай, что он убийца, — перебила Пегги. — Лично мне такой зять не нужен, даже с хорошим домом.

Этого Брианна уже не стерпела.

— Бобби не убийца, — охрипшим от возмущения голосом вмешалась она. Прочистив горло, Бри повторила: — Он не убийца. Он был солдатом и застрелил человека во время уличных беспорядков. В Бостоне.

При слове «Бостон» внутри екнуло. Она вспомнила школьную экскурсию в пятом классе: Старый Капитолий, выхлопные газы автомобилей, ветер с гавани; группа продрогших учеников столпилась у вделанной в асфальт большой бронзовой таблички с надписью «Бостонская резня».

— Беспорядки, — повторила она тверже. — Толпа людей напала на кучку солдат. Бобби стрелял, спасая жизни товарищей.

— Вот как? — Сара Макбоуэн скептически изогнула бровь. — Тогда почему у него на лице буква «У»?

За десять лет шрам побледнел, но сейчас, в тусклом свете свечей, темное пятно отчетливо проступало на восковом лице Бобби, сидевшего у гроба. Он вцепился в край деревянного ящика с таким видом, будто хотел удержать Эми и отказывался признавать, что она его оставила.

Брианна почувствовала, что должна к нему подойти. Посмотреть на Эми. Извиниться.

— Простите, — резко бросила она и протиснулась мимо Мойры.

Несколько друзей, столпившихся вокруг Бобби, бормотали неловкие утешения и время от времени сочувственно пожимали ему плечо. Бри помедлила, ожидая своей очереди; стук сердца гулко отдавался у нее в ушах.

— Ох, Брианна! — Рути Маклауд повисла у нее на локте и заглянула в лицо. — С тобой все в порядке, a nighean? Говорят, ты была с Эми, когда злосчастная тварь напала на нее. Это правда?

— Да, — онемевшими губами ответила она.

— Как все произошло? — За спиной Рути возникли Беата Мур и еще одна молодая женщина, их глаза горели любопытством. — Ты видела медведя вблизи?

При слове «медведь», будто по сигналу, головы повернулись к Брианне.

— Почти как вас сейчас, — сказала она.

Из-за грохота сердца Брианна едва слышала собственный голос. Боже. Яростное трепыхание в груди напоминало стайку пойманных в ловушку воробьев. Перед глазами поплыли черные точки. Она не могла дышать.

— Я… мне нужно…

Под алчущими взорами Бри беспомощно взмахнула рукой, повернулась и на ватных ногах почти выбежала из комнаты. Добравшись до лестничной площадки, она потянула шнуровку корсета и едва не разорвала ее, когда, спотыкаясь, ввалилась в спальню и захлопнула дверь.

Она задыхалась. Нужно срочно избавиться от корсета… Хватая ртом воздух, Бри стянула лямки с плеч и высвободилась из наполовину развязанного лифа. Затем скинула юбки и привалилась к стене, ощущая, как все еще бешено колотится сердце.

Мне нужен воздух…

Потная и дрожащая, она распахнула дверь и стала подниматься по лестнице на недостроенный чердак.

* * *

Роджер увидел, как побледневшая Брианна развернулась и нетвердым шагом вышла из кухни, задев подпертую дверь, которая с тяжелым стуком захлопнулась за ней.

Он поспешно пробрался сквозь толпу, однако в коридоре жены не обнаружил. Может, ей захотелось на улицу, подышать?.. Видит Бог, Роджер и сам почувствовал облегчение, когда со двора долетел легкий ветерок.

— Бри! — крикнул он с порога. Никакого ответа — только шарканье и неразборчивые голоса визитеров, поднимавшихся по склону при ярких всполохах соснового факела.

Наверное, пошла в хирургическую проведать детей…

Наконец он нашел жену в доме, на недостроенном чердаке. Она стояла там белой тенью на фоне ночного неба, обхватив одно из опорных бревен.

Даже если Брианна и услышала его осторожную поступь (а в настоящий момент чердак отделялся от второго этажа всего одним слоем досок), она не двинулась с места. Только ее волосы и сорочка шевелились на разгулявшемся ветру. Где-то вдалеке, за горой бушевала ночная гроза: Роджер видел яркие вспышки молний, мелькавшие тут и там среди клубящихся стальных туч. В воздухе сильно пахло озоном.

— Ты похожа на носовую фигуру корабля. — Он подошел к ней сзади и нежно обнял, чтобы согреть. — И на ощупь такая же холодная и твердая, как дерево.

По ответному звуку Роджер предположил, что она рада его появлению и оценила попытку пошутить, но слишком замерзла, чтобы отвечать, или попросту не находит слов.

— Любой растерялся бы в подобных обстоятельствах. — Роджер коснулся губами ее побелевшего от холода уха.

— Но ты ведь говорил с людьми.

— Нет, — возразил он. — Может, я и нашел какие-то слова, но на деле одному лишь Богу известно, правильные ли и существуют ли они вообще в такой ситуации. Ты была там, — добавил он чуть тише. — Позвала на помощь, уберегла детей. Сделала все, что было в твоих силах.

— Знаю. — Обернувшись, Брианна прижалась к лицу Роджера мокрой щекой. — И это… самое ужасное. Я никак не могла повлиять на случившееся или что-то исправить. В одну секунду Эми стояла рядом, а потом…

Ее трясло. Жаль, он не догадался захватить накидку или одеяло. Оставалось только согреть жену собственным телом, и Роджер покрепче прижал Бри к себе, чувствуя, как она дрожит в его объятиях. Живая. Господи, какое облегчение, что это была не… — виновато подумал он.

— Это могла быть я, — прошептала она дрогнувшим голосом. — Нас разделяло каких-то десять футов. Если бы медведь подошел с другой стороны, Джем и Мэнди сегодня остались бы сиротами. — Брианна сдавленно всхлипнула. — А за пять минут до того Мэнди вертелась у меня под ногами. Она… могла бы…

— Ты замерзла, — прошептал он ей в волосы. — Собирается дождь. Пойдем вниз.

— Я не могу. Зря мы сюда вернулись. Нам здесь не место.

Отпустив бревно, она теснее прижалась к мужу, склонила голову ему на плечо и заплакала. Ее холод передался Роджеру, а слова ледяными дробинками перекатывались у него в голове.

Мэнди…

Он не мог ей сказать, что все утрясется. Но и оставлять ее здесь одну в качестве громоотвода тоже не годилось.

— Если мне придется тебя поднять, я, скорее всего, упаду с крыши и мы оба разобьемся. — Роджер взял ее холодную ладонь. — Давай спустимся?

Брианна кивнула, выпрямилась и вытерла глаза рукавом сорочки.

— Ты не виновата, что выжила. А я этому очень рад, — добавил он.

Она опять кивнула, поднесла его кисть к своим холодным губам и поцеловала. В темноте они спускались по лестнице друг за другом, по одному, но все-таки вместе, к сияющему внизу очагу.

30

Вы должны узнать…

Эми похоронили на следующий день на маленьком горном лугу, которому в Ридже отвели роль кладбища. День выдался тихий и солнечный, траву тут и там расцвечивали островки лиловых астр и желтого золотарника. Теплые лучи солнца ласкали нам плечи, даруя утешение наравне с произносимыми Роджером словами молитвы и обращениями к Господу.

Я поймала себя на мысли (рано или поздно начинаешь об этом задумываться), что хотела бы такие похороны: на открытом просторе, в кругу друзей, родных и тех, кто меня знал, кому я служила много лет. Несмотря на глубокую печаль, во всем этом чувствовалась особая торжественность, гармонирующая с солнечным светом и размеренным дыханием зеленого леса неподалеку.

Все стояли молча, пока на могилу не бросили последнюю лопату земли. Роджер кивнул притихшим от потрясения детям, сбившимся в кучку вокруг Бобби с маленькими букетиками полевых цветов в руках. Собрать букеты им помогла Брианна, и Мэнди, конечно же, настояла на том, чтобы сделать собственный — из дикого розового клевера и переросшей травы.

Рэйчел, безмолвно стоявшая рядом с Бобби Хиггинсом, осторожно вложила в его безвольную ладонь небольшой букетик из крошечных белых цветков мелколепестника, похожих на маргаритки. Она что-то прошептала ему на ухо; Бобби тяжело сглотнул, посмотрел на своих сыновей и вышел вперед, чтобы возложить цветы на могилу Эми. Его примеру последовали Эйдан с младшими братьями, Джем, Жермен, Фанни и Мэнди. Последняя сосредоточенно сдвинула бровки, стараясь ничего не напутать.

К могиле потянулись другие: они ненадолго останавливались, поглаживали Бобби по плечам и спине, что-то ему шептали. Люди постепенно расходились, возвращались домой, к работе, ужину, к нормальной жизни, благодарили Бога за то, что смерть пока обошла их стороной, и невольно винили себя за подобные мысли. Некоторые не спешили уходить и тихо переговаривались друг с другом. Рэйчел вновь дежурила рядом с Бобби — они с Бри негласно решили не оставлять его одного.

Затем настала наша очередь. Я подошла вслед за хранившим молчание Джейми. Он взял Бобби за плечи, склонил к нему голову, и несколько мгновений они стояли, соприкасаясь лбами и разделяя горе. Затем Джейми выпрямился, качнул головой, сжал Бобби плечо и шагнул в сторону, уступая место мне.

— Она была замечательная, Бобби, — прошептала я, до сих пор чувствуя ком в горле после всех пролитых слез. — Мы будем ее помнить. Всегда.

Он открыл рот, но ничего не сказал. Потом крепко стиснул мою ладонь и кивнул, не сдерживая слез. Перед похоронами Бобби побрился, и на его бледной коже проступили красные пятна.

Мы с Джейми медленно побрели по тропе к дому, молча, лишь слегка соприкасаясь плечами.

Когда мы подошли к саду, я остановилась.

— Нарву немного… — Я неопределенно махнула рукой в сторону палисадника.

Чего, интересно? Что мне сорвать или выкопать, чтобы сделать припарку для израненного сердца?

Кивнув, Джейми обнял и поцеловал меня. Затем приложил руку к моей щеке, всматриваясь в лицо, будто хотел запечатлеть мой образ в памяти, повернулся и зашагал к дому.

По правде говоря, в сад меня тянуло только желание побыть в одиночестве.

Я постояла там какое-то время, впуская в себя тишину, которая никогда не бывает абсолютной: ее наполняют дыхание леса и шелест ветра в ветвях, отдаленный пересвист птиц, голоса маленьких жаб из ручья. Ощущение, что растения разговаривают друг с другом.

Близился вечер, и низкое солнце, проглядывая из-за оленьего частокола, сквозь бобовые плети отбрасывало пятна света на соломенный улей, рядом с которым с ленивой грацией кружили пчелы.

Я приложила к улью ладонь и почувствовала приятный глубокий гул кипевшей внутри работы.

Эми Хиггинс ушла… умерла. Вы ее знаете: у нее во дворе полно мальвы, и она выращивает… выращивала жасмин у коровника, а поблизости — кусты кизила.

Я стояла совершенно неподвижно, позволяя живительной вибрации прозрачных крыльев перейти в мою руку и коснуться сердца.

Ее цветы все еще растут.

Часть третья

Пчелиное жало этикета и змеиный яд общественной морали

31

Pater familias[91]

Саванна, королевская колония Джорджия

В глубине души Уильям надеялся, что расспросы о лорде Джоне Грее ни к чему не приведут и в лучшем случае он узнает о возвращении его светлости в Англию. Но помощник генерал-майора Прево с ходу выдал ему адрес лорда на Сент-Джеймс-сквер. С колотящимся сердцем и свинцовой тяжестью на душе Уильям спустился по ступеням штаб-квартиры Прево к ожидавшему на улице Синнамону.

Однако вмиг позабыл о своих терзаниях, заметив полковника Арчибальда Кэмпбелла — бывшего командующего гарнизоном в Саванне, которого считал чем-то вроде bête noire[92]. Половник шел по направлению к дому в сопровождении двух адъютантов. Первым побуждением Уильяма было натянуть шляпу на глаза и прошмыгнуть мимо в надежде остаться неузнанным. Но и без того уязвленная гордость не позволила так поступить, поэтому он решительно вздернул подбородок и двинулся навстречу.

— Доброго дня, сэр, — кивнул он с королевским достоинством, поравнявшись с полковником.

Кэмпбелл, беседовавший с одним из адъютантов, рассеянно поднял глаза и вдруг остановился как вкопанный.

— А ты какого дьявола здесь делаешь? — Широкое лицо его потемнело, словно подгоревшая котлета.

— Сэр, мои личные дела вас не касаются, — вежливо ответил Уильям и зашагал дальше.

— Трус, — презрительно бросил Кэмпбелл ему в спину. — Трус и распутник! Проваливай отсюда, пока я не приказал тебя арестовать!

Разум подсказывал Уильяму, что не стоит принимать эти оскорбления на свой счет, поскольку за ними стоит давняя вражда между полковником и дядей Хэлом. Лучше пройти мимо, сделав вид, будто ничего не слышал.

Уильям резко обернулся, хрустнув гравием; при виде его перекошенного лица полковник побледнел и отшатнулся — к счастью, в этот момент Джон Синнамон подскочил к приятелю и схватил за руку.

— Amène-toi, imbécile! — прошипел индеец ему на ухо. — Vite![93]

Синнамон был на сорок фунтов тяжелее и без труда настоял на своем — правда, Уильям не слишком-то сопротивлялся. Не рискнув поворачиваться к Кэмпбеллу спиной, он медленно пятился до самых ворот, не сводя горящего взгляда с покрытого пятнами лица полковника.

— Что на тебя нашло, gonze?[94] — поинтересовался Синнамон, как только они благополучно миновали ворота, оставив далеко позади обшитый досками особняк.

Уильям уже немного пришел в себя.

— Извини, — выдохнул он, утерев лицо рукой. — Он… Этот человек повинен в смерти… одной леди. Молодой девушки, которую я знал.

— Merde, — выругался Синнамон, бросив яростный взгляд на дом. — Джейн?

— Как… Откуда тебе известно это имя? — нахмурился Уильям. Свинцовая гиря в душе сгорела дотла и растаяла, оставив после себя обугленную дыру. Вспомнились руки — маленькие, нежные, белые, — он сложил их крест-накрест ей на груди, аккуратно обмотав черной тканью изрезанные запястья.

— Ты иногда произносишь его во сне. — Индеец невозмутимо пожал плечами. Затем поколебался и, сгорая от любопытства, спросил: — Ну как, удалось?

— Да. — Уильям сглотнул и повторил чуть тверже: — Да. Он здесь. В доме номер двенадцать по Оглторп-стрит. Идем.

* * *

Обшитый белой вагонкой дом с голубой дверью выглядел скромно, но изящно; в конце улицы, состоящей из таких же опрятных домов, располагалась маленькая церквушка из красного песчаника. Недавний ливень сшиб с огромного дерева в палисаднике последние листья, и теперь они лежали на вымощенной кирпичом дорожке, сбившись в мокрые желтые кучи. У самых ворот Синнамон сделал глубокий вдох и, пока они шли ко входу, беспрестанно озирался, украдкой подмечая каждую деталь.

Уильям решительно забарабанил в дверь кулаком, оставив без внимания медный дверной молоток в виде собачьей головы. Последовала тишина, а затем в глубине дома раздался плач младенца. Молодые люди изумленно уставились друг на друга.

— Должно быть, ребенок кухарки его светлости, — предположил Уилли с показным равнодушием. — Или горничной. В любом случае эта женщина сейчас…

Тут дверь распахнулась и на пороге возник хмурый лорд Джон, без парика и по-домашнему одетый. К груди он прижимал заходящегося в крике младенца.

— Вот черти, разбудили малютку, — сердито буркнул хозяин. — А, это ты, Уилли… Привет. Проходите в дом, нечего стоять на сквозняке. У этого дьяволенка режутся зубы — если он еще и простуду подхватит, от него совсем не будет житья. С другом познакомишь? К вашим услугам, сэр, — добавил он и, прикрыв ротик орущего малыша, приветливо кивнул Синнамону, исполняя долг гостеприимства.

— Джон Синнамон, — хором отозвались оба юноши и сконфуженно замолчали.

Уильям первым поборол смущение.

— Твой? — вежливо поинтересовался он, кивком указав на ребенка, который резко замолчал, вцепившись беззубым ротиком в кулак лорда Джона.

— Ну и шуточки у тебя, Уильям, — ответил отец и шагнул назад, давая им пройти. — Позволь представить твоего двоюродного племянника, Тревора Уоттисуэйда Грея. Рад знакомству, мистер Синнамон. Пиво будете? Или предложить вам чего-нибудь покрепче?

— Я… — Синнамон в панике посмотрел на Уильяма, ожидая подсказки.

— Боюсь, нам понадобится что-то покрепче, сэр. Если можно. — Уильям подошел ближе и опасливо принял малыша из обслюнявленных рук отца. Вздохнув с облегчением, лорд Джон вытер ладонь о штаны и протянул ее Синнамону.

— К вашим услугам, с… — Он неожиданно замолчал, только сейчас по-настоящему взглянув на гостя. — Синнамон… — медленно повторил лорд Грей, не сводя глаз с широкого лица индейца. — Вы сказали, Джон Синнамон?

— Так точно, сэр, — хрипло ответил Синнамон и вдруг с ужасным грохотом бухнулся на колени, отчего в буфете зазвенели чашки, а малыш Тревор завопил так, будто его заживо грызли барсуки.

— О господи… — пробормотал лорд Джон, переводя взгляд с Тревора на Синнамона и обратно. — Давай-ка его сюда. — Он забрал у Уильяма ребенка и начал трясти привычным манером.

— Мистер Синнамон! Прошу вас, встаньте. Ни к чему…

— Во имя всего святого, дядя Джон! Что вы делаете с бедным малюткой? — произнес сердитый женский голос, и в комнату вошла невысокая светловолосая девушка в просторном баньяне[95] поверх расшнурованной сорочки, открывавшей взору пышную молочно-белую грудь.

— Я?! — возмутился лорд Джон. — Да я этого бесенка и пальцем не тронул! Можете забрать его, мадам.

Она взяла малыша Тревора, который тут же со звериным урчанием ткнулся лицом ей в грудь. Заметив Уильяма, молодая женщина сердито на него уставилась.

— А вы еще кто такой?

Он растерянно моргнул и представился:

— Меня зовут Уильям Рэнсом, мадам. Ваш покорный слуга.

— Амаранта, это твой кузен Уилли. — Лорд Джон направился к ним, мимоходом потрепав Синнамона по голове. — Уильям, позволь представить тебе виконтессу Грей… вдову твоего кузена Бенджамина.

Уловив едва различимую паузу в последней фразе, Уильям пристально взглянул на отца. Однако лицо лорда Джона выражало лишь спокойное дружелюбие. На сына он даже не смотрел.

Выходит… тело Бена нашли. Или нет — однако не стали разубеждать жену в его гибели.

— Мои соболезнования, леди Грей, — сказал он с легким поклоном.

— Спасибо, — поблагодарила она. — Ай!.. Тревор, маленький звереныш! Вцепился, словно Myotis!

Она обезвредила Тревора, торопливо накрыв его полой баньяна и одновременно украдкой приспустив лиф сорочки: ребенок жадно присосался к материнской груди, издавая неприлично громкое причмокивание.

— Эээ… Myotis?[96] — озадаченно переспросил Уильям. Похоже на греческий, однако слово было ему незнакомо.

— Летучая мышь, — ответила девушка, поудобнее перехватывая сына. — У них очень острые зубы. Прошу меня извинить, милорд. — С этими словами она удалилась, шлепая босыми пятками.

— Кхм… — Синнамон решил напомнить о своем присутствии. Улучив момент, когда все отвлеклись на ребенка, бедняга тихонько поднялся с колен. — Милорд… Надеюсь, вы простите меня за столь внезапное вторжение. Я не знал, где вас искать, но мой друг, — он кивнул на Уильяма, — помог раздобыть ваш адрес. Мы, наверное, не вовремя? Пожалуй, я приду в другой раз… — Индеец неуверенно повернулся к двери.

— Нет-нет! — Избавленный от присутствия Амаранты и Тревора, лорд Джон вновь обрел привычное самообладание. — Пожалуйста, садитесь. Я сейчас пошлю за… Хотя, боюсь, послать-то мне и некого. Камердинер вступил в армию, а кухарка пьяна. Схожу сам.

Лорд Грей уже повернулся, чтобы отправиться на кухню, но Уильям схватил его за рукав.

— Нам ничего не нужно, — мягко сказал он. Недавний хаос странным образом унял душевную сумятицу. Уилли положил руку на отцовское плечо, чувствуя крепость и тепло его тела. Сможет ли он когда-либо вновь называть лорда Джона папой?.. Затем решительно развернул отца к Синнамону.

Индеец побледнел — насколько это вообще возможно для смуглолицего человека — и выглядел так, будто его вот-вот стошнит.

— Я пришел, чтобы поблагодарить вас, — выдавил он и плотно сжал губы, словно боялся сказать лишнее.

Лорд Грей оглядел здоровяка с головы до ног и тепло улыбнулся. У Уильяма заныло сердце.

— Не стоит… — Отец осекся и, прочистив горло, уверенно повторил: — Не стоит. Я очень рад снова с вами встретиться, мистер Синнамон. Спасибо, что нашли меня.

К горлу подкатил ком, и Уильям отвернулся к окну, внезапно почувствовав себя лишним.

— Маноке рассказал мне, — хрипло продолжил индеец, — что это были вы.

— Маноке?.. Ах да, теперь припоминаю — он тоже был в Квебеке, когда я привез вас в миссию после смерти вашей матери. Так значит, вы с ним недавно виделись? — В отцовском голосе слышалось удивление. — Где?

— На «Горе Джосайи», — ответил Уильям, обернувшись. — Я… эээ… приехал туда и встретил мистера Синнамона, который гостил у Маноке. Он — то есть Маноке — передает тебе привет и надеется, ты как-нибудь приедешь порыбачить.

Лорд Джон перевел взгляд на Синнамона. Индеец все еще нервничал, но уже совладал с паникой.

— Очень любезно с вашей стороны принять меня, сэр, — сказал он, неловко кивнув. — Я хотел… То есть я не хочу навязываться или причинять вам неудобства.

— Вот как?.. — озадаченно пробормотал лорд Джон.

— Я не рассчитываю, что вы меня признаете, — смело продолжал Синнамон. — Вовсе нет. И ничего не прошу. Просто мне… нужно было вас увидеть. — Он осекся и торопливо отвел взгляд. На ресницах его дрожали слезы.

— Признаю?.. — Лорд Грей непонимающе уставился на парня, и терпение Уильяма лопнуло.

— Своим сыном! Соглашайся — он куда лучше подходит на эту роль, чем твой нынешний наследник.

Выпалив эту тираду, он решительно направился к двери, с силой распахнул ее и вышел, оставив приоткрытой.

* * *

Дойдя до ворот, Уильям остановился. Ему хотелось уехать, исчезнуть и оставить лорда Джона разбираться с новообретенным сыном. Меньше знаешь — крепче спишь. Но он почему-то медлил, не решаясь открыть задвижку.

Нельзя вот так бросить Синнамона, не зная, чем кончится их с лордом Джоном беседа. Вдруг что-то пойдет не так?.. Уилли на миг представил, как отвергнутый Синнамон, шатаясь от горя, выходит из дома и в отчаянии бредет куда глаза глядят.

— Не будь идиотом, — пробормотал он себе под нос. — Ты же знаешь, что папа никогда… — Слово «папа» болезненной занозой застряло в горле, и Уильям судорожно сглотнул.

Однако все же повернул обратно, решив подождать с четверть часа. Если все пойдет наперекосяк, он скоро об этом узнает. Оставаться в крошечном палисаднике — и тем более торчать под окнами — было нельзя. Уильям обогнул двор и направился к задней части дома.

Его взору предстал внушительных размеров сад с овощными грядками, вскопанными к следующему посевному сезону; на одной из них до сих пор красовалось несколько кочанов капусты. В дальнем углу находился небольшой продуктовый сарай, к которому примыкала увитая виноградом беседка. Внутри на единственной скамье сидела Амаранта, уложив Тревора себе на плечо и деловито похлопывая его по спинке.

— А, это опять вы, — сказала она, заметив Уильяма. — Где же ваш друг?

— В доме, — ответил он. — Беседует с лордом Джоном. Я думал подождать здесь, но не хочу вас беспокоить. — Уилли повернулся, чтобы уйти, однако девушка жестом остановила его, на мгновение прервав похлопывания.

— Садитесь, — предложила Амаранта, с любопытством разглядывая гостя. — Так вы и есть тот самый Уильям? Или следует называть вас «граф Элсмир»?

— Да, это я — собственной персоной. И — нет, не стоит. — Уилли осторожно присел на скамью. — Как малыш?

— Опять объелся. — Девушка скорчила забавную гримаску. — Того и гляди… Ну вот, так и знала!

Тревор громко отрыгнул, и водянистое молоко струйкой потекло по материнскому плечу. Очевидно, подобные извержения были в порядке вещей; Уильям заметил, что девушка предусмотрительно накинула поверх баньяна тканевую салфетку, размер которой явно не соответствовал объему исторгнутой Тревором жидкости.

— Подайте мне, пожалуйста, вон ту пеленку. — Ловко переместив ребенка на другое плечо, Амаранта кивнула на сложенную у ног ткань. Уильям с опаской поднял с земли пеленку — к счастью, та оказалась чистой — и передал девушке.

— Разве у него нет няньки?

— Была, — хмуро ответила Амаранта, вытирая личико сына. — Я ее рассчитала.

— За пьянство? — уточнил Уильям, вспомнив слова лорда Джона о кухарке.

— В том числе. Любила прикладываться к бутылке — частое явление среди стряпух — и не отличалась добропорядочностью в некоторых вопросах.

— Хотите сказать, она была… эээ… неразборчива в отношениях с противоположным полом?

Амаранта рассмеялась.

— И это тоже. Даже если бы я не знала, что вы сын лорда Джона, сразу бы догадалась по вашему вопросу. Вернее… — добавила она, поплотнее запахнув баньян, — по манере речи. Все Греи, с кем я встречалась, говорят именно так.

— Я всего лишь приемный сын его светлости, — ровным тоном сообщил Уильям. — В моем случае любое сходство объясняется скорее воспитанием, чем наследственностью.

Озадаченно хмыкнув, девушка посмотрела на него, приподняв светлую бровь. Ее глаза были какого-то неуловимого цвета, между серым и голубым. Сейчас их оттенок совпадал с вышитыми на желтом баньяне сизыми голубками.

— Возможно, — согласилась она. — Мой отец говорит, что певчие птицы учатся петь у своих родителей; если вынуть яйцо из гнезда и переложить в другое, за несколько миль от первого, птенчик выучит песни новых родителей, а не тех, что отложили яйцо.

Благоразумно подавив желание спросить, при чем здесь певчие птицы, Уильям молча кивнул.

— Вам не холодно, мадам? — забеспокоился он. Солнечные лучи заливали беседку, нагревая деревянную скамью, однако в шею дул прохладный ветер, — а ведь под баньяном на ней ничего не было, кроме сорочки. Эта мысль живо напомнила о первых мгновениях встречи и молочной груди с выступающими сосками. Уильям отвел глаза и попытался сосредоточиться на чем-нибудь другом.

— Чем занимается ваш отец? — спросил он наобум.

— Он натуралист — когда обстоятельства позволяют… Между прочим, мне не холодно. В доме обычно слишком натоплено — я боюсь, дым очага вреден для Тревора; он от него кашляет.

— Вероятно, это из-за плохой тяги — надо бы прочистить трубы. Вы сказали «когда обстоятельства позволяют». А что делает ваш отец, когда у него нет возможности уделять время своим… эээ… увлечениям?

— Торгует книгами, — с некоторым вызовом ответила Амаранта. — В Филадельфии. Там мы с Бенджамином и познакомились. — Голос ее чуть заметно дрогнул. — В лавке моего отца.

Она искоса посмотрела на Уильяма, наблюдая за его реакцией. Не посчитает ли он предосудительным знакомство с дочерью торговца? Едва ли, — с горечью подумал он. — Учитывая обстоятельства.

— Я искренне сочувствую вашему горю, мадам, — сказал Уильям.

Так и подмывало спросить, что она знает — вернее, что ей рассказали — о смерти Бенджамина, но он не хотел показаться бестактным. Лучше сперва выяснить, что известно папе и дяде Хэлу, прежде чем ступать на зыбкую почву.

— Спасибо.

Амаранта опустила взгляд, плотно сжав красивые губы.

— Проклятые колонисты! — воскликнула девушка с неожиданной яростью. А когда подняла голову, глаза ее метали молнии. — Будь они прокляты со своей республиканской философией! Ну что за чушь несут эти упрямые, тупоголовые изменники! Я… — Заметив его изумление, она осеклась и сконфуженно прибавила: — Прошу прощения, милорд. На меня… нахлынули эмоции.

— Вполне объяснимо, — неловко пробормотал Уильям. — Прекрасно понимаю ваши чувства, учитывая… кхм… обстоятельства. — Он покосился на дом. Ни стука двери, ни прощающихся голосов не было слышно. — Кстати, зовите меня Уильям — в конце концов, мы ведь теперь кузены.

Девушка широко улыбнулась. Улыбка у нее тоже была красивая.

— Конечно. Тогда вы зовите меня «кузина Амаранта». Это такое цветущее растение, — добавила она со вздохом. Очевидно, ей уже порядком надоело пояснять значение своего имени. — Amaranthus retroflexus. Из семейства амарантовых. Известное в народе как «лисий хвост».

Тревор, который все это время сидел у матери на руках, тараща глазенки в сторону незнакомца, вдруг требовательно закряхтел и потянулся к нему. Испугавшись, что малыш соскользнет и шмякнется лицом на кирпичную дорожку, Уильям подхватил его и поставил себе на колено. Пошатываясь и радостно агукая, мальчуган расплылся в беззубой улыбке. Уилли невольно улыбнулся в ответ. У малыша были светло-голубые глаза Греев и мягкие темные волосики; он казался очень красивым, когда не верещал.

— Здорово, Трев! — подмигнул ему Уильям и сделал вид, что собирается забодать. Тревор залился радостным смехом и схватил дядюшку за волосы.

С трудом высвободив уши из маленьких цепких пальчиков, Уильям сказал:

— Похож на Бенджамина. И на моего дядю. Ничего, что я так говорю? Не хотел бы причинять вам боль, напоминая о потере… — смущенно добавил он.

Горько усмехнувшись, Амаранта покачала головой.

— Ничего. Я рада, что они похожи. Подозреваю, у вашего дяди были некоторые сомнения на мой счет. Наша свадьба была довольно скоропалительной, — пояснила она в ответ на его удивленный взгляд. — Бенджамин написал отцу, что мы собираемся пожениться, но когда письмо добралось до Англии, его светлость уже отбыл в Колонии. Как только он приехал в Филадельфию, я сама ему написала.

Грациозно поведя плечом, девушка посмотрела в сторону дома.

— Расскажите о вашем друге. Он индеец?

Тяжесть, которая совершенно улетучилась в последние несколько минут, снова навалилась на Уильяма.

— Да. Его мать была наполовину индианкой — не знаю, из какого племени, — наполовину француженкой. Она умерла, когда Джон был младенцем, и его определили в католический приют в Квебеке.

Амаранта явно заинтересовалась.

— А его отец? О нем хоть что-нибудь известно? — спросила она, подавшись вперед.

Уильям еще раз невольно посмотрел на дом: все было тихо.

— Что касается отца… — Уильям осторожно подбирал слова, чтобы не солгать, но и не выдать всей правды, — это долгая история. Я не вправе ее рассказывать. Насколько мне известно, его отец был британским солдатом.

— Я обратила внимание на его волосы, — улыбнулась Амаранта. — Весьма примечательная шевелюра. — Она бросила взгляд на дом и протянула руки за малышом. — Вы планируете остановиться у его светлости?

— Вряд ли.

И все же мысль о доме — даже если речь шла о месте, где он никогда прежде не бывал, — отозвалась в сердце неожиданной тоской. Словно почувствовав смятение Уильяма, Амаранта ласково коснулась его руки.

— Почему бы вам не остаться — хотя бы ненадолго? Уверена, дядя Джон будет рад; ему вас очень не хватает. Да и я хотела бы поближе с вами познакомиться.

Искренность девушки тронула его до глубины души.

— Я бы не прочь, — замялся он. — Но все будет зависеть… от моего друга. Вернее, от его разговора с отцом.

— Понимаю. — Она нежно погладила Тревора по мягкому пушку на голове и прижала к себе. Уильям ощутил внезапный укол зависти.

Поднявшись со скамьи, Амаранта молча смотрела на дом, качая сына на руках; ветер теребил ее светлые волосы.

— Нам с Тревором пора возвращаться, только я боюсь помешать беседе. Что же они так долго?

32

Громко пой, кукушка![97]

Джон Грей на мгновение застыл, недоуменно уставившись на дверь, за которой только что исчез сын; а у него за спиной на изящном позолоченном стуле восседала громадная проблема. Совершенно не представляя, что сейчас произойдет, он повернулся и выпалил первое, что пришло в голову:

— Не хотите ли бренди, мистер Синнамон?

Молодой индеец вскочил со стула — несмотря на внушительные размеры и полное смятение на широком лице, двигался он на удивление грациозно. Глаза паренька светились таким ужасом и надеждой, что у Грея сжалось сердце. Мягко приобняв гостя за плечо, он подтолкнул его к самому надежному предмету мебели в доме — вместительному креслу из массива дуба.

— Садитесь. — Он сделал приглашающий жест. — Позвольте вам чего-нибудь налить. Думаю, выпить не помешает.

По крайней мере мне — точно. О боже, что я ему скажу? — думал лорд Грей, направляясь на кухню.

Отыскав бренди, неспешно разлил его по бокалам, словно оттягивая неизбежное. Затем вернулся к гостю, сел в полосатое зеленое кресло с подголовником и взял свой бокал, испытывая одновременно тревогу и приятное волнение.

— Рад заново с вами познакомиться, мистер Синнамон, — с улыбкой заговорил он. — Если не ошибаюсь, в нашу первую встречу вам было около полугода. С тех пор вы подросли. Как же давно это было…

Синнамон слегка покраснел — мертвенная бледность сошла наконец с его лица — и смущенно кивнул.

— Я… Спасибо, — выдавил он, — что заботились обо мне все эти годы.

Грей скромно отмахнулся и с любопытством спросил:

— Сколько вам лет?

— Двадцать, сэр — или следует называть вас «милорд» или «ваше сиятельство»? — спросил юноша, заметно волнуясь.

— «Сэр» вполне подходит, — заверил Грей. — Могу я узнать, как вы познакомились с моим… с Уильямом?

Молодой человек с радостью ухватился за возможность честно и без утайки ответить на столь простой вопрос. К окончанию рассказа он заметно расслабился, а его бокал почти опустел — лишь на дне плескался янтарный осадок. Прикинув в уме вес гостя, лорд Джон щедро подлил ему бренди.

Ох уж этот Маноке, — раздраженно подумал он, хотя ситуация его отчасти забавляла. Да и какой смысл сердиться? Маноке всегда поступал по-своему. Но в то же время… Несмотря на редкость и нерегулярность встреч, Грей доверял индейцу больше, чем кому-либо, — за исключением родного брата и Джейми Фрэзера. Маноке не заставил бы Синнамона проделать такой путь только ради того, чтобы одурачить старого приятеля; либо он действительно думал, что парень — сын лорда Грея и потому имеет право знать правду, либо, встретив повзрослевшего Уильяма, решил предложить лорду другого сына взамен.

Может, и правда пора искать нового наследника?.. От этой мысли внутри все сжалось. Если, узнав о своем происхождении, Уильям не придумал ничего лучше, как просто исчезнуть… Хотя даже если бы он и остался… Но нет. Так не пойдет, — заключил он с неожиданным чувством сожаления.

— Я рад, что вы приехали, мистер Синнамон, — сказал лорд Джон, в очередной раз наполняя бокал индейца. — И хотел бы начать с извинений.

— Нет, что вы! — воскликнул молодой человек, выпрямив спину. — Я бы никогда не осмелился требовать… вам не за что извиняться!

— Поверьте, есть за что. Оставляя вас на попечение католических монахов в Гареоне, я должен был хоть что-то сообщить об обстоятельствах вашего рождения, помимо имени. Правда, глядя на полугодовалого кроху, — улыбнулся лорд Джон, — довольно сложно представить его… эээ… взрослым мужчиной. Мы постоянно забываем, как быстро летит время.

Он вдруг вспомнил двухлетнего Уилли — упрямый и своенравный малыш уже тогда походил на родного отца.

Синнамон опустил глаза на свои широкие ладони. Затем невольно перевел взгляд на тонкие пальцы лорда Грея и на его лицо, надеясь обнаружить фамильное сходство.

— Вы и правда похожи на отца, — сказал Грей, глядя прямо в глаза индейцу. — Жаль, что не я произвел вас на свет — для нас обоих это было бы благом.

Повисло тяжелое молчание. Синнамон долго сидел с непроницаемым лицом, ничем не выдавая своих чувств — лишь пару раз моргнул. Наконец из глубин его души вырвался тихий вздох.

— Не могли бы вы… рассказать о моем отце, сэр?

Ничего не оставалось, кроме как признать парня сыном… либо рассказать ему правду. Только вот какую именно?

Проблема в том, что в истории Синнамона замешаны и другие люди. Нельзя же выложить мальчику все как есть, не посоветовавшись с ними и не спросив разрешения. С другой стороны, нужно сказать ему хоть что-нибудь. Грей взял свой бокал.

— Он был британским солдатом — тут Маноке не ошибся, — начал лорд Джон, осторожно подбирая слова. — Ваша мать была наполовину француженкой, наполовину… Боюсь, я понятия не имею, к какому индейскому племени принадлежал ее второй родитель.

— Скорее всего, к ассинибойнам, — сказал Синнамон. — Просто… я знал, что во мне течет индейская кровь, и внимательно присматривался ко всем мужчинам, проезжавшим через Гареон. В общем, в той части страны живет много ассинибойнов. Они обычно высокие и… — Индеец машинально провел ручищей по широким плечам.

Грей кивнул; к его удивлению и радости, парень принял новость довольно спокойно.

— Я видел ее — вашу маму, — продолжил лорд Грей, глотнув бренди. — Правда, лишь однажды. Она была высокой — на дюйм выше меня. И очень красивой, — тихо добавил он.

Синнамон лишь порывисто вздохнул. Но Грея поразила — и тронула — перемена в выражении его лица. На мгновение лорд Джон вспомнил лицо Джейми Фрэзера после обряда причастия, проведенного ирландским священником (в Ирландию они приехали, чтобы найти беглого преступника). Черты Джейми излучали тогда благоговение и покой.

— Она умерла от оспы, во время эпидемии. Я… кхм… выкупил вас у бабки-француженки за пять гиней, два одеяла и бочонок рома.

Губы Синнамона едва заметно дрогнули.

— А мой… отец? — Он напряженно подался вперед, уперев руки в колени. — Вам известно его имя? Скажите, кто он! Пожалуйста.

Грей колебался, памятуя о бурной реакции Уильяма на известие о его настоящем отце, однако успокоил себя тем, что у двух историй нет ничего общего. И с чистой совестью ответил:

— Его зовут Малкольм Стаббс. Кстати, эээ… рост вам достался точно не от него.

Несколько мгновений Синнамон недоуменно таращился на лорда Грея, но потом уловил шутку и рассмеялся. Он в смущении прикрыл было рот ладонью, однако почти сразу опустил руку, убедившись, что Грей не сердится.

— Сэр, вы сказали «зовут». Значит… он жив? — Глаза его вновь наполнились надеждой — и страхом.

— Был жив, когда я слышал о нем в последний раз. Хотя с тех пор прошло уже больше года. Он и его жена живут в Лондоне.

— В Лондоне… — шепотом повторил Синнамон и покачал головой, будто речь шла о каком-то нереальном месте.

— Он был тяжело ранен в битве за Квебек. Взрывом пушечного ядра ему оторвало ногу до колена; чудом не погиб. Потрясающая живучесть! Уверен, он передал это качество вам, мистер Синнамон. — Лорд Джон тепло улыбнулся индейцу. Бренди немного ударило в голову, хотя по сравнению с молодым гостем выпил он не так много.

Кивнув, Синнамон нервно сглотнул и опустил глаза. Какое-то время он молча разглядывал узор на турецком ковре. Наконец посмотрел на Грея и, прочистив горло, произнес:

— Сэр, вы сказали, он женат. Полагаю, его жена не знает о моем существовании?

— Сто против одного, что не знает, — сказал лорд Джон, внимательно разглядывая собеседника.

Неужели Синнамон задумал отправиться в Лондон? С него станется: уж больно решительный вид был у парня. Грей тщетно попытался представить, как отреагирует жена Малкольма, увидев на пороге своего дома индейца.

— Наверняка обвинит во всем меня, — пробормотал он себе под нос и потянулся за графином. — Еще капельку, мистер Синнамон? Я настаиваю!

— Я… хорошо. Спасибо. — Индеец залпом выпил бренди и поставил бокал с выражением непреклонной решимости в глазах. — Смею вас заверить, сэр, я не собираюсь доставлять хлопот ни отцу, ни его жене.

Грей отхлебнул еще немного бренди.

— Весьма похвальное намерение. И благоразумное. Могу я спросить: а если бы я и впрямь оказался вашим отцом — повторяю, мне искренне жаль, что это не так… — Он приподнял бокал, и Синнамон опустил взгляд, коротко кивнув в знак признательности. — Что бы вы сделали? Вернее, на что надеялись?

Синнамон открыл было рот, однако промолчал и крепко задумался. Его манеры произвели на Грея самое благоприятное впечатление. Парень был учтивым, но не робким; прямодушным, но вместе с тем рассудительным.

— По правде говоря, сэр, я и сам не знаю, — сказал он наконец, удобно откинувшись на спинку кресла. — Я не рассчитывал на признание или какую-либо помощь. Отчасти мною двигало любопытство. А еще — желание ощутить… если не принадлежность, то хотя бы некую связь. Узнать, что где-то есть человек одной со мной крови, — простодушно признался юноша. — И какой он.

Помолчав, индеец сконфуженно добавил:

— И, конечно, я хотел бы поблагодарить отца за то, что позаботился о моем благополучии. — Он в очередной раз прочистил горло. — Сэр, могу я попросить вас об услуге?

— Разумеется, — ответил лорд Грей. Ему не давал покоя один вопрос: а что вообще может хотеть от неведомого родителя брошенный ребенок? Уильяму явно ничего не было нужно от Джейми Фрэзера; правда, Уильям с детства знал Джейми, хотя заново познакомился с ним, уже будучи взрослым. И потом, у Уильяма была семья — настоящая семья, пусть и не по крови. Грей попытался представить, каково это, когда ты совсем один в целом свете. Но так и не смог.

— …если бы я написал такое письмо, — продолжал Синнамон, и лорд Джон, вздрогнув, вернулся к реальности.

— Письмо? — повторил он. — Малкольму?.. Полагаю, я мог бы отправить письмо. Только… эээ… не сочтите за излишнее любопытство — о чем вы собираетесь написать?

— Поблагодарю за щедрую заботу о моем благополучии, сэр. И заверю, что он всегда может на меня рассчитывать, если ему вдруг понадобится помощь.

— Вот как? Ах да, щедрую заботу… — Под пристальным взглядом Синнамона Грея бросило в жар — и бренди тут был ни при чем. Черт, как он раньше не сообразил: паренек думает, что это Малкольм присылал ему деньги все эти годы! Хотя на самом деле…

— Это были вы! — догадался индеец. Промелькнувшее в его глазах разочарование почти сразу сменилось удивлением. — То есть мистер Стаббс не…

— Он бы никак не смог, — торопливо объяснил лорд Грей. — Как я уже говорил, он был ранен — очень тяжело, почти смертельно. Поэтому его и отправили в Англию при первой же оказии. Поверьте, он был просто не в состоянии…

Не в состоянии подумать о сыне, которого зачал и бросил на произвол судьбы. Малкольм ни разу не упоминал о мальчике и не справлялся о нем у Грея.

— Понимаю, — еле слышно выдавил Синнамон. Сурово сжав губы, он уставился невидящим взглядом на серебряный кофейник на столике. Грей молчал, не желая усугублять ситуацию.

Наконец глаза индейца прояснились и он серьезно посмотрел на лорда Джона. У Синнамона были красивые темные глаза, глубоко посаженные и чуть раскосые. Точь-в-точь как у матери, — подумал Грей, но не стал этого говорить. Момент был неподходящий.

— В таком случае, сэр, я благодарю вас, — тихо сказал юноша с низким поклоном. — Вы поступили очень благородно.

— Я сделал это не ради Малкольма, — выпалил Грей. Недоуменно заглянув в опустевший бокал, он поставил его на круглый кофейный столик.

Они молча смотрели друг на друга, не зная, что еще сказать. Снаружи доносился голос кухарки Мойры — она частенько болтала с феями в саду, даже когда была трезва. Каретные часы на каминной полке пробили полчаса; Синнамон вздрогнул от неожиданности и обернулся на звук. Это были музыкальные часы с механической бабочкой под стеклянным куполом, которая поднимала и опускала крылышки, украшенные перегородчатой эмалью.

Ее движения прервали неловкое молчание, и, вновь повернувшись к хозяину дома, Синнамон заговорил без всякого смущения:

— Отец Шарль сказал, что вы дали мне имя, когда привезли в приют. Разве вы не знали, как назвала меня мать?

— Нет, конечно, — обескураженно ответил Грей. — Не знал.

— Значит, это вы назвали меня Джоном? — На лице Синнамона появилась легкая улыбка. — Своим собственным именем?

Грей невольно улыбнулся в ответ и пожал плечами.

— Ты мне понравился.

33

Море возможностей

Ни папа, ни Джон Синнамон по-прежнему не выходили. Что, черт возьми, они там делают так долго? Тревор уже несколько минут надрывался от крика, и терпение Амаранты лопнуло: извинившись, она ушла в дом, чтобы переодеть малыша в чистые пеленки.

Уильям оказался предоставлен самому себе — заняться было нечем, в городе он никого не знал, а возвращаться домой не хотелось. В любом случае он совершенно не горел желанием видеть кого-либо из знакомых. Натянув до самых бровей черную армейскую шляпу, Уилли заставил себя выйти за ворота и неспешно побрел по городу в направлении лагеря. На улицах было полно солдат, маркитантов[98] и резервистов — затеряться в такой толпе не составит труда.

— Уильям!

Услышав окрик, он на мгновение замер и едва не пустился наутек. Голос был знакомым — владелец его также безошибочно опознал Уилли по росту и фигуре. Молодой человек нехотя повернулся, чтобы поприветствовать дядюшку, герцога Пардлоу, который только что вышел из близлежащего дома.

— Привет, дядя Хэл. — На большее его не хватило. Да и какой смысл? Лорд Джон наверняка расскажет брату о визите Уильяма и Джона Синнамона.

— Что ты здесь делаешь? — вежливо осведомился родственник, с ног до головы окинув племянника цепким взглядом — от заляпанных грязью сапог и грязного заплечного мешка до изношенного плаща на руке. — Неужто созрел для военной службы?

— Очень смешно, — съязвил Уильям, немного придя в себя. — Нет. Я приехал с другом — у него в лагере кое-какие дела.

— С отцом уже виделся?

— Только мельком. — Он не стал вдаваться в подробности.

Повисло неловкое молчание, а затем Хэл встряхнул собственный серый плащ и набросил его на плечи.

— Я иду к реке — немного прогуляться перед ужином. Хочешь со мной?

Уильям пожал плечами.

— Почему бы и нет?

Родственники вышли из города и спустились с утеса, так и не встретив никого из знакомых, к огромному облегчению Уильяма. Герцог Пардлоу не любил пустых разговоров; дойдя в полном молчании до узкого берега, они стали медленно пробираться сквозь карликовые сосны и заросли рвотного чая[99] к полоске чистого плотного песка у самой кромки воды.

Уильям с удовольствием брел вдоль реки, оставляя следы на сероватой илистой поверхности. Над головой синело бесконечное летнее небо, слепящее желтое солнце плавно клонилось к волнам. Изогнутая береговая линия оканчивалась крошечной галечной отмелью, которую облюбовала стайка рыжеклювых куликов-сорок. Птицы холодно взглянули на непрошеных гостей и нехотя отступили, то и дело сердито оборачиваясь.

Несколько минут дядя и племянник молча смотрели на воду.

— Ты скучаешь по Англии? — спросил вдруг Хэл.

— Иногда, — признался Уильям. — Хотя я о ней почти не вспоминаю, — добавил он не совсем искренне.

— А я вот частенько. — В мягком свете гаснущего дня лицо дяди казалось спокойным и задумчивым. — У тебя ведь там нет ни жены, ни детей. Да и собственным домом ты пока не обзавелся.

— Что правда, то правда.

Ритмичный плеск прибоя заглушал доносившиеся с полей голоса рабов; в вышине безмолвно плыли облака.

Тишина имела и оборотную сторону: неотвязные мысли лезли в голову и начинали раздражать, подобно тикающим в пустой комнате часам. Компания Синнамона, несмотря на очевидные неудобства, позволяла хоть на время забыть о проблемах.

— Как отречься от титула?

Он вовсе не планировал затрагивать эту тему — слова вырвались помимо воли. Как ни странно, дядя Хэл совершенно не удивился.

— Никак. Ты не можешь этого сделать.

Уильям ошарашенно уставился на родственника, который все так же невозмутимо взирал на реку, несущую свои воды в сторону моря; легкий ветер трепал его собранные в хвост темные волосы.

— Что значит не могу? Кому какое дело, откажусь я от титула или нет?

Дядя Хэл взглянул на него с ласковым укором.

— Общественное мнение тут ни при чем, бестолковая твоя голова. Я сказал это в буквальном смысле. Невозможно отказаться от пэрства. В законе не предусмотрено такой процедуры.

— Но ведь ты… — Уильям ошеломленно замолчал.

— Тоже не отрекся, — сухо ответил дядя. — Если бы мог, то давно бы это сделал. Все, что я мог, — запретить называть меня герцогом под угрозой физической расправы. Понадобилось несколько лет, прежде чем мое требование начали принимать всерьез, — добавил он небрежно.

— Неужели ты с кем-то расправился? — усмехнулся Уильям.

Вопрос был исключительно риторическим, однако, к изумлению племянника, законный обладатель герцогского титула наморщил лоб в попытке вспомнить.

— Для начала с парочкой писак. Они как тараканы: раздавишь одного, и остальные разбегаются по темным углам. Но стоит обернуться — полчища этих тварей тут как тут, пируют над твоим трупом, смешивая с грязью твое доброе имя.

— Не знал, что у тебя есть дар красноречия! Тебе об этом когда-нибудь говорили?

— И не раз, — отмахнулся дядя. — Побитыми газетчиками дело не ограничилось: также пришлось вызывать на дуэль Джорджа Мамфорда (он тогда еще не был маркизом Клермоном), Герберта Вильера (виконта Брентона) и джентльмена по фамилии Редклифф. Ах да, еще полковника Филлипса из тридцать четвертого полка — он приходится графу Уолленбергу кузеном.

— На дуэль? И всем им пришлось с тобой стреляться?

— Разумеется. Кроме Вильера — он застудил печень и умер незадолго до поединка. Ну а остальных… впрочем, что-то я заболтался. — Тряхнув головой, Хэл прервал рассказ. Солнце почти зашло, с реки подул холодный ветер. Герцог Пардлоу закутался в накидку и кивнул на город.

— Идем. Начинается прилив, а у меня через полчаса ужин с генералом Прево.

Они медленно пошли обратно в наступивших сумерках, цепляя сапогами жесткие прибрежные водоросли.

— К тому же, — прибавил дядя, нагибая голову от ветра, — помимо титула у меня было звание. И незапятнанная честь мундира. Отказавшись использовать титул Пардлоу, я также отказался от прибыли с имений. Однако в моей повседневной жизни почти ничего не изменилось — если не считать недоуменных взглядов представителей высшего общества. Большинство друзей остались моими друзьями, меня по-прежнему принимали в тех домах, где я привык бывать. Но главное — я продолжал заниматься любимым делом: строил солдат и командовал полком. Что касается тебя… — Он смерил племянника оценивающим взглядом, от армейской шляпы до видавших виды сапог. — Знаешь, проще найти занятие по душе, чем пытаться увильнуть от того, что претит.

Уильям остановился и несколько мгновений простоял с закрытыми глазами, слушая плеск реки и наслаждаясь пустотой в голове. Все мысли вдруг куда-то улетучились.

— Допустим, — сказал он наконец, со вздохом открывая глаза. — А ты уже с рождения знал, чем хочешь заняться?

— Мне кажется, да, — задумчиво ответил дядя Хэл. — Сколько себя помню, всегда планировал стать военным. Но вот хотел ли?.. Никогда об этом не задумывался.

— Вот именно, — подхватил Уильям. — Ты родился в семье, где у старшего сына нет другого выбора. Просто тебе повезло, что армейская служба оказалась твоим призванием. Я же с детства был убежден, что мой священный долг — заботиться о фамильных угодьях и арендаторах. Как и ты, я ни разу не задумался, чего хочу на самом деле.

Уильям снял шляпу и сунул под мышку, чтобы не унесло ветром.

— Мне кажется, я не вправе использовать ни один из якобы предназначенных мне титулов. И потом…

Пораженный внезапной догадкой, он пристально посмотрел на дядю.

— Ты сказал, что отказался от герцогских доходов. Но это ведь не означает, что ты перестал заниматься имениями, даже если больше не получаешь с них прибыль?

— Конечно, нет… — возмутился Хэл и раздраженно — хотя и не без уважения — посмотрел на племянника. — От кого ты нахватался подобных идей? Не от отца ли?

— Полагаю, лорд Джон оказал некоторое влияние, — вежливо ответил Уильям.

При мысли о бывшем отце в душе все перевернулось — в последнее время это происходило с пугающей регулярностью. Он никак не мог забыть выражение страха и решимости в глазах Джона Синнамона. Хотя какого дьявола? Со временем все это сотрется из памяти. Надо только приложить некоторые усилия. А пока можно лишь отгонять горькие воспоминания.

— Выходит, ты не отказался от своих обязанностей, даже не получая от них никакой выгоды. Хотя, по твоим словам, отказаться было невозможно. Неужели пэр ни при каких обстоятельствах не может перестать быть пэром?

— Нет. По крайней мере, не по собственной прихоти. Не забывай: пэрство даруется монархом в знак признательности. Конечно, если пэр впадет в немилость, монарх может лишить его всех титулов. Но даже тогда потребуется одобрение Палаты лордов. Пэры не любят, когда их благоденствию что-либо угрожает; они к подобному не привыкли, ведь в последнее время ни с одним из них не случалось ничего подобного, — саркастически добавил дядя Хэл. — Поэтому даже монаршая прихоть не является достаточным основанием для лишения титула. Таких оснований — по пальцам перечесть. Единственное, что приходит в голову, — участие в восстании против Короны.

— Интересно… — пробормотал Уильям себе под нос. Однако дядя услышал и пронзил племянника суровым взглядом.

— Если ты способен пойти на измену и предать короля, страну и семью ради собственной выгоды — возможно, Джон оказался не таким уж хорошим учителем.

Не дожидаясь ответа, он повернулся и зашагал по гниющим водорослям, оставляя на песке бесформенные следы.

* * *

Уильям решил ненадолго остаться у реки. Он ни о чем не думал. И почти ничего не чувствовал. Просто смотрел на течение, которое словно вымывало его утомленный мозг. Эскадрон бурых пеликанов пронесся над водой. Не увидев ничего интересного, белоголовые птицы взмыли ввысь и отчалили в сторону моря.

Неудивительно, что людей так манят морские просторы, — подумал Уильям с тоской. Ни унылой пучины повседневности, ни навязанных обществом обязательств. Лишь безбрежная водная гладь да бескрайнее небо на целые мили вокруг.

А еще скверная еда, морская болезнь и вероятность в любой момент погибнуть от пиратов, взбесившихся китов или — чаще всего — от разгула стихии.

Мысль о китах рассмешила его, а мысль о еде — неважно какой — напомнила о пустом желудке. Обернувшись, Уильям вскрикнул от ужаса: пока он занимался ничегонеделанием, из кустов выполз огромный самец аллигатора и улегся в паре шагов от него. Крик напугал и разозлил рептилию; распахнув жуткую пасть, она издала утробный рык, напоминающий отрыжку великана-людоеда.

Уилли и сам не понял, как очутился в центре военного лагеря, задыхаясь и истекая потом. С бешено колотящимся сердцем он пробирался мимо аккуратных рядов палаток, чувствуя себя в безопасности среди привычных звуков. Приближалось время ужина — от походных кухонь исходил густой запах костра, нагретой земли, жарящегося на гриле мяса и томящегося на слабом огне рагу.

Голодный как зверь, он добрался наконец до отцовского дома; до захода солнца оставалось не менее часа — летом темнеет поздно. Тревор уже наверняка был в постели, поэтому Уильям старался идти как можно тише, ступая по влажной траве вдоль кирпичной стены.

Вспомнив о малыше (и неизбежно подумав о его матери), он глянул в сторону увитой виноградом беседки. На скамье действительно кто-то сидел, однако вовсе не Амаранта (с Тревором или без).

— Guillaume![100] — Джон Синнамон вскочил и ринулся ему навстречу, расшвыривая по гравийной дорожке опавшие листья и виноградины.

— Джон! Как все прошло?

При виде широкого сияющего лица индейца Уильям ощутил уныние. Значит, лорд Грей признал Джона Синнамона своим сыном?

— Отлично! Guillaume, твой отец — прекрасный, замечательный человек! Тебе так повезло!

— Я… эээ… ну да, — озадаченно пробормотал Уильям. — И что он в итоге…

— Он рассказал о моем отце. — Синнамон взволнованно сглотнул. — О моем настоящем отце. Его звали Малкольм Стаббс. Ты его, случайно, не знаешь?

— Не уверен. — Уильям нахмурился, силясь вспомнить. — Хотя имя знакомое — где-то я его слышал. Скорее всего, в далеком детстве. Может, мы и встречались.

Синнамон небрежно махнул рукой.

— Он был военным, капитаном британской армии. Его сильно ранили в битве за Квебек, на полях Авраама — слыхал о таком сражении?

— Конечно. И что потом случилось с твоим отцом — он выжил?

— Да. Живет в Лондоне! — с восторгом ответил Синнамон и от избытка чувств стиснул Уильяму плечо, едва не сломав ключицу.

— Ясно. Полагаю, это хорошая новость?

— Лорд Джон обещал отправить капитану Стаббсу мое письмо, если я решусь написать. В Лондон! — Очевидно, этот город казался ему волшебной страной, населенной прекрасными феями.

Уильям улыбнулся другу, искренне радуясь за него — и в глубине души испытывая стыдливое облегчение оттого, что индеец все же не является сыном лорда Грея.

Пришлось несколько раз пройтись по двору, слушая подробнейший отчет о беседе: что сказал Синнамон, что ответил лорд Джон и что Синнамон подумал, когда это услышал, и…

— Ты и правда собираешься ему писать? — вставил Уильям, прервав красочный монолог индейца.

— Конечно! — Синнамон до боли стиснул приятелю руку. — Guillaume, ты мне поможешь? Подскажешь, что написать?

— Непременно. — Уильям вытащил пострадавшую кисть и осторожно распрямил пальцы. — Вероятно, ты хочешь пока остаться в Саванне и подождать ответного письма?

Синнамон побледнел — то ли от мысли о послании капитана Стаббса, то ли от страха так его и не получить.

— Да, — кивнул он с тяжелым вздохом. — Лорд Джон любезно предложил остановиться у него, но мне кажется, это будет неправильно. Я сказал ему, что найду работу и сниму комнату. О, Guillaume, я так счастлив! Je n’arrive pas à y croire![101]

— Я тоже, mon ami, — с улыбкой ответил Уильям. Радость Синнамона передалась и ему. — Только знаешь что: давай-ка отметим это счастливое событие за ужином. Иначе я умру голодной смертью.

34

Сын проповедника

Фрэзер-Ридж

«Дом собраний» — именно так теперь все называли хижину, служившую обитателям Риджа школой, масонской ложей, пресвитерианской и методистской церковью и местом проведения собраний квакеров — был наконец достроен. В тот же день сюда наведались Досточтимый Мастер[102], учительница поневоле и три конкурирующих проповедника — для инспекции и благословения. С супругами в качестве представителей паствы.

— Пахнет пивом, — поморщилась учительница.

В помещении витал стойкий хмельной дух, почти затмевая исходящий от стен и новых скамеек аромат сосны. На новехоньких досках местами проступали золотистые капельки смолы.

— Ну да, — кивнул мастер. — Ронни Дуган и Боб Маккаскилл не сошлись во мнении по поводу кафедры для священника — нужна она или нет. Кто-то из них опрокинул бочонок с пивом.

— Невелика потеря, — отозвался муж единственного убежденного квакера Фрэзер-Риджа. — Давно не пробовал такого скверного пойла. С тех пор как малютка Марки Хендерсон справил малую нужду в мамашин чан и никто этого не заметил до подачи пива на стол.

— Вряд ли пролитый напиток был настолько плох, — сказал пресвитерианский священник, по-видимому руководствуясь принципом «не суди». Однако его реплика потонула в одобрительном гуле.

— Кто его варил? — спросила Рэйчел вполголоса, оглядываясь через плечо на случай, если незадачливый пивовар окажется поблизости.

— К своему стыду должен признать, что бочонок мой, — нахмурился капитан Каннингем. — Но понятия не имею, кто производитель. Его прислали из Кросс-Крика вместе с книгами.

Раздался дружный гомон, сопровождаемый недовольным ворчанием миссис Каннингем, и с молчаливого согласия всех присутствующих тема пива была закрыта.

— Итак, — призвав всех к порядку, Джейми раскрыл новехонькую конторскую книгу, которую пожертвовал для Дома собраний. — Брианна будет учить мелкотню — эээ… ребятишек — по утрам, с девяти до одиннадцати. Нужно объявить всем, что уроки начнутся после сбора урожая. А если кто из старших захочет научиться читать или писать, они могут приходить… когда лучше, a nighean?

— Пусть будет по договоренности, — ответила Бри. — Что насчет грифельных досок?

— Их пока нет. — Джейми взял карандаш и сделал пометку: «Грифельные доски — 10».

— Всего десять? — удивилась я, заглянув ему через плечо. — В Ридже куда больше детей школьного возраста.

— Остальные придут, как только убедятся, что Брианна не будет их лупить, — пошутил Роджер. — Про доски стоит спросить у Густава Грюневальда, который заведует школой при моравской церкви. Он хороший человек. Пока можно просто закрасить черной краской часть стены.

— Неподалеку в горах есть залежи мела, — вставила я. — Завтра отправлюсь туда за геранью и прихвачу немного на обратном пути.

— А парты? — робко спросила Бри, оглядывая помещение. Комната получилась просторной и светлой, с окнами на трех стенах (правда, не хватало занавесок). Из мебели имелись только скамьи: очевидно, идея с кафедрой провалилась.

— Сделаем при первой возможности, mo chridhe. До тех пор пусть держат доски на коленях. Сейчас все заняты на уборке урожая, но к осени парты будут.

Джейми перевернул страницу.

— Делами масонской ложи займется сама ложа. Раньше мы собирались — пока было где — в среду по вечерам, однако сейчас капитан хочет занять это время под церковную службу. Верно?

— Если это не причинит вам неудобств, сэр…

— Вовсе нет, — сказал Роджер и тут же ощутил на себе пристальный взгляд моряка. — И, конечно, мы приглашаем вас присоединиться к собраниям ложи, капитан.

Каннингем взглянул на Джейми. Тот кивнул, и будущий пастор с явным облегчением склонил голову в ответ.

— В таком случае собрания ложи будут проводиться по вторникам. А вообще… раньше здесь почти каждый вечер устраивались посиделки по тому или иному поводу.

— Правда, табурет и бутылку надо было приносить с собой, — уточнил Роджер. — И полено для очага.

Миссис Каннингем фыркнула, недвусмысленно выражая свое отношение к мужским сборищам с выпивкой. В принципе, я придерживалась того же мнения, но Джейми, Роджер и Йен принялись хором уверять, что такие встречи в неформальной обстановке — лучший способ узнать обо всем, что происходит в Ридже, и принять меры, пока ситуация не вышла из-под контроля.

— Значит, договорились. — Джейми перелистнул на следующую страницу, где большими черными буквами был выведен заголовок «Церковь», подчеркнутый одной чертой. — Что насчет воскресений? Рэйчел, может, ты планировала проводить «Воскресный день для Друзей»?

— Между прочим, у них воскресенье называется «первый день», — встрял Йен-младший. Рэйчел с улыбкой кивнула.

— Значит, каждое воскресенье у нас будет три службы? Или собрания, — добавил Джейми, покосившись на Рэйчел. — А может, вы хотите проповедовать по очереди?

Роджер с капитаном переглянулись, не решаясь идти на конфликт, но оба были полны решимости застолбить время и место для встреч с нарождающейся паствой.

— Я буду здесь каждый первый день, — невозмутимо заявила Рэйчел. — Квакерские собрания лучше назначать на послеобеденное время. Представители других конфессий тоже могут прийти и посидеть с нами, чтобы спокойно обдумать и обсудить с другими все услышанное на проповеди.

— Мы с мамой придем, — твердо заявил Йен.

Удивленные проповедники молча кивнули.

— Службы тоже будут проходить каждое воскресенье, — сказал Роджер. — Иначе придется менять третью заповедь. Например: «Посвяти Господу Богу два дня в месяц»[103].

— Верно, — согласился капитан и хотел было что-то добавить, но миссис Каннингем его опередила.

— Кто будет первым? — задала она интересующий всех вопрос.

Прервав неловкое молчание, Джейми выудил из споррана серебряный шиллинг и подбросил его на ладони, прикрыв другой рукой.

— Орел или решка, капитан?

— Хм… — Каннингем растерялся, а его мать беззвучно шепнула «орел». — Решка, — твердо сказал он.

Джейми поднял ладонь и взглянул на монету, а потом показал остальным.

— Угадали. Решка. Итак, вы хотите быть первым или вторым?

— Сэр, а вы, случайно, не поете? — неожиданно спросил Роджер.

— Я? — оторопел капитан. — Ну, при желании могу и спеть. Почему вы спрашиваете?

— А вот я не могу. — В доказательство Роджер коснулся своего горла. — Если вы будете первым и завершите службу гимном во славу Господа, это настроит прихожан на возвышенный лад. Возможно, тогда они лучше воспримут мою проповедь.

Роджер улыбнулся; послышались негромкие смешки. Хотя мне показалось, он не шутил.

Джейми кивнул.

— Не беспокойтесь из-за очередности, капитан, — внимания публики хватит всем. Мы здесь не избалованы развлечениями.

* * *

Во время своего недолгого визита Джон Куинси Майерс высказал предположение, что истосковавшиеся по зрелищам жители гор готовы прошагать двадцать миль, чтобы полюбоваться сохнущей краской. Таким образом он намекал, что его скромная персона сама по себе является развлечением. И, надо признать, был прав.

Даже один новый проповедник мог привлечь толпу зрителей. Ну а два были просто сенсацией, не говоря уже о скандальном факте их принадлежности к разным ветвям христианства. Ожидая начала проповеди капитана Каннингема, мы с Джейми стояли в толпе прихожан перед новым Домом собраний. Сзади раздавались призывы делать ставки: подерутся ли два священника, и если да, то кто одержит верх.

Джейми обернулся на ватагу юнцов, затеявших это шуточное состязание.

— Ставлю сто к одному, что драки не будет, — громко заявил он и добавил вполголоса: — Но если это все же произойдет, готов поставить десять шиллингов на Роджера Мака, пять к одному.

Мальчишки отреагировали дружным ликованием, а немногочисленные методисты и англикане принялись неодобрительно ворчать. Однако все разом притихли, когда появился капитан в полном облачении офицера королевского флота — включая шляпу с золотыми шнурами. На одной руке у него висел стихарь[104], а на другой — матушка, одетая в черное платье с черным кружевным лифом. Послышался одобрительный гул, и мы с Джейми вышли вперед, чтобы поприветствовать обоих.

Лицо капитана слегка блестело от пота (утро выдалось теплым), но сам он был в приподнятом настроении и держался превосходно.

— Генерал Фрэзер, — сказал он с поклоном. — И миссис Фрэзер. Надеюсь, в это благословенное утро вы пребываете в добром здравии.

— Благодарю вас, сэр. — Джейми поклонился в ответ. — Только прошу, не называйте меня генералом — я всего лишь полковник. Это звание подходит мне куда больше.

Подхватив ситцевые юбки, я присела в реверансе, лихорадочно вспоминая последовательность движений. Интересно, дошли ли до капитана сплетни о повстанческом прошлом мужа? Судя по всему, да.

Капитан заметно напрягся, но миссис Каннингем церемонно присела перед Джейми и медленно поднялась с безупречно ровной спиной.

— Полковник Фрэзер, — произнесла она не моргнув глазом, — спасибо, что предоставили моему сыну возможность нести всем страждущим слово Божие.

* * *

Роджер терзался сомнениями: стоит ли почтить своим присутствием службу капитана Каннингема.

— Мама и па идут, — увещевала Бри. — Фанни с Жерменом тоже. Если нас не будет, все решат, что мы избегаем капитана и не считаем его службу достойной внимания! Ты же этого не хочешь?

— Конечно, нет. Но вдруг они подумают, что я пришел оценивать соперника? И потом — твой отец не мог не пойти. Иначе его обвинили бы в предвзятости.

Брианна рассмеялась и перекусила нить, которой обметывала дочкину юбку — прежний шов таинственным образом распоролся. Предполагалось, что сама Мэнди в этот момент добросовестно помогает бабушке Клэр готовить апельсиновый соус.

— Па не любит, когда у него за спиной происходит непонятно что, — продолжила Бри. — Хотя не думаю, что Каннингем станет в открытую призывать обитателей Риджа к мятежу и сеять смуту.

— Вряд ли, — согласился Роджер. — Во всяком случае, не сразу.

— Ну пойдем! Неужели тебе не любопытно?

Ему было любопытно. И даже очень. В детстве Роджер слышал массу проповедей, поскольку рос в семье пресвитерианского священника. Однако тогда у него и мысли не возникало пойти по стопам отца; кое-какие детали начисто стерлись из памяти. Конечно, он многому научился во время прошлого визита в Ридж, когда делал первые шаги в качестве проповедника, а потом готовился к рукоположению в сан. Но с тех пор прошло уже несколько лет, и для части поселенцев он всего лишь зять Хозяина.

— К тому же, — добавила она, придирчиво разглядывая зашитую юбку, — если мы не пойдем, это сразу бросится в глаза. Вот увидишь, там будут все жители Риджа. Они и твою проповедь с удовольствием выслушают — помнишь, что говорил па о нехватке развлечений?

Брианна оказалась совершенно права. Джейми и Клэр в своих лучших нарядах чинно сидели рядом с Жерменом и Фанни, неестественно чистыми и присмиревшими.

Роджер покосился на собственных отпрысков, зажатых на скамье между ним и Брианной. Умытые и относительно смирные — и на том спасибо. Джемми то и дело ерзал, однако благоразумно держал рот на замке. Мэнди громким шепотом учила Эсмеральду молитве «Отче наш», благочестиво сложив вместе пухлые куклины ручки; ее скромные религиозные познания ограничивались первой строкой.

— Интересно, сколько это продлится? — задумалась Бри, глянув на детей.

— Когда твоя паства состоит из матросов, которые не могут ни уйти, ни возразить, — поневоле возникает соблазн затянуть проповедь. Боюсь, это вошло у капитана в привычку.

Позади слышалась возня: у входа о чем-то перешептывалась группка молодых парней, вроде тех, что выпустили змею во время его первой проповеди.

— Ты ведь не собираешься его зашикать? — спросила Бри, глянув через плечо.

— Нет, конечно.

— Папочка, а что такое «зашикать»? — Услышав необычное словечко, Джем вышел из коматозного состояния.

— Это значит перебивать говорящего или выкрикивать грубые слова.

— Ясно.

— Никогда так не делай, слышишь?

— Ладно. — Джем потерял интерес к теме и вновь принялся разглядывать потолок.

Появление капитана Каннингема с матерью вызвало оживление в рядах собравшихся. Капитан учтиво кланялся направо и налево с благодушным выражением на лице. Миссис Каннингем подозрительно оглядывала публику, выискивая потенциальных нарушителей спокойствия.

При виде Эсмеральды она сверкнула глазами и открыла было рот, но в этот момент сын громко прочистил горло и, схватив ее за локоть, усадил на свободное местечко в первом ряду. Миссис Каннингем повернула голову и тут же вернула ее в прежнее положение: капитан встал за кафедру и приготовился говорить. Зрители шаркали ногами и шепотом взывали к тишине.

— Братья и сестры! — послышался зычный голос, и все невольно вздрогнули.

Роджер подумал, что Каннингем привык говорить так громко на корабле, чтобы перекрывать шум парусов и рев снарядов. Кашлянув, капитан повторил чуть тише:

— Братья и сестры во Христе! Я счастлив вас приветствовать. Многие из вас меня знают. А те, кто не знает, — позвольте представиться: капитан Чарльз Каннингем, отставной офицер военно-морского флота Ее Величества. Два года назад я получил Божий призыв и решился ответить на него в меру своих сил. Я расскажу подробнее о пути к Богу — своем и вашем, — но этим утром предлагаю начать воскресную службу с пения гимна «Живый в помощи Вышняго»[105].

— Думаю, у него неплохо получится, — шепнула Бри на ухо Роджеру, когда вся паства послушно встала со скамей.

Капитан и правда был хорош. После гимна, известного лишь половине собравшихся (к счастью, мелодия легко запоминалась и остальные без труда ее подхватили), Каннингем открыл потрепанную Библию в кожаном переплете и прочел отрывок из Евангелия от Матфея:

Проходя же близ моря Галилейского, Он увидел двух братьев: Симона, называемого Петром, и Андрея, брата его, закидывающих сети в море, ибо они были рыболовы.

И говорит им: идите за Мною, и Я сделаю вас ловцами человеков.

И они тотчас, оставив сети, последовали за Ним.

Оттуда, идя далее, увидел Он других двух братьев, Иакова Зеведеева и Иоанна, брата его, в лодке с Зеведеем, отцом их, починивающих сети свои, и призвал их.

И они тотчас, оставив лодку и отца своего, последовали за Ним[106].

После чего отложил книгу и с подкупающей простотой и искренностью рассказал, что привело его сюда.

— Два года назад я был капитаном «Ленокса», одного из судов Ее Величества, которое базировалось в Северной Америке. В нашу задачу входила блокада колониальных портов и подавление мятежей.

Настороженность, словно густой туман, повисла в воздухе. Некоторые из присутствующих, несомненно, являлись тайными лоялистами, однако большинство открыто заявляли о принадлежности к повстанцам. Роджер подозревал, что часть из них руководствовались не столько убеждениями, сколько холодным расчетом, желая быть на одной стороне с сидящим в третьем ряду землевладельцем.

— Мой сын Саймон недавно поступил на судно младшим лейтенантом. Это меня очень обрадовало, поскольку мы не виделись больше двух лет — раньше он проходил службу в Ла-Манше.

Капитан на мгновение замолчал, вспоминая прошлое.

— Я гордился сыном, — тихо сказал он. — Гордился, что он пошел по моим стопам и выбрал флот, гордился его безупречной службой. Несмотря на молодость — ему едва исполнилось восемнадцать, — он проявлял смекалку, храбрость и искреннюю заботу о матросах.

Каннингем сжал губы и тяжело вздохнул.

— Патрулируя побережье Род-Айленда, мы наткнулись на корабль повстанцев и вступили в бой. В том бою мой сын был убит.

По рядам пронеслись сочувственные возгласы, но капитан как ни в чем не бывало продолжил рассказ:

— Я был всего в нескольких футах, когда его настигла пуля. Он умер у меня на руках… Он умер у меня на руках, — повторил Каннингем едва слышно и обвел взглядом толпу. — Некоторым из вас еще предстоит это испытать.

Многие уже испытали.

— Во время боя нет времени на скорбь. Прошло не меньше часа, прежде чем мы одержали победу и заключили команду противника под стражу. Я отправил захваченный корабль в порт под руководством первого помощника — хотя вообще-то это обязанность лейтенанта, и на его месте должен был оказаться мой сын. Однако в тот момент все отошло на второй план — сражение, качка, необходимость отдавать приказы и руководить. Я пошел проститься с сыном.

Роджер невольно взглянул на Джемми, его мягкий вихор на макушке и розовые ушные раковины.

— Он лежал на одной из коек в лазарете. Я сел рядом. Не помню, что чувствовал тогда, о чем думал; меня будто поглотила пустота. Конечно, я осознавал, что лишился огромной части себя, — эта потеря несравнима с потерей конечности или физическим увечьем. И все же не испытывал никаких чувств. Возможно… — произнес он дрогнувшим голосом, — я просто боялся чувствовать. Только сидел и смотрел на родное лицо. Но вдруг оно словно осветилось изнутри.

Каннингем обвел зрителей глазами.

— Оно изменилось. Стало каким-то… неземным. И необычайно прекрасным, ангельским. А потом он открыл глаза.

Прихожане ахнули и пораженно застыли. Миссис Каннингем давно застыла, словно каменное изваяние. Прямая как жердь, она сидела на передней скамье, не глядя на капитана.

— Сын заговорил со мной, — хрипло продолжал оратор. — Он сказал: «Не беспокойся, отец. Мы встретимся вновь. Через семь лет». — Каннингем громко кашлянул. — Затем он закрыл глаза… и умер.

По рядам пронесся потрясенный шепот. Несколько минут капитан терпеливо ждал, пока шум уляжется и воцарится тишина.

— В тот миг я понял, — продолжил он наконец, — что милостивый Господь даровал мне знамение. Я получил неопровержимое доказательство бессмертия души и понял, что Всевышний призвал меня нести это послание детям Его.

Я пришел сюда в ответ на призыв Творца. Чтобы поведать о Божьей милости и предложить свою скромную помощь в постижении истины. И чтобы почтить память сына, младшего лейтенанта Саймона Элмора Каннингема, который верой и правдой служил своему королю, стране и Господу.

Поднимаясь со скамьи для пения заключительного гимна, Роджер испытывал смешанные чувства. Каждое слово Каннингема проникало прямо в сердце, наполняя его печалью, гордостью, теплотой и благоговением. Надо признать, с религиозной точки зрения это была отличная проповедь, несмотря на излишнюю эмоциональность.

Едва раздались первые звуки гимна, Роджер повернулся к Брианне и сказал: «Боже правый… С ума сойти!», надеясь, что никто не посчитает это богохульством.

— И не говори! — согласилась она.

* * *

Мне было интересно, каким образом Роджер думает затмить капитана Каннингема. Прихожане вышли, чтобы подышать свежим воздухом и передохнуть в тени деревьев. Как и следовало ожидать, разговоры вертелись вокруг проповеди, которая потрясла всех до глубины души. Я сама находилась под впечатлением от истории, наполнившей меня надеждой и верой в чудо.

Похоже, Бри думала о том же; они с Роджером стояли под сенью каштана и что-то обсуждали. В ответ на ее тираду он с улыбкой покачал головой и поправил ей чепец. Брианна оделась, как подобает скромной жене священника — тщательно выгладив юбку и лиф.

— Вот увидишь, через пару месяцев она заявится в церковь в оленьей шкуре, — сказал Джейми, проследив за моим взглядом.

— Ты готов делать ставки?

— Три к одному. На что поспорим, саксоночка?

— Пари в воскресенье? Ты отправишься прямиком в ад, Джейми Фрэзер!

— Ну и ладно. Раз уж мы попадем туда вместе. Ведь это ты завела речь о ставках!.. Между прочим, за посещение церкви трижды за день наверняка вычтут пару дней из срока в чистилище.

Я кивнула.

— Готов ко второму раунду?

Поцеловав Брианну, Роджер вышел из тени и направился к нам — высокий, темноволосый, красивый, в лучшем (по правде говоря, единственном) черном костюме. Бри шагала следом. Заметив их, некоторые из собравшихся начали прятать остатки хлеба, сыра и пива, удаляться в кусты по нужде, приводить детей в надлежащий вид.

Я отдала Роджеру шутливый салют.

— Как настроение?

— Боевое, — коротко бросил он. Затем расправил плечи и, обернувшись к своей пастве, жестом пригласил их внутрь.

В просторной хижине было довольно тепло, но — хвала Господу! — пока не жарко. Легкие, по-домашнему уютные запахи простой одежды из грубой ткани, еды, животных и мокрых пеленок немного приглушили сосновый аромат.

Роджер подождал, пока все усядутся, и вошел под руку с Брианной. Оставив жену на передней скамье, он с улыбкой повернулся к прихожанам.

— Есть ли среди присутствующих те, кто меня не знает?

По рядам прокатилась волна смеха.

— Вы знаете меня, но все равно пришли. Это вдохновляет. Зачастую мы склонны больше ценить хорошо знакомые вещи, поскольку лучше их понимаем. Предлагаю всем встать и вместе произнести молитву «Отче наш».

Все послушно поднялись с мест и начали повторять за Роджером слова; некоторые — на Gàidhlig, но большинство — на английском с самыми разными акцентами.

Когда мы снова сели, Роджер как следует откашлялся, и я забеспокоилась. Несомненно, его голос значительно окреп благодаря естественному процессу заживления или изобретенному доктором Макьюэном «наложению рук» — если столь своеобразный и незамысловатый метод можно считать лечением. Я проделывала эту манипуляцию раз в месяц. Однако зять уже давно не выступал перед аудиторией и тем более не читал проповеди. Про пение нечего и говорить. Да и волнение нельзя сбрасывать со счетов.

— Те из вас, кто приехал с севера Британских островов, знают, что такое «пение на слух».

Хирам Кромби переглянулся со своими домочадцами; некоторые из прихожан тоже заметно оживились.

— Для остальных поясню: это самый простой способ исполнения псалмов и церковных гимнов. Достаточно иметь хотя бы один псалтирь на всех. Ну или хотя бы большую его часть. — Роджер поднял над головой собственный видавший виды томик: без переплета, с истрепанными страницами. Джейми купил его в одной из таверн Солсбери за три пенса и две свиных ноги, только что выигранные в карты.

— Сегодня мы споем сто тридцать третий псалом[107], который мне очень нравится, хотя он совсем короткий. Я буду петь — ну или напевать, — улыбнулся Роджер и прочистил горло, — по одной строке, а вы повторяйте за мной. Начнем?

Он открыл псалтирь на заложенной странице и пропел — довольно громко и разборчиво — первую фразу:

— Как хорошо и как приятно…

Пару мгновений спустя несколько голосов уверенно подхватили:

— Как хорошо и как приятно!

Роджер просиял, и я вдруг поняла, что до сих пор зять сомневался в успехе своей задумки.

— Жить братьям вместе…

— Жить братьям вместе!

Голоса звучали все более уверенно, их становилось все больше, и к третьей строке мы, как один, ощутили радость и душевный подъем: смысл фраз проникал в самое сердце.

Псалом был и правда коротким, но всем настолько понравилось, что Роджер пропел его дважды и лишь потом умолк, раскрасневшись от духоты и усердия. «Благословение и жизнь навеки!» — звенела в воздухе последняя строка.

— Весьма неплохо! — прохрипел Роджер, и все добродушно засмеялись. — Джейми, не прочтете ли нам вслух небольшой отрывок из Ветхого Завета?

Я удивленно взглянула на мужа. Очевидно, для него это не было сюрпризом: взяв в руки захваченную из дома маленькую зеленую Библию, он вышел вперед. Джейми надел с утра лучший из своих двух килтов и единственный приличный сюртук. Вынув из кармана очки, он нацепил их на нос и строго посмотрел поверх стекол на парнишек в задних рядах. Те вмиг перестали шептаться.

Удовлетворенный силой воздействия своего взгляда, он открыл книгу и прочел отрывок из Книги Бытия — историю о том, как ангелы посетили Авраама и в награду за гостеприимство пообещали, что к их следующему приходу его жена Сарра родит сына[108]:

— Сарра внутренно рассмеялась, сказав: мне ли, когда я состарилась, иметь сие утешение? и господин мой стар.

Джейми на мгновение оторвал глаза от книги и посмотрел на меня. Хмыкнул что-то нечленораздельное и продолжил:

— Есть ли что трудное для Господа? В назначенный срок буду Я у тебя в следующем году, и у Сарры будет сын.

Кто-то тихонько прыснул у меня за спиной, но Джейми недрогнувшим голосом дочитал до конца:

— Сарра же не призналась, а сказала: я не смеялась. Ибо она испугалась. Но Он сказал: нет, ты рассмеялась.

Решительно захлопнув книгу, Джейми передал ее Роджеру и вернулся на свое место.

— Как по мне, у Господа весьма своеобразное чувство юмора. Почему никто этого не замечает? — шепнул он мне на ухо, снимая очки.

К счастью, отвечать не пришлось: Роджер предложил спеть небольшой гимн и поинтересовался, знает ли кто-нибудь «Иисус будет царствовать»[109]. Удовлетворенный количеством поднятых рук, он дал отмашку; и хотя его голос сорвался в середине первой же строки, немалая часть прихожан уверенно продолжила пение. Роджер дирижировал импровизированным хором, с трудом пропевая начальные слова каждого куплета.

Мне кажется, я вся взмокла не из-за страшной духоты, а из сочувствия к Роджеру.

Бри подала ему флягу с водой; он жадно выпил, перевел дух и вытер лицо рукавом.

— А теперь, — заговорил зять хрипящим, но твердым голосом, — моя жена прочтет отрывок из Нового Завета.

Брианна, и без того румяная от жары, раскраснелась еще больше. Окинув публику серьезным взглядом, она без промедления открыла маленькую зеленую Библию отца и прочла абзац с описанием свадебного пира в Кане, где Иисус по просьбе своей матери превратил воду в вино, избавив жениха от унижения[110].

Читала она хорошо, громким и уверенным голосом, а потом вернулась на скамью под сдержанные кивки прихожан. Роджер вновь прошел к кафедре и, откашлявшись, произнес:

— Как видите… долго говорить я пока не могу. Так что проповедь будет короткой.

Паства благосклонно закивала и приготовилась слушать.

— Почти все вы слушали сегодня мистера Каннингема, и вас наверняка тронул его рассказ. Как и меня. — Голос совсем осип, однако звучал вполне внятно. По рядам пронесся одобрительный гул. — Истории о знаменательных событиях, божественных откровениях и чудесах очень важны. Они напоминают о величии и славе Господа. Но большинству людей… — Роджер замолчал на миг, чтобы перевести дух, — большинству людей неведомы серьезные опасности и приключения. Судьба не требует от нас сильных поступков и геройства. Хотя такие люди есть и среди присутствующих.

Выхватив взглядом несколько человек из толпы, он улыбнулся.

— Однако и в повседневной жизни мы должны совершать маленькие подвиги: проявлять доброту, быть искренними, доверять людям, заботиться о близких. Поскольку Господь вездесущ и живет в каждом из нас. А значит, эти маленькие подвиги вершатся Им — и потому становятся великими. Да воссияет… слава Его… в вашей… душе.

Каждое слово стоило ему невероятных усилий — с трудом закончив фразу, он принялся хватать воздух ртом.

— Аминь! — громко крикнул Джейми.

— Аминь! — с готовностью подхватил дружный хор голосов.

Роджера тут же обступила восторженная толпа прихожан. Брианна, стоя в сторонке, улыбалась сквозь слезы, и я вдруг осознала, что делаю то же самое.

* * *

Я подозревала, что после первых двух раундов интерес к религии у многих поубавится, — и действительно, добрая половина прихожан отправилась по домам ужинать, продолжая обсуждать преимущества и недостатки каждой проповеди. Однако около двух десятков человек (не считая наше семейство), препоясав чресла, вернулись в Дом собраний ближе к вечеру, явно не зная, чего ожидать.

Рэйчел и Дженни расставили по периметру скамьи лицом к центру комнаты, где стоял мой столик для инструментов, а на нем — кувшин с водой и оловянная чашка.

Затем Рэйчел направилась к двери встречать входящих, а Йен и Дженни расположились по обе стороны от нее.

— Приветствую тебя, Друг Макхью, и все твое семейство, — сказала она Шону Макхью. — Согласно нашим традициям, женщины и мужчины сидят на разных концах комнаты. — Рэйчел улыбнулась Мэри Макхью. — Поскольку ты пришла первой из женщин, можешь выбрать любое место.

— Ой… Хорошо. Эээ… спасибо тебе. Так правильно? — шепотом спросила она мужа.

— А мне откуда знать? — резонно ответил он и повернулся к Рэйчел. — Получается, здесь все друг с другом на «ты»?

Рэйчел терпеливо объяснила, что «простую речь» использовать не обязательно — только по велению сердца, но в любом случае никто не будет подвергаться из-за этого насмешкам.

У собравшихся вырвался вздох облегчения, после чего в дверь один за другим опасливо протиснулись дюжие сыновья Макхью, а за ними потянулись и остальные.

Мы с мужем шли последними. Прежде чем войти, Джейми повернулся к Рэйчел и отечески похлопал по плечу:

— У тебя все получится, дочка!

— Так я ведь не собираюсь ничего делать, — возразила невестка. — Разве что если Святой дух сподвигнет меня произнести речь — тогда скажу что-нибудь подобающее случаю.

— Только это не значит, что встреча пройдет чинно и спокойно, — шепнул Йен мне на ухо. — Святой дух придерживается весьма свободных взглядов.

* * *

Ужин был совсем простым, поскольку никто не захотел сидеть дома и заниматься готовкой. С утра я сварила густую кукурузную похлебку с луком, беконом и картофелем; с маниакальной тщательностью проверив очаг и угли, накрыла котел крышкой и оставила еду доходить, помолившись о том, чтобы дом не сгорел ко всем чертям за время нашего отсутствия. У нас еще оставался вчерашний хлеб, четыре холодных яблочных пирога на пудинг и немного сыра.

— Какой зе это пудинг? — нахмурилась Мэнди, услышав мои слова. — Это пийог!

— Верно, малышка. Но англичане называют пудингом любой десерт, — пояснила я.

— Почему?

— Потому что ничего не смыслят в сладостях, — ответил Джейми.

— Кто бы говорил! Шотландец, который ест на десерт «взбитую тварь», — поддразнила я мужа. Джем и Мэнди покатились со смеху, то и дело повторяя «взбитая тварь».

Жермен, который чуть ли не с рождения ел «на пудинг» взбитый творог — называя его на шотландский манер «тварь», — укоризненно покачал головой и со снисходительным вздохом покосился на Фанни, словно ища поддержки. Девочка казалась смущенной; вероятно, ее познания в сфере десертов ограничивались пирогами и хлебом с маслом.

— Как все-таки… — Я начала раскладывать похлебку по тарелкам. — Джем, принеси, пожалуйста, хлеб!.. Как все-таки здорово собраться за ужином всей семьей! День выдался долгий, — прибавила я, улыбнувшись Роджеру и Рэйчел.

— Роджер, ты был великолепен! — искренне восхитилась Рэйчел. — Не знала раньше про такой способ исполнения гимнов. А ты, Йен?

— Слышал однажды. Как-то раз па взял меня с собой на остров Скай, когда поехал покупать овец. Там есть маленькая пресвитерианская церквушка, и мы решили сходить на службу. Чем еще заняться на Скае в воскресенье? Я про церковь, а не про овец, — уточнил он.

— Что-то мне это напоминает… — задумчиво сказала я, вытряхивая холодное масло из масленки. — Я про пение, а не про остров Скай. Никак не вспомню, что именно.

Роджер улыбнулся. Говорить в полную силу он пока не мог — только шепотом, но глаза его сияли.

— Песни африканских рабов, — просипел зять. — Они называют такой стиль исполнения «вопрос — ответ». Ты могла слышать их пение в «Горной реке».

— Возможно, — с сомнением ответила я. — Только я имела в виду что-то более… недавнее. — Роджер вскинул темную бровь, верно истолковав значение последнего слова, и не спеша отхлебнул пива.

— Чернокожие певцы начали, остальные… подхватили. Видите ли, — Роджер перевел взгляд с Фанни на Рэйчел, — так зародилось одно из направлений… эээ… современной музыки.

Очевидно, он имел в виду рок-н-ролл. Или ритм-энд-блюз — я не сильна в теории музыки.

— Кстати, Рэйчел, у тебя превосходный голос! — Бри потянулась через стол и смахнула хлебные крошки с ротика Огги.

— Спасибо, Брианна, — рассмеялась Рэйчел. — У вашей собаки ничуть не хуже! Благодаря ей первое собрание получилось незабываемым. Правда, теперь пение во время службы не кажется такой уж хорошей идеей. Все-таки это отвлекает. — Она дала Огги кусочек хлеба, и малыш с энтузиазмом сжал его в кулачке. — Я рада, что столько людей решили посетить нашу встречу. Полагаю, большинство пришли из любопытства. Ну а теперь, узнав страшную правду о Друзьях, вряд ли вернутся.

— Тетя Рэйчел, что еще за страшная тайна о Друзьях? — спросил заинтригованный Жермен.

— Мы скучные, — ответила она со вздохом. — Разве ты не заметил?

— Ну… пока Блубелл не вмешалась, было скучновато, — согласился Джем, выковыривая из похлебки хрустящие кусочки бекона. — Но это ничего! — поспешно добавил мальчуган, заметив укоризненный взгляд Йена. — Зато тихо и мирно. — Он шумно отхлебнул суп и опустил голову.

— И это самое главное! А перца нет? — Посолив суп, Джейми передал солонку дальше и не заметил, как перечница упала и закатилась под стол.

— Почему? Есть! Ой… он у Блубелл. Иди ко мне, собачка! — позвала я, нырнув под стол. Гончая подозрительно обнюхала незнакомый предмет и несколько раз мощно чихнула, так что мне пришлось тщательно вытереть забрызганную слюной перечницу о фартук.

— Ты поосторожней с перцем, — сипло предостерег собаку Роджер. — Береги голосовые связки.

Блу дружелюбно тявкнула и завиляла хвостом. Во время утренних проповедей ее оставили за дверью, так что полдня она носилась по лесу в компании других собак; однако Рэйчел великодушно разрешила Фанни привести любимицу на встречу Друзей. Блубелл щедро отплатила за любезность: когда по велению Святого духа Рэйчел решила исполнить незамысловатый гимн, собака с энтузиазмом присоединилась к ней в припеве. Обычно собрания квакеров проходят без музыки, чтобы ничто не отвлекало прихожан от общения с Богом, но если у кого-то вдруг возникает желание спеть, он может это сделать во славу Господа. Душевный подъем, который все испытали после проповедей капитана и Роджера, — лучшее доказательство пользы пения.

— Мне понравилась твоя служба, a leannan, — улыбнулся Джейми, от души приправляя суп перцем. — Вот увидишь, в следующий раз народу будет больше. Люди ведь всегда делятся впечатлениями с другими.

— Знаю. Только вот что именно они расскажут — одному Богу известно. Но спасибо, что пришел, Джейми. Спасибо вам всем, — добавила Рэйчел, с улыбкой обведя глазами стол, за которым сидели я, Брианна, Роджер и четверо детей, мужественно вытерпевших все три службы. К счастью, на последней из них разговоры не были под запретом — и даже приветствовались.

В начале службы Рэйчел рассказала собравшимся о том, как проходят встречи Друзей: все сидят в тишине, прислушиваясь к внутреннему свету, пока Святой дух не сподвигнет кого-нибудь выступить. Рассказать о том, что волнует, произнести слова молитвы, спеть песню или предложить тему для обсуждения.

Затем она добавила, что Святой дух вдохновил ее начать сегодняшнюю встречу с пения — хотя обычно собрания Друзей начинаются и заканчиваются в тишине, — и предложила всем желающим присоединиться, скромно заметив, что не обладает певческим талантом Друга Каннингема и Друга Роджера (конечно же, семейство Маккензи присутствовало в полном составе, в отличие от Каннингемов — впрочем, этого следовало ожидать).

От пения на душе потеплело — Блубелл тоже внесла свою лепту, — и несколько минут все молчали, погрузившись в свои мысли. Сидевший рядом со мной Джейми вдруг подался вперед и рассказал о Сильвии Хардман, с которой познакомился в окрестностях Филадельфии. Эта женщина из квакерской общины приютила Джейми у себя в доме и самоотверженно ухаживала несколько дней, когда у него прихватило спину.

— Никогда не забуду ее доброту, — продолжал Джейми. — А еще у нее были три дочурки, такие же добрые, как мать. Но больше всего мне понравились их имена: Пейшенс, Пруденс и Честити[111]. Давно хотел спросить: правда, что Друзья любят называть детей в честь добродетелей?

— Правда, — кивнула Рэйчел и улыбнулась Джемми, который нетерпеливо заерзал на скамье. — Джеремайа, а какую добродетель ты выбрал бы в качестве своего имени?

— Сто такое доблодетель? — Мэнди хмуро глянула на брата, словно ожидая, что тот сейчас явит одну из этих загадочных штуковин.

— Что-то хорошее, — объяснил Жермен. — Например… — Он неуверенно покосился на Рэйчел. — Миролюбие или доброта?[112]

— Верно, — подтвердила она. — Ну а ты, Жермен, какое бы выбрал имя? Пока Джеремайа думает. Может, Пайети или Обидиенс?[113]

— Ни за что! — испуганно воскликнул мальчуган под общий смех. Тут все стали наперебой предлагать noms-de-vertu[114], как для себя, так и для остальных членов семьи. То и дело слышались взрывы хохота и жаркие споры об уместности некоторых вариантов.

— Па, ты поднял эту тему еще на собрании, — весело заявила Брианна, — но так и не выбрал себе добродетельное имя.

— У него и без того уже есть имена трех шотландских королей! — запротестовал Роджер. — По-моему, этого более чем достаточно.

— Мама, ты тоже ничего не выбрала!

Судя по всему, Бри лихорадочно перебирала в уме подходящие мне варианты добродетелей. Я решила ей помочь:

— Хм… может, Милосердие?

Все покатились со смеху.

— Скорее Безжалостность, — пошутил Джейми, лукаво поглядывая на меня. — Или это не добродетель?

— Зависит от обстоятельств, — холодно ответила я.

— Твоя правда, — согласился он, целуя мне руку. — Ну тогда Непоколебимость. Или Решительность.

— Пожалуй, выберу последний вариант. У меня для тебя тоже есть один.

— И какой же?

— Стойкость.

Джейми продолжал улыбаться, но в глазах мелькнула горечь.

— Что ж, годится, — кивнул он.

35

Двойная комбинация

Генералу Джеймсу Фрэзеру, Фрэзер-Ридж,

Колония Северная Каролина

от капитана Джуды М. Биксби

Уважаемый генерал Фрэзер!

Надеюсь, Вы и миссис Фрэзер пребываете в добром здравии. Я теперь капитан стрелковой роты под началом генерала Уэйна, с которым вы знакомы. Он просил передать Вам привет, что я и делаю. Генерал слышал, что Вы вернулись к себе в Северную Каролину. Надеюсь, это правда и мое письмо дойдет по адресу.

На случай, если Вы его не получите, я буду краток — а позже напишу подробнее, как только появятся новости.

Прежде всего хотел сообщить о перестрелке с британцами на прошлой неделе. Это случилось неподалеку от британского форта Стоуни-Пойнт на берегу Гудзона. На сам форт мы не нападали, зато мигом вынудили их обратиться в бегство и укрыться за его стенами!

Также, к нашему величайшему сожалению, враги захватили в плен доктора Хантера и держат его в тюрьме форта. Насколько я знаю, он не пострадал — да и вряд ли британцы повесят доктора-квакера, который никогда против них не сражался. Скорее всего, с ним будут обращаться вполне сносно.

Я слышал, доктор Хантер — ваш добрый друг, и подумал, вы с миссис Фрэзер захотите узнать, что с ним произошло. Каждый вечер я молюсь за вас обоих, а теперь буду молиться и за доктора и его супругу.

Ваш покорнейший слуга (и адъютант),

Джуда Мордекай Биксби,

капитан Континентальной армии.

Джейми забрал у меня письмо и, хмурясь, перечел его. Мы сидели рядом на поваленном дереве за моим садом; придвинувшись ближе, я заглянула мужу через плечо. На слове «плен» внутри у меня все сжалось, а когда дочитала до слова «повесят», к горлу подступил ком.

— Стоуни-Пойнт, — повторила я, пытаясь сохранять спокойствие. — Знаешь, где это?

Джейми покачал головой, не сводя глаз с листа бумаги.

— Скорее всего, где-то в штате Нью-Йорк. — Он передал мне письмо. — «Его супругу»… Думаешь, Дотти знает, где Денни? Или она вместе с ним?

— В тюрьме? — недоверчиво спросила я.

Прошел почти год с тех пор, как мы виделись с Дензилом и Дотти. Увидев слова «доктор Хантер», я невольно потрогала маленький шрам на боку. После сражения при Монмуте Денни вынул из моей печени пулю от мушкета. Ранка давно затянулась, однако я до сих пор чувствовала резкую боль при поворотах или наклонах и порой просыпалась среди ночи, дрожа всем телом и не понимая, что происходит. Шрамы от ран остаются не только снаружи, но и внутри — наш разум тоже травмируется.

— Возможно. — Джейми уже не хмурился, хотя все еще казался встревоженным. — По крайней мере, в городе. Там у Дотти хотя бы есть шанс помочь мужу, — пояснил он, заметив мое недоумение. — Еда, лекарства, одеяла. И потом, он ведь смог передать весточку! — Муж помахал письмом.

Тут мне пришло в голову, что Дотти действительно может быть в тюрьме — но не в качестве заключенной. Жены — а порой и дети — пленников нередко жили с ними вместе и имели право покидать тюрьму в дневное время, чтобы раздобыть еды. Они попрошайничали или даже находили работу. Питание в тюрьмах было ужасным; иногда заключенных и вовсе не кормили. Тогда им оставалось полагаться лишь на помощь семьи и друзей либо на милосердие местных жителей, если случалось угодить в плен вдали от дома. Хотя вряд ли жен пускали в военную тюрьму.

— У тебя в кабинете есть бумага? — спросила я, соскакивая с бревна.

— Есть. Зачем она тебе? — Он сложил письмо и удивленно приподнял бровь.

— Напишу Джону Грею, — уверенно сказала я, словно это было самым простым и очевидным решением. Это и впрямь казалось очевидным. Во всяком случае, мне.

— Даже не думай! — охладил он мой пыл, сверкнув глазами.

Я выпрямилась и, скрестив руки на груди, пристально посмотрела на мужа.

— Ты уверен, что хотел сказать именно это? — вежливо поинтересовалась я.

Одно из преимуществ долгого брака — умение понимать, к чему могут привести некоторые разговоры, и вовремя сворачивать с опасной тропы по молчаливому согласию обеих сторон. Джейми поджал губы и задумчиво уставился на меня. Затем с тяжелым вздохом кивнул.

— Доротея напишет своему отцу, если еще этого не сделала, — рассудил он и поднялся, спрятав письмо Джуды в спорран. — Его светлость сделает все возможное.

— Мы не знаем, может ли Дотти написать отцу. Что, если она не с Дензилом? Или вовсе не знает о пленении мужа? К тому же мы понятия не имеем, где находится сам Хэл… то есть герцог, — прибавила я. И дернул же меня черт назвать Хэла по имени! — Но все же его и Джона не так сложно найти. Для британской армии это точно не секрет.

— Пока мое письмо дойдет до Саванны или Нью-Йорка, Дензила уже, скорее всего, освободят или выпустят на поруки. А может, перевезут в другое место.

— Или казнят, — мрачно продолжила я. — Ради бога, Джейми! Тебе ли не знать, что творится в британских тюрьмах!

Он уже хотел уходить, но, услышав мои слова, резко вскинул голову:

— Да. Знаю как никто другой.

Это действительно было так. Именно в тюрьме они с Джоном и познакомились.

— К тому же, — прибавила я, возвращаясь на более твердую почву, — писать буду я. Все-таки Дензил скорее мой друг, чем твой. Тебе не обязательно вмешиваться.

Шея его побагровела, что не предвещало ничего хорошего.

— Я и не собирался «вмешиваться». — Он брезгливо поморщился на последнем слове. — И не хочу, чтобы ты «вмешивалась» куда бы то ни было, если это касается Джона Грея. Никогда! — с нажимом добавил он и решительно подхватил лопату, которой копал новый колодец для сада. Судя по всему, больше всего на свете ему сейчас хотелось обрушить ее на голову Джона Грея — ну или на мою, за неимением другого объекта.

— Я тоже не планирую ни во что вмешиваться, — возразила я с ледяным спокойствием.

— Поздновато спохватилась, тебе не кажется? — съязвил Джейми.

Кровь бросилась мне в лицо.

— Какого черта! Ты ведь знаешь, что произошло. И как. Знаешь, что я…

— Прекрасно знаю. Он уложил тебя в кровать, раздвинул тебе ноги и оттрахал. Стоит мне услышать его имя, думаю о том, что между вами было. Неужели ты думаешь, я смогу это забыть? — Он произнес неприличное ругательство на гэльском — что-то насчет яичек Джона, — воткнул лопату в землю, а затем снова вынул.

Я медленно дышала через нос, плотно сжав губы.

— Мне казалось, мы перевернули эту страницу, — произнесла я после долгой паузы.

Выходит, все это время я себя обманывала. Какая наивность! Неожиданно в памяти всплыли слова, которые Джейми — едва вернувшийся с того света, пропахший капустой, — сказал мне в саду Бертрамов (одежда моя была заляпана грязью, а сердце пело от радости):

Саксоночка, я полюбил тебя с первого мгновения. И буду любить всегда. Можешь хоть со всей британской армией переспать, не важно… Хотя нет, — поправился он. — Еще как важно, но я все равно не перестану тебя любить.

Немного успокоившись, я тут же вспомнила продолжение:

— Только, конечно, мне бы это не понравилось. И я наверняка закатил бы потом скандал.

Джейми подошел почти вплотную и посмотрел на меня с высоты своего роста; его голубые глаза потемнели от гнева.

— Я ведь говорил, что страшно ревнив?

— Да, но…

— И что проклинаю каждый час, который ты провела в постели другого мужчины?

Мне стоило немалых усилий сдержать готовые сорваться с языка слова.

— Говорил, — процедила я.

Джейми сверлил меня взглядом.

— Я не шутил тогда, — сказал он наконец. — Сейчас тоже не шучу. Делай что хочешь — видит Бог, ты всегда поступала по-своему, — только не притворяйся, будто не знаешь, как я к этому отношусь!

Джейми повернулся и зашагал прочь, взвалив на плечо лопату, словно ружье.

Я так сильно сжала кулаки, что ногти впились в ладони. Мне хотелось швырнуть в него камень, но он уже был далеко и двигался слишком быстро.

— А как же Уильям? — крикнула я вдогонку. — Если он «связан» с Джоном — то и ты тоже, тупоголовый шотландец!

Джейми на миг застыл, а затем крикнул, так и не обернувшись:

— К черту Уильяма!

* * *

Я перебирала в уме синонимы словосочетания «тупоголовый шотландец», как вдруг услышала робкое покашливание и обернулась. Позади стояла Фанни. Ее фартук топорщился от грязных корнеплодов репы, а нежное личико выражало тревогу. Девочка хмуро смотрела вслед удаляющейся фигуре Джейми, которая едва виднелась за деревьями у ручья.

— Миссис Фрэзер, Уильям что-то натворил? — спросила она, глядя на меня из-под чепца. Я улыбнулась, несмотря на клокотавшую в душе ярость. Фанни уже давно говорила бегло и правильно — если не торопилась и не была чем-либо расстроена. Хотя у нее не всегда получалось произнести имя Уильяма без запинки.

— Уильям ничего не натворил, — успокоила я. — Насколько мне известно. Мы не видели его с… эээ… — Я осеклась на полуслове, но было слишком поздно.

— С похорон Джейн, — тихо сказала девочка, опустив глаза на фиолетово-белые корнеплоды. — Я подумала, может, мистер Фрэзер получил от него письмо. Или кто-нибудь написал ему об Уильяме. — Нахмурившись, Фанни кивнула в сторону рощицы. — Он злится.

— Он шотландец, — вздохнула я. — Поэтому такой упрямый. А также безрассудный, несносный, дерзкий, своенравный, тупоголовый — могу привести еще парочку нелестных эпитетов. Но не волнуйся: Уильям тут ни при чем. Давай-ка переложим репу вон в то корыто и зальем водой, чтобы вершки не завяли. Хочу приготовить из нее на ужин рагу, а на гарнир потушу ботву со свиным жиром. Ни один шотландец не станет есть зелень без жира.

Фанни понимающе кивнула и медленно отпустила концы фартука: спелые корнеплоды с грохотом высыпались в корыто, помахивая темно-зелеными помпонами ботвы.

— Не стоило ему рассказывать, — небрежно бросила она.

— О чем? — удивленно спросила я, заливая грязную репу водой из ведра. — Принеси, пожалуйста, еще воды!

Подняв ведро, девочка выплеснула воду в корыто и серьезно посмотрела на меня.

— Я знаю, что такое «оттрахал».

У меня перехватило дыхание, будто она со всего маху пнула меня по ноге.

— В самом деле? — с трудом выдавила я, беря в руку кухонный нож. — Впрочем, кхм… неудивительно. — Все-таки Фрэнсис провела в борделе добрую половину своей недолгой жизни, и наверняка в ее лексиконе есть слова, незнакомые обычным двенадцатилетним детям.

— Нехорошо получилось, — сказала Фанни, наклоняясь за следующим ведром. Мальчики наполнили их с утра; оставалось еще шесть. — Мне так нравится его светлость. Он был осень — очень добр ко мне и… Джейн. Мистер Фрэзер мне тоже нравится, — добавила она чуть более сдержанно.

— Уверена, он ценит твое доброе отношение, — заверила я девчушку, не вполне понимая, к чему она клонит. Какого черта? — Ты права, его светлость очень хороший человек. Он всегда был нам добрым другом.

Я сделала особый упор на слове «нам», и Фанни это сразу уловила. Ее хорошенькое личико вновь омрачилось.

— Ох… это все уфложняет. То, что вы легли с ним, — уточнила она на всякий случай. — Мужчины не любят делить свою женщину с другими. Если это, конечно, не двойная комбинация.

— «Двойная комбинация»? — Разговор начинал меня напрягать. Оставалось надеяться, что мне удастся вовремя его свернуть, не растеряв остатки достоинства.

— Миссис Эббот так говорила. Когда двое мужчин хотят кое-чем заняться с одной и той же девушкой. Это стоит дороже, чем две девушки для одного мужчины, потому что они могут ее… повредить. Чаще всего обходится синяками, — признала она. — Но все же…

— Понятно. — Я вылила в корыто последнее ведро. Самые маленькие репки всплыли на поверхность; от волосистых корешков расходились грязные разводы. Фанни взирала на меня со спокойным любопытством. Мне совершенно не хотелось, чтобы она делилась своими интересными мыслями с другими поселенцами. Тут Джейми со мной согласился бы.

— Пойдем-ка поговорим.

Не дожидаясь ответа, я направилась к дому. Откинула заменяющий входную дверь парусиновый полог и прошла на кухню. Парусина с легким шорохом колыхалась от ветра; в просторном помещении царил уютный полумрак — свет проникал лишь через открытую заднюю дверь и два окна, выходящих на колодец и тропинку в сад.

Кроме стола и скамеек, у нас была пара трехногих табуретов, обшарпанный деревянный стул (Мэгги Макаллан расплатилась им за помощь с рождением внучки), два маленьких бочонка соленой рыбы и несколько ящиков, которые еще не успели разломать на дрова. Обстановка напоминала трюм несущейся по волнам шхуны. Я указала Фанни на табурет, а сама села на другой, с наслаждением давая отдых ногам.

Фанни тоже присела, настороженно глядя на меня. Я ободряюще улыбнулась.

— Тебе и правда не стоит беспокоиться за Уильяма. Он вполне может за себя постоять. Просто сейчас он немного… сбит с толку. И, возможно, рассержен. Но я уверена, это скоро пройдет.

— Получается, — нахмурилась Фанни, — никто не говорил Уильяму, что мистер Фрэзер его отец? И он узнал об этом совершенно случайно? — Она посмотрела на свои сцепленные руки, а потом вновь вскинула глаза. — На его месте я бы тоже рассердилась. Только почему сердится мистер Фрэзер? Он когда-то бросил Уильяма?

— Эээ… не совсем.

Я встревоженно посмотрела на Фанни. За несколько минут она невольно затронула уйму семейных секретов, включая животрепещущую историю моих взаимоотношений с лордом Джоном.

— Мистер Фрэзер был якобитом — знаешь, кто это такие?

Она неуверенно кивнула.

— Якобитами называли сторонников Джеймса Стюарта, которые восстали против короля Англии, — объяснила я. — Они проиграли войну.

В душе словно разверзлась дыра. Всего несколько слов — но сколько за ними загубленных жизней!

— Мистер Фрэзер попал в тюрьму и не мог заботиться об Уильяме[115]. Лорд Джон был его другом. Он воспитал мальчика как родного сына, потому что никто из них и не надеялся, что мистер Фрэзер когда-либо выйдет на волю. К тому же лорд Джон думал, что у него никогда не будет собственных детей. — Из глубин подсознания всплыл давний совет Фрэнка: Всегда говори правду, насколько возможно…

— Его что, ранили? — спросила Фанни. — На той войне?

— Лорда Джона? Хочешь спросить, почему он не мог иметь детей? Не знаю. Но он и правда был ранен. — Я вспомнила шрамы на его теле… — Фанни, я хочу тебе кое-что рассказать. Обо мне.

Ее глаза расширились от любопытства. Светло-коричневая радужка казалась почти черной в полумраке кухни.

— Я тоже воевала. Только… в другой стране. Еще до того, как познакомилась с мистером Фрэзером и лордом Джоном. Я была лекарем, ухаживала за ранеными. Проводила много времени с солдатами и бывала в жутких местах.

В памяти вновь ожили страшные картины военных лет. На мгновение у меня перехватило дыхание. Захотелось дать волю поднявшимся в душе эмоциям — все равно они неизбежно отразились бы на лице.

— Я видела много ужасных вещей. Как и ты.

Подбородок Фанни чуть задрожал, и она отвела взгляд, непроизвольно сжав губы. Я ласково коснулась ее плеча.

— Можешь говорить со мной обо всем. — Я сделала акцент на последнем слове. — Только когда сама этого захочешь. Ни я, ни мистер Фрэзер не станем тебя принуждать. Если у тебя возникнет желание о чем-нибудь рассказать — например, о сестре, — мы всегда выслушаем. И я, и мистер Фрэзер, и Брианна с мистером Маккензи. Даже если это будет что-то ужасное. Мы не испугаемся… — На самом деле мы наверняка придем в ужас. Но это неважно. — Вдруг у нас получится тебе помочь? Однако…

Фанни вскинула на меня испуганные глаза. Этот ребенок научился улавливать мельчайшие изменения в тоне собеседника — возможно, поэтому ей удалось выжить.

— Однако, — твердо повторила я, — не у всех обитателей Риджа есть подобный опыт. Да и вряд ли они когда-либо встречали таких людей. Большинство из них жили в маленьких шотландских деревушках и даже грамоте не учились. Если бы ты рассказала им, где провела почти все свое детство, их бы это потрясло. Что вам с сестрой пришлось…

— Они и шлюх ни разу не видели? — Фанни удивленно моргнула. — Думаю, кое-кто из мужчин точно с ними встречался.

— Несомненно, — согласилась я, не желая сворачивать с темы. — Но ведь говоришь-то ты с женщинами.

Она кивнула с серьезным видом, переваривая мои слова. Затем на мгновение отвела взгляд, моргнула и вновь посмотрела на меня, задумчиво прищурившись.

— Мать миссис Макдональд говорит, что вы ведьма. Миссис Макдональд пыталась ее остановить, когда заметила, что я слушаю. Старая леди вечно болтает без умолку — если, конечно, ее рот не занят едой.

Я пару раз встречалась со старухой Кэмпбелл — матерью Дженет Макдональд, — так что совершенно не удивилась.

— Боюсь, не только она так считает, — сухо заметила я. — Но думаю, тебе не стоит рассказывать посторонним людям о своей жизни в Филадельфии.

Фанни послушно кивнула.

— На старуху Кэмпбелл можно не обращать внимания — пусть себе болтает. Потому что мистер Макдональд боится мистера Фрэзера. Он пытался запретить ей вас обсуждать. А меня вот никто не боится, — добавила она, пожав плечами.

То ли еще будет, малышка, — подумала я, глядя на смышленое личико.

— На самом деле люди не боятся мистера Фрэзера — скорее уважают.

Девочка нехотя склонила голову, давая понять, что спорить не будет, но останется при своем мнении.

— Иногда, — сказала она, — у кого-то из девушек появлялся покровитель. Бывало — правда, очень-очень редко, — он даже на ней женился. — Фанни мечтательно вздохнула. — Чаще всего, конечно, просто покупал хорошую еду и красивые платья и брал под свою защиту — чтобы никто не смел ее обижать или грубо с ней обращаться.

Я не догадывалась, к чему она клонит, но слушала очень внимательно.

— Когда сестра снова встретила Уильяма в окрестностях Филадельфии, он фка… сказал, что возьмет нас обеих под свою защиту. Она была так счастлива. — В тоненьком чистом голоске послышались слезы. — Если… если бы мы только могли тогда остаться с ним…

Джейми буквально в нескольких словах рассказал мне, что случилось с Джейн, сестрой Фанни. Подобная сдержанность выдавала, как сильно потрясла его гибель девушки и как глубоко это ранило их с Уильямом.

Опустившись на колени, я обняла малышку и крепко прижала к себе. Она рыдала почти беззвучно — так плачет ребенок, скрывающий свое горе из страха наказания. У меня у самой защипало в глазах.

— Фанни, — прошептала я наконец. — Ты в безопасности. Мы не допустим, чтобы с тобой что-нибудь случилось. Никогда!

Икнув, она содрогнулась всем телом, но так и не обняла меня в ответ. Хотя и не отстранилась; просто сидела на табурете, тихая и хрупкая, словно раненая птичка, взъерошенные перышки которой едва удерживают остатки жизненного тепла.

— Уильям… — заговорила она еле слышно, — попросил мистера Фрэзера позаботиться обо мне. Только… мистер Фрэзер вовсе не обязан это делать. Ведь на фамом деле он не брал меня под защиту.

— Ну конечно, брал! — Я ласково погладила ее по плечу, чувствуя исходящий от чепца влажный запах. — Уильям поручил тебя ему, и теперь…

— Теперь он сердится на Уильяма! — Она отстранилась, размазывая по щекам слезы.

— О боже! Ты думаешь, мы выставим тебя за дверь из-за того, что мистер Фрэзер и Уильям… кхм… не сошлись во взглядах? Уверяю тебя, этого не случится.

Она недоверчиво покосилась на меня и кивнула. Но явно не поверила.

— Мистер Фрэзер всегда держит слово.

Фанни долго-долго смотрела мне в глаза, хмуря брови. Затем резко вскочила, вытерла нос рукавом и сделала книксен.

— Я не буду ни с кем говорить, — сказала она. — Ни о чем.

36

То, что скрыто

Я приняла решение по поводу Денни, еще когда кричала на мужа, обзывая его «тупоголовым шотландцем», но разговор с Фанни напрочь вытеснил из головы все остальное. Только к вечеру следующего дня мне удалось застать Брианну одну.

Утром приходил Шон Макхью с двумя старшими сыновьями — они принесли молотки, чтобы помочь с крышей кухни и каркасом третьего этажа. Джейми и Роджер работали вместе с ними; пятеро здоровенных мужчин грохотали над головой, словно армия разжиревших дятлов, так что находиться внутри было совершенно невозможно. Только во второй половине дня решили наконец сделать перерыв на обед у ручья. Бри с Мэнди ушли домой раньше всех.

Отправившись за ними, я обнаружила дочку в хирургической. Из большого окна — самого большого в Новом доме — струился предвечерний свет. Стекол еще не было (в лучшем случае они появятся к весне), и солнечные лучи свободно проникали в комнату, высвечивая дощатый пол из желтой сосны, желто-коричневый домотканый фартук Бри и ее огненную шевелюру, небрежно заплетенную в косу.

Дочь увлеченно рисовала на пришпиленном к настольному секретеру листу бумаги. Как жаль, что судьба не наделила меня талантом художника! Я бы многое отдала за возможность запечатлеть Брианну в этот момент: как пламенеют в сияющем потоке ее бронзовые волосы; как, слегка наклонясь, она наблюдает за играющей на полу Мэнди, а та что-то напевает себе под нос, строя замок из брусков дерева и маленьких увесистых склянок для трав и настоек.

— Мам, о чем задумалась?

— Что? — Вопрос застал меня врасплох. Я посмотрела на Бри и растерянно моргнула. Уголки ее губ дрогнули в улыбке.

— Я спросила, о чем ты думаешь, — терпеливо повторила она. — У тебя был такой взгляд.

— Какой именно? — насторожилась я. В семье существовало поверье, что я не в состоянии хранить секреты — мол, у меня сразу все отражается на лице. Надо признать, в этом была доля истины. Только вот им почему-то не приходило в голову, что и я вижу их насквозь.

Брианна склонила голову набок и сощурилась, изучая мое лицо. Я невинно улыбнулась и перехватила Мэнди, которая собиралась прошмыгнуть мимо с тремя склянками в руке.

— Солнышко, нельзя выносить отсюда бабушкины пузырьки, — сказала я, ловко вынимая их из липкой ладошки. — Бабушка кладет туда лекарства.

— Но мне они тозе нузны, чтобы собиять пиявок с Дземми, Эйданом и Зейменом!

— Ни одна пиявка не поместится в такую маленькую бутылочку, — сказала я, убирая отнятые трофеи подальше на верхнюю полку. Внимательно оглядев соседние полки, я заметила накрытый крышкой керамический горшочек с отбитыми краями.

— Вот, держи. — Я завернула посудину в льняное полотенце и сунула внучке в карман передника. — Не забудь положить на дно немного ила — совсем чуть-чуть, буквально горсточку. И парочку водорослей с присосавшимися пиявками. Они будут просто счастливы!

Мэнди выбежала за дверь; ее черные кудряшки прыгали по плечам. Проводив внучку взглядом, я скрестила руки на груди и вновь повернулась к Бри.

— Если тебе интересно, я думала о том, сколько всего мне нужно тебе рассказать.

Дочка сочувственно рассмеялась.

— Я так и поняла! Когда ты никак не решаешься о чем-то сообщить, то ужасно похожа на цаплю, гипнотизирующую воду.

— На цаплю?..

— Которая, не мигая, уставилась на воду глазками-бусинками, — пояснила Бри. — Такая задумчивая хищница. Я тебя как-нибудь нарисую в этом образе, и ты сама увидишь.

— Задумчивая… Поверю на слово. Скажи, ты когда-нибудь встречала Дензила Хантера?

Она покачала головой.

— Нет. Йен упоминал о нем пару раз — кажется, это доктор из квакеров? Брат Рэйчел?

— Он самый. Между прочим, прекрасный доктор и мой хороший друг. Дензил не только брат Рэйчел, но еще и женат на дочери герцога Пардлоу, который приходится лорду Грею старшим братом.

— Правда? — На озаренном солнцем лице вспыхнула улыбка. — Лорд Джон — самый чудесный человек за пределами нашей семьи. Что о нем слышно? Как у него дела?

— Хорошо, насколько мне известно. Мы виделись мельком в Саванне пару месяцев назад — британская армия все еще расквартирована там, а значит, и он тоже. — Я старалась тщательно подбирать слова, чтобы не сболтнуть лишнего, но нереально вести беседу заученными фразами. — Может, ты ему напишешь?

— Почему бы и нет? — Изогнув рыжую бровь, она искоса взглянула на меня. — Прямо сейчас?

— Ну… чем раньше, тем лучше. Видишь ли, Джейми только что получил письмо от одного из своих адъютантов — еще с армейских времен, потом как-нибудь расскажу. Так вот, он сообщает, что британцы схватили Дензила Хантера и держат в военной тюрьме в Стоуни-Пойнт.

— Что он такого сделал? — Брианна выпрямилась и отодвинула секретер. Оказалось, она рисовала вовсе не сентиментальный портрет дочурки, а чертеж какого-то проекта. На полях были изображены маленькие обезьянки. — Говоришь, он из квакеров?

— Да, — вздохнула я. — Таких называют «Сражающийся Квакер», но Дензил ни с кем не сражается. Он всего лишь хирург, хотя и числится в Континентальной армии. Вероятно, его схватили на поле боя.

— Похоже, он незаурядный человек, — заметила Бри, так и не опустив бровь. — Только при чем здесь лорд Джон? Почему ты хочешь, чтобы я ему написала?

Вкратце разъяснив все взаимосвязи и варианты развития событий, я подытожила:

— Поэтому я — то есть мы — хотим известить герцога о местонахождении Денни. Даже если Хэл не сможет добиться его немедленного освобождения — зная Хэла, я уверена, что именно это он и попытается сделать, — то хотя бы проследит, чтобы с ним нормально обращались. И, конечно, найдет Дотти и узнает, не нужна ли ей помощь.

Бри напряженно вглядывалась в мое лицо, словно решая сложную инженерную задачу.

— А что тут такого? Ведь вы с Джоном были друзьями. В прошлом. Думаю, ты в любом случае захотела бы отправить ему весточку.

— Разумеется, — подтвердила она. — Но я не понимаю, почему ты сама не хочешь написать лорду Грею. Или Хэлу, раз уж вы с ним накоротке.

Проклятье! Я совершенно не умела врать; и честность тут ни при чем — Бри вмиг учует фальшь. Всегда говори правду, насколько возможно.

— Джейми против, — нехотя призналась я. Так оно и было, однако меня все же мучила совесть из-за того, что втягиваю дочь. — У него с Греями возникли некоторые разногласия, и теперь они не разговаривают. Если я напишу Джону или Хэлу, он может… неправильно понять.

Брианна моментально выхватила корень проблемы.

— Что еще за разногласия? — В ее глазах мелькнуло любопытство.

Этого следовало ожидать. Можно было сказать «спроси у отца» — она не преминула бы воспользоваться советом — или пойти ва-банк и надеяться на лучшее. Пока я думала, как поступить, она принялась рассуждать дальше:

— Допустим, па не хочет, чтобы ты писала лорду Джону. В таком случае мне тоже не стоит этого делать, разве не так? — последовал закономерный вопрос. Она положила рисунок на стол, и я наконец смогла разглядеть детали. Все до единой обезьянки неуловимо смахивали на Мэнди.

— Во-первых, он не знает, что я рассказала тебе об их размолвке. — Будем надеяться, не узнает и о твоем письме. В нагретой солнцем комнате было не жарко, однако меня бросило в пот; одежда теперь липла к влажной коже.

— Хорошо, — сказала Брианна после секундного раздумья и потянулась за пером. — Напишу ему прямо сейчас. Но при одном условии… — Она предостерегающе наставила на меня перо. — Ты объяснишь мне, в чем дело, — иначе я спрошу у лорда Джона. И он все расскажет.

Черт, а дочка права. С него станется. Ведь Джейми он выложил все как на духу.

— Идет, — согласилась я и зажмурилась. — Когда Джейми объявили погибшим, лорд Джон на мне женился.

В комнате повисла гробовая тишина. Когда я открыла глаза, Брианна ошарашенно смотрела на меня, приподняв обе брови. Сразу вспомнился недавний разговор с Фанни. Надеюсь, малышка оставит свои выводы при себе. А если нет?

— Я спала с ним. Только это не то, что ты думаешь…

Брианна поперхнулась и зашлась в кашле, будто только что пыталась целиком заглотить плод азимины. Как назло, именно в эту секунду мимо окон шли Джейми и Шон Макхью. Мужчины о чем-то беседовали, задрав головы: Джейми показывал рукой на каркас верхнего этажа. Услышав кашель, он удивленно повернул голову и заметил нас.

Сердце ухнуло куда-то вниз. Я торопливо похлопала дочку по спине и махнула Джейми рукой — мол, все в порядке. Нахмурившись, он ненадолго отвлекся на Макхью, который о чем-то спросил. А когда вновь посмотрел на меня, его брови были по-прежнему сдвинуты. Я еще энергичнее замахала, чтобы уходил. Но Джейми бросил Шону «подожди-ка минутку, a charaid» и решительным шагом направился к хирургической.

— Иисус твою Рузвельт Христос, — пробормотала я себе под нос. Брианна сдавленно хихикнула.

— Что с малышкой? — Джейми сунул голову в окно и кивнул подбородком на дочь, которая сидела на табурете, хватая воздух ртом.

— Я… все хорошо, — прохрипела Бри. — Просто поперхнулась… — Она слабо махнула в сторону кружки, стоявшей на аптекарском столе в окружении высушенных трав и глиняной посуды.

Джейми вскинул бровь, однако ничего не сказал и повернулся ко мне.

— Можешь подняться? Джорди шарахнул по ноге молотком. Уверяет, что пустяки, но, по-моему, он все же сломал себе палец.

Мне было дурно, будто я только что пробежала целую милю на полный желудок.

— Хорошо. — Вытерев вспотевшие ладони о фартук, я обернулась через плечо. — Бри, я мигом.

Ее лицо уже не выглядело таким красным.

— Угу. — Она кашлянула и сделала глубокий вдох. — Смотри не свались с крыши.

* * *

Брианна внимательно разглядывала набросок интерьера будущей школы, но вместо окон и скамеек видела перед глазами — со смешанным чувством ужаса и любопытства — собственную мать в постели с лордом Джоном.

— Как такое могло случиться? — спросила она у рисунка. Вновь положила его на стол и глянула в окно. Теперь там никто не маячил, и взору открывался вид на длинный склон холма, поросший цветущей травой и редкими кустами кизила. — И как, черт возьми, мне теперь смотреть лорду Джону в глаза?

Да и отцу, раз уж на то пошло. Понятно, почему он не хочет, чтобы мама писала лорду Грею. Несмотря на смятение, она невольно хихикнула, прикрыв рот ладонью.

Мне в самом деле нравятся женщины, — с горечью бросил он однажды в сердцах. — Я ими восхищаюсь и уважаю их. А к некоторым представительницам прекрасного пола даже испытываю искреннюю привязанность — твоя мать в их числе. Хотя сомневаюсь, что мои чувства взаимны.

У нее екнуло сердце.

— Да неужели? — пробормотала она, вспомнив продолжение тирады: Однако не ищу способов затащить их в постель. Понимаешь, о чем я?

— Теперь понимаю, ваша светлость, — сказала она в полный голос, все еще не отойдя от потрясения. Конечно, люди меняются — однако не настолько. Брианна тряхнула головой. Дыхание выровнялось, но туго затянутый лиф неприятно давил — надо бы немного ослабить шнуровку. И тут она ощутила в груди знакомое трепыхание.

— Вот черт!.. — прошептала Бри, вцепившись в края табурета, чтобы не упасть. Кровь отлила от лица, в глазах побелело. Сердце замерло. Буквально. Оно просто остановилось.

Один… два… три… ну же, черт тебя подери, давай! Брианна в панике ударяла по грудной клетке, пока сердце наконец не дрогнуло и не забилось вновь. А затем пустилось вскачь, словно заяц, убегающий от своры гончих. Дыхание перехватило, и она испуганно прижала руку к груди, ощущая под пальцами мелкую вибрацию.

— Тише, тише, угомонись… — шептала она сквозь зубы. Ведь в тот раз получилось… и сейчас получится… Но гонка все не прекращалась.

— Бри? Куда ты… Иисус твою Рузвельт Христос!

Неожиданно появилась мама; выхватила из ее руки скомканный лист бумаги и уверенно приобняла за талию.

— Сядь, — последовал спокойный приказ. — Прямо на пол. Вот так…

Мама опустилась рядом, взметнув юбки; желтоватое муслиновое облачко слабо мерцало сквозь белую пелену. Уперев руки в пол, Брианна затрясла головой, отказываясь ложиться.

— Не надо! — прохрипела она. Собственный голос казался чужим и незнакомым, хотя звучал вполне внятно. — Я в порядке. Все хорошо.

— Как скажешь.

Заскрипели доски: мама села возле нее. Послышался звук скребущей по полу деревянной кружки. Тепло… Мамина рука обхватила ее запястье, нащупывая пульс.

Что ж, удачи! — мелькнуло в спутанном сознании. И в тот же момент безумная гонка начала замедляться. Сердце на миг замерло, пропустило пару ударов и, наконец, вернулось к нормальному ритму как ни в чем не бывало.

Но кого она хотела обмануть? Подняв голову, Бри наткнулась на до боли знакомый взгляд — вдумчивый и проницательный. Взгляд цапли.

— Со мной все хорошо, — уверенно заявила она. Попытка не пытка! — Просто… голова закружилась.

Клэр молча вскинула брови, продолжая щупать предательский пульс.

— Честное слово! Пустяки. — Брианна выхватила руку.

Она всякий раз убеждала себя, что это пустяки.

— Когда это началось?

Обычно глаза Клэр были цвета темного янтаря. Когда она работала с пациентами, ее радужка с расширенными зрачками казалась ярко-желтой, как у хищной птицы.

— Когда ты рассказала мне… Господи, неужели это правда?.. — Брианна осторожно поднялась на ноги. Сердце продолжало биться спокойно и ровно. Пустяки.

— Да. Я не о последнем эпизоде, — сухо ответила Клэр, тоже вставая с пола. — Когда это случилось впервые?

Бри хотела было по привычке соврать, отрицая наличие каких-либо проблем, но ей вдруг ужасно захотелось сказать правду. В надежде услышать, что все не так уж страшно.

— После того, как мы прошли сквозь камни на Окракоке. В тот раз… Я думала, мне конец. — Ее вдруг замутило. Не хватало еще, чтобы вновь закружилась голова от воспоминаний об этом… этом… К горлу подкатила тошнота, и Брианну вырвало; наполовину переваренная каша выплеснулась на чистые новые доски хирургической.

— О господи, — послышался ласковый мамин голос. — Ты ведь не беременна?

— И в мыслях не было! — Передернув плечами, она вытерла рот фартуком. — Это невозможно.

Брианна не собиралась даже задумываться о подобном развитии событий. Ее и без того преследовал дикий страх умереть и оставить Джема и Мэнди сиротами.

— На Окракоке, — повторила она, собравшись с духом, — я прошла через камни с Мэнди на руках. В глазах потемнело, и я думала, что вот-вот потеряю сознание. Вроде бы так и произошло… Я очнулась на земле, крепко сжимая Мэнди; она вырывалась и кричала «Мамочка, мамочка!», но я ничего не могла ответить. А потом поняла, что сердце не бьется. И решила, что умираю.

От Брианны исходил сладковатый, с горчинкой запах; Клэр сунула ей в руки кружку и поднесла к губам.

— Ты точно не умрешь, — уверенно сказала мама.

Бри кивнула. Ей отчаянно хотелось в это верить, хотя сердце продолжало сбиваться с ритма, то и дело оставляя в груди гулкую пустоту. Она глотнула ароматную жидкость — в кружке оказался подслащенный медом виски с добавлением трав.

Закрыв глаза, Брианна не спеша потягивала напиток, отчаянно желая, чтобы все утряслось и вернулось в привычное русло. Мир начинал обретать знакомые очертания. Падающие из большого окна солнечные лучи ласково грели ей плечи.

— И как часто это случалось?

С каждым глотком сладкая жидкость разливалась по телу приятным теплом. Наконец Брианна открыла глаза.

— Четыре раза, не считая сегодняшний. Сначала на Окракоке, затем следующей ночью, когда мы спали в лесу. — Она невольно содрогнулась, вспомнив, как лежала неподвижно на земле возле Роджера; дети мирно сопели между ними. Сердце колотилось как ненормальное, и ей пришлось сжать кулаки, чтобы не вцепиться ненароком в Роджера и не растолкать его. — Было жутко. Так продолжалось несколько часов и прекратилось только к рассвету.

Помнится, она тогда чувствовала себя выжатой как лимон; влажная от росы одежда липла к телу. Ей стоило невероятных усилий подняться на ноги и сделать хоть пару шагов.

Третий эпизод произошел неделю спустя, когда они плыли на барже по реке Ядкин, а четвертый — на дороге из Кросс-Крик в Солсбери.

— Два предыдущих случая длились всего несколько минут — как и сегодняшний. — Она сделала еще один глоток, немного подержав жидкость во рту, и взглянула на мать. — Ты знаешь, что со мной?

Клэр вытирала остатки рвоты с некрашеных половиц. Губы ее были плотно сжаты, между бровями пролегли две вертикальные складки.

— Я не могу поставить окончательный диагноз без ЭКГ, — сказала Клэр, опустив глаза на тряпку. — Но, судя по описанию симптомов, у тебя мерцательная аритмия. Это не смертельно, — добавила она, взглянув на встревоженное лицо дочери.

Сердце совершило очередной кульбит и забилось ровнее, хотя как-то несмело. Колени дрожали, так что пришлось сесть. Бросив тряпку, Клэр подбежала к ней и обняла. Брианна уткнулась лицом в грубый серый фартук, пропахший жиром, розмарином, жидким мылом и сидром. От этого уютного запаха, смешанного с ароматом маминого тела, на глаза навернулись бессильные слезы. Может, это и не смертельно, но вовсе не пустяки.

— Все будет хорошо, — шептала мама ей на ухо. — Я с тобой, детка.

Бри вцепилась в тонкую руку матери, словно утопающий за спасательный круг.

— Если… Если со мной что-нибудь случится — позаботишься о детях.

Это не было вопросом, и мама сразу поняла.

— Конечно, — без колебаний сказала Клэр, и Брианну немного отпустило. Она тяжело дышала, словно от нехватки кислорода.

— Хорошо, — кивнула Бри, ощущая дрожь в пальцах. Нехотя отпустив руку матери, она выпрямилась и убрала волосы от лица. — Хорошо. И что теперь?

* * *

Тук-тук, тук-тук… Мерные удары здорового сердца отчетливо слышались в деревянной трубке стетоскопа Пинара. Оно билось чуть быстрее, чем нужно (неудивительно!), но абсолютно в пределах нормы. Я выпрямилась; Брианна запахнула ворот блузы и застыла в напряженном ожидании.

— Никаких отклонений, моя дорогая. У тебя отличное сердцебиение. Я уверена, это всего лишь мерцательная аритмия, которая возникает из-за неравномерного распределения электрических импульсов. Никакой сердечный приступ тебе не грозит.

На дочкином лице проступило облегчение, а мое собственное сердце тревожно заныло.

— Слава богу! — Брианна заправила выбившийся из прически локон, и я заметила, как дрожат ее пальцы. — Но… думаешь, такое еще повторится?

— Не знаю.

Это самое ужасное, что может услышать пациент от врача (за исключением смертельного диагноза), однако подобное случается сплошь и рядом. Я вздохнула и повернулась к шкафчику с лекарствами.

— Боже мой… Опять виски? Видимо, дело дрянь, — улыбнулась она, тщетно пытаясь скрыть тревогу в голосе.

— Если не будешь, налью только себе. — Я достала с полки бутылку «Особого виски Джейми Фрэзера», а не того, что использовала в сугубо медицинских целях. Терпкий душистый аромат вытеснил привычные запахи скипидара, прокаленных на огне хирургических инструментов и травяной пыли.

— Конечно, буду!

Бри поднесла к губам оловянную чашку и вдохнула успокаивающие пары, блаженно закрыв глаза.

— Ладно, — сказала она, приподняв бровь. — Тогда рассказывай, что знаешь.

Я немного подержала виски во рту, прежде чем проглотить.

— Как я говорила, мерцательная аритмия возникает из-за неравномерного распределения электрических импульсов. Твоя сердечная мышца абсолютно здорова, но иногда получает «спутанные» сигналы. В норме все мышечные волокна в предсердии должны сокращаться одновременно; когда у поступающих от сердца электрических импульсов нарушена синхронность, волокна сокращаются вразнобой.

Брианна сделала еще один глоток и кивнула.

— Именно так оно и ощущается. Это точно не опасно? Если честно, звучит пугающе.

Я помедлила с ответом какую-то долю секунды. Никто лучше Бри не умел настолько хорошо читать по моему лицу — за исключением Джейми. В глубине ее глаз вновь мелькнула тревога.

— Не очень опасно, — торопливо сказала я. — Ты молода и здорова, так что это крайне маловероятно.

— Ты о чем?

Бри взволнованно поставила кружку на стол и вдруг невольно подняла глаза к потолку: из расположенной прямо над нами детской послышалось громкое пение. Мэнди вернулась с прогулки и теперь исполняла для Эсмеральды песенку про братца Жака.

— О сердечном приступе. Если предсердия будут длительное время сокращаться неправильно… В норме они должны закачивать кровь в желудочки, которые затем направляют ее дальше: правый — к легким, левый — к остальным органам. — Дочка нахмурила рыжие брови, и я решила поскорее перейти к сути. — Иногда кровь остается в предсердиях слишком долго, и тогда образуется тромб. Но он может и рассосаться, прежде чем попадет в кровоток. В противном случае…

— Занавес? — Бри сделала огромный глоток. Сразу после приступа она была бледная как рыбье брюшко и сейчас выглядела не лучше. — Или жить в состоянии овоща, молча пуская слюни, а родным придется кормить меня, возить на каталке и подтирать мне зад?

— Вряд ли это случится.

Попытка развеять ее опасения не увенчалась успехом. Я отчетливо представляла себе ужасающие последствия подобного сценария. Брианна, естественно, думала о том же. Хотя сердечный приступ может оказать гораздо более разрушительное воздействие и даже привести к смерти. Совершенно некстати вдруг вспомнился забавный факт о мужчинах, умирающих от инфаркта, но я вовремя прикусила язык.

— Ты можешь меня вылечить? — Выпрямив спину, она плотно сжала губы и перевела взгляд на увесистый томик нового «Справочника Мерка». Я вручила ей книгу.

— Не уверена, — ответила я. — Почитай сама.

Нахмурившись, Бри принялась лихорадочно листать страницы.

Особых надежд я не питала, прекрасно зная, что собой представляет мерцательная аритмия: периодические сбои в электрической системе сердца.

— Видишь ли… Можно купировать серьезный приступ, который длится несколько дней.

— Дней?! — выпалила Бри, округлив глаза.

Я сделала успокаивающий жест рукой.

— У тебя другой вид аритмии, — заверила я. Хотя ситуация может запросто усугубиться. — Более легкая форма, которая проявляется редкими, мимолетными приступами и может со временем сойти на нет.

Господи, пусть так и будет!

— Что касается серьезных приступов, в шестидесятые их обычно лечили электрошоком, прикладывая электроды к груди. Это позволяет перезапустить сердце, после чего оно начинает биться правильно.

В большинстве случаев.

— По понятным причинам мы не можем воспользоваться этим методом здесь, — сказала Бри, окинув хирургическую оценивающим взглядом.

— Нет. Но повторяю еще раз: у тебя не настолько запущенный случай. Так что электрошок не понадобится.

При воспоминании о кардиоверсии во рту пересохло. Даже когда это срабатывало, пациент подвергался многократным ударам тока; электрический разряд высоко подбрасывал бедное тело, а затем оно падало, измученное и обмякшее. Если показатели ЭКГ не приходили в норму, все повторялось по новой. Я залпом допила виски, закашлялась и поставила кружку на стол.

— Нашла что-нибудь полезное?

— Нет. — Бри захлопнула книгу. Я догадывалась, что творится у дочки в душе, хотя она и старалась не подавать вида. — Только то, что ты уже сказала: лечение электрошоком. Правда, есть препарат, который вроде бы помог некоторым пациентам, но нам он тоже недоступен. Дигиталис.

Я покачала головой. Пенициллин еще куда ни шло — хотя и с ним возникали проблемы (мне никак не удавалось получить стандартную дозировку или определить, насколько эффективной окажется та или иная партия).

— К сожалению, нет. Конечно, можно попробовать выделить дигиталин из листьев наперстянки — у многих это получалось. Но это смертельно опасно, поскольку невозможно рассчитать дозировку — даже незначительное превышение приведет к смерти. Зато у нас есть кое-что другое. — Я пыталась придать голосу оптимизма. — Например, чай из белой ивы. Очень мощное средство! Главное, регулярно пополнять запасы.

Белая ива не растет в Северной Каролине, однако ее можно найти у аптекарей в городе. Джейми привез мне из Солсбери приличное количество, так что должно хватить надолго.

— Чай? — недоверчиво спросила Бри.

— Между прочим, кора белой ивы имеет в составе химическое вещество, которое содержится в аспирине. И хотя чаще всего ее используют в качестве обезболивающего, у нее есть интересный побочный эффект разжижения крови.

— Значит… если сердце начнет трепыхаться, нужно заварить себе чай из ивовой коры — по крайней мере, это убережет от тромбов. Верно? — Сквозь ее мрачный скептицизм пробился робкий лучик надежды. Теперь моя задача — заставить его разгореться и не дать угаснуть.

— Да. Конечно, чай не поможет устранить неприятные симптомы. Но существуют другие способы с ними справиться.

— Например?

— Можно окунуть лицо в холодную воду — иногда это помогает.

— Правда? Ты хоть раз видела, чтобы кто-то так делал? Ни за что не поверю! — Тем не менее она явно заинтересовалась.

— Вообще-то видела. В «Обители ангелов» в Париже.

Тамошние эскулапы широко практиковали метод погружения различных частей тела в холодную — или горячую — воду. Дешевое, легкодоступное и, как ни странно, действенное средство. Правда, эффект обычно длился недолго.

— Ну а если холодной воды под рукой не окажется — попробуй вагальную стимуляцию.

Услышав незнакомый термин, она вскинула на меня кошачьи глаза.

— Ты про секс?..

— Не вагинальную — да и какой секс во время приступа аритмии? — а вагальную. Так называют стимуляцию блуждающего (или вагусного) нерва. Существует несколько способов, но самый простой — и в то же время самый эффективный — «маневр Вальсальвы». Звучит пугающе, однако нужно всего лишь сделать глубокий вдох, задержать дыхание (как советуют поступать при икоте), а затем изо всех сил напрячь мышцы живота. Как будто тужишься в туалете.

Брианна задумчиво уставилась на меня — точь-в-точь как Джейми, когда я давала ему медицинские рекомендации. В такие моменты он чувствовал себя подопытным кроликом, но в глубине души боялся, что я права.

— Что ж, освоив эту практику, произведу фурор на вечеринках, — пошутила она.

37

Маневры на букву «В»

Мы с Джейми и словом не обмолвились о лорде Грее, супружеской ревности и чьем-либо тупоумии — с тех пор, как он ни с того ни с сего сбежал от меня в разгар ссоры. Хотел положить конец перепалке? Или боялся ненароком меня придушить?

За ужином он был само спокойствие и любезность, но я чертовски хорошо знала мужа, чтобы поверить в этот спектакль. А Джейми чертовски хорошо знал меня, так что в спальне мы легли рядом, обменялись пожеланиями спокойной ночи и oidhche mhath, затем повернулись друг к другу спиной и долго сопели в напряженном молчании, пока не заснули. …Солнце да не зайдет во гневе вашем[116], — вспомнилось в полудреме. Не помню, что за мудрец это сказал, только он явно не был знаком с шотландцами.

На следующий день я хотела застать его одного и вызвать на откровенный разговор, однако постройка крыши, ушибленный палец Джорди Макхью и тревожная новость о дочкином сердцебиении помешали мне это сделать.

Ужин прошел вполне мирно — без нежданных гостей, кулинарных провалов и чрезвычайных происшествий с детьми. Например, пару дней назад Мэнди едва не превратилась в живой факел: к счастью, Джейми вовремя заметил вспыхнувшее от искры платьице, метнулся через стол и, схватив малышку, повалил на циновку у очага, а затем сунул в котел с водой. Правда, котел оказался наполовину заполнен кусочками очищенного картофеля и моркови — повезло еще, что вода не успела закипеть. Вскоре мокрую рыдающую Мэнди извлекли из котла вместе с Эсмеральдой; в общем, внучка осталась целой и невредимой, если не считать подпаленную одежду.

Мое платье тоже чуть обгорело по краям, когда я бросилась затаптывать тлеющие на полу угольки.

После ужина я оставила грязную посуду на столе и предложила мужу прогуляться — якобы для того, чтобы нарвать цветущую по ночам бегонию. Фанни, которая уже немного разбиралась в лекарственных травах, удивленно посмотрела на меня, на Джейми, а затем опустила задумчивый взгляд в свою пустую тарелку.

— Бегонии — те, что растут позади уборной? — спросил Джейми, молчавший всю дорогу от дома. Мы как раз проходили мимо основной уборной; в воздухе стоял горьковатый запах томатов, вытесняя тяжелый аромат жасмина. — Это они так пахнут?

— Нет. Жасмин. В сентябре бегонии уже не цветут, вот я и посадила под виноградником томаты. Их листья обладают очень сильным запахом, да и растут они до самых холодов. Ну а потом уже нечему пахнуть: все замерзает.

— Включая любого, кто проторчит в уборной больше тридцати секунд, — фыркнул Джейми. — Не будешь же рассиживаться и нюхать цветочки, когда твое дерьмо того гляди превратится в лед, не успев полностью выйти наружу.

Я засмеялась; сомнительная шутка немного разрядила обстановку. Значит, его тоже тяготила размолвка.

— У женской одежды есть недооцененное преимущество, — сказала я. — Многослойность. Как только начинает холодать, достаточно пододеть еще одну юбку. Или две. Ну и, конечно… — добавила я, оглядываясь на дом (не увязался ли кто за нами?), — нам повезло, что все интимные части тела надежно защищены от воздействия стихий.

Лунный свет на мгновение отразился в верхней перекладине загона для скота, отполированной до блеска тысячами прикосновений. На фоне темнеющего неба высился огромный силуэт дома с парой освещенных окон в нижнем этаже. Красивый и надежный, как и построивший его мужчина.

Дойдя до ограды, я повернулась к мужу.

— Лучше бы соврала тогда.

— Не говори ерунды, саксоночка. Ты совсем не умеешь лгать. К тому же его светлость уже успел меня просветить.

— Неужели даже в пылу ссоры ты ни на миг не усомнился в его правдивости? Я могла бы сказать, что Джон все это выдумал, чтобы позлить тебя. И ты бы мне поверил.

— Поосторожнее со словами, саксоночка, — мрачно предостерег Джейми. — Я больше не желаю слышать о драгоценной персоне его светлости. С чего ты взяла, что я бы тебе поверил? Я верю только собственным глазам.

— И кто теперь говорит ерунду? — холодно заметила я. — Поверил бы как миленький. Потому что хотел верить. Разве не так?

Джейми презрительно фыркнул.

Мы стояли, прислонившись к забору. Запахи жасмина, томатов и человеческих экскрементов сменились сладковатым запахом навоза и тяжелым, густым духом лесных испарений. Пахло прелыми листьями и хвоей.

— Почему же ты не соврала? — спросил он, прервав затянувшееся молчание. — Если не сомневалась, что я поверю.

Я не сразу ответила, осторожно подбирая слова. Теплый ночной воздух звенел от треска цикад. Найди меня, приди ко мне, люби меня… Стрекотание сердец? Или всего лишь брачные игры кузнечиков?

— Потому что когда-то давно пообещала, что буду с тобой честна. Даже если честность обернется против меня самой. И пускай мне будет больно, но оно того стоит.

— Фрэнк тоже так считал?

Я медленно втянула в себя воздух и задерживала дыхание, пока у меня не потемнело в глазах.

— Только он мог бы ответить на твой вопрос, — отрезала я. — Сейчас речь не о нем. А о нас с тобой.

— И о его светлости.

Тут мое терпение лопнуло.

— Черт возьми, чего ты от меня хочешь? Чтобы я сказала, как жалею о том, что спала с ним?

— А ты жалеешь?

— Вообще-то… — процедила я сквозь зубы, — учитывая, в какой ситуации тогда оказалась, — или думала, что оказалась…

Темнеющая в ночи высокая фигура резко повернулась ко мне.

— Саксоночка, если ты сейчас скажешь «нет», я за себя не ручаюсь. Поэтому не говори, ладно?

— Да что с тобой не так?! Ты же сказал, что простил меня…

— Ничего подобного. Я сказал, что всегда буду любить тебя, — и это правда, но…

— Невозможно любить кого-то и при этом отказываться прощать!

— Я тебя прощаю.

— Ну ты и нахал! — возмутилась я, набросившись на него с кулаками.

— Тебя не поймешь. — Он хотел схватить мою руку, но я увернулась. — Не сказал, что прощаю, — злишься, сказал — приходишь в ярость.

— Да потому, что я ни в чем не виновата, тупая твоя башка! Ты это прекрасно знаешь! Как можно прощать за то, чего я не делала?

— Но ведь ты делала!

— Нет! Ты обвиняешь меня в неверности. Только я тебе! Не! Изменяла! — дрожа от гнева, громко выкрикивала я, заглушая стрекот насекомых.

Последовало долгое молчание, а затем цикады робко возобновили прерванную песню. Джейми с яростью тряхнул верхнюю перекладину забора. Доски жалобно скрипнули. Возможно, он говорил что-то на гэльском, но исторгаемые им звуки скорее напоминали звериное рычание.

Я застыла, пытаясь отдышаться. Ночь была теплой и влажной, и мне стало жарко. Стянув шаль, я бросила ее на забор. Джейми понуро стоял, вцепившись в перекладину. В ночной тиши отчетливо слышалось его частое, глубокое дыхание.

— Хочешь знать, что со мной не так? — заговорил он наконец низким, напряженным голосом. И выпрямился во весь рост в сиянии луны. — Я поклялся себе, что вырву из памяти ту… историю. У меня почти получилось. Но чертов содомит вдруг ни с того ни с сего присылает письмо — как ни в чем не бывало! И все началось по новой.

Голос дрогнул, и Джейми отчаянно помотал головой, словно хотел придать ему твердости.

— Когда я об этом думаю, а потом вижу тебя… хочу в тот же миг тобой овладеть. Ты неизменно будишь во мне желание — кромсаешь ли в салат огурцы или купаешься обнаженной в ручье. Знала бы ты, саксоночка, как я тебя хочу! Но он прочно засел у меня в мозгу, и если… если…

Не найдя нужных слов, он шарахнул кулаком по перекладине забора — тот заходил ходуном.

— Мысль о том, чем вы занимались за моей спиной, сводит меня с ума. Всякий раз, ложась в постель, мы словно делим ее с ним!

Я бы тоже с удовольствием стукнула по забору, да боялась ушибиться. Вместо этого с силой провела ладонями по лицу и запустила пальцы в прическу, не обращая внимания на посыпавшиеся шпильки. И долго стояла, оскорбленно сопя.

— Ничего подобного, — категорично заявила я. — Лежа с тобой в кровати, я никогда, ни единой секунды не думала ни о ком другом. И мне горько слышать, что ты думаешь не только обо мне.

— Нет, Клэр. — Он порывисто вздохнул и схватил меня за плечи. — Не думаю. Просто боюсь, что подобные мысли могут вернуться.

У меня вдруг закружилась голова (не иначе как из-за гипервентиляции). Положив ладони ему на грудь, чтобы не упасть, я почувствовала резкий мускусный запах его тела, окутывающий нас горячим невидимым облаком. Джейми и правда меня хотел.

— А знаешь что? — сказала я наконец, подняв голову. Привыкшие к темноте глаза явственно различали его лицо и пытливый взгляд. — А знаешь что? — повторила я, нервно сглотнув. — Предоставь это мне.

По телу Джейми пробежала легкая дрожь — возможно, от сдерживаемого смеха.

— Не слишком ли много ты о себе возомнила, саксоночка? — хрипло спросил он. — Думаешь, стоит мне сунуть свой член в тепленькое местечко, как я обо всем забуду?

Я ошарашенно уставилась на мужа.

— Что, черт возьми, ты имеешь в виду? Да как ты… — задохнувшись от возмущения, я отпрянула и всплеснула руками. — Зачем ты так говоришь? Ведь это неправда!

Джейми поскреб щетину на подбородке.

— Конечно, — согласился он. — Просто захотелось тебя хорошенько разозлить, чтобы ты меня стукнула.

Я рассмеялась от неожиданности.

— Не искушай меня. Ты действительно этого хочешь? Почему?

Отступив на пару шагов, Джейми медленно оглядел меня с головы до ног — от растрепанных волос до поношенных мокасин. И обратно.

— Потому что… примерно через десять секунд я повалю тебя на траву, задеру юбку и применю некоторое насилие. Вот и подумал, что будет проще это сделать, если ты меня как бы… спровоцируешь.

— Я спровоцирую тебя?

Три секунды из десяти я простояла как громом пораженная. Кровь оглушительно стучала в висках и пульсировала на кончиках пальцев. Затем я шагнула к нему, продолжая обратный отсчет:

— Семь… Шесть…

Я потянулась к вороту его рубашки.

— Пять… Четыре…

Сдернув рубашку, я громко сказала «Три!» и прикусила его сосок. Всерьез. Не играючи.

Он вскрикнул от боли и отшатнулся, а потом сгреб меня в охапку и притянул к себе мое лицо. Мы неловко столкнулись ртами и больше не смогли друг от друга оторваться, исследуя и покрывая жадными, страстными поцелуями губы, уши, носы, языки… Наши руки в это время сжимали в объятиях, хватали, тянули и поглаживали. Я опустила ладонь и провела по выпуклости на его бриджах. Застонав, Джейми схватил меня за ягодицы, и вот тогда мы действительно повалились на траву, сплетясь в клубок из рук, коленей, скомканной одежды и разгоряченных тел под звездным небом.

Казалось, прошла целая вечность, прежде чем я начала приходить в себя. Наслаждение пульсирующими волнами разливалось по телу. Неплохая получилась провокация.

Растянувшись на спине с закрытыми глазами, Джейми дышал словно утопающий, вынесенный прибоем на спасительный берег. Его правая рука по-прежнему лежала у меня между ног, а я прильнула к нему, едва не касаясь губами завитков уха, напоминающего прекрасную морскую раковину.

— Ну как, теперь у нас все хорошо? — сонно промурлыкала я.

— У нас? — Его правая рука дрогнула, но осталась на месте.

— У нас.

Глубоко вздохнув, Джейми повернул ко мне голову и открыл глаза.

— Да, — сказал он с легкой улыбкой и снова прикрыл глаза. Его грудь поднималась и опускалась под моей ладонью. Сквозь ткань рубахи проступал маленький, все еще твердый сосок.

— Я не сделала тебе больно?

— Саксоночка, твои прикосновения всегда причиняют боль. Спасибо, что не до крови.

Какое-то время мы лежали молча, а стрекот цикад и шорох листьев обволакивали нас, словно речные потоки.

Затем Джейми произнес что-то на неизвестном мне языке — совсем тихо, я даже поначалу решила, что мне померещилось.

— Это ведь не гэльский?

Он покачал головой, все еще не открывая глаз.

— Gaeilge. Ирландский. Когда-то услышал эти строчки от Стивена О’Фаррелла. Мы с ним познакомились во время Восстания. Почему-то вдруг вспомнил. — И Джейми негромко процитировал: — «Над телом собственным теперь не властен я. Она была его важнейшей частью — той самой, где жила душа моя».

38

Старуха с косой

Я выкапывала кустики четырехлистного молочая, намереваясь посадить их у себя в саду, как вдруг послышался рев разъяренного осла. Благодаря Кларенсу и его собратьям-мулам я научилась безошибочно отличать приветствие от проявления агрессии. Хотя и то и другое звучало оглушительно.

Вскоре к реву добавилась пара мужских голосов и возмущенные крики еще одного мула. Поспешно сунув лесные трофеи в устланную влажным мхом корзину, я направилась к месту происшествия.

Голоса были незнакомые, и я остановилась поодаль, в тени белых пихт и стройных осин. Так и есть: двое мужчин на мулах. Один из мулов — соловой масти — свернул с дороги, чтобы полакомиться растущими вдоль обочины полевыми цветами. Другой, более темного окраса, отчаянно сопротивлялся попыткам заставить его (я успела удостовериться, что это самец) продолжить путь вверх по узкой каменистой тропе.

Если честно, я прекрасно понимала бедняг. Их навьючили до предела, к седлу каждого была приторочена деревянная клеть и несколько связанных в узел холщовых мешков.

Я догадывалась, что произошло. Отличная широкая дорога, проложенная по этому участку рощи, раздваивалась у Раненой Леди — небольшого родника с восхитительно голубой водой, на краю которого росла одинокая осина. Ее белая кора была повреждена короедами и дятлами; из бесчисленных ран сочилась кроваво-красная смола. Здесь главная дорога резко поворачивала на восток, а более узкая тропа огибала осину справа и шла вверх по крутому склону. Буйная растительность и камнепады изрядно затрудняли движение.

Вероятно, ведущий мул споткнулся о камни или запутался в ветвях деревьев, растущих вдоль тропы. Веревка, удерживающая поклажу, развязалась или соскользнула — половина груза все еще болталась на ней, маленькие коробки и кожаные тюки высыпались на дорогу, а один из длинных и узких ящиков встал на попа.

Я много раз видела такие ящики — обычно в них перевозили оружие. Во Франции, Шотландии, Америке — независимо от эпохи. Стреляющие палки почти не изменились со временем, и если понадобится транспортировать целую партию, без длинных узких ящиков не обойтись.

Представляться незнакомцам я не стала; вместо этого, подхватив корзинку с молочаем, поспешила унести ноги.

К счастью, не прошло и получаса, как я наткнулась на Джейми, который приятно проводил время в компании Тома Маклауда, местного гробовщика.

— Кто умер? — охнула я, задыхаясь от стремительного спуска.

— Пока никто, — сказал Джейми, пристально глядя на меня. — Разве что если ты собралась свалиться замертво. Что случилось, саксоночка? На тебе лица нет.

Я присела на козлы для распила бревен, на другие поставила корзинку и все рассказала, делая паузы, чтобы перевести дыхание или отпить воды из фляги Тома.

— Насколько помню, та тропа ведет к дому капитана Каннингема. Больше там никто не живет, — заметил Том.

— Думаешь, неспроста они оказались в тех краях? — Джейми высунул голову из-под навеса и посмотрел на небо. — Скоро пойдет дождь. Нехорошо получится, если наши друзья увязнут в грязи.

Одобрительно хмыкнув, Том молча направился в дом; не прошло и минуты, как он появился вновь: в потрепанной кожаной шляпе, с ружьем в руке, пистолетом за поясом и патронташем через плечо. Второй пистолет он отдал Джейми. Тот кивнул, проверил запал и сунул оружие за пояс. Затем рассеянно потрогал свой клинок и повернулся ко мне.

— Саксоночка, сбегай за Йеном-младшим. Скорее всего, он занимается покосом на верхнем поле. Видел его там с час назад.

— Но что вы…

— Ступай, — мягко сказал Джейми. — Не волнуйся, саксоночка, все будет хорошо.

* * *

На верхнем поле Йена не оказалось. Я обнаружила парня в близлежащем лесочке: он стоял среди кустов с ружьем в руках.

— Не стреляй! Это я!

— Тетушка, я тебя ни с кем не спутаю — разве что с небольшим медведем или крупным кабаном, — успокоил он, наблюдая, как я пробираюсь сквозь заросли кизила. — Только на них я сегодня охотиться не планировал.

— Отлично. А как насчет парочки упитанных контрабандистов оружия?

Йену пришлось вернуться на поле за оставленной там косой; едва поспевая следом, я ввела его в курс дела. Вручив мне косу, он засмеялся при виде моего недоуменного лица.

— Тетушка, тебе не обязательно пускать ее в ход — достаточно просто встать посреди дороги. Лишь безумец решится пройти!

Придя на место, мы обнаружили, что тропа полностью заблокирована поклажей первого мула (тот все-таки ухитрился ее сбросить). Обрадованный, он проворно взбирался на кучу-малу из тюков, ящиков и корзин, намереваясь присоединиться к своему приятелю, который невозмутимо поедал ежевику с растущих неподалеку кустов.

Контрабандисты, стоявшие чуть выше по склону холма, обернулись на нас с Йеном. В тот же момент Джейми и Том Маклауд начали спускаться с тропы, двигаясь им навстречу.

— А вы еще кто такие? — крикнул один из мужчин, удивленно переводя взгляд с Йена на меня. С виду Йен был вылитый могавк: волосы забраны в пучок на макушке (чтобы не мешали при ходьбе), загорелый обнаженный торс покрыт татуировками. Да и я наверняка выглядела престранно — лохматая, с застрявшими в распущенных волосах листьями. Решив не беспокоиться о производимом впечатлении, я покрепче вцепилась в косу и сурово посмотрела на незнакомцев.

— Я Йен Мюррей. Младший, — вежливо ответил Йен и кивнул на меня. — А это моя тетушка. Ой!

Первый мул нагло вклинился между нами, вынудив расступиться.

— Я Йен Мюррей, — повторил племянник и небрежно поправил ружье на плече, недвусмысленно давая понять, что готов в любой момент пустить его в ход.

— А я, — послышался сверху знакомый низкий голос, — полковник Фрэзер из Фрэзер-Риджа, и это моя жена.

Он вышел на свет из-за деревьев — высокий, широкоплечий; позади маячил Том с ружьем наперевес.

— Йен, поймай, пожалуйста, мула! Земля, кстати, тоже моя. Могу я узнать, кто вы, джентльмены?

Вздрогнув от неожиданности, мужчины разом обернулись и подняли головы. Правда, один из них все же глянул через плечо, чтобы держать под контролем тылы.

— Эээ… мы… кхм… — замялся молодой мужчина лет двадцати. — Я лейтенант Феликс Саммерс, сэр. Офицер королевского флота с «Возмездия».

Том неопределенно фыркнул — не то угрожающе, не то с усмешкой.

— А ваш приятель? — кивнул он на того, что постарше.

Второй незнакомец походил на бродягу или деревенского охотника; судя по красному носу и щекам, он был не дурак выпить.

— Сэр, я… полагаю, его зовут Вуль, — ответил Саммерс. — И мы не приятели. — Его лицо из мертвенно-бледного стало пунцовым. — Я нанял его в Солсбери, чтобы он помог мне с багажом.

— Понятно, — вежливо кивнул Джейми. — Лейтенант, а вы, часом, не заблудились? Сдается мне, ближайший океан находится в противоположной стороне, примерно за триста миль отсюда.

— Я отпросился в увольнение, — пояснил молодой человек, стараясь сохранять достоинство. — Приехал кое-кого навестить.

— Нетрудно догадаться, кого именно, — сказал Том Джейми, опуская ружье. — Что будем с ними делать?

— Мы с женой пригласим лейтенанта и его спутника в дом. Пускай освежатся с дороги, — заявил Джейми, любезно кланяясь Саммерсу. — А ты помоги Йену с этим… — Он кивнул на беспорядок у нас под ногами. — Йен, как закончишь — сбегай за капитаном Каннингемом и приведи к нам, хорошо?

Саммерс заметно напрягся, уловив разницу между «пригласи» и «приведи», но Джейми не оставил ему выбора. Конечно, у парня был пистолет — правда, без запала, а значит, выстрелить он не мог; что до офицерского клинка, вряд ли его вообще вынимали из ножен. Разве только для полировки. Джейми даже не удостоил оружие взглядом и тем более не потребовал сдать.

— Благодарю вас, сэр.

С этими словами лейтенант повернулся, расправил плечи и начал спускаться по тропе, опасливо поглядывая на косу в моей руке.

* * *

Капитан Каннингем пришел только к ужину, всем своим видом выражая недовольство по поводу не то конвоира, не то сопровождающего в лице Йена-младшего.

К счастью, я успела привести себя в порядок — по крайней мере, умыться и вычесать из волос дубовые листья и хвою. Джейми проводил лейтенанта Саммерса и мистера Вуля в гостиную и предложил им пива. Вуль согласился с радостью, Саммерс — весьма неохотно. Так или иначе, оба выпили. Два часа и три кварты пива спустя они заметно расслабились, хотя и не сияли от счастья.

— Кто эти люди? — шепотом спросила у меня Фанни. Она только что вернулась на кухню, отнеся гостям очередную порцию пива. — Они фовсем… совсем не такие, как мистер Фрэзер.

— Друзья капитана Каннингема, — ответила я. — Думаю, вскоре он и сам появится. У нас осталось что-нибудь из еды? На сытый желудок мужчины более сговорчивы.

— Это правда, — кивнула она с видом знатока. — В первоклассных борделях всегда есть хороший повар. Но и перекармливать нельзя — иначе от них потом толку не будет. Матушка Эббот говорила, фто мужчине с огромным животом, из-за которого даже члена не видно, лучше сразу налить побольше вина, чтобы скорее уснул. А как проснется, рассказать, какой он был удалец. Тогда он…

— Как насчет мясного пирога, который прислала миссис Чизхолм? — перебила я, несмотря на то что сама недавно предложила рассказывать мне о чем угодно. И отказываться от своих слов не собиралась. Хотя столь откровенные подробности иногда приводили меня в замешательство.

Капитан определенно казался слишком худым и голодным.

— От таких лучше держаться подальше, — пробормотала я, глядя, как он заходит в гостиную. Йен следовал за ним по пятам, как настоящий волк.

И он здесь не единственный, кого нужно опасаться, — подумала я, взглянув на Джейми, поднимающегося навстречу гостям.

Предоставив Фанни разбираться с пирогом, я прошла за мужчинами, неся поднос, на котором стояла бутылка виски собственного производства Джейми Фрэзера, кувшин воды и пять наших лучших стаканов — маленьких, с толстым дном; их еще называют стопками. Интересно, будет ли их по-прежнему пять к концу этой маленькой вечеринки?

— Рада видеть вас, капитан! — сказала я с любезной улыбкой, ставя поднос.

Вместо приветствия Каннингем ограничился мрачным взглядом. Воспитание не позволяло ему откровенно высказать все, что он о нас думает. Я не знала, остаться мне или лучше уйти, но тут Джейми быстро показал глазами на дверь, давая понять, что мое присутствие не требуется. Присев в реверансе, я удалилась на кухню; затем скинула туфли и в одних чулках прокралась по коридору обратно, поближе к гостиной. Фанни удивленно посмотрела мне вслед.

— Полагаю, мой племянник уже рассказал, при каких обстоятельствах мы сегодня встретили ваших… знакомых? — говорил Джейми спокойным голосом. Слышался плеск виски и звон стаканов.

— Обстоятельства таковы, — резко ответил Каннингем, — что лейтенант Саммерс… был… близким другом моего покойного сына. Мы поддерживали связь после его гибели. Я относился к Феликсу как к сыну. Сэр, я возмущен подобным отношением к лейтенанту и его слуге!

— Давайте-ка лучше выпьем, сэр. Slàinte mhath!

Со своей наблюдательной позиции у стены я не видела Джейми, зато прекрасно видела капитана, обескураженного таким ответом.

— Что вы сказали, сэр? — переспросил он, с подозрением глядя в свой стакан — не яд ли там?

— Slàinte mhath, — терпеливо повторил Джейми. — Это означает «Ваше здоровье!».

— Вот как. — Капитан покосился на Саммерса, который к тому времени успел набраться до поросячьего визга. — Что ж, тогда… эээ… ваше здоровье, мистер Фрэзер.

— Полковник Фрэзер, — вставил Йен. — Slàinte mhath!

Капитан поднял стопку, залпом выпил ее и сделался вдруг красный как рак.

— Может, немного воды, капитан? — Джейми протянул кувшин. — Говорят, она помогает раскрыть вкус виски. Йен?

Племянник ловко плеснул гостю новую порцию виски, наполовину разбавив его водой.

— Повторяю… сэр… — прохрипел капитан со слезящимися глазами. — Я возмущен…

— Как и я, сэр, — подхватил Джейми все тем же дружелюбным тоном. — Не сомневаюсь, что любой уважающий себя человек почувствовал бы то же самое, если бы кто-то самовольно основал у него под носом, на его собственной земле военное предприятие. Или у вас другое мнение?

— Не понимаю, о каком «военном предприятии» вы говорите, полковник. — Каннингем взял себя в руки и выпрямил спину. — Лейтенант Саммерс любезно согласился привезти мне кое-какие подарки от флотских друзей. Они…

— Я никак не мог понять, с чего это житель низин — к тому же капитан флота! — решил поселиться в горах Фрэзер-Риджа, — перебил его Джейми. — Да еще и забрался в самую глушь. Но потом меня осенило: ведь всего лишь в десяти милях от вашего дома находится деревня чероки.

— Я… Я понятия не имею, — сказал капитан, — какое это имеет отношение к…

— Когда-то я был индейским агентом, — невозмутимо продолжал Джейми. — Под началом суперинтенданта Джонсона. И провел немало времени среди чероки, которые знают меня как честного человека.

— Я не ставил под сомнение вашу честность, полковник Фрэзер, — огрызнулся Каннингем. Полученная информация явно оказалась для него сюрпризом. — И все же настаиваю на недопустимости вашего…

— Полагаю, вам известно, что британское правительство заключило сделку с некоторыми племенами, чтобы пресекать повстанческие настроения в американских колониях. Британцы снабжают индейцев ружьями и порохом.

— Нет, сэр. — В его воинственном тоне появилась легкая настороженность. — Впервые слышу.

Джейми с Йеном издали одинаковое шотландское хмыканье, выражая скептицизм.

— Зато наверняка слышали, что я повстанец. Или вы и это будете отрицать?

— Вы весьма открыто выражаете свои взгляды! — вспылил Каннингем. Сжав кулаки, он сидел прямой как палка.

— Действительно, — согласился Джейми. — Но и вы не скрываете предпочтений…

— Полковник, я не собираюсь оправдываться за верность королю и стране или делать из этого тайну!

— Главное, чтобы ваша верность не представляла опасности для меня и моей семьи, капитан. А также для моего дела.

— Мы не собирались… — встревожился лейтенант Саммерс. Выведенный из летаргии громкими голосами, он предпринял попытку сесть ровно; его круглое лицо было озабоченным и серьезным. — Ей-богу, сэр, мы не собирались натравливать на вас индейцев!

— Мистер Саммерс! — Капитан предостерегающе поднял руку; лейтенант покраснел и умолк. — Полковник, мои убеждения ни для кого не являются секретом. Я открыто проповедую их каждое воскресенье — перед Богом и людьми.

— Я слышал ваши проповеди, — сухо сказал Джейми. — И заметьте — ни разу не попытался вам помешать. Ваши воззрения меня не интересуют — да хоть дьявола славьте, мне все равно.

Я моргнула. Он и правда разозлился и начал выходить из себя.

— Однако я не потерплю здесь никаких действий во вред Риджу.

Лейтенант Саммерс открыл было рот, чтобы возразить, но Каннингем остановил его резким взмахом руки.

— Даю слово, полковник, — процедил он сквозь зубы.

Повисло напряженное молчание, за которым последовал тяжелый вздох и плеск наливаемого виски.

— Рад, что нам удалось достичь взаимопонимания, капитан. Предлагаю за это выпить, — спокойно произнес Джейми. Послышался звук передвигаемых по деревянному столу стаканов.

— За мир! — Джейми опустошил стакан и с оглушительным стуком вернул его на место, до чертиков перепугав задремавшего мистера Вуля.

— Проклятье! Что это было? — Выпучив глаза, тот растерянно крутил головой. — Нас хотят пристрелить из наших же ружей?

Прервав неловкую паузу, Джейми спросил невинным голосом:

— Ружей? Йен, разве среди вещей капитана были ружья?

— Нет, дядюшка, — в тон ему ответил Йен. — Ни единого.

* * *

Несмотря на свою комичность, инцидент с ружьями капитана вызывал тревогу. Одно дело проповедовать верность королю во время воскресной службы и совсем другое — затевать вооруженный конфликт под носом у Джейми.

— Ты можешь выдворить его из Риджа? — осторожно поинтересовалась я. После ужина дети отправились спать, а мы с Джейми, Брианной и Роджером устроили маленький военный совет, доедая кукурузный пудинг.

— Конечно, — сказал Джейми, хмуро глядя на кувшин со сливками. — Но решил этого не делать: уж лучше пусть остается здесь, под моим присмотром, чем строит козни где-либо еще.

— Интересно, что он замышлял — или все еще замышляет? — спросил Роджер. — Может, ружья нужны были только для защиты? Ведь его дом действительно совсем недалеко от границы земель чероки.

— Два десятка мушкетов, чтобы отпугивать заплутавших индейцев? Не многовато ли? — заметил Джейми. — Если он купил ружья, значит, планировал их использовать. Только вот для чего? Допустим, он собирался убить меня и сжечь дома моих арендаторов. Но какой в этом смысл?

— Па, может, он занимается тем же, чем и ты, — предположила Брианна, полив сливками свой пудинг, а затем отцовский. — Собирает частное ополчение для защиты своих владений.

Мы с мужем переглянулись; он едва заметно покачал головой и взял ложку. Защита Риджа от возможных атак была лишь одной из причин создания вооруженного отряда; я не сомневалась, что имелись и другие. Однако Джейми пока не хотел обсуждать собственные планы с Роджером и Брианной.

— Йен сказал, что один из тех парней — лейтенант флота. Вероятно, бывший подчиненный капитана? — спросила Бри.

— Скорее всего, — сдержанно ответил Джейми.

— Значит, у него остались связи. Возможно, оружие прислали флотские друзья — на кораблях ведь тоже используются мушкеты?

— Да. — Джейми повел плечами, как будто рубаха вдруг стала ему мала. — Когда два судна встречаются в ближнем бою, матросы начинают палить из мушкетов. Так что оружием военные суда обеспечены с избытком.

— А ты откуда знаешь? — полюбопытствовала Бри.

— Читал, — ответил отец, приподняв бровь. — Одна из газет Солсбери как-то опубликовала статью о морском сражении. Рядом был рисунок корабля с маленькими фигурками стреляющих из ружей матросов на мачтах.

— Теперь… — сказал Роджер, ложкой выковыривая из пудинга кусочки спелой земляники, — Каннингем вряд ли решится использовать тот же способ доставки оружия. Иначе…

— Иначе все достанется нам! — Похоже, ситуация казалась Брианне забавной. Хотя через мгновение веселые искорки в ее глазах потухли. Подавшись вперед, она сказала: — Отнятых у капитана трофеев явно недостаточно.

— Да, — признал Джейми. — Понадобится время, чтобы найти больше ружей. А также пороха и патронов к ним.

Роджер и Брианна переглянулись.

— Па, с этим мы поможем. — Брианна вынула из кармана и положила на стол три маленькие плоские пластинки. В приглушенном свете свечей мы увидели тусклое золотое мерцание.

— Где ты их раздобыла? — Я осторожно взяла одну из пластинок, оказавшуюся на удивление тяжелой; это определенно было золото.

— У одного ювелира с Ньюбери-стрит в 1980 году, — ответила Бри. — По моей просьбе он изготовил пятьдесят таких пластинок. Часть я зашила в подклад, остальные спрятала в подошву ботинок. Нам хватило десяти штук, чтобы купить все необходимое для путешествия и оплатить места на судне из Шотландии. Так что осталось еще много — на случай, если тебе понадобится купить порох или что-то еще.

— Ты уверена, дочка? — Джейми потрогал пластинку. — Золота у меня достаточно. Только…

— Только воспользоваться им будет сложновато, — с улыбкой закончил фразу Роджер. — Это ничего; мы почтем за честь оказать финансовую помощь Революции.

39

Я возвратилась

Лорду Джону Грею, в расположение командующего армией Его Величества в Саванне, Королевская колония Джорджия.

Дорогой лорд Джон!

Я вернулась. Хотя «я возвратилась!» звучало бы, пожалуй, более поэтично. Пишу эти строки и улыбаюсь: Вы наверняка сказали бы что-то вроде «с тобой не соскучишься». Но и в Вашей жизни, мой друг, хватает перипетий!

Мы — мой муж Роджер и двое детей, Джеремайа (Джем) и Аманда (Мэнди) — решили поселиться во Фрэзер-Ридже. (Правда, иногда мне кажется, что это Ридж отстраивается вокруг нас; отец хочет превратить его в настоящую крепость.) Пока мы планируем оставаться здесь, а там будет видно. Человек предполагает, а Бог располагает. Уж мне ли этого не знать. Подробности расскажу при встрече.

Я в любом случае собиралась Вам написать, но делаю это сегодня, поскольку три дня назад отец получил письмо от молодого человека по имени Джуда Биксби, который был его адъютантом во время сражения при Монмуте (Вы ведь тоже принимали в нем участие? Если так, надеюсь, Вы не пострадали). Мистер Биксби сообщил, что британцы схватили в Нью-Йорке папиного друга, доктора Дензила Хантера, и держат его в военной тюрьме в Стоуни-Пойнт.

Мама говорит, Вы поймете, почему именно я пишу Вам о Дензиле Хантере, а не она. Па считает, что в этом нет необходимости, поскольку миссис Хантер наверняка уже написала своему отцу (насколько я поняла, он приходится Вам братом?). Однако я согласна с мамой: лучше сообщить Вам на случай, если миссис Хантер ничего не знает о местонахождении мужа или по какой-либо причине не может сама Вам написать.

Желаю Вам и Вашей семье всего наилучшего — и обязательно передавайте привет Вашему сыну Уильяму. Я была бы очень рада встретиться с ним — и с Вами, конечно! — снова.

(Интересно, должны ли женщины тоже заканчивать письма фразой «Ваша покорная слуга» и т. п.? Думаю, нет…)

Искренне Ваша,

миссис Брианна Рэндолл Фрэзер Маккензи

P.S.: Прилагаю несколько набросков с изображением Нового дома (как его называет отец) на нынешнем этапе строительства, а также членов нашей семьи. (Сколько времени прошло с тех пор, как Вы видели кого-либо из моих родителей?) Уверена, Вы легко угадаете, кто есть кто. (Буду благодарна, если укажете мне на грамматические ошибки.)

40

Черный бренди

Саванна

М … вывел герцог Пардлоу и задумался. Потом вновь обмакнул перо в чернила и аккуратно втиснул спереди «Дорогая» (пришлось сильно ужать слово, так как он забыл сделать отступ в начале строки). Посмотрев на пустую страницу, герцог поднял голову и наткнулся на удивленный взгляд младшего брата.

— Какого черта тебе понадобилось? — взвился Пардлоу.

— Бренди, — невинно ответил Джон. — Похоже, тебе тоже не мешало бы выпить. Сам-то какого черта тут делаешь?

Лорд Грей пересек комнату и опустился на колено у походного сундука. Пошарив в ящике, выудил черную пузатую бутылку — судя по приятному плеску, еще не початую.

— Ты уверен, что это бренди? — скептически хмыкнул Хэл, который сидел за маленьким круглым столиком, взгромоздив на него дорожный секретер. Однако тут же потянулся к собственному походному сундуку и достал пару слегка помятых оловянных кружек.

— Если верить Стефану фон Намцену. — Пожав плечами, Джон подошел к столу, взял перочинный ножик Хэла и начал срезать с горлышка бутылки сургуч. — Помнишь нашего приятеля графа фон Эрдберга? Так вот он уверяет, что это черный бренди.

— В самом деле черный? — заинтересовался Хэл.

— По крайней мере, бутылка. Правда, как я понял из его письма, это неофициальное название напитка. Его готовят немецкие монахи в скромной обители где-то на окраине Шварцвальда[117]. В действительности он называется… — Удалив остатки сургуча, он поднес бутылку к глазам и вгляделся в рукописную этикетку. — «Blut der Märtyrer». Кровь мучеников.

— Какая прелесть. — Хэл подставил свою кружку и вскоре ощутил восхитительный аромат. Качество бренди оказалось отменным — хотя красный цвет был непривычно яркого оттенка. — Ты еще помнишь немецкий?

Джон вскинул бровь, глядя на брата поверх чашки.

— Я бы и рад забыть, да никак не получается. И года не прошло с Монмутского сражения, а чертовы гессенские наемники продолжают лезть изо всех щелей. Хотя, полагаю, — добавил он, отводя взгляд, — ты намекаешь, что я недавно виделся с нашим другом графом. Увы. Стефан всего лишь отправил мне бренди с запиской, в которой сообщал, что находится в Трире. Одному Богу известно, что он там делает.

— Вот как. — Хэл отхлебнул бренди и закрыл глаза, чтобы убить двух зайцев сразу: насладиться вкусом и избежать взгляда брата.

Джон ощутил, как по телу разливается приятное тепло, успокаивая мысли. И смягчая сердце.

— Решился-таки написать Минни? — спросил он невзначай, хотя вопрос отнюдь не был праздным.

— С чего ты взял?

— Но ведь… Значит, пока нет. Поэтому и завис над листом бумаги, как стервятник над бьющейся в агонии добычей.

Хэл открыл глаза и сел прямо, возмущенно уставившись на брата.

— Понимаю, — продолжал Джон, подлив ему бренди. — На твоем месте я бы тоже не решился. Ты и правда веришь, что Бен погиб? Или собирался сообщить о Дотти и ее муже?

— Нет же, черт подери! — вспылил Хэл, непроизвольно дернув рукой. К счастью, почти весь бренди остался в кружке — лишь немного пролилось на жилет. — Не верю. И, думаю, миссис Маккензи права: Дотти уже наверняка мне написала. Не хочу понапрасну волновать Минни, не дождавшись новостей от дочери.

Джон выслушал эту тираду с непроницаемым выражением лица.

— Не помню, чтобы хоть одно твое письмо начиналось с такого проникновенного обращения.

— Мне это ни к чему, — раздраженно сказал Хэл. — Деловой перепиской занимается Бизли, а что касается личных писем — слава богу, все мои адресаты и так знают, кто они и как я к ним отношусь. Без подобных глупостей. Вполне достаточно подписи, — подытожил он.

Неопределенно хмыкнув, Джон отхлебнул бренди и немного подержал его во рту. С брошенного на столе пера капнули чернила; заметив это, Хэл сунул перо в чернильницу и вытер пятно ребром ладони.

— Я… черт… Я просто не знал, с чего начать.

— Неудивительно.

Хэл бросил взгляд на листок, содержащий столь обличающее приветствие.

— Поэтому и написал «М». Потом никак не мог решить, стоит ли дописывать ее имя или оставить как есть. Ну а пока думал… — Так и не окончив фразу, он жадно глотнул еще немного «Крови мучеников».

Джон последовал его примеру, правда, в более сдержанной манере. Он вдруг вспомнил, что Стефан фон Намцен всегда обращался к нему в письме по всем правилам немецкого этикета: «Мой высокочтимый и благородный друг». Хотя почерк приятеля был далек от совершенства… Джейми Фрэзер называл его просто «Дорогой Джон» или чуть менее формально — «Мой дорогой друг». Если же отношения немного портились, ограничивался нейтральным «Дорогой сэр» или совсем холодным «Милорд».

Возможно, Хэл прав. Люди, которым он писал, всегда знали о его истинном отношении. Джейми не исключение. Все-таки неплохая идея: с первых слов намекнуть адресату, чего ожидать. Чтобы тот хотя бы успел налить себе чего-нибудь покрепче, прежде чем продолжить чтение.

Бренди был отменным — насыщенного цвета и очень крепкий. Возможно, стоило разбавить его водой, но Джон порадовался, что не сделал этого: организм герцога Пардлоу отличался слабой восприимчивостью к алкоголю и мог попросту не отреагировать.

Дорогая М. … А ведь и правда: даже к собственному брату Хэл обращался в письмах просто «Д.». Если бы не внимательность секретаря — мистера Бизли, — Его Величество король Георг немало удивился бы, получив от герцога послание, адресованное некоему «Г.» (а может, «К.» — «королю»).

Эта абсурдная мысль пробудила давно забытые воспоминания. Лорд Грей наконец понял, что именно не давало ему покоя с тех пор, как он увидел недописанное письмо.

«Эм» — так брат называл Эсме, свою первую жену. Она умерла при родах, вместе с их первенцем. Хэл часто писал ей записки, используя «М.» вместо обращения; они не раз попадались Джону на глаза. Возможно, увидев эту букву, выведенную чернилами на белой бумаге, герцог вновь испытал затаенную боль.

Хэл торопливо глотнул бренди и поперхнулся, усеяв бумагу янтарно-красными брызгами. Затем скомкал письмо и бросил в огонь, где оно вмиг вспыхнуло синеватым пламенем.

— Не могу, — заявил он решительно. — И не буду! Потому что… не знаю, действительно ли Бен мертв или это только слухи.

Джон провел рукой по лицу и кивнул. У него у самого начинало ныть сердце при мысли о старшем племяннике.

— Хорошо. А ты не боишься, что Минни узнает это от кого-нибудь другого? От Адама или Генри? Или, может, Дотти? — неуверенно добавил он.

Хэл побледнел. Братья Бена не питали склонности к эпистолярному жанру, зато Дотти регулярно писала матери — даже сообщила родителям о тайном венчании с доктором-квакером. Как и о том, что примкнула к рядам повстанцев. Она не стала бы утаивать столь важные новости.

— Дотти тоже не знает. — Казалось, Хэл и сам в это не верит. — Я лишь сообщил ей, что Бен пропал без вести.

— Пропал без вести и считается погибшим, — уточнил Джон. — Уильям сказал…

— Кстати, а где он сам? — набросился на брата Хэл, желая сменить неприятную тему. — Сбежал, даже не попрощавшись! Или ты знаешь что-то, чего не знаю я?

Джон шумно вдохнул, однако сумел удержать себя в руках.

— Именно Уильям нашел свидетельства, опровергающие гибель Бена в лагере для военнопленных в Нью-Джерси. А также отыскал его жену и ребенка.

— Допустим, в могиле Бена похоронен кто-то другой. Однако это ничего не доказывает! Скорее всего, Бен лежит в могиле другого парня — их просто перепутали! — Хэлу отчаянно хотелось верить, что вместо Бена похоронили незнакомца. Хотя кому бы понадобилось так делать? И зачем?

Джон словно прочел его мысли.

— Возможно. Но что, если кто-то намеренно подбросил в его могилу чужое тело? Существует тысяча причин, по которым подобное могло произойти. Вдруг это сделал сам Бен, чтобы замести следы побега?

Хэл кивнул.

— Ты прав — я не знаю наверняка, действительно ли мой сын мертв. И не собирался писать об этом Минни — хотя, боюсь, надежды нет. — Он стиснул зубы. — Однако должен же я хоть что-нибудь ей сообщить. Если в ближайшее время она не получит от меня письма, то сразу поймет — я что-то скрываю. У нее просто звериное чутье!

Джон рассмеялся, и на душе у Хэла немного полегчало.

— Ты ведь сообщал ей, что Бен женился и стал отцом? Вот и напиши, что познакомился с девушкой, Амарантой, и своим предполагаемым внуком, а также пригласил их пожить здесь, пока Бен… отсутствует? По-моему, для одного письма новостей предостаточно.

Ну а если Бен и правда погиб, мысль о том, что он оставил после себя сына, послужит ей некоторым утешением. Эта невысказанная фраза незримо витала в воздухе.

Хэл облегченно кивнул.

— Так и сделаю. — Стоило непосредственной угрозе миновать, его ум снова включился в работу. — Думаешь, тот парень… Пенобскот (или как его там?) — картограф Кэмпбелла — сможет нарисовать относительно достоверное изображение малыша Тревора? Хочу, чтобы Минни его увидела.

И если что-нибудь случится с мальчиком, у нас хотя бы останется его портрет.

— Ты про Александра Пенфолда? Боюсь, вершина его мастерства — изображение розы ветров. Но все равно наведу справки. Возможно, смогу найти приличного портретиста. — Джон улыбнулся и поднял заново наполненную кружку. — Что ж, тогда — за твоего внука! Prosit![118]

— Prosit! — эхом отозвался Хэл и залпом допил свой бренди.

41

Упрямый болван

Джон Грей взял перочинный ножик — изящную французскую вещицу с рукояткой из розового дерева и безупречно острым лезвием — и с радостным предвкушением очинил перо. За долгие годы он отправил Джейми Фрэзеру не менее сотни писем и всякий раз испытывал frisson[119] при мысли о существующей между ними роковой связи, каков бы ни был ее характер. Подобное ощущение возникало у него всегда: выражали ли написанные строки искреннее расположение и привязанность, тревогу, гнев или тоску по былой дружбе, от которой осталось лишь дымящееся пепелище.

Однако это письмо будет особенным.

13 августа 1779 года от Р. Х.

Джеймсу Фрэзеру, Фрэзер-Ридж

Королевская колония Северная Каролина

Джон представил Джейми в родной стихии, его крепкие руки с мозолистыми ладонями, подвязанные кожаным шнурком волосы… Наверняка бродит сейчас по горам и лесам в компании индейцев, волков и медведей. И, конечно, по-прежнему надевает эти нелепые женские одежды.

От Лорда Джона Грея, Оглторп-стрит, 12

Саванна, Королевская колония Джорджия

Ему так хотелось начать с приветствия «Мой дорогой Джейми», как в былые времена. Но это право еще предстоит заслужить. И он непременно это сделает.

— В ближайшую тысячу лет… — пробормотал Джон себе под нос, макая перо в чернила. — Хотя… может, и раньше.

А что, если «Генерал Фрэзер»?

— Ну уж нет! — продолжал он рассуждать вслух. Не стоит злить Джейми a priori…

Мистер Фрэзер!

Пишу с целью предложить работу для Вашей дочери. Я часто рассказывал о ее художественном даровании друзьям и знакомым. И вот недавно один из них — мистер Альфред Брамби, негоциант из Саванны, — увидел несколько эскизов, которые она мне прислала. Он пришел в неописуемый восторг и уговорил меня выступить посредником и от его имени просить Вашего согласия на поездку Вашей дочери в Саванну для написания портрета его супруги.

Брамби весьма состоятельный джентльмен и готов щедро оплатить работу (если Ваша дочь пожелает, буду счастлив помочь ей сговориться о цене), а также взять на себя расходы на дорогу и проживание Вашей дочери в Саванне.

Он улыбнулся про себя, представив реакцию Брианны Фрэзер Маккензи или Клэр Фрэзер на предложение помочь в делах.

Смею Вас заверить: мистер Брамби — истинный джентльмен и его предприятие имеет безупречную репутацию (не сочтите, что я пытаюсь заманить сюда Брианну, исходя из собственных низменных интересов).

— Хотя именно это я и делаю, упрямый ты болван… — проворчал он.

Напиши он сразу как есть, Фрэзер мог бы усомниться в чистоте его помыслов. Благодаря долгой карьере военного и дипломата Джон уяснил, что истинную правду, высказанную со всей откровенностью, зачастую не принимают всерьез. Поэтому смело продолжил:

Со своей стороны, гарантирую полную безопасность Вашей дочери, а также любого друга или члена семьи, которого она пожелает взять с собой.

Может, Джейми и сам решит приехать? Было бы весьма забавно, хотя и чертовски опасно.

Времена нынче неспокойные, и я прекрасно понимаю Вашу тревогу о благополучии путников — идея пригласить молодую женщину с откровенно республиканскими взглядами в город, занятый войсками Его Величества, может показаться Вам неразумной.

Памятуя о Ваших давних симпатиях к повстанческому движению, хочу Вас заверить (не утомляя перечислением всех доводов), что не существует ни малейшего риска вторжения американцев в Саванну и Брианна будет в полной безопасности.

Джон дописал до точки и задумался, вертя в руках перо: стоит ли упоминать французов?

Что вообще известно Фрэзеру, засевшему в своем высокогорном логове? Допустим, он с кем-то переписывается. Однако вряд ли речь идет о ежедневном обмене корреспонденцией с Джорджем Вашингтоном, Горацио Гейтсом или другим американским военачальником, имеющим доступ к конфиденциальным сведениям (учитывая печальные обстоятельства, при которых Джейми отказался от должности генерала в разгар Монмутского сражения).

Но что, если до него действительно дошли слухи об адмирале д’Эстене и целой флотилии лягушатников, которые могут в считаные недели достичь берегов Чарльстона или Саванны?

Сыграв с Джейми не одну сотню шахматных партий, Джон искренне восхищался его талантом стратега. Фрэзер знал: порой стоит пожертвовать пешкой, чтобы отвлечь внимание от притаившегося в засаде коня.

Хотя, надо признать, французы…

Стоп! Лорд Грей перечитал написанную фразу и задумался. Что, если это послание прочтет не Джейми, а кто-то другой? И столь ценные сведения попадут в руки повстанцев?

— Нет, так не пойдет…

— Что не пойдет? И почему ты до сих пор не одет? — Хэл, незаметно вошедший в комнату, пристально разглядывал себя в огромном зеркале, где отражались французские двери, расположенные на другом конце кабинета. — Откуда у меня кровь на лице? — удивился он.

Поспешно замазав чернилами строку про французов, Джон подошел к брату. Действительно: из глубокой царапины у левого уха герцога сочилась кровь. Хэл никак не мог найти носовой платок, чтобы ее остановить. Джон одолжил свой, выудив его из кармана халата.

— Непохоже на порез от бритвы. Дрался на шпагах без маски? — пошутил Грей. Хэл и правда ни разу не надевал эти новомодные проволочные маски, поскольку в последнее время редко брал в руки шпагу (разве что когда собирался кого-то убить). Считал, что только трус прячет лицо под маской, сражаясь на дуэли.

— Нет. Постой-ка… Вспомнил! Когда я уже заворачивал к дому, из переулка выскочил какой-то тип, а за ним — двое солдат с криками «Держи вора!». Один из них налетел на меня со всего маху, и я ударился об угол церкви. Надо же, только сейчас заметил! — Он прижал к лицу платок.

Наверняка рана была довольно болезненна, однако Джон охотно верил, что брат мог не обратить на нее внимания. В этом весь Хэл: когда на него наваливались проблемы, он переставал замечать, что происходит вокруг. А ведь в последнее время ему пришлось нелегко…

Джон забрал у брата платок, макнул его в бокал с вином и прижал к ране. Хэл слегка поморщился, однако возражать не стал.

— Вино? — удивился он.

— Клэр Фрэзер, — пожав плечами, ответил Джон. Странные методы лечения бывшей жены иногда оказывались действенными — даже военные хирурги порой промывали раны вином.

— Понятно, — кивнул Хэл. Он на себе испытал медицинские манипуляции Клэр, поэтому в дальнейших объяснениях не нуждался.

— Чем тебе не угодил мой баньян? Мы ждем гостей? — Джон покосился на недописанное письмо. Может, рассказать Хэлу о своей задумке? У брата был необычайно острый ум, к тому же он хорошо знал Джейми. С другой стороны, Джон не хотел посвящать его во все тонкости их с Джейми взаимоотношений.

— Через полчаса я встречаюсь с Прево и его людьми, и ты тоже должен присутствовать. Разве я не говорил?

— Впервые слышу. Зачем мне туда идти? За компанию? Или в качестве вооруженной охраны?

— Возьми оружие. Прево хочет обсудить, стоит ли подтягивать из Бофорта войска Мейтленда.

— Опасаешься, что беседа может выйти из-под контроля?

— Нет, хотя за себя ручаться не могу. Этим бездельникам давно пора найти другое занятие, кроме пьянок да визитов к местным шлюхам.

— Вот оно что. — При упоминании о шлюхах у Джона сжалось сердце, однако Хэл, очевидно, совершенно забыл о Джейн Покок. Лорд Грей достал из походного комода кинжал, пистолет и патронташ и разложил их на кровати рядом с парой белых чулок. — Как скажешь.

Проворно одевшись, он подал Хэлу кожаный накладной воротник и повернулся спиной, чтобы брат помог его застегнуть. Волосы Джона еще не успели отрасти до плеч; Хэл раздраженно отвел в сторону короткий тугой хвостик, заменяющий привычную косу.

— Почему ты до сих пор не нанял камердинера?

— Некогда заниматься его обучением. — Джон ощущал на шее теплое дыхание брата и прикосновение холодных пальцев; как ни странно, это действовало успокаивающе.

— Чем же, интересно, ты так занят? — Судя по резкому тону, нервы Хэла были и впрямь натянуты до предела.

— Твоей невесткой, своим сыном, своим предполагаемым сыном, твоим сыном и еще парочкой неважных дел вроде несения армейской службы. — Лорд Грей повернулся лицом к брату, надевая цепочку с нагрудным знаком.

Изобразив для приличия легкое смущение, Хэл фыркнул.

— Не упрямься. Тебе нужен камердинер. Я сам его найду.

Штаб-квартира Прево располагалась в большом особняке на краю площади Сент-Джеймс, всего в десяти минутах ходьбы. Погода выдалась теплая и солнечная; в сторону моря дул легкий ветерок. К тому же был базарный день. По запруженной людьми Бэй-стрит братья Грей направлялись к городскому рынку, вдыхая запахи овощей и свежей рыбы.

— У меня к тебе вопрос, — сказал Джон, ловко обходя женщину, на шее у которой висел лоток, полный устриц, а в каждой руке было по ведру пива. — Ты ведь знаешь Джейми Фрэзера. Как думаешь, насколько он корыстен?

Хэл нахмурился.

— В каком смысле? Все мы падки на деньги, когда припрет. Ты же не собираешься его подкупать?

— Как раз наоборот — боюсь, как бы он меня в этом не заподозрил. Из-за моего предложения.

Брови Хэла поползли вверх.

— Какого черта тебе от него понадобилось?

— Чтобы он разрешил дочери поехать в Саванну для написания портрета. Я пообещал, что ей хорошо заплатят, но…

— Твоего портрета? — Хэл окинул брата насмешливым взглядом. — Хотел бы я на это посмотреть. Готовишь подарок маме? Или новому объекту чувств? Решил за кем-то приударить?

— Ни то, ни другое. И потом, речь не обо мне: Альфред Брамби хочет заказать портрет своей новой жены.

— Прекрасной Анджелины? — просиял Хэл.

Джон тоже улыбнулся. Молодая миссис Брамби была не только хороша собой, но и каким-то непостижимым образом умела поднимать настроение окружающим.

— Если кто и способен перенести на холст непередаваемую натуру миссис Брамби, так только Брианна Маккензи.

— Ты ведь не для этого хочешь выманить молодую женщину из ее высокогорной крепости? В Джорджии полно живописцев.

Они уже почти дошли до штаб-квартиры Прево; с противоположного конца Джонс-стрит доносились отдаленные крики и мерный топот марширующих солдат. В потоке людей на Монтгомери-стрит все чаще мелькали красные мундиры.

— Если даже ты не догадываешься о моей истинной цели… Прошу прощения, мадам! — Джон посторонился, пропуская леди в пышном кринолине. В одной руке у нее был зонт от солнца, в другой — маленькая собачка; двое слуг едва поспевали за госпожой. — Джейми точно ничего не заподозрит.

Хэл пристально посмотрел на брата, но ответить не успел: мимо как раз проходили сыновья кожевника, закутанные по самые брови в шарфы. Они тащили гигантскую корзину, источающую зловонный, прошибающий до слез запах собачьих экскрементов.

Неосмотрительно вдохнув ядовитые испарения полной грудью, Хэл зашелся в кашле. Джон с беспокойством поглядывал на брата, зная о его подверженности приступам удушья. К счастью, на этот раз он быстро пришел в себя, сплюнул мокроту, постучал кулаком по груди и отряхнулся.

— Что за… цель? — выдавил он, тяжело дыша.

— Помнишь, я говорил о сыне? Брианна Фрэзер приходится Уильяму сестрой по отцу.

— А ведь и правда! Об этом я как-то не подумал. — Хэл поправил съехавшую набок шляпу. — Они встречались?

— Мельком, пару лет назад, — но Уильям тогда не подозревал, кто она. Я хорошо ее знаю, и хотя упрямством Брианна пошла в обоих родителей, сердце у нее доброе. Наверняка ей будет любопытно познакомиться с братом. Полагаю, она единственная, кто может вразумить его насчет семейных… проблем.

— Хм… — Герцог Пардлоу задумался, и несколько минут братья шли молча. — Ты уверен, что это хорошая идея? Говоришь, она дочь Фрэзера… Постой, ты упомянул «обоих родителей». Так значит, ее мать — Клэр Фрэзер?

— Она самая. — Джон ответил таким тоном, что стало ясно: это все, что нужно знать о Брианне. Хэл понял намек и рассмеялся.

— Не боишься, что она убедит Уильяма перейти на сторону повстанцев?

— Видишь ли, все отпрыски Джейми унаследовали от него одно общее качество, — сухо ответил Джон. — Упрямство. Так что ничего она от Уильяма не добьется, несмотря на все свое красноречие.

— Так значит…

— Да. Я хочу, чтобы он остался, — выпалил Джон. — Здесь. По крайней мере, пока не определится. По поводу всего.

«Все» включало в себя происхождение, военную карьеру, титул, имущество (во владение которым он только что вступил, достигнув совершеннолетия).

— Вот как? — Хэл резко остановился и посмотрел на брата, а затем перевел взгляд на серое здание в дальнем конце улицы. Вход в штаб-квартиру Прево охраняли двое вооруженных солдат; офицеры и гражданские лица нескончаемым потоком сновали туда-сюда под их бдительным взором.

Взяв Джона под руку, Хэл оттащил его в малолюдный переулок.

Сердце у лорда Грея колотилось как ненормальное. До этой минуты он не решался признаться в своих страхах даже себе самому. Но как только сел за письмо Джейми, они вдруг проявились со всей очевидностью.

Хэл смотрел на брата, приподняв темную бровь.

Джон закрыл глаза и сделал глубокий вдох, чтобы унять дрожь в голосе.

— Мне снятся кошмары, — заговорил он наконец. — Не каждую ночь. Но довольно часто.

— Про Уильяма, — догадался Хэл.

Джон молча кивнул и открыл глаза. Хэл смотрел на него не мигая.

— Будто он умер? Или пропал без вести?

Младший брат снова кивнул, ничего не говоря. Затем, откашлявшись, все же выдавил несколько фраз:

— Изобель рассказывала, как он однажды потерялся в Хелуотере — ему тогда было года три. Бродил один в тумане среди холмов. Иногда мне снится это, иногда… что-то другое.

Уильям всегда рассказывал ему о своих приключениях, писал письма. Как застрял в Квебеке долгой холодной зимой. Как однажды ночью пошел на охоту, заблудился и отморозил ноги, а над головой переливалось огнями северное сияние; как потом провалился под лед и упал в темную водную бездну… Для мальчика это были лишь забавные истории, и Джону нравилось их слушать. Однако ночью они возвращались к нему во снах — искаженные до неузнаваемости и холодные, словно призраки, возвещающие о неминуемой беде.

— Грядет битва, — еле слышно пробормотал Хэл. Он стоял, прислонившись к стене и опустив глаза на отполированные до блеска носки ботинок. — Да. Отцовское сердце всегда чует неладное. И не только во сне.

Джон промолчал. Облегчив душу, он почувствовал себя гораздо лучше. Конечно, Хэлу тоже сейчас непросто. Генри серьезно ранен, а Бенджамин… Он представил, как Уильям раскапывает ночью могилу, ожидая увидеть тело убитого кузена. Джону снилось, что он сам раскапывает могилу и видит в ней Уильяма.

Хэл тяжело вздохнул и выпрямился.

— Напиши Фрэзеру, что Уильям здесь, — спокойно сказал он. — Как бы невзначай. Без каких-либо подробностей. Он пришлет девчонку.

— Ты уверен?

Хэл глянул на брата, взял его под руку и вывел из переулка.

— Думаешь, он переживает об Уильяме меньше, чем ты?

42

Sasannaich clann na galladh![120]

Джейми прочел письмо дважды, непроизвольно сжимая зубы на одних и тех же строках — в середине первой страницы и в самом конце. Ничего необычного в подобной реакции не было: письма Джона порой содержали тревожные вести о войне, об Уильяме, о планах британского правительства, грозящих привести к немедленному аресту Джейми, или о других семейных неприятностях.

Джон не писал почти два года — с тех пор, как вернувшийся с того света Джейми узнал, что мы с лордом Греем женаты, и заехал бывшему другу кулаком по лицу (потасовка неожиданно окончилась арестом его светлости ополченцами, что едва не стоило ему жизни). Выходит, теперь они квиты.

А значит, нет смысла отмахиваться от письма.

— Что пишет Джон? — спросила я небрежно.

Взглянув на меня, Джейми фыркнул и снял очки.

— Ему понадобилась Брианна, — пробурчал он и передал мне письмо.

Я невольно оглянулась, но тут же вспомнила, что Бри пошла относить в кладовую партию свежеприготовленного козьего сыра. Вынув из кармана очки, я взяла письмо в руки.

— Полагаю, ты обратил внимание на последний абзац? — спросила я, закончив чтение.

— «Мой сын Уильям оставил военную службу и временно поселился со мной в Саванне. Мальчик уже достиг совершеннолетия, и теперь у него появилась уйма свободного времени, чтобы поразмыслить о будущем». Ты про это? — Джейми бросил на письмо возмущенный взгляд. — «Поразмыслить о будущем»? О чем тут еще размышлять? Он же граф!

— Может, Уильям не хочет быть графом, — мягко заметила я.

— Это уж не ему решать, саксоночка. Титул — как родимое пятно. От него не избавишься.

Плотно сжав губы, Джейми хмуро сверлил письмо глазами, пока не заметил мое сердитое лицо.

— И не надо так смотреть! Это не моя в… — осекся он, только было поздно.

— Не твоя «вина»? Никто тебя ни в чем не винит! Но…

— Кроме Уильяма. Он меня винит. — Шумно выдохнув через нос, Джейми вновь наполнил легкие воздухом и покачал головой. — У него есть на то основания. Именно поэтому я и не хотел, чтобы Брианна все ему выкладывала! Если бы он никогда со мной не встречался и не узнал правды, то жил бы сейчас в Англии, занимаясь поместьями и арендаторами, довольный как… — Джейми замолк, подыскивая подходящее слово.

— Слон? — подсказала я. — Может, Уильям вполне себе доволен! Просто еще не успел отплыть в Англию.

— При чем тут слон? — Муж вытаращил на меня глаза и тут же раздраженно махнул рукой. — Будь я на его месте, тоже бы не обрадовался. Как и любой другой, для кого честь — не пустой звук.

— Он и правда очень на тебя похож.

Напрасно я надеялась, что удастся избежать упоминания о лорде Грее. Джейми яростно скомкал письмо и бросил его в огонь, выругавшись на гэльском.

— Mac na galladh![121] Сперва он отнимает у меня сына, затем трахает мою жену, а теперь хочет переманить на свою сторону дочь!

— Вовсе нет! — Моему терпению пришел конец; атмосфера в комнате так накалилась, что я стала подгорать, словно овсяное печенье. — Он всего лишь хочет, чтобы Брианна поговорила с братом! Ну как ты сам не понимаешь? Упрямый… шотландец!

Моя отповедь немного охладила его пыл; устремленные на меня глаза весело сверкнули, хотя улыбка так и не появилась. Зато дыхание стало ровнее — уже неплохо.

— Поговорила с братом, — с усмешкой повторил Джейми. — Зачем? Неужели Грей надеется, что Уильям услышит дифирамбы в мою честь и забудет, по чьей вине стал бастардом? Даже если он меня простит, это не поможет ему принять решение насчет титула. — Он возмущенно фыркнул. — Не удивлюсь, если Брианна, пожив в таком змеином гнезде, решит отправиться с ними в Англию, чтобы стать личной портретисткой королевы.

— Не знаю, что задумал Джон, — спокойно сказала я. — Но раз он пишет, что Уильяму нужно «поразмыслить о будущем», значит, у мальчика есть сомнения. Брианна для него пока чужой человек; она может взглянуть на ситуацию со стороны. Выслушать, не слишком вовлекаясь в его проблемы.

— Ха! Да эта девчонка везде сует свой нос! Это у нее от тебя, — осуждающе добавил Джейми.

— А еще она никогда не сдается. — Я снова села и положила руки на колени. — Как и ты.

— Спасибо на добром слове.

— Ты уверен, что это комплимент?

Джейми хохотнул, но не стал садиться рядом. Лицо его, раскрасневшееся было под воздействием эмоций как спелый томат, понемногу приобретало обычный бронзовый оттенок. Я вздохнула с облегчением — буря миновала.

— Что касается Джона, одну вещь ты знаешь наверняка.

— Я много чего о нем знаю — и большую часть из этого предпочел бы забыть. Что именно ты имеешь в виду?

— Ему известно, что дочь тебя любит. О чем бы Брианна с Уильямом ни говорили, мальчик неизбежно почувствует ее отношение к тебе.

Джейми смущенно моргнул.

— Я… кхм, может быть… Только…

— Думаешь, Джон беспокоится об Уильяме меньше, чем ты?

* * *

— Ты поговорил с Брианной? — спросила я на следующий день.

— Поговорю, — нехотя буркнул Джейми. — Только упоминать об Уильяме не стану.

Я готовила на ужин рагу и как раз наклонилась над котелком, чтобы осторожно понюхать кипящее блюдо, но, услышав ответ, покосилась на мужа.

— Это еще почему?

— Если она узнает, то решит, что обязана поехать, — хотя иначе бы не поехала.

Возможно, Джейми был прав. Однако я не видела ничего предосудительного в том, чтобы попросить Брианну сделать что-то ради отца. Зато он видел. Молча кивнув, я протянула ему ложку.

— Попробуй, пожалуйста. Никак не пойму, съедобно или не очень.

Он замер, не успев поднести ложку ко рту.

— Что это?

— Сама не знаю. Надеялась, ты мне скажешь. Возможно, оленина, — хотя миссис Макдональд сомневается. Ее муж привез от чероки несколько кусков освежеванной туши. Говорит, выиграл в кости. Но был слишком пьян, чтобы уточнять происхождение мяса.

Вскинув брови, Джейми с опаской принюхался, подул на обжигающее рагу, попробовал на язык и закрыл глаза — ни дать ни взять французский сомелье, оценивающий вкусовые качества Кот-дю-Рон нового урожая.

— Ммм… — промычал он. Затем попробовал еще немного — хороший признак! Наконец сунул в рот остатки рагу и принялся сосредоточенно жевать, по-прежнему не размыкая век.

А когда проглотил, открыл глаза и сказал:

— Перца не хватает. И, возможно… уксуса?

— Для вкуса или для дезинфекции? — спросила я, заглядывая в хлебный шкафчик. Остатков пирога может и не хватить на все семейство.

— Для вкуса. — Джейми потянулся и зачерпнул еще немного рагу. — Получилось довольно сытно. Думаю, это мясо вапити[122] — причем очень старого и жилистого. Не та ли это миссис Макдональд, которая считает тебя ведьмой?

— Если и так, она держала свое мнение при себе, когда привела вчера сломавшего ногу младшего сына. А старший принес спозаранку приличный кусок мяса. Остатки я отнесла в коптильню. Хотя пахло оно подозрительно.

— Что пахло подозрительно?

Задняя дверь распахнулась, и вошла Брианна с небольшой тыквой в руках, а следом — Роджер с полной корзиной листовой капусты из огорода.

Я с сомнением посмотрела на тыкву — маловата для пирога и недостаточно спелая. Брианна пожала плечами.

— Отобрала у какого-то грызуна — кажется, это была крыса. — Дочка повернула тыкву и продемонстрировала свежие отметины от зубов. — Я знала, что если оставить ее на грядке, она сразу испортится. Или крысы вернутся, чтобы продолжить пир. Поэтому мы решили ее сорвать.

— Кажется, я где-то слышала, что незрелую тыкву жарят, — неуверенно сказала я, принимая подарок. — Ну раз уж у нас сегодня вечер кулинарных экспериментов…

Брианна глянула в сторону очага и принюхалась.

— Пахнет… съедобно.

— Вот и я говорю! — подхватил Джейми, взмахом руки отметая вероятность массового отравления трупным ядом. — Присядь-ка, дочка. Лорд Джон прислал мне письмо; там и о тебе идет речь.

— Лорд Джон? — Бри приподняла рыжую бровь и расплылась в улыбке. — Ему что-то нужно?

Джейми подозрительно прищурился.

— С чего ты взяла?

Подобрав юбку, Брианна села с тыквой в одной руке, а другую протянула отцу:

— Па, одолжи на минутку кинжал. Что касается лорда Джона, он не любит пустой болтовни. Не знаю, действительно ли ему что-то нужно от меня, но он не стал бы писать без особой причины.

Я подавила смешок и встретилась глазами с Джейми. Брианна попала в точку. Иногда лорд Джон писал лишь для того, чтобы предупредить Джейми, что тот рискует головой, шеей или яйцами, если ввяжется в очередную авантюру. Хотя чем это не особая причина?

Бри взяла отцовский кинжал и принялась нарезать тыкву на кусочки, вываливая на стол слипшиеся комья блестящих зеленых семечек.

— Ну так что?.. — спросила она, не поднимая глаз от работы.

— Ну так вот… — начал Джейми со вздохом.

* * *

Жареная зеленая тыква и впрямь оказалась съедобной — но не более того.

— Кетчупа не хватает, — заявил Джемми.

— Точно, — согласился его дед, пережевывая сомнительное угощение. — Орехового, пожалуй. Или грибного.

— Ореховый кетчуп? — Джемми и Аманда захихикали.

— Да, маленькие невежды, — снисходительно пояснил Джейми. — Кетчупом называют любой соус для мяса или овощей — не только томатную жижицу, которую делает ваша мама.

— И какой вкус у орехового кетчупа? — спросил Джем.

— Как у орехов, — лаконично ответил Джейми. — В него также добавляют уксус, анчоусы и что-то еще. А теперь цыц; нам с вашей мамой нужно поговорить.

Пока мы с детьми убирали со стола, Джейми подробно рассказал Брианне о предложении лорда Джона. Стараясь ничем не выдавать своего отношения к этой затее.

— Подумай, a nighean, — подытожил он. — Только помни, что зима не за горами, а значит, далекие поездки придется надолго отложить. Если согласишься, раньше весны вернуться не сможешь.

Брианна с Роджером обменялись долгими взглядами. У меня сжалось сердце. Джейми был прав: занесенные снегом дороги превратят горные поселения в неприступную крепость.

К нашему удивлению, Бри кивнула.

— Мы согласны.

— Мы? — улыбнулся Роджер.

— Ты уверена? — Джейми беспокойно забарабанил пальцами по столу.

— Чтобы купить оружие, тебе понадобится золото и виски. Нужно будет как-то доставить их на побережье, — резонно заметила Бри. — Лорд Джон гарантирует мне безопасный проезд и даже вооруженную охрану — которая, конечно же, ни к чему. — Она пожала плечами. — Лучшего способа и не придумаешь!

Джейми и Роджер одновременно приподняли бровь.

— Что-то не так? — невинно спросила она, переводя взгляд с отца на мужа. Джейми издал неопределенное шотландское фырканье и отвел глаза. Роджер набрал в легкие воздуха, будто намереваясь что-то сказать, но затем просто выдохнул.

— Ты собираешься спрятать шесть бочонков виски и пятьсот фунтов золота в малюсенькой коробочке с красками? — скептически усмехнулся Джейми.

— Под носом у вооруженной охраны, — подхватил Роджер, — которая наверняка будет состоять из британских солдат. А в их задачу, как известно, входит арест… как их там…

— Полуночных самогонщиков, — подсказала я.

Вторая бровь Джейми тоже поползла вверх.

— Так называют тех, кто занимается незаконной перегонкой спирта, — потому что они предпочитают делать это по ночам.

— Вообще-то у меня есть план, — с вызовом заявила Брианна. — Дети поедут со мной.

— Круто! — воскликнул Джем.

— Кьюто! — тут же повторила Аманда, не имея ни малейшего понятия о происходящем.

Фанни с Жерменом рассмеялись.

Джейми пробурчал что-то на гэльском. Роджер промолчал, но на лице у него явно читалось «Да поможет нам Бог!». Я думала примерно то же самое, однако, в отличие от мужчин, старалась не выдавать своих чувств. Утерев лицо полотенцем, я принялась нарезать пирог из яблок и изюма. Затем повернулась вполоборота и миролюбиво подвела итог:

— Мне кажется, идея нуждается в доработке. Поговорим об этом, когда дети отправятся спать.

* * *

Наконец мы загнали детей в кровати, и Джейми принес бутылку своего фирменного виски семилетней выдержки, который хранился в вишневых бочонках. Не сказать, чтобы напиток был так уж хорош, но все же мог послужить отличным подспорьем в семейных дискуссиях.

Налив каждому по стакану, Джейми сел за стол и поднял руку, призывая к молчанию. Затем отхлебнул виски, несколько мгновений подержал во рту и, проглотив, удовлетворенно вздохнул.

— Итак, — начал он, поставив стакан. — Что ты задумала, mo nighean ruadh?

Услышав, как Джейми назвал Брианну, Роджер прыснул, а я улыбнулась. «Моя рыжеволосая дочь» одновременно подразумевало, что любая ее идея наверняка абсолютно безумна и что склонность к подобному безумию наверняка досталась ей от родителя.

Бри оценила намек и, вскинув брови, подняла стакан в знак признательности.

— Прежде всего, — заговорила она, сделав первый глоток, — нам нужны ружья и лошади.

— Несомненно, — подтвердил Джейми. — Лошади — не проблема, если сделать это по-тихому. Я могу раздобыть их у чероки.

Кивнув, она деловито стукнула ладонью по столу.

— Отлично. Но вот с ружьями все не так просто. Есть две загвоздки…

— Если бы только две, — пробормотал Джейми, отхлебнув виски.

— Где их купить… Ой, кажется, я догадываюсь, что ты имел в виду! Ну да ладно, оставим другие проблемы на потом. Так вот, две основные загвоздки: где купить ружья и как доставить их сюда. У тебя есть какие-нибудь соображения по первому вопросу?

— Фергус, — с ходу выпалил Джейми.

— Каким образом? — Я удивленно уставилась на мужа.

— Он ведь в Чарльстоне. Город удерживают американцы во главе с генералом Линкольном. А там, где армия, — там есть и ружья.

— Ты хочешь выкрасть их у Континентальной армии? — воскликнула я. — Или, что еще хуже, поручить это Фергусу?

— Нет, конечно, — терпеливо объяснил Джейми. — Это было бы государственной изменой. Я просто куплю оружие у тех, кто его крадет. Такие люди есть в любой армии. Фергус наверняка знает кого-то из местных контрабандистов; даже если не знает — в два счета найдет.

— Это обойдется в приличную сумму, — заметил Роджер.

Джейми досадливо поморщился.

— Ничего не поделаешь. Но не зря же я столько лет берег золото в надежде когда-нибудь использовать его на нужды революции. Что ж… время пришло.

— Допустим, — продолжила Бри, — Фергус каким-то образом раздобудет ружья. Однако если ему все же придется за них платить… (тут Джейми не удержался от улыбки), то тебе нужно будет передать ему золото, а затем найти того, кто доставит оружие сюда.

Она перевела дыхание, взглянула на Роджера и начала излагать свой план.

— Во-первых, — Бри загнула мизинец. — Урожай собран, а значит, пора везти Жермена в Чарльстон к родителям; он истосковался по матери и мечтает познакомиться с новыми братиками. Во-вторых… — загнула она безымянный палец, — лорд Джон хочет, чтобы я приехала в Саванну и написала портрет, за который мне заплатят настоящими деньгами. А нам как раз нужно купить одежду и инструменты. И в-третьих… — Не глядя на Роджера, Брианна загнула средний палец и сказала: — Роджеру нужно пройти обряд рукоположения. Чем скорее, тем лучше.

Джейми повернулся к зятю, который стал вдруг пунцовым.

— Разве я не права? — обратилась Бри к мужу. Затем, не дожидаясь ответа, вновь посмотрела на Джейми и положила руки на стол. — Поэтому я немедленно напишу лорду Джону и приму предложение. От охраны вежливо откажусь — мол, поеду с Роджером и детьми. Ведь если мы не успеем вернуться до снега, — пояснила она, повернувшись ко мне, — то увидим детей не раньше, чем через пять-шесть месяцев. К тому же, — добавила она, пристально глядя на отца, — думаю, с нами они будут в большей безопасности. Что, если капитан Каннингем с дружками вновь наведаются в Ридж и приведут толпу ополченцев, которые разграбят и сожгут наш дом?

Я похолодела, услышав этот прямой вопрос. Очевидно, Джейми и Роджеру тоже стало не по себе.

— Ты ведь не думаешь, что они застанут меня врасплох? — мягко спросил Джейми, кашлянув.

— Нет. Думаю, ты сотрешь их в порошок, — улыбнулась она. — Но я не хочу, чтобы дети присутствовали при этой схватке, тем более если мы с Роджером не сможем их защитить.

Дочкины руки лежали на столе рядом с отцовскими, и я невольно обратила внимание на их сходство. В руках Джейми — больших, обветренных, с распухшими от возраста и работы суставами — чувствовались благородное изящество и сила (несмотря на то, что одного пальца не хватало, а другие были покрыты шрамами). Тем же благородным изяществом и силой отличались гладкие тонкие пальцы Брианны.

— В общем, — подытожила она, — я напишу, что принимаю приглашение, но что сначала мы заедем в Чарльстон — навести справки о процедуре рукоположения и вернуть Жермена родителям.

Лицо ее осветилось улыбкой.

— Лорду Грею нравится Жермен, так что он будет рад помочь. Попрошу выслать нам паспорт (или как там сейчас называются документы?) за подписью его брата. То есть официальную бумагу, которая дает право свободного проезда по всем дорогам и городам, занятым британскими войсками. Никому и в голову не придет обыскивать безобидную семью священника с тремя детьми, которая путешествует под защитой герцога Пардлоу — командира какого-то там полка.

Джейми сдвинул брови, прикидывая в уме возможные риски, и был вынужден признать, что это похоже на план.

— Ну, хорошо, — нехотя согласился он. — Идея доставить золото Фергусу может сработать. Скорее всего, и с виски я что-нибудь придумаю. В конце концов, у нас всегда есть квашеная капуста. Но я категорически против того, чтобы ты возвращалась с полной повозкой контрабандных мушкетов. Пусть и в компании рукоположенного священника, — добавил он, покосившись на Роджера. — Мне не раз доводилось взывать к Богу о помощи, и я всегда ее получал. Однако не стану просить его спасти меня — или мою дочь — от собственной глупости.

— Здравые мысли, — кивнул Роджер. — Интересно, сколько времени понадобится на получение нужных бумаг?

— Пару недель — если погода не испортится.

— Тогда мы успеем придумать, что делать с оружием, если нам все же удастся его раздобыть. — Роджер поднял стакан, который так и не пригубил, и чокнулся со мной. — За преступление и мятеж!

— При чем здесь капуста? — спросила Брианна.

43

Выбирай, на чьей ты стороне…

В последующие несколько недель у всех представленных в Доме собраний подходов к Вере появились сторонники. Многие посещали несколько служб, привлеченные разнообразием ритуалов или возможностью пообщаться (а то и получить духовное наставление). К тому же пойти в церковь было куда интереснее, чем благочестиво сидеть дома, читая вслух Библию.

Тем не менее у каждого из троих проповедников сложилась своя паства, не пропускавшая ни одной воскресной службы, — помимо группы неопределившихся, которые никак не могли решить, куда примкнуть. В хорошую погоду было немало тех, кто проводил в церкви весь день: в перерывах они устраивали пикники под деревьями, обсуждая сходства и различия пресвитерианского и методистского подходов. А поскольку большинство обитателей Риджа, будучи выходцами из Шотландского высокогорья, имели твердые убеждения по любому вопросу, между ними частенько разгорались жаркие споры обо всем на свете — от содержания проповеди до ботинок священника.

На собраниях Рэйчел поначалу было гораздо меньше людей и гораздо меньше споров, однако желающие вместе помолчать и прислушаться к внутреннему свету приходили каждую неделю, и со временем их число стало расти. Для многих женщин один час, проведенный в тишине и спокойствии, стоил дороже самой проникновенной проповеди или пения гимнов. Однако квакерские встречи не всегда проходили в полном молчании — по словам Йена, у Святого духа свои правила, — и порой там было очень оживленно.

Мы с Джейми всегда присутствовали на всех трех службах. Во-первых, чтобы никто не мог обвинить его в предвзятости. Все-таки пресвитерианский священник приходился ему зятем, а квакерский (председатель собрания? Инициатор? Я не знала, как правильно называется «должность» Рэйчел. Мне нравился вариант «песчинка в жемчужине») — племянницей. Во-вторых, чтобы быть в курсе всего, что происходит в Ридже.

После каждой утренней службы я располагалась под огромным каштаном и в течение часа вела прием: обрабатывала небольшие ранки, осматривала горло, раздавала советы и запретные (как-никак это было воскресенье) бутылочки с «тоником», представлявшим собой смесь разбавленного виски с сахаром и травяных настоек. Универсальное средство от авитаминоза, зубной боли и несварения. Иногда я добавляла немного скипидара, если требовалось лекарство от глистов.

В это время Джейми — зачастую в сопровождении Йена — ходил от одной группки к другой, обменивался приветствиями, вступал в непринужденные беседы и слушал. Внимательно слушал.

— Шила в мешке не утаишь, саксоночка, — говорил он мне потом. — Даже если бы наши арендаторы и хотели (а они, как правило, не хотят), у них не получается держать язык за зубами. Поэтому они всегда говорят, что думают, — в том числе о политике.

— Что думают сами или что думают о политических взглядах соседей? — спросила я. Большинство моих пациентов были женщинами, так что я уже имела некоторое представление о сути его воскресных бесед.

Джейми невесело рассмеялся.

— Саксоночка, обсуждая взгляды соседей, они невольно выдают и собственные воззрения.

— Они не догадываются, что у тебя на уме?

Он пожал плечами.

— В любом случае скоро узнают.

* * *

Две недели спустя, когда Каннингем дочитал последнюю молитву, но еще не успел отпустить всех по домам, Джейми вдруг поднялся и попросил дать ему слово.

Прямая спина Элспет Каннингем напряглась, черные перья на шляпке угрожающе завибрировали. Однако капитану ничего не оставалось, как согласиться: он сошел с кафедры и любезным жестом уступил место хозяину Риджа.

— Всем доброе утро! — с поклоном обратился Джейми к собравшимся. — Прошу прощения, что вынужден потревожить вас в воскресенье. Только я и сам немало встревожился, получив на этой неделе письмо. С вашего позволения, я его зачитаю.

По рядам пронесся гул одобряющих, удивленных и заинтригованных голосов. Всех охватило дурное предчувствие.

Джейми вынул из кармана сложенный листок бумаги; сквозь жирные пятна, оставленные восковой печатью, кое-где проступали слова. Водрузив на нос очки, он прочел:

Мистер Фрэзер!

Я решил взять на себя смелость донести до Вашего сведения, что генерал Гейтс атаковал войска лорда Корнуоллиса под Камденом и потерпел сокрушительное поражение. Также с прискорбием сообщаю о гибели генерал-майора де Кальба. Из-за вынужденного отступления армии Гейтса Южная Каролина была оставлена на милость врага. До меня дошли слухи, что на север отправлены дополнительные резервы из Флориды для поддержки оккупации Саванны. Но меня беспокоит не только это: говорят, у генерала Клинтона созрел еще более коварный план по захвату отдаленных районов. Он предлагает внедрить в наши ряды шпионов, чтобы переманить на свою сторону и вооружить лоялистов, собрав тем самым армию ополченцев. После чего, заручившись поддержкой регулярных войск, подавить и уничтожить в зародыше любые намеки на восстание в горных районах Теннесси и обеих Каролин.

Я убежден, что это вовсе не досужие слухи, и готов предоставить Вам многочисленные доказательства, как только они попадут мне в руки.

В связи с вышеизложенным…

У меня возникло странное ощущение déjà vu. Тревожно засосало под ложечкой, а руки покрылись мурашками. В помещении церкви было жарко и влажно, как в турецкой бане, но мне казалось, будто я стою в пустой холодной комнате, в окна которой хлещет ледяной шотландский дождь, и слушаю похожие на приговор слова:

…и надеется на поддержку вождей шотландских кланов, лордов-якобитов и всех прочих лиц, преданных его величеству королю Якову, подписавших изложенное выше соглашение о сотрудничестве.

— О господи… Только не это! — вырвалось у меня. И хотя слова мои были не громче шепота, стоявшие рядом люди начали на меня коситься и тут же отводить глаза, словно от прокаженной. Джейми дочитал до конца:

В связи с вышеизложенным призываю Вас сделать все возможные приготовления и быть готовым, в случае крайней необходимости присоединиться к нам в борьбе за жизнь и свободу.

На миг воцарилась звенящая тишина. Не дожидаясь бурной реакции прихожан, Джейми убрал письмо и заговорил:

— Я не стану сообщать вам имя джентльмена, приславшего это письмо, поскольку не хочу подвергать его опасности. Могу лишь сказать, что он достойный человек с безупречной репутацией и у меня нет причин ему не верить.

Все беспокойно заерзали. Я продолжала смотреть на Джейми, словно окаменев.

Нет! Неужели опять? Пожалуйста, только не это!

Но ты ведь знала, — слышался голос разума. — Знала, что это случится вновь. Знала, что он не сможет остаться в стороне — а даже если бы мог, не стал бы…

— Мне хорошо известно, что многие из вас хранят верность королю. Ну а вам известно, что у меня другие взгляды. Поступайте так, как велит вам совесть, — и я поступлю так же. — Он обвел взглядом собравшихся, избегая смотреть на капитана Каннингема, который с непроницаемым выражением лица стоял рядом.

— Ни один человек не будет изгнан с земли из-за своих убеждений…

Джейми на мгновение умолк, снял очки и посмотрел в глаза прихожанам — одному, другому, третьему… Я знала, что он выхватывает взглядом рьяных лоялистов, и с трудом подавила желание обернуться.

— Но защита Риджа и живущих здесь людей — мой долг. Однако мне понадобится помощь, и поэтому я буду собирать ополчение. Если вы решите ко мне присоединиться, я обеспечу вас оружием, питанием во время дозоров, а также лошадьми.

Сидевший рядом со мной Сэмюел Чизхолм — паренек лет восемнадцати — расправил плечи и подался вперед, очевидно собираясь вскочить и немедленно записаться в добровольцы. Заметив это, Джейми с улыбкой выставил вперед руку.

— Тем, кто уже сейчас готов вступить в ополчение, предлагаю поговорить на улице. Те, кому нужно подумать, могут в любой момент прийти ко мне домой. В любое время дня и ночи, — добавил он с горькой ухмылкой. Послышались нервные смешки.

Джейми повернулся к стоявшему с каменным лицом Каннингему.

— Премного благодарен, сэр. Всегда к вашим услугам.

Затем он решительно направился ко мне по проходу и поднял меня со скамьи, после чего мы рука об руку вышли на улицу, оставив за спиной оглушительную тишину.

* * *

То же самое повторилось на пресвитерианской службе; Роджер мрачно стоял позади, опустив глаза в пол. Хотя на этот раз аудитория была подготовленной — многие слышали о том, что произошло на службе у методистов.

Не успел Джейми договорить, как Билл Эймос вскочил на ноги.

— Мы пойдем с тобой, Макдью, — решительно заявил он. — Я и мои парни.

Эймос был красивым черноволосым мужчиной крепкого телосложения и исключительной силы духа. По рядам пронесся одобрительный шепот. Тут же поднялись еще трое или четверо человек; влажный воздух гудел от возбуждения.

Однако женщин охватил леденящий страх. Некоторые из них подходили ко мне во время врачебного приема между службами.

— Может, убедишь мужа изменить решение? — вполголоса спросила Мэри Гордон, робко озираясь по сторонам. — Кроме правнука, у меня никого нет. Если его убьют, я останусь совсем одна и умру с голода. — Мэри была примерно моих лет и пережила Каллоден. Я видела ужас, затаившийся в ее глазах, и сама испытывала нечто подобное.

— Я с ним… поговорю, — промямлила я в ответ.

Конечно, можно попытаться убедить Джейми не трогать Хью Гордона, — но я прекрасно знала, что он на это скажет.

— Мы не допустим, чтобы вы голодали! — Я постаралась придать голосу уверенности. — Что бы ни случилось.

— Ну-ну, — пробормотала она и умолкла, предоставив мне заниматься ее обожженной рукой.

После службы взволнованные прихожане высыпали на улицу. Некоторые мужчины обступили Джейми, другие толпились поодаль в тени сосен. Однако капитана Каннингема среди них не было — возможно, он не хотел открыто заявлять о своих взглядах.

До поры до времени.

Холод, сковавший меня в церкви, никуда не делся и перекатывался внутри словно огромный ртутный шар. Я продолжала любезно разговаривать с женщинами и детьми — порой подходили и мужчины с просьбой забинтовать пораненный палец на ноге или вытащить из глаза соринку. Однако я отчетливо понимала, что происходит.

Джейми расколол Ридж, и трещина увеличивалась на глазах.

Ему пришлось так поступить — судьба не оставила выбора. Но от этого было не легче. За каких-то три часа мы превратились из сообщества — хотя и довольно разношерстного — в два противоборствующих лагеря. Сегодня грянуло землетрясение, и последующие толчки неизбежны. Многие бывшие соседи станут заклятыми врагами.

Началась война.

* * *

Обычно после церкви люди не спешили расходиться по домам: они собирались группками, чтобы пообщаться с друзьями и обсудить последние новости, устраивали пикники под деревьями; гул людских голосов разносился по окрестным рощам, словно успокаивающее гудение пчел.

Но не сегодня.

Семьи держались вместе; приятели, оказавшиеся на одной стороне, искали друг у друга поддержки. Ридж разделился, и его осколки медленно расползались по лесным тропинкам, оставляя в лишенной былого умиротворения церкви тяжелый, жаркий воздух.

Последней пациенткой была Старая Мамаша, у которой (по ее словам) случился приступ ревматизма. Когда она удалилась в сопровождении одной из дочерей, сжимая в руке бутылочку с самым действенным тонизирующим средством, я вздохнула с облегчением и начала собирать инструменты. Бри уже увела детей домой, поскольку в это воскресенье всем было не до пикника. Однако Роджер все еще стоял у входа в церковь, негромко беседуя о чем-то с Джейми и Йеном.

Это меня несколько успокоило. По крайней мере, Джейми был не один.

Вскоре Йен кивнул им и отправился домой, помахав мне на прощанье. Джейми двинулся в мою сторону, продолжая беседовать с Роджером.

— Извини, a mhinistear[123], — услышала я, когда они приблизились. — Не стал бы этого делать в церкви, просто нужно было донести информацию не только до мятежников, но и до лоялистов. Понимаешь? А на собраниях Ложи они теперь почти не появляются.

— Ничего, — Роджер похлопал его по спине и улыбнулся искренней, хотя и сдержанной улыбкой. — Понимаю.

Он кивнул мне и вновь повернулся к тестю.

— Вы и к Рэйчел придете? — В его голосе чувствовалось едва заметное напряжение, которое не ускользнуло от внимания собеседника.

— Конечно, — вздохнул Джейми, расправляя плечи. Но, взглянув на вытянувшееся лицо зятя, печально усмехнулся. — Не для вербовки, a bhalaich. Просто хочу посидеть в тишине и попросить прощения.

44

Жуки с крошечными красными глазами

Саванна

Конец августа

Уильям поселился с Джоном Синнамоном на окраине топей в маленьком, похожем на сарай домишке. Из простого упрямства, как он и сам понимал в глубине души, хотя убеждал себя, что из приличия и чувства гордости, пускай и возмутительного республиканского свойства. Тем не менее лорд Джон без лишних слов отвел Уильяму комнату в доме номер двенадцать на Оглторп-стрит, где тот частенько ночевал, когда приходил ужинать. Он все еще носил ту же одежду, в которой прибыл в Саванну, хотя слуга лорда Джона каждый вечер ее забирал, чистил, стирал или чинил, прежде чем вернуть поутру.

Однако в то утро Уильяма ждал костюм из темно-серого бархата с жилетом из охристого шелка, искусно расшитым маленькими цветными жуками с крошечными красными глазками. Рядом лежало чистое белье и шелковые чулки. Его армейское обмундирование исчезло, если не считать истоптанных сапог, немым укором стоящих возле умывальника: царапины и потертости на них не мог скрыть даже свежий слой ваксы.

Помедлив в нерешительности, Уильям надел баньян, который ему одолжил папа (ночью лил дождь, а тонкая синяя шерсть защищала от утренней прохлады), умылся и сошел вниз к завтраку.

Папа и Амаранта сидели за столом с таким видом, будто поднялись не с постели, а из могилы.

— Доброе утро, — громко произнес Уильям и тоже сел. — Где Тревор?

— С твоим другом мистером Синнамоном, — сонно моргая, ответила Амаранта. — Благослови его Господь. Он искал тебя, но, поскольку ты все еще дрых как боров, он взял Тревора на прогулку.

— Маленький чертенок хныкал всю ночь напролет, — заметил лорд Джон, пододвигая к Уильяму горшочек с горчицей. — Сегодня копченая рыба, — добавил он в качестве объяснения. — Разве ты его не слышал?

— В отличие от некоторых я спал сном праведника, — заявил Уильям, намазывая маслом кусочек поджаренного хлеба. — Не слышал ни звука.

Оба родственника уставились на него поверх подставки для тостов.

— Сегодня вечером я уложу его с тобой, — сказала Амаранта, пытаясь пригладить свои непослушные локоны. — Посмотрим, насколько праведно ты будешь себя чувствовать к рассвету.

Из задней части дома донесся дымно-сладкий запах бекона, и все трое невольно выпрямились на стульях, когда кухарка внесла огромное серебряное блюдо не только с беконом, но и с сосисками, кровяной колбасой и жареными грибами.

— Elle ne fera pas cuire les tomates. Elle pense qu’elles sont toxiques, — заметил его светлость, слегка пожав плечами. «Она больше не готовит помидоры. Считает их ядовитыми».

— La façon dont elle les cuits, elle a raison, — пробормотала Амаранта на хорошем французском, правда с необычным акцентом. «Воистину, учитывая ее манеру готовки».

Отец поднял бровь: очевидно, он не подозревал, что Амаранта вообще говорит по-французски.

— Я… хм… видел одежду, которую ты любезно для меня приготовил, — сказал Уильям, деликатно меняя тему. — Разумеется, я весьма признателен, хотя думаю, в ближайшее время случая ее надеть не представится. Возможно…

— Серый цвет тебе очень к лицу, — с довольным видом заметил лорд Джон, когда вошла Мойра и поставила рядом с ним фужер с чем-то, по запаху напоминавшим кофе с виски. Он кивнул в сторону Амаранты, сидевшей напротив Уильяма. — Твоя кузина сама вышила жуков на жилете.

— О… Благодарю, кузина. — Уильям с улыбкой наклонил голову. — Столь экзотического жилета у меня еще не было.

Амаранта с возмущенным видом выпрямилась и плотнее затянула накидку на груди.

— И вовсе они не экзотические! Эти жуки, в точности таких цветов и форм, водятся здесь, в Колониях! Ну, ладно, — смягчилась она, — признаю, красные глаза действительно вольность с моей стороны. Я посчитала, что для узора требуется больше красного и единственной божьей коровки недостаточно.

— Вполне резонно, — заверил ее лорд Джон. — Разве ты никогда не слышал о licencia poetica[124], Уилли?

— Уильям, — холодно отрезал тот. — И да, слышал. Спасибо, кузина, за этих очаровательно поэтичных жуков. Кстати, у них есть названия?

— Конечно. — После чая и колбас Амаранта заметно оживилась; на щеках у нее выступил румянец. — Я перечислю тебе позже, когда ты его наденешь.

Последние слова вызвали у молодого человека легкий, но безошибочный трепет, а вместе с ним — мгновенное видение ее тонкого пальца, медленно скользящего от жука к жуку по его груди. Не только он это заметил: отец тоже внимательно посмотрел на Амаранту. Однако лицо кузины не выражало никаких признаков намеренного флирта, а взгляд был устремлен на стоящую перед ней тарелку с дымящейся копченой рыбой.

Уильям взял ложку горчицы и пододвинул горшочек Амаранте.

— Бог с ними, с жуками и украшениями, — сказал он. — Я не могу надеть серые бархатные бриджи, чтобы чистить сарай с Синнамоном, а именно такие у меня на сегодня планы.

— Вообще-то, нет, Уильям. — Лорд Джон произнес его имя с легкой ноткой иронии. — Твое присутствие необходимо на обеде у генерала Прево.

Вилка Уильяма с копченой рыбой замерла на полпути ко рту.

— Зачем? — осторожно спросил он. — Какое, черт возьми, генералу Прево до меня дело?

— Надеюсь, никакого, — сказал отец, потянувшись за горчицей. — Как военный, он неплох, но у него жуткий швейцарский акцент и ни на гран чувства юмора. Говорить с ним — все равно что катить в гору большую бочку с табаком. Однако… — добавил лорд Джон, оглядывая стол. — Куда подевалась перечница? Так вот, в настоящее время он принимает у себя группу политиков из Лондона, а из Южной Каролины на встречу с ними приехали два старших офицера Корнуоллиса.

— И?..

— Ага, вот ты где! — Подняв салфетку, лорд Джон обнаружил под ней перечницу. — И, как я слышал, некий Дэннис Рэндолл — он же Дэннис Рэндолл-Айзекс — в их числе. Сегодня утром он прислал записку, в которой говорится, что, раз уж ты остановился у меня, не буду ли я так любезен взять тебя с собой и Хэлом на обед, поскольку он раздобыл тебе приглашение.

* * *

Когда они вышли из дома, было жарко и душно, однако сгущавшиеся над головой тучи давали желанную тень.

— Пожалуй, дождь пойдет только к вечеру, — взглянув на небо, заметил лорд Джон. — И все же не захватить ли тебе плащ, ради твоего нового жилета?

— Нет.

Уильям думал не о своем изысканном наряде. И не о Рэндолле — каковы бы ни были намерения Дэнниса, Уильям скоро о них узнает. Его мысли занимала Джейн.

Он избегал Барнард-стрит с тех пор, как они с Синнамоном вернулись в Саванну. На этой улице располагался штаб гарнизона, всего в полумиле от дома номер двенадцать по Оглторп-стрит. Напротив, на другой стороне площади стоял дом командира — большое красивое здание с овальным окошком в парадной двери. А в центре площади — огромный вечнозеленый дуб, поросший мхом. Висельное дерево.

Отец что-то говорил, но Уильям не слушал. Лорд Джон, по-видимому, это заметил и умолк. Так они дошли до дома дяди Хэла, где тот уже поджидал их в парадном облачении. Он оглядел костюм Уильяма и одобрительно кивнул, сказав лишь:

— Если Прево предложит тебе вернуться на службу, не соглашайся.

— С чего бы? — коротко ответил Уильям, на что дядя хмыкнул, вероятно выражая согласие.

Пропустив Уильяма с его размашистым шагом вперед, отец и дядя пошли следом.

Им не удалось повесить Джейн. Ее заперли в комнате в доме с овальным окном, выходящим на дерево. Оставили одну пережидать последнюю ночь на земле. Она умерла при свете свечи, порезав запястья разбитой бутылкой. Выбрала свою участь. Уильям чувствовал запах пива и крови, видел выражение лица девушки в мерцающих бликах свечи: спокойное, отстраненное, не выказывающее страха. Ей было бы приятно это узнать — она ненавидела показывать свой страх другим.

Почему я не успел тебя спасти? Разве ты не знала, что я за тобой приду?

Они прошли под ветвями дерева, шаркая сапогами по сбитой дождем мокрой листве.

— Stercus[125], — прозвучал за спиной дядин голос, и Уильям, вздрогнув, обернулся.

— Что?

— Действительно — что?

Дядя Хэл кивнул на небольшую группу мужчин, появившихся с другой стороны площади. Некоторые были одеты как джентльмены — возможно, лондонские политики, — однако Уильям заметил и нескольких офицеров. Включая полковника Арчибальда Кэмпбелла.

На мгновение Уильям пожалел, что вместо отца с дядей рядом с ним нет Джона Синнамона. Хотя…

Он услышал, как отец фыркнул, а дядя Хэл мрачно хмыкнул. С легкой улыбкой Уильям устремился в сторону Кэмпбелла, который, замедлив шаг, что-то говорил одному из джентльменов.

— Добрый день, сэр, — поприветствовал он полковника и прошел к двери, достаточно близко от Кэмпбелла, чтобы тот инстинктивно отступил. Позади дядя Хэл с безупречной вежливостью произнес: «К вашим услугам, сэр», а затем раздалось отцовское сердечное: «Рад снова вас видеть, полковник. Надеюсь, вы в добром здравии?»

Уильям не расслышал ответа на эту любезность, но, судя по выражению лица Кэмпбелла — побагровевшим щекам и маленьким черным глазам, мечущим убийственные взгляды в сторону Греев, — ему было что ответить.

Уильям почувствовал себя намного лучше. Он подождал, пока дядя представит его генералу Прево и офицерам, что тот и сделал — отрывисто, но достаточно вежливо. Судя по всему, Прево с дядей Хэлом испытывали взаимную неприязнь, однако признавали друг друга профессиональными солдатами, готовыми сделать все необходимое для решения военных задач независимо от личных антипатий.

Он пожал Прево руку, украдкой высматривая шрам. По словам папы, Прево получил прозвище Дырявая Башка из-за пули, пробившей ему череп в сражении при Квебеке. К своему удовольствию, Уильям заметил углубление в кости прямо над виском — темную впадинку под краем парика.

— Милорд? — раздалось у него за плечом, когда он входил в залу, где гостей потчевали хересом и закусками, дабы те не умерли с голоду в ожидании обеда.

— Мистер Рэнсом, — твердо сказал Уильям, оборачиваясь, и увидел Дэнниса Рэндолла. В парадном обмундировании тот выглядел гораздо более soigné[126], чем во время их предыдущей встречи. — К вашим услугам, сэр.

Он заметил и вошедшую с Кэмпбеллом группу. Тем временем дядя Хэл с отцом каким-то образом ухитрились подойти к Прево с фланга и теперь на правах принимающей стороны радушно приветствовали лондонских политиков (некоторых дядя, похоже, знал лично), прежде чем Кэмпбелл успел их представить.

Уильям с улыбкой повернулся к Дэннису.

— Есть новости о моем кузене?

— Не совсем. — Рэндолл взял с подноса два бокала хереса и протянул один Уильяму. — Зато мне известно имя британского офицера, который получил оригинал письма с известием о его смерти.

— Полковник Ричардсон? — разочарованно спросил Уильям. — Я знаю.

Однако Дэннис покачал головой.

— Нет. Письмо было отправлено Ричардсону полковником Банастром Тарлетоном.

Херес попал Уильяму не в то горло, и он закашлялся.

— Что? Тарлетон получил письмо от американцев? Как? Почему?

Их последняя встреча с Баном Тарлетоном — на поле битвы при Монмуте — закончилась ожесточенной дракой из-за Джейн. Уильям справедливо полагал, что вышел победителем.

— Я и сам хотел бы знать, — ответил Дэннис, кланяясь джентльмену в синем бархате на другом конце залы. — Искренне надеюсь, что ты выяснишь и расскажешь мне. Кстати, есть новости о нашем друге Иезекиле Ричардсоне?

— Да, хотя, полагаю, ничего особенно полезного. Мой… отец получил письмо от одного знакомого капитана, и тот мимоходом упомянул, что видел Ричардсона в доках Чарльстона.

— Когда?

Дэннис не выдал откровенного волнения по данному поводу, однако склонил голову набок — совсем как терьер, которому почудилось шуршание суслика под землей.

— Письмо отправлено месяцем ранее. Неизвестно, видел ли капитан Ричардсона тогда же или раньше. Причем в записке Шермерхорна — так зовут капитана — нет и намека на то, что Иезекиль Ричардсон — перебежчик. Полагаю, он был не в мундире. Я имею в виду, не в американском мундире.

— И это все?

Однако разочарованный терьер вновь оживился, когда Уильям продолжил:

— Вроде бы компанию Ричардсону составлял джентльмен по имени Хаим. Но в письме ничего не сказано о том, что их связывает или кто такой Хаим.

— Я знаю, кто он. — Дэннис пытался не показывать волнения, однако скрыть заинтересованность не вышло.

В эту секунду разговор прервался ударом маленького гонга: дворецкий возвестил, что обед подан. Дэнниса окликнул другой знакомый, и он оставил Уильяма.

— Все в порядке, Уилли? — Отец возник рядом в тот момент, когда молодой человек прошел через двойные двери приемной в просторный холл с причудливым ковром из расписного холста, имитирующего мозаику римской виллы. — Какие-нибудь сведения о Бене?

— Не слишком много, но кое-что. — Уильям торопливо изложил суть своего разговора с Рэндоллом.

— Он говорит, что знает человека, с которым Ричардсона видели в Чарльстоне. Хаима.

— Хаим? — Поравнявшийся с ними дядя Хэл приподнял бровь.

— Кажется, так, — ответил Уильям. — Ты его знаешь?

— Не то чтобы знаю, — пожал плечами дядя. — Просто слышал о богатом польском еврее по имени Хаим Соломон. Не представляю, какого черта ему могло понадобиться в Чарльстоне, хотя… Последнее, что мне о нем известно, — его приговорили к смертной казни как шпиона, в Нью-Йорке.

* * *

И без того тягостный обед был омрачен досадными пустяками. Уильяма посадили между мистером Сайксом-Халлеттом (членом парламента откуда-то из Йоркшира, судя по непостижимому выговору) и стройным франтоватым джентльменом в бутылочно-зеленом сюртуке по фамилии Морчак (или, возможно, Сморчок). Не замечая каменных взглядов сидящих рядом офицеров, он без умолку трещал о гениальности Южной кампании (явно не имея о ней ни малейшего представления) и продолжал обращаться к Уильяму «лорд Элсмир», хотя тот сдержанно попросил его перестать.

Уильям вроде бы уловил сочувственный взгляд дяди Хэла за соседним столиком, правда, не мог утверждать наверняка.

— Правильно ли я понимаю, что вы подали в отставку, лорд Элсмир? — спросил сморчок в зеленом, уплетая вареного лосося. — Полковник Кэмпбелл говорит, у вас возникли… неприятности из-за девушки? Заметьте, я вас нисколько не осуждаю. — Он понимающе приподнял тонкую, как волосок, бровь. — Военная карьера хороша для людей со способностями, но стесненных в средствах. А вам, насколько я знаю, не нужно пробивать дорогу в жизни ценой — пускай лишь гипотетически — собственной крови.

Воспитание обязывало Уильяма проявлять вежливость даже в неблагоприятных обстоятельствах, поэтому он просто подцепил вилкой кроличий паштет и отправил в рот, вместо того чтобы вонзить ее Морчаку в горло.

Что же до Кэмпбелла… Вообще-то его мало заботили наговоры Кэмпбелла. Гораздо сильней его тяготил тот факт, что он больше не служит в армии. Он чувствовал себя самозванцем, нарушителем, бесполезным и никчемным болваном, который сидит среди военных в жилете, вышитом чертовыми жуками, прости, Господи!

На собрании присутствовало около тридцати человек, и две трети из них были в мундирах. Уильям остро ощущал грань между гражданскими и армейскими. Разумеется, и те и другие вели себя уважительно, но в этом уважении сквозило скрытое презрение — с обеих сторон.

— Какой очаровательный жилет, сэр, — с улыбкой заметил сидящий напротив мужчина. — Я питаю большое пристрастие к жукам. Их собирал мой дядя — после смерти он завещал свою коллекцию Британскому музею.

Этого человека зовут Престон, вспомнил Уильям, второй секретарь заместителя военного министра или что-то в таком роде. Однако в тоне его голоса и во взгляде не было насмешки; лицо, хотя и невзрачное, отличалось мужественностью, на большом крючковатом носу сидело пенсне. Похоже, он просто хотел завязать дружескую беседу.

— Их вышила моя кузина, сэр, — слегка кивнул Уильям. — Ее отец — натуралист. Она уверяет, что жуки полностью соответствуют оригиналу, за исключением глаз — это лично ее фантазия.

— Ваша кузина? — Престон глянул на соседний стол, за которым папа и дядя Хэл беседовали с Прево и двумя его почетными гостями: мелкопоместным дворянином, представляющим лорда Джорджа Жермена, государственного секретаря по делам Колоний, и каким-то разряженным французом. — Герцог уж точно не натуралист. О, должно быть, вы говорили о дяде с материнской стороны?

— Э-э… Нет, сэр, я ввел вас в заблуждение. Кузина — вдова моего двоюродного брата и невестка моего дяди. — Он наклонил голову в сторону соседнего столика. — Ее муж погиб в плену в Нью-Джерси, а она с маленьким сыном поселилась у… нас.

— Мои глубокие соболезнования молодой женщине, милорд, — сказал Престон с искренним беспокойством. — Полагаю, ее муж был офицером. Вам известно, в каком полку?

— Да, — ответил Уильям, смирившись с «милордом». — В Тридцать четвертом. А что?

— Я младший заместитель заместителя военного министра, милорд, и мне поручено следить за содержанием наших военнопленных. Которое, боюсь, оставляет желать лучшего, — прибавил он и поджал губы. — В большинстве случаев все, что я могу, — это просить и направлять помощь со стороны церквей и сострадательных лоялистов из окрестностей. Американцы настолько стеснены в средствах, что едва способны прокормить собственные войска, не говоря уже о пленных. Стыдно признать, то же самое порой можно сказать и в отношении британской армии.

Два лакея принесли суп, и Престон откинулся на спинку стула.

— Сейчас не время и не место для подобных дискуссий, — продолжил он, глядя, как перед ним опускают суповую тарелку. — Но если позже у вас появится свободное время, милорд, буду весьма признателен, если вы расскажете мне все, что знаете, о вашем кузене и условиях его содержания. Если это не слишком болезненно, — поспешно добавил он, еще раз взглянув на дядю Хэла.

— С удовольствием. — Уильям взял серебряную ложку и попробовал суп из лобстера. — Возможно, мы могли бы встретиться сегодня вечером в «Арках»? Розовый дом, может, слышали? Не хочу доставлять беспокойство дяде. — Он тоже посмотрел на дядю Хэла — тот, похоже, испытывал несварение то ли физического, то ли духовного свойства; папа тем временем чересчур пристально разглядывал свою тарелку.

— Конечно. — Мистер Престон быстро окинул взором герцога и понизил голос. — Не знаю, вправе ли я просить, чтобы вас сопровождал отец. Разумеется, он уже давно не ведет дел с заключенными, однако…

— С заключенными? — Что-то маленькое и твердое подпрыгнуло в животе Уильяма, будто он случайно проглотил мячик для гольфа. — Мой отец?

Мистер Престон смущенно моргнул.

— Простите, милорд. Я думал…

— Не важно, — отмахнулся Уильям. — Что вы имели в виду, говоря о его делах с заключенными?

— Но ведь лорд Джон был начальником тюрьмы в Шотландии примерно… лет двадцать — двадцать пять назад? Как же она называлась… Ах да. Ардсмур. Вы не знали? До чего неловко, прошу меня извинить.

— Двадцать пять лет назад… — повторил Уильям. — Полагаю, некоторые из заключенных были предателями-якобитами, участвовавшими в восстании?

— Именно. — Мистер Престон явно испытывал облегчение оттого, что Уильям не обиделся. — Большинство из них, насколько помню. Я написал парочку брошюр на тему тюремной реформы, и значительная часть моих исследований касалась обращения с заключенными-якобитами. Я мог бы рассказать вам об этом подробнее сегодня вечером. Скажем, в десять часов?

— Очаровательно, — сердечно откликнулся Уильям и сунул в рот полную ложку холодного супа.

45

Не совсем проказа

Лорд Джон поднял ложку с горячим супом и, остужая, подержал на весу, буравя взглядом джентльмена, сидевшего напротив рядом с Прево. Он чувствовал, как по соседству кипит Хэл, и на мгновение подумал, не пролить ли суп ему на ногу и вывести из обеденной залы, пока тот не сказал или не совершил чего-нибудь опрометчивого.

Бывший сводный брат, только что представленный им как кавалер Сент-Оноре, не мог не заметить реакции Греев на свое появление, однако сохранял полное sang-froid[127] и рассеянно скользил по ним взглядом, не встречаясь глазами ни с тем, ни с другим. Он болтал с Прево на парижском французском и, насколько мог судить Джон, вовсю строил из себя француза, черт бы его побрал!

Перси, ты… ты… Как ни странно, лорд Джон не нашел подходящего эпитета. Перси не вызывал у него ни симпатии, ни доверия, но когда-то он любил этого человека и не боялся открыто признаться в этом самому себе.

Персиваль Уэйнрайт (Джон мог поклясться, что настоящее имя — Персеверанс — известно лишь ему одному в целом свете) был хорошо сложен и превосходно выглядел в дорогом модном костюме из темно-красного шелка и бледно-голубом жилете в белую полоску. Его по-прежнему отличали тонкие привлекательные черты и мягкий взгляд карих глаз, хотя выражение лица за последние годы приобрело твердость, а вокруг губ залегли новые морщинки.

— Месье, — с поклоном обратился Джон к Перси и продолжил по-французски: — Позвольте представиться, я лорд Джон Грей, а это, — он кивнул в сторону Хэла, который шумно засопел, — мой брат, герцог Пардлоу. Для нас большая честь находиться в вашем обществе, но позвольте спросить, какая… счастливая случайность привела вас сюда?

— A votre service[128], — ответил Перси с таким же вежливым кивком. В глазах его мелькнул огонек.

Нет, показалось, решил Джон и незаметно сжал под столом колено брата, давая понять: если тот произнесет хоть слово, будет хромать несколько часов.

Хэл угрожающе прочистил горло, однако тоже кивнул, не спуская с Перси глаз.

— Я здесь по приглашению мистера Робера Буайе, — сказал Перси, переходя на английский с легким французским акцентом. Он слегка наклонил голову в сторону тучного джентльмена за соседним столиком, чей бордовый костюм в точности соответствовал оттенку лопнувших капилляров на его носу картошкой. — Месье Буайе владеет несколькими кораблями и заключил контракты с Королевским флотом, а также с армией на поставку продовольствия и других предметов первой необходимости. Он собирался обсудить с генерал-майором ряд важных дел и решил, что я мог бы немного помочь с… деталями.

Огонек вспыхнул более отчетливо, однако Перси, к счастью, воздерживался от явной провокации: Хэл и без того прожигал взглядом дыры в его полосатом жилете.

— В самом деле? — небрежно сказал Джон по-английски. — Как интересно…

Снисходительно кивнув Перси, он отпустил колено брата и повернулся к своей соседке справа — супруге генерал-майора Прево. Генеральша явно привыкла быть единственной женщиной на обедах с военными и, похоже, весьма удивилась, когда с ней заговорили.

Джон увлек даму беседой о ее саде и о том, какие растения в настоящий момент растут хорошо, а какие нет. К сожалению, разговор не полностью поглотил его внимание: он слышал, как у него за спиной Хэл обращается к своему соседу — увешанному орденами пожилому и флегматичному полковнику артиллерии, глухому как пень. Громкие вопросы Хэла перемежались короткими язвительными ремарками вполголоса, адресованными Перси, которых тот словно бы не замечал.

Чувствуя, как суставы ломит от срочной потребности хоть что-то сделать и не имея возможности пнуть Перси под столом или толкнуть Хэла локтем в ребра, Джон отодвинул стул и решительно встал.

Он направился к неприметной ширме в углу обеденной залы, за которой скрывались горшки для отправления нужды, но когда в лицо ударил теплый запах мочи многочисленных красномундирников, Джон резко повернул и через открытые французские двери вышел в сад.

Ливень закончился, с деревьев и кустов капало.

Стягивающая грудь железная цепь будто лопнула, и он глубоко и с наслаждением вдохнул прохладный, чистый после дождя воздух. Грей провел рукой по влажным листьям куста гортензии и смочил разгоряченное лицо холодной водой.

— Джон, — раздалось позади.

Он застыл, не оборачиваясь.

— Уходи. Не желаю с тобой разговаривать.

Легкое фырканье в ответ.

— Я заметил, — сказал Перси на обычном английском. — Признаться, я тебя не виню. Но, боюсь, тебе придется меня выслушать.

— Нет. — Джон повернулся, намереваясь обойти Перси и вернуться в залу, однако тот схватил его за руку.

— Не так скоро, Лютик.

Позвоночник Джона отреагировал тут же — куда быстрее, чем мозг. Желудок и яйца болезненно сжались, и он едва не задохнулся от осознания того, что негодяй использовал его nom de guerre[129]. Секретное кодовое имя, под которым он проработал — три мучительных года — в лондонском «Черном кабинете».

Джон понял, что смотрит на Перси с открытым ртом, и сжал губы. Перси неуверенно улыбнулся. Фасад высокомерного, элегантного француза рухнул — теперь перед ним стоял настоящий Перси. И хотя темные кудри скрывал гладкий напудренный парик, взгляд темных глаз был таким же, как всегда, — мягким и обещающим. Много разного.

— Только не говори… — Джон удивился тому, насколько обыденно звучит его собственный голос. — Месье Цитрон?

— Да.

Голос Перси дрогнул, хотя Джон не мог сказать от чего. Насмешка, страх, волнение, похоть?.. Последнее заставило его стряхнуть хватку Перси и сделать шаг назад.

— И давно ты знаешь? — требовательно спросил он.

«Месье Цитрон» был его двойником из французского «Черного кабинета». Подобные организации существовали во всех странах, хотя названия разнились. Подземный улей, в котором рабочие пчелы крупицу за крупицей собирали пыльцу информации и кропотливо превращали ее в мед или яд.

Перси пожал плечами.

— Я работал в «Королевском секрете» около двух лет, прежде чем узнал о тебе. Мне потребовалось еще полгода, чтобы выяснить, кто ты на самом деле.

В очередной раз Джон пожалел, что не обладает способностью Джейми Фрэзера издавать гортанные звуки, которые выражали бы его состояние без необходимости подбирать слова. Но он был англичанином, а потому спросил:

— Ты теперь работаешь на Стрижа?

«Королевский секрет» — частная шпионская сеть Людовика Пятнадцатого — со смертью короля не исчез полностью, а, как нередко бывает, незаметно вошел в состав официально признанного органа. Джон несколько лет назад вырвался из когтей Хьюберта Боулза, главы лондонского «Черного кабинета», и с облегчением покинул мир секретной службы, словно в последний момент спасся из вонючей трясины.

Перси коротко пожал плечом и улыбнулся.

— Будь я по-прежнему верен La Belle France[130] — и ее хозяевам, — ты бы гадал, честен я с тобой или нет, так?

Сердце Джона, чуть замедлившее свой бег, при этом «будь я» вновь понеслось галопом, как лошадь, которую пнули. Однако он не спешил с ответом, демонстративно оглядывая Перси с головы до ног.

— Знаешь, измена ведь не совсем проказа. — Перси столь пристальное внимание явно забавляло. — И на лбу не написана.

— Ты прав, черт возьми, — ответил Джон не столько в качестве согласия, сколько просто заполняя паузу. — То есть ты хочешь сказать, что уже… или почти готов, — добавил он, укоризненно глядя на дорогущий парижский наряд Перси, — послать подальше свои «особые интересы» во Франции?

Вместе с тем, на кого работал в «Черном кабинете», — мысленно прибавил он.

— Да. Я не сделал этого до сих пор потому, что… — собеседник невольно глянул через плечо, и Джон коротко усмехнулся.

— Предусмотрительно с твоей стороны. Значит, хочешь подстелить соломки, прежде чем прыгать. Решил начать с меня?

Джон бросил вопрос как мяч для крикета — достаточно резко, чтобы Перси ободрал кожу, вздумай его поймать.

Однако тот не поймал и не увернулся. Пропустив колкость мимо ушей, Перси спокойно смотрел на Грея темными глазами.

— Ты спас мне жизнь, Джон, — тихо сказал он. — Спасибо. У меня не было возможности поблагодарить тебя раньше.

Грей небрежно отмахнулся от этих слов, хотя грудь стеснило. Однажды он погасил в себе чувства и не хотел возрождать их сейчас, двадцать лет спустя. Ничто из минувшего.

— Да. Ну, так… — Он слегка повернулся. Перси стоял между ним и террасой с французскими дверями.

— Поэтому я подумал… возможно, ты согласишься оказать мне гораздо менее опасную услугу.

— Подумай еще, — коротко посоветовал Джон и, обойдя своего бывшего любовника, быстро пошел прочь.

За спиной не раздалось ни звука: ни протеста, ни предложений, ни его имени. У открытых дверей он невольно обернулся.

Перси стоял у куста гортензии. И улыбался.

46

В лучах рассвета

Солнце уже взошло высоко над горизонтом, когда Уильям медленно возвращался по Оглторп-стрит к отцовскому дому. У него состоялся долгий, увлекательный и весьма поучительный разговор с Кристофером Престоном о содержании Короной узников, обществах помощи заключенным, плавучих тюрьмах и… Ардсмуре. Придет время, и он задаст вопросы лорду Джону. Но только не теперь.

Уильям был не пьян, однако и не совсем трезв. Один из карманов сильно отвис и звенел, когда молодой человек до него дотрагивался. Он смутно помнил, как играл в карты с Престоном и его приятелями. По крайней мере, на этот раз все закончилось лучше, чем в прошлый: тогда он напился вдрызг, остался без гроша в кармане и снова встретил Джейн.

Джейн.

Уильям не хотел воскрешать девушку в памяти, только она все равно явилась — яркий образ, нарисованный на поверхности его сознания остро отточенным пером. Он помнил их первую встречу… и вторую. Блеск ее волос и запах тела в темноте.

Уильям остановился и тяжело оперся на железную ограду, окружавшую соседский палисадник. Аромат цветов и недавно вскопанной земли был свеж, как утренний воздух на его лице, а плеск далекой реки и прибрежных топей успокаивал, навевая думы о текущей воде, мягком черном иле и притаившихся аллигаторах.

Рассмеявшись при внезапной мысли об аллигаторах, он потер рукой колючие бакенбарды, покачал головой и свернул в ворота отцовского дома. Уильям в надежде принюхался. Нет, еще рано: от кухонного очага долетал только запах дыма, но не бекона. Однако голоса… Он зашел за угол дома, размышляя, сможет ли выпросить у кухарки Мойры немного поджаренного хлеба или сыра и облегчить муки голода, пока не приготовится что-то более существенное.

Он нашел Мойру в огороде. Та дергала лук и разговаривала с Амарантой, которая, очевидно, тоже делала заготовки: в корзине у нее лежала приличная горка винограда и пара груш с маленького дерева, росшего рядом с кухней. Нацелившись на фрукты, Уильям подошел и пожелал женщинам доброго утра. Амаранта оглядела его сверху донизу, втянула носом воздух, словно пыталась оценить степень опьянения по запаху, и, слегка покачав головой, протянула ему грушу.

— Кофе есть? — с надеждой спросил он у Мойры.

— Ну не сказать чтобы нет, — с сомнением произнесла она. — Только вчерашний и такой крепкий, что зубы у вас почернеют.

— Отлично, — заверил Уильям. Он откусил грушу — рот наполнился упоительно сладким соком — и прикрыл от удовольствия глаза.

Когда он их открыл, Амаранта стояла к нему спиной и, склонившись, приглядывалась к чему-то на грядке с редиской. На кузине была тонкая накидка поверх сорочки, и ткань явственно обтягивала круглые ягодицы.

Неожиданно выпрямившись, Амаранта обернулась, и Уильям тотчас присел к земле, на которую она смотрела, со словами: «Ну-ка, что тут у нас?», хотя сам лично, кроме грязи и ботвы, ничего не видел.

— Навозный жук, — сказала Амаранта, пристально глядя на кузена. — Весьма полезно для почвы. Они скатывают маленькие шарики навоза и переносят их туда-сюда.

— И что они делают с этими… ну, комками навоза?

— Едят. — Она слегка пожала плечами. — Закапывают шарики для сохранности, а затем съедают по мере нужды. Иногда откладывают яйца внутри самых крупных.

— Как… мило. Ты завтракала? — спросил Уильям, приподняв одну бровь.

— Нет, еще не готово.

— Я тоже не завтракал. — Он поднялся. — Хотя после того, что ты сказала, я уже не так голоден. — Уильям оглядел свой жилет. — Есть ли навозные жуки в этом благородном собрании?

— Нет, — со смехом ответила Амаранта. — Они не слишком красочные.

Внезапно кузина оказалась совсем рядом с ним, хотя Уильям не заметил, как она приблизилась. Ее необычная способность появляться из ниоткуда сбивала с толку и в то же время интриговала.

— Вот этот ярко-зеленый, — сказала она, останавливая длинный тонкий палец на его талии, — жук-листоед, Chrysosuchus auratus.

— Правда?

— Да. А это прекрасное создание с длинным носом — долгоносик.

— Рогоносик? — Уильям прищурился.

— Нет, долгоносик, — повторила Амаранта, постукивая по вышеозначенному жуку. — Что-то вроде зерновки, только питается рогозом. И молодой кукурузой.

— Весьма разнообразная диета.

— Ну, если ты не навозный жук, то можешь выбирать, что ешь, — произнесла Амаранта с улыбкой. Затем коснулась другого жука, и Уильям ощутил слабый, но отчетливый укол в основании позвоночника. — Здесь у нас, — сказала она, поочередно постукивая пальцем, — ясеневый жук, жук-скакун и ложный картофельный жук.

— Как выглядит настоящий картофельный жук?

— Почти так же. Его называют ложным, потому что хотя он и ест картошку при крайней необходимости, на самом деле предпочитает каролинский паслен.

— А-а.

Уильям решил, что следует проявить интерес к остальным красноглазым жучкам на жилете — отчасти из благодарности за старания кузины, но больше в надежде, что она продолжит его касаться. Он уже открыл рот, чтобы спросить о рогатом существе кремового окраса, когда Амаранта отступила назад и посмотрела ему в глаза.

— Я слышала, как тесть говорил о тебе с лордом Джоном.

— Да? Хорошо. Надеюсь, они выбрали благоприятный день, — безразлично отозвался Уильям.

— Это я к слову о ложном картофельном жуке, — сообщила Амаранта.

Молодой человек на миг закрыл глаза, затем открыл один и посмотрел на кузину. Та говорила совершенно серьезно, без тени иронии.

— Знаю, я слегка перебрал, — смиренно признался он. — Но я определенно не похож ни на какого картофельного жука, что бы там ни думал дядя.

Амаранта рассмеялась, выставив напоказ белоснежные зубы. Вероятно, она не пила кофе.

— Нет, не похож, — заверила она. — Просто эта двойственность напомнила мне слова батюшки Пардлоу о том, что ты хотел отказаться от своего титула, но не смог.

Уильям вдруг почти протрезвел.

— Вот как. Может, тебе и причина известна?

— Нет, — ответила она. — Меня она не касается, не так ли?

— Очевидно, ты считаешь иначе, — сказал он. — В противном случае к чему этот разговор?

Амаранта наклонилась, выудила из корзины небольшую гроздь винограда и протянула ему. Уильям заметил, что Мойра куда-то исчезла.

— Ну, я подумала, если это действительно так, могу кое-что предложить.

Со странным чувством возбуждения он взял виноград и спросил:

— Например?

— На самом деле, — начала Амаранта с серьезным видом, как если бы описывала пищевые привычки светлячка, — все довольно просто. Ты не можешь отказаться от титула, но можешь его передать. Я имею в виду, отречься в пользу своего наследника.

— У меня нет наследника. Или ты предлагаешь…

— Да, именно. — Она одобрительно кивнула. — Ты женишься на мне, и как только у нас родится сын, отдашь ему свой титул, а сам удалишься от света и будешь разводить такс. Ну, или разыграешь самоубийство, чтобы исчезнуть и стать кем угодно.

— Оставив тебя…

— Оставив меня вдовствующей графиней в… забыла, как называется твое поместье. Все лучше, чем быть бедной невесткой герцога Пардлоу, правда?

Уильям глубоко вздохнул. Ветерок донес запах кофе и бекона, вот только у него вдруг пропал аппетит. Уильям уставился на кузину. Та вопросительно вздернула ровную светлую бровь.

— А что, если родится дочь? — спросил он неожиданно для самого себя. — А потом еще одна? Тебе не кажется, что я серьезно рискую оказаться с гаремом девиц, нуждающихся в приданом и мужьях, пока я по-прежнему буду чертовым графом?

Амаранта слегка нахмурилась.

— Что такое гарем?

— Изобретение арабских шейхов, чтобы разбавить однообразие брака. По крайней мере, мне так говорили. Другими словами — полигамия.

— Ты ведь не хочешь сказать, что считаешь брак со мной скучным? — На ее щеке мелькнула тень ямочки. — Кстати, насчет гарема — чепуха. Тебе не нужно сразу на мне жениться, ты же знаешь. Мы попробуем и, если в результате родится мальчик, поженимся, ты признаешь ребенка и… — Она махнула рукой в безмолвном voilà[131].

— Поверить не могу, что мы ведем этот разговор. — Уильям тряхнул головой. — Нет, правда. Но любопытства ради: какого черта ты предлагаешь делать, если в результате, как ты так выразилась, родится девочка?

Амаранта поджала губы и повернула голову, обдумывая ответ.

— Ну, мне на ум приходит по меньшей мере дюжина вариантов. Самое простое — поехать за границу при первых же признаках беременности. Это следует сделать в любом случае, так как мы не женаты. Там я прикинусь богатой вдовой. А еще…

Уильям попытался было рассмеяться, однако Амаранта пресекла его поднятой ладонью и безмятежно продолжила:

— Если родится девочка, просто вернусь с прелестной малышкой — ибо я уверена, Уильям, твой ребенок будет очарователен — и объявлю, что близкая подруга умерла в родах, а я удочерила ее кроху. Из жалости, разумеется, но также и для того, чтобы подарить моему дорогому Тревору сестричку.

Опустив ладонь, она многозначительно посмотрела на Уильяма.

— Это один из вариантов. Я могу придумать еще, если ты…

— Пожалуйста, не надо.

Он не знал, рассмеяться ли ему, закричать на нее, съесть виноградину или просто уйти. Однако не успел он решить, как Амаранта снова проделала свой трюк: слегка прижавшись к нему, положила руки на плечи и соблазнительно подняла лицо.

— Видишь ли, — рассудительно сказала она, — на самом деле нет никакого риска. Для тебя, я имею в виду. Ты мог бы… — она коснулась щеки Уильяма ладонью, легкой и прохладной, как дождь, и провела указательным пальцем по губам, — просто получить удовольствие.

47

Нем как рыба

Джон знал, что им придется поговорить о Перси, но в тот вечер незаметно улизнул от Хэла, прибегнув к простой уловке: оставил мундир и горжет на кухне Прево, а сам спустился к гавани, пока Хэл разговаривал с Дырявой башкой. Там он нанял лодку и отправился на прибрежные топи рыбачить. Проводник, местный житель по имени Лаполла, попался толковый, и Джон, пропахший грязью и болотной тиной, вернулся домой затемно с полным мешком окуней и большой, жуткой на вид тварью под названием мечехвост, которую они обнаружили — к счастью, мертвой — на крошечном островке, образованном устричными раковинами.

Часть улова Джон поджарил на костре у реки и с удовольствием съел. В легком подпитии ближе к полуночи он прокрался в комнату Хэла и оставил мертвого мечехвоста на прикроватном столике рядом со спящим братом — в качестве символического объяснения.

Как бы то ни было, на трезвую голову он встретил Хэла только ближе к концу следующего дня, когда вернулся с мучительного чаепития в доме миссис Тины Андерсон. Статная белокурая красавица наряду с бездной обаяния обладала и кучей болтливых друзей, которые набросились на Джона en masse[132] и в порыве признательности висли у него на рукаве, теребя золотой галун и выражая благодарность за присутствие армии и восхищение доблестью солдат, спасающих их не иначе как от массового грабежа.

— Меня будто заклевала стая маленьких попугаев, — сообщил он Хэлу. — Визг и перья повсюду.

— К черту попугаев, — бросил Хэл.

Сам он ходил на более официальное — и уж, конечно, менее шумное — собрание в доме миссис Романы Сарс, где беседовал с несколькими политиками из числа присутствовавших на обеде у Прево.

— Я надеялся поговорить с месье Суассоном и узнать, как чертов Перси оказался здесь, когда он должен быть мертв — или, по крайней мере, притворяться мертвым, — но Суассон не явился, — коротко пересказал Хэл. Он снял шейный платок — судя по тому, как побагровела кожа, его весь день так и распирало от желания высказаться. — Где, ты говоришь, в последний раз видел этого субъекта?

Джон развязал свой платок и, облегченно вздохнув, закрыл глаза.

— Я встретил его в лагере американцев, в местечке под названием Кориэлл-Ферри, как раз перед Монмутом. Я тебе рассказывал.

Хэл вытер лицо подвернувшимся под руку полотенцем — судя по виду, раньше им чистили сапоги — и бросил его в угол.

— И как, черт возьми, он оказался там, если уж на то пошло?

Джон покачал головой. В конце концов, разве это теперь имеет значение? А вот как именно Перси избежал повешения за содомию, он объяснять не собирался: рано еще Хэлу умирать от апоплексического удара.

— Вроде бы ты что-то рассказывал о том, как попал к американцам, сбежал, а после сражения объявился в лагере в компании с убийцей-могавком, якобы племянником Джеймса Фрэзера. — Уголок рта у Хэла дернулся. — А еще больше утаил, полагаю. Во всяком случае, ты не упоминал о Перси.

Джон неопределенно скривил лицо и качнул головой в сторону двери. По коридору приближались быстрые шаги — видимо, камердинер Хэла спешил вытащить его из оков парадной формы.

Однако в комнату вошел Уильям, слегка взъерошенный, но явно трезвый.

— Мне нужно найти Банастра Тарлетона, — сказал он без предисловий. — Есть предположения, как это сделать?

— Зачем он тебе? — поинтересовался Хэл, усаживаясь на деревянный стул. — И если уж просишь о помощи, сначала окажи услугу и помоги снять чертовы сапоги, пока они меня не прикончили. Мне их Джон одолжил.

— Я не виноват, что у тебя шишки на пальцах, — парировал тот. — Хотя, согласись, это вполне естественно для командира пехоты. Никто не обвинит тебя в пренебрежении обязанностями.

Хэл одарил брата недобрым взглядом и обхватил макушку племянника, чтобы удержаться, пока тот стягивал сапог.

— Ты знаешь, где Тарлетон? — спросил он Джона. Тот покачал головой. — Я тоже, — изрек Хэл, обращаясь к торчащему на макушке Уильяма вихру, аккуратно закрученному по часовой стрелке.

Совсем как у его отца, — подумал Джон и, прочистив горло, сказал:

— Старший клерк Клинтона должен знать. Его зовут Ронсон. Капитан Джеффри Ронсон, если угодно.

— Отлично. — Уильям сдернул сапог и чуть не слетел с сундука, на котором сидел. Он бросил грязный сапог на ковер у очага и осмотрел грудь — в целости ли жуки. — Где, черт возьми, сейчас торчит сэр Генри?

— Пока в Нью-Йорке. — Хэл выставил другую ногу. — Готов поспорить на разумную сумму, Тарлетон все еще с ним. В Монмуте кавалеристы Тарлетона стали новой игрушкой Клинтона, и я сомневаюсь, что он с ней наигрался.

Уильям хмыкнул, стащив второй сапог, и положил его рядом с собратом на ковер.

— Значит, я могу написать Тарлетону напрямую, на адрес сэра Генри?

Джон с Хэлом переглянулись.

— Думаю, да. — Хэл слегка пожал плечами. — Только не пиши в письме ничего, о чем не хочешь поведать всему свету. Есть клерки, которые не лезут в чужие дела, но большинство подобной тактичностью не отличаются.

— К слову о чужих делах… — Лорд Джон поглядел на сына. — Будет бестактно с нашей стороны спросить, зачем тебе Банастр Тарлетон?

Уильям покачал головой и пригладил выбившийся вихор к темной копне волос.

— Дэннис Рэндолл сказал мне вчера на обеде, что Бан Тарлетон первым получил письмо из лагеря Мидлбрук о смерти Бена. А затем, очевидно, передал его Иезекилю Ричардсону, и таким образом… — Уильям сделал вращательное движение рукой, показывая, как письмо в конечном счете попало в руки Хэла. — Я хочу узнать, почему Тарлетон получил его и каким образом.

— Разумно, — согласился Хэл. — Однако не все так просто. — Он прищурился и в упор посмотрел на племянника. — То, что я тебе скажу, должно остаться в этой комнате, Уильям. Ни слова твоему индейскому другу, любовнице, если таковая имеется… нет-нет, я не хочу знать. В общем — никому.

Уильям едва удержался, чтобы не закатить глаза. Джон наклонил голову, пряча улыбку.

— Нем как рыба, — с готовностью произнес Уильям и накрыл губы ладонью. — На устах моих печать.

Фыркнув, дядя кивнул.

— Хорошо. Сэр Генри устал водить американцев за нос под Нью-Йорком и в Вирджинии. Ему нужен решительный удар, и он нацелился на Чарльстон. И если Клинтон до сих пор не оставил Нью-Йорк, чтобы забрать Чарльстон у повстанцев, то сделает это в ближайшие несколько месяцев.

— Кто тебе сказал? — удивленно спросил Джон.

— Три разных человека за обедом, и все умоляли меня помалкивать.

— Понятно, что ты имел в виду под тактичностью, дядя, — заметил Уильям, откровенно забавляясь.

— Я, — холодно произнес Хэл, — полковник Сорок шестого пехотного полка Его Величества. А ты… — Он осекся, глядя на непокрытую голову и слегка помятую штатскую одежду племянника, которого все еще отличала военная выправка.

Вероятно, это останется с ним навсегда, — подумал Джон. — Как у его отца.

— …в настоящий момент не действующий офицер, — закончил Хэл, на сей раз решив проявить такт.

Уильям согласно кивнул.

— Выходит, мне повезло, — сказал он. — Раз уж ты не мой командир, то не можешь запретить мне искать Тарлетона, если я захочу.

48

Лицо в воде

— Тили-тили тесто, Фанни и Сайрус — жених и невеста, — сказал Роджер, входя в хирургическую.

Рассмеявшись, я все же укоризненно взглянула на него через плечо.

— Надеюсь, они ничем таким не занимаются. Джейми сейчас ходит злой как волк и готов проглотить любого.

Сайрус — высоченный и худющий парень — был отпрыском одной из рыбацких семей, хотя я не знала, какой именно. Однажды в воскресенье он сел рядом с Фанни в церкви и с тех пор время от времени ходил за ней высокой молчаливой тенью. Я задавалась вопросом, говорит ли он вообще по-английски. Гэльский язык Фанни до сих пор ограничивался общими фразами вроде «Передайте мне лепешку, пожалуйста» и молитвой «Отче наш». Но, в конце концов, молодые люди их возраста в любом случае косноязычны в присутствии друг друга.

— Не волнуйтесь, — успокоил меня Роджер. — Они сидят у ручья на благопристойном расстоянии двух футов, а Сайрус так крепко вцепился в свои колени, что, должно быть, перекрыл кровоток. Кого Джейми хочет проглотить и почему?

— Он получил письмо от Бенджамина Кливленда, подписанное еще двумя землевладельцами из округа Теннесси. Они донимают Джейми, чтобы тот созвал ополчение и присоединился к ним в деле «искоренения мерзкого корня тирании». Полагаю, это означает обойти соседей-лоялистов, вытащить их из домов, избить, забрать имущество, сжечь постройки, а самих повесить. Ну, или воспрепятствовать им другими антиобщественными действиями.

Роджер перестал смеяться.

— Стиль мистера Кливленда оставляет желать лучшего, — заметил он. — Я имею в виду «искоренение корня». Зато он хотя бы не скрывает своих намерений.

— Как и Джейми, — сказала я, продолжая с излишним усердием растирать корни в ступке. — В том смысле, что он черта с два на это пойдет, однако не может прямым текстом послать их к дьяволу. В таком случае ничто не помешает им добавить Ридж в свой список визитов — разве что расстояние.

— Далеко отсюда до округа Теннесси? — с тревогой спросил Роджер. — Наверняка прилично?

Я на мгновение перестала стучать пестиком, пожала плечами и вытерла рукавом выступивший на лбу пот.

— Примерно три-четыре дня пути. При хорошей погоде, — добавила я, выглянув в окно, за которым солнечные лучи разливались по цветущей траве.

— И… э-э… полагаю, не стоит сбрасывать со счетов капитана Каннингема и его друзей-лоялистов?

Я вздохнула.

— Боже… Он здесь будто червь в яблоке, тебе не кажется? С другой стороны, — рассудительно заметила я, — капитан, вероятно, служит лучшим оправданием, почему Джейми не присоединяется к нашему другу Бенджамину в его крестовых походах. Джейми считает, что должен оставаться в Ридже и держать своих лоялистов в узде. Не так уж далеко от истины, если подумать.

— Согласен. Что это? — Роджер кивнул на ступку, пытаясь сменить тему.

— Эхинацея. Еще рановато для сбора, но мне без нее никак. Растение выкапывают осенью, потому что именно тогда корень начинает запасать энергию — ему больше не нужно питать цветы и листья. — Я перевела дух и продолжила: — К твоему сведению, единственное, не считая расстояния, что удерживает головорезов Никодимуса Партленда от визита в Ридж, — это вы с Джейми.

Роджер не выказал удивления, хотя мои слова его слегка смутили.

— Пожалуй, — медленно произнес он. — Если судить по Ложе… Вы ведь в курсе, что там не принято говорить о политике и религии? Равенство, Братство и все такое?

— Да, слышала. — Я замедлила постукивание пестиком и криво улыбнулась. — Хотя всегда считала, что «обычай этот похвальнее нарушить, чем блюсти»[133]. Такова уж… человеческая природа.

Мне хотелось сказать «мужская природа» — Роджер наверняка это заметил: он криво улыбнулся в ответ и неопределенно махнул рукой.

— Члены ложи в основном следуют букве закона, но на практике люди просто перестают приходить, если в корне с чем-то не согласны.

Я прервала работу и посмотрела на него.

— Так вот почему Джейми не пропускает ни одного вторника — он застолбил Ложу в качестве своей территории?

— И да, и нет. Он Досточтимый Мастер, хотя и не выпячивает этот факт. По правде говоря, любое место, куда приходит Джейми, обычно становится его территорией.

Рассмеявшись словам Роджера, я взяла бутылку пива, сделала глоток и предложила ему.

— Но?.. — сказала я.

Он кивнул, принимая бутылку.

— Джейми призывает всех приходить, несмотря ни на что, и поддерживает мир в Ложе, не затрагивая политику открыто. Но, как вы и сказали… похвальнее нарушить. Разговоры ведутся, и даже если они не о политике, несложно заметить, кто есть кто. Спустя некоторое время большинство убежденных лоялистов перестали приходить.

— Они собираются в доме капитана? — догадалась я, и Роджер кивнул. Это заставило меня задуматься. — Сколько человек?

— Двадцать или около того. В основном жители Риджа на нашей стороне, хотя и предпочли бы, чтобы их оставили в покое.

— Не могу их винить, — сухо заметила я.

С улицы донесся высокий тонкий крик. Я резко повернулась, но почти сразу успокоилась.

— Мэнди и Орри Хиггинс вместе с Фанни собирают для меня пиявок, — пояснила я, махнув рукой в сторону окна, — и цепляют их друг на друга. Постой-ка… — Чуть отклонившись назад, я оглядела Роджера. — Ты искал Джейми или тебе нужна медицинская помощь?

Он улыбнулся, вспомнив о цели своего визита.

— Второе… но не для себя. Я был в гостях у Чизхолмов и, уходя, задержался поговорить со Старой Мамашей — она сидела на скамейке у дома и курила трубку. Я присел рядом, и мы немного поболтали.

— Должно быть, забавный вышел разговор.

— Ну, до определенного момента. Потом она сказала, что всякий раз, когда идет в уборную, матка выпадает ей в руку, и я хотел у вас спросить, можно ли что-нибудь с этим сделать.

Он смущенно покраснел, и я подавила смешок.

— Что-нибудь придумаю. Завтра схожу и поговорю с ней. А пока не мог бы ты выловить Мэнди и Орри из ручья и узнать, останется ли Сайрус на ужин?

* * *

Спускаясь к ручью с холма, Роджер заметил среди деревьев Джема, Жермена, Эйдана и нескольких других мальчишек — они размахивали палками на манер мечей или же притворялись, что стреляют из них, как из мушкетов, то и дело выкрикивая: «Ба-бах!»

— Это все весело, пока кому-нибудь не выбьют глаз, — пробормотал он, вспомнив наставление миссис Грэм из собственной юности.

Однако какой смысл запрещать или читать им нравоучения? В конце концов, они мальчишки и совсем скоро станут достаточно взрослыми, чтобы вступить в ополчение или армию.

А треклятая война стремительно движется в их сторону.

— Тысяча семьсот восемьдесят первый, — пробормотал Роджер и скрестил пальцы. — Йорктаун случится в октябре тысяча семьсот восемьдесят первого. Два кровавых года. С другой стороны, всего лишь два года.

Неужто они столько не продержатся?

При виде Мэнди и Орри в ручье, насквозь вымокших, покрытых грязью и водорослями и радостно щебечущих, словно пара синиц, Роджер слегка успокоился. Он также заметил, что Фанни и Сайрус теперь сидят ближе друг к другу.

Фанни что-то показывала, и Сайрусу, который был выше девочки на добрый фут, пришлось изогнуться так, чтобы случайно ее не задеть. Роджер кашлянул, не желая застать их врасплох, и Сайрус резко выпрямился.

— Не бойся, a charaid, — успокоила его Фанни, тщательно и совсем неправильно выговаривая «a charaid». Улыбнувшись, Роджер заметил, как Сайрус тоже улыбается, хотя и украдкой. — Это всего лишь Роджер Мак.

— Он самый, — дружелюбно подтвердил Роджер. — Миссис Клэр интересуется, останешься ли ты на ужин, a bhalaich.

Сайрус порозовел оттого, что его застали рядом с Фанни, и в результате позабыл все английские слова. Он ответил по-гэльски, что благодарит хозяйку и с удовольствием остался бы, но брат Хирам велел ему вернуться до темноты, а путь неблизкий.

— Тогда ладно. Oidhche mhath[134].

Повернув голову, Роджер заметил в траве сверток: Фанни показывала Сайрусу свои сокровища. Среди них Роджер краем глаза уловил блеснувший кулон и развернутый лист бумаги с карандашным рисунком, который Фанни попыталась заслонить от него. Должно быть, портрет ее покойной сестры; Бри ему рассказывала. Значит, парень на пути к успеху, если уж Фанни делится с ним столь личным.

— Удачи, a bhalaich, — пробормотал Роджер себе под нос и улыбнулся.

Улыбался он не только из обычной благосклонности к юным любовникам, но и потому, что рисунок Фанни напомнил ему причину благодушного настроения.

Коснувшись кармана бриджей, Роджер ощутил шорох бумаги и края сломанной сургучной печати. Не то чтобы ему не верилось. В конце концов, он ожидал чего-то подобного. Но одно дело — думать, что все постиг, и совсем другое — осознать свое полнейшее неведение. А вместе с тем прийти к пониманию, что это-то, еще не постигнутое, возможно, и есть самое важное в жизни.

Негромкий крик заставил его повернуть голову — отцовский инстинкт сработал незамедлительно, — однако возмущенный визг Мэнди прекратился почти сразу же: она толкнула Орри, и тот навзничь упал в воду — очевидно, уже не в первый раз.

Ну, может быть, второе по важности, — подумал он, слегка улыбаясь.

Его приемный отец (фактически приходившийся ему двоюродным дедом) был пресвитерианским священником. Он так никогда и не женился, хотя служителям разрешалось вступать в брак — их даже поощряли к этому, поскольку жены помогали решать организационные вопросы общины.

Роджер никогда не спрашивал преподобного, почему тот не женился, и сам до сих пор не задавался этим вопросом. Возможно, он попросту не встретил подходящую женщину и не желал довольствоваться компаньонским браком. А может, чувствовал, что будет трудно совмещать обязательства перед Господом с обязательствами перед женой и детьми.

Сначала Ты дал мне жену и детей, — мысленно обратился Роджер к Богу. — Поэтому вряд ли потребуешь оставить их ради исполнения Твоих замыслов.

Какими бы те ни были.

Вот правда, которую он до поры до времени прятал в кармане. Письмо преподобного Дэвида Колдуэлла — друга и высокопоставленного пресвитерианского старейшины. Он провел церемонию бракосочетания Роджера и Бри и очень помог Роджеру подготовиться к рукоположению. Было и утешением, и радостью знать, что Дэви Колдуэлл все еще в него верит.

Генеральная ассамблея Пресвитерии собирается в мае следующего года в Чарльстоне. Разумеется, я замолвлю за тебя словечко в части, касающейся результатов твоих семинарских экзаменов и пройденных испытаний для вступления в сан. Однако тебе будет не лишним войти в контакт с несколькими старейшинами, которые примут участие в Пресвитерии, прежде чем ты встретишься с ними официально в Чарльстоне. Ибо для поддержки штанов человек может использовать не только пуговицы, но и ремень.

Слова преподобного Колдуэлла вызвали у него улыбку. Однако за юмором и чувством благодарности к Дэви Колдуэллу скрывалось… что? Роджер не знал, как назвать этот странный трепет в груди и приятную пустоту в животе. Предвкушение? Только хуже: как будто он стоит на краю пропасти и вот-вот прыгнет, не зная, взлетит или разобьется о скалы. Конечно, он не питал иллюзий. И все же мечтал взлететь.

…Священных высей нерушим покой;

И, в храм небесный с трепетом войдя,

Я до Творца дотронулся рукой[135].

Сколько Роджер себя помнил, пожелтевшая копия этого стихотворения была приколота к огромной пробковой доске в кабинете преподобного, и теперь ему впервые пришло в голову, что, возможно, тот хранил ее в память об отце Роджера, который, подобно автору строк, погиб на войне, летая на «спитфаере». По крайней мере, он так думал.

В очередной раз тронув карман, Роджер вознес краткую молитву за душу отца — где бы она ни находилась, а также за преподобного Колдуэлла и его доброту.

Письмо доставил из Кросс-Крика Бобби Хиггинс. Роджер сунул нераспечатанный конверт в карман и пошел заниматься делами по хозяйству. Он хотел прочесть послание вдали от людских глаз, что и сделал в компании мула Кларенса и двух любознательных лошадок.

Роджер знал о Пресвитерии в Чарльстоне. Некоторое время назад он написал Колдуэллу о своих планах относительно рукоположения и вскользь упомянул, что примерно через месяц приедет с женой и детьми в Чарльстон, чтобы вернуть Жермена в лоно семьи. О необходимости достать оружие для Джейми Роджер умолчал: он все еще гнал от себя эти мысли.

Он раздумывал, не пройтись ли к Дому собраний и посидеть там, размышляя о планах на жизнь. Но ему хотелось уединения, поэтому Роджер перешел ручей по камням-ступеням и свернул к холму за домом, намереваясь дойти до Зеленого источника. Однако на глаза ему попался сад Клэр, совершенно безлюдный; неожиданно для себя он открыл калитку и вошел.

Роджер редко бывал в саду, и его сразу же поразило дыхание ранней осени, столь непохожее на чистый запах леса. В воздухе пахло свежевскопанной землей и перепревшим навозом, горьким душком ботвы, капустой и едким луком, а поверх всего плыл аромат поздних цветов — более сильный, чем сладкие пьянящие ароматы середины лета, с легкими нотками смолы и аниса.

У одной из стен палисадника густо росли подсолнухи, а сразу под ними Роджер заметил прямые стебли эхинацеи в окружении золотарника и других цветов с неизвестными названиями. Особенно ему понравились фиолетовые (кажется, космея), вокруг которых порхали крошечные бело-желтые бабочки, а еще несколько красных и желтых цветков. Надо будет спросить у Клэр.

— Это для пчел, — как-то за ужином сообщила она.

Теперь пчелы с удовольствием кружили среди цветов; Роджер слышал их гудение, похожее на вибрацию отпущенной струны.

— Эй, — тихо сказал он им, поддавшись внезапному порыву. — Я получил письмо от Дэви Колдуэлла. Думаю, все готово. Думаю… надеюсь, меня посвятят в сан. Служитель слова и таинства — так они… то есть мы это называем. Я имею в виду, пресвитериане, — добавил он на случай, если пчелы католические и не разбираются в подобных тонкостях.

Роджер полагал, что «посвящение» ничего не значит для пчелы. В конце концов, все они появлялись на свет из восковых сот с непоколебимым чувством собственного предназначения и не нуждались в решениях или церемониях. Однако было приятно высказать это вслух.

— Посвящен, — повторил он. — Я поеду в Чарльстон и все выясню. Клэр говорит, такие вещи всегда хочется знать. Брианна и дети тоже едут; они с удовольствием посмотрят на океан и прогуляются босиком по пляжу. — Если поблизости не будет кучи британских военных кораблей… — А потом мы отправимся в Саванну. Бри собирается написать чей-то портрет.

Долетавшие от ручья слабые звуки детского крика и смеха успокаивали, как и жужжание пчел, и Роджер был готов простоять так целую вечность, в состоянии счастливого умиротворения.

Внезапно послышался более громкий визг. Мысли о покое тут же вылетели у него из головы. Он вскочил на ноги, оглядываясь в поисках источника крика, раздавшегося вновь, и бросился прочь из сада, словно ему в спину воткнули вилку.

Роджер увидел его, как только выбежал из-за деревьев на берег ручья: белый квадрат, кружась, плыл по течению. Возможно, его подхватил ветер.

Но прежде чем Роджер добрался до кромки берега, с противоположной стороны в воду нырнуло длинное тело Сайруса. Вытянув руку, парень сжал в огромной ладони промокший лист, и мгновение спустя оба ушли под воду.

— Нет! — кричала Фанни. — Нет! Нет! Нет!

Она тоже полезла в ручей в тщетной попытке дотянуться до Сайруса и рисунка, но здесь было глубже и течение тащило ее за юбки; девочка едва стояла на ногах, туфли скользили по грязи и тине.

Роджер скинул обувь, перебрался на другую сторону вброд и схватил Фанни за талию.

— Тише, — увещевал он девочку, торопливо подтягивая ее к берегу. — Все будет хорошо.

Однако Фрэнсис, которая прекрасно знала, что не будет, продолжала визжать, безотчетно пытаясь спасти последнее, что осталось от сестры.

Господи, направь меня… Куда, интересно? Роджер отпустил Фанни; девочка рухнула на колени, свернулась, как увядший лист, и замолкла, судорожно хватая ртом воздух.

— Папа, папа!

Мэнди, которой строго-настрого запрещалось переходить ручей в одиночку, только что преодолела его по камням, подобно кузнечику, и теперь ухватила Роджера за ногу, скуля от страха.

С вершины холма донеслись голоса: мальчишки бежали на крики прямо через… вот черт…

— А ну марш из сада! — взревел Роджер.

Хруст ломающейся под ногами ботвы мгновенно смолк. О потенциальном ущербе он подумает позже — сейчас Роджер сосредоточился на том, чтобы оторвать Мэнди от промокшей ноги и найти слова утешения для Фанни.

Та дышала, будто загнанная лошадь. Переживая, как бы она не задохнулась и не потеряла сознание, Роджер присел рядом на корточки и положил руку на узкую, ходившую ходуном спину.

— Фанни, — мягко сказал он, — ты насквозь промокла. Пойдем в дом. Мы найдем тебе сухую одежду и какое-нибудь горячее питье.

Он потянул Фанни за локоть, пытаясь заставить ее подняться, но девочка только крепче прижала сцепленные руки к скрюченному телу и покачала головой. Она уже не хватала ртом воздух, глубокие вдохи уступили место всхлипываниям.

Хлюпающий звук возвестил о приближении Сайруса: с высокой нескладной фигуры текла вода, лицо превратилось в мертвенно-бледную маску.

— Хозяйка… — Он осекся и сглотнул, не зная, что сказать дальше.

— Это не твоя вина, a bhalaich, — начал Роджер, но Сайрус уже поборол замешательство и рухнул на колени перед Фанни.

— Хозяйка… — повторил он неуверенно.

Однако Фанни его будто не замечала. Тогда Сайрус протянул к ней сжатую ладонь и медленно распрямил пальцы.

Бумага у него в руке превратилась в мокрый смятый шарик. Роджер услышал, как парень снова сглотнул.

С таким звуком, будто ей в живот воткнули гвоздь, Фанни вырвала у него остатки бумаги и прижала к груди, всхлипывая так, словно ее сердце было готово разлететься на части.

Или уже разлетелось. Бедняжка…

— Mo chridhe bristeadh, — прошептал Сайрус. Лицо его исказилось от горя. — B’fhearr gu robh mi air bathadh mus do thachair an cron tha seo ort. — «Мое сердце разрывается. Лучше бы я утонул, чем позволил такому несчастью обрушиться на тебя».

Фанни застыла, не произнося ни слова. Роджер беспомощно переглянулся с Сайрусом. Однако прежде, чем он снова попробовал сдвинуть Фанни с места, появились мальчики — им не терпелось разузнать о случившемся. Жермен нес фланелевый узелок с остальными сокровищами Фанни, подобранными на берегу ручья.

— Кузина… — осторожно начал он, и рука с узелком замерла между Фанни и Роджером. Фанни не повернулась, чтобы взять вещи, поэтому Роджер кивнул мальчику:

— Спасибо, Жермен. Отнеси в дом, хорошо? — Он встал, ощущая затекшие колени; холодные мокрые чулки облепили лодыжки. — Джем? Отведи Мэнди и мальчиков домой с Жерменом. А мы… придем следом.

Потрясенные мальчишки согласно кивнули и вместе с Мэнди направились к дому, то и дело оглядываясь и переговариваясь вполголоса.

Сайруса начало знобить, холодный ветер насквозь продувал мокрую тонкую ткань рубашки и бриджей. Роджер положил руку на склоненную голову парня — хотя тот и стоял на коленях, макушкой почти доставал Роджеру до груди.

— Все наладится, — сказал он по-гэльски. — Ты не сделал ничего плохого. Ступай домой.

Сайрус посмотрел на Роджера, затем бросил беспомощный взгляд на поникшую голову Фанни. Мгновение спустя он отрывисто кивнул, встал и поклонился ей, после чего повернулся и побрел прочь, беспокойно оглядываясь.

Немного поколебавшись, Роджер вздохнул, сел на землю и обнял Фанни. Он медленно качал девочку, похлопывая ее по спине, словно маленького ребенка. Он чувствовал себя случайным свидетелем на месте катастрофы, в то время как скорая помощь и полиция еще не подоспели.

Скорая помощь и полиция… Другими словами — Клэр и Джейми, усмехнулся Роджер про себя. По правде говоря, он собирался позвать кого-то из них, едва вытащил Фанни из ручья. Но Джейми уехал в Салем, а Клэр отправилась к Макниллам, где возникло подозрение на случай ветряной оспы. И если уж на то пошло, чем бы они помогли? Тогда как, возможно… только возможно…

Глубоко вздохнув, Роджер крепко обнял Фанни, затем поставил ее на ноги и встал сам. К этому моменту Фанни дрожала так сильно, что прекратила рыдать, хотя слезы все еще текли из опухших глаз.

— Идем со мной, — твердо сказал Роджер, протягивая ей руку. — Возможно, Брианне удастся все исправить.

* * *

Говоря «исправить», Роджер первым делом с сомнением подумал о клейкой ленте, а следом — о том, чтобы высушить рисунок и соединить стежками наподобие вышивки-сэмплера. К счастью, Брианне пришла в голову идея получше.

— Бумага достаточно плотная, из текстильных волокон, — заметила она, разглаживая влажные кусочки на кухонном столе. — Иначе не продержалась бы так долго. Как думаешь, давно у Фанни этот рисунок?

— Года два? — рискнул предположить Роджер. — Ее сестра умерла примерно в семнадцать, а по словам Фрэнсис, портрет нарисовали, когда ей самой было десять. Так что Джейн на нем лет пятнадцать. Как думаешь, получится его скопировать?

— Да, я попробую. Но Фанни захочет оставить оригинал. По сентиментальным соображениям.

Роджер кивнул.

— Конечно. Что в таком случае с ним можно сделать?

— Просто залатать место разрыва.

— Предлагаешь его сшить? Я думал об этом, но…

— Ну, идея неплохая… — сказала Бри с таким видом, будто хотела рассмеяться и сдержалась только из вежливости. — Правда, вряд ли Фанни понравится, если ее бедная сестра станет похожа на чудовище Франкенштейна, пускай она и не знает, кто это.

— А кто это?

Фанни смущенно замерла в дверях. Она уже обсохла и переоделась в свежее платье и чулки. С раскрасневшимися щеками и распущенными темными локонами девочка походила на маленького растрепанного ангелочка, которого недавно вырвали из лап злодеев.

— Так, из одной книги, — улыбнулась Бри. — Как-нибудь расскажу, если захочешь. А теперь взгляни.

Фанни подошла к столу, слегка отворачиваясь из нежелания смотреть на испорченный рисунок. Затем она увидела прямоугольную деревянную раму, которую Бри принесла из кладовой, с закрепленной на ней очень тонкой муслиновой сеткой, — и любопытство пересилило.

— К счастью, края ровные. — Брианна аккуратно провела пальцем по разорванной стороне одной половины. — Видите, как он обтрепался по внешней кромке? Бумага состоит из волокон, и если надолго замочить лист в воде, знаете, что получится?

— Горстка мокрых волокон? — предположил Роджер.

— Почти. Итак… — Она взяла коробку с принадлежностями для изготовления бумаги и достала оттуда большой матерчатый мешок, набитый…

— Это хлопок? — спросила Фанни, зачарованно глядя на пушистые белые комочки, видневшиеся среди кучки лоскутов и светлых пучков, напоминающих — как с подозрением подумал Роджер — выдернутые из чьей-то головы волосы.

— В том числе. И вычесанный лен. А еще обрывки бумаги и ветошь. Для начала возьмем горстку измельченных волокон… — Брианна положила бумагоделательную раму на стол, откупорила маленький флакон и осторожно насыпала на середину сетки дорожку чего-то похожего на выметенный с пола сор. — Это будет моя заплатка. Теперь кладем поверх обе части…

Одну за другой Роджер протянул жене половинки рисунка, и она по мере возможности тщательно сопоставила разорванные края вместе.

— Хорошо, что рисунок выполнен графитным карандашом, — заметила Бри. — С тушью, углем или акварелью нам бы так не повезло. Однако в нашем случае…

Затаив дыхание, она подняла раму и медленно опустила ее в принесенный поддон — неглубокий ящик вроде проявочного лотка фотографа, с приподнятыми стенками и замазанными смолой швами.

— Сестра, воды, пожалуйста, — пробормотала Бри, указывая на большой темно-красный кувшин с чистой водой, стоявший на буфете. Обойдя скамью, Роджер передал кувшин жене. На полу осталась маленькая лужица.

Брианна осторожно побрызгала на рисунок водой, пока тот полностью не пропитался («Так он прилипнет к раме и не всплывет», — объяснила она), а затем налила в лоток еще воды, чтобы лист бумаги скрылся.

— Хорошо. — Со вздохом облегчения Бри поставила тяжелый кувшин. — Теперь дадим ему помокнуть… думаю, двадцати четырех часов хватит. Волокна нашей бумаги размякнут и соединятся с волокнами заплатки, не нарушив линий рисунка.

Роджер увидел, как она скрестила пальцы за спиной и улыбнулась Фанни.

— Потом положим его под пресс, высушим и, по сути, получим новый лист бумаги, но с твоим рисунком в прежнем виде.

Фанни, как под гипнозом наблюдавшая за процессом, будто кролик за лисой, после слов Брианны подняла глаза и выдохнула с громким «О-о-о!».

— Спасибо! Большое спасибо!

Прижав ладони к щекам, она глядела на рисунок, словно тот вдруг ожил.

У Роджера внезапно возникло ощущение, что так и есть. До настоящего момента он воспринимал портрет исключительно как дорогую для Фанни вещицу и не обращал внимания на сам рисунок. Теперь он по-настоящему его увидел.

Художник, безусловно, обладал талантом, но было нечто особенное в самой девушке. Красивая, да, она излучала… что? Жизненную энергию, притягательность. А еще вызов, подумал он. Хотя на прелестных губах и в слегка прищуренных глазах играла соблазнительная полуулыбка, они выражали решимость и… кипящую ярость, от которой волосы на затылке у Роджера встали дыбом.

Он вспомнил, что эта девушка собственными руками убила человека, причем умышленно.

Чтобы избавить младшую сестру от той участи, которую сама слишком хорошо знала.

Роджер на миг задумался, а не заплатил ли Джейн мужчина, нарисовавший ее той ночью в борделе, прекрасно отдавая себе отчет в том, что покупает, и, возможно, наслаждаясь этим. Он мгновенно подавил всплывшие на поверхность видения, хотя сама мысль его не покидала.

Фанни стояла рядом и все еще глядела на последнее физическое свидетельство, оставшееся от сестры. Роджер нежно обнял девочку за плечи и сказал мерцавшему в воде лицу, которое пережило столкновение со стихией и растворение: «Не волнуйся. Мы позаботимся о ее безопасности, несмотря ни на что. Обещаю».

49

Навеки ваш друг

От миссис Брианны Фрэзер Маккензи

Фрэзер-Ридж, Северная Каролина

Лорду Джону Грею, на имя Харольда, герцога Пардлоу,

командира Сорок шестого пехотного полка Его Величества,

Саванна, Джорджия

Дорогой лорд Джон!

Я получила Ваше любезное предложение написать портрет миссис Брамби и с большим удовольствием его принимаю!

Благодарю и за предложенную охранную грамоту, которую также принимаю с благодарностью за Вашу заботу, так как мой муж и дети будут меня сопровождать. У мужа есть важные дела в Чарльстоне, поэтому сначала мы отправимся туда — хотя и ненадолго! — а затем к концу сентября приедем в Саванну встретиться с Вами, если Бог даст и дороги не наводнят индейцы, как здесь говорят. (Изначально поговорка относилась к индейскому племени криков — довольно воинственному, что неудивительно, — однако с учетом погоды в горах куда вероятнее застрять в пути из-за обычного наводнения.)

Принимая в расчет вышесказанное, не могли бы Вы для скорейшего решения вопроса прислать все относящееся до охранной грамоты на имя мистера Уильяма Дэвиса в Шарлотт, Северная Каролина. Мы будем там проездом по пути в Чарльстон (который, как Вы, несомненно, знаете, в настоящее время находится в руках американцев). Мистер Дэвис, друг моего отца, сохранит документы до нашего приезда.

С нетерпением жду встречи с Вами!

Навеки Ваш друг,

Брианна

50

Воскресный обед в Салеме

Роджер изо всех сил пытался натянуть железный обруч на верхнюю часть недавно выправленного пузатого бочонка, который разорвало изнутри под давлением содержимого: судя по вони, исходившей от старой древесины, в нем разлагалась какая-то живность. Хотя день выдался прохладный, солнце стояло высоко и пот заливал глаза и щипал кожу.

Время шло к обеду, но он не мог думать о еде. От задержки дыхания кружилась голова. И все же Роджер с надеждой поднял взгляд, когда на тропе со стороны кладовой раздались шаги. Однако вместо Бри или Фанни с желанным сэндвичем и бутылкой эля он увидел тестя с двумя большими глиняными горшками в руках.

— От тебя за милю будет разить, — принюхавшись, одобрил Джейми.

Он поставил горшки, откуда подобно могучему древнегерманскому духу вырывался острый запах квашеной капусты, и взглянул на непокорный обруч. Затем присел у бочонка, осторожно обхватил его и, отворачивая лицо, изо всех сил сжал старые клепки — как раз настолько, чтобы зять быстро водворил обруч на положенное место.

— Фу! — Джейми поднялся, хватая ртом воздух. — Протухшая рыба?

— Не иначе. — Роджер тоже встал и со стоном потянул спину. — Сомневаюсь, что это сильно улучшит его запах, — кивнул он на готовый бочонок.

— Ну, будет разить квашеной капустой. — Джейми открыл один из горшков. — Зато она перебьет другие запахи, так что вонь от рыбы — или чего там еще — станет терпимей. Опять же, по словам Клэр, нос ко всему привыкает — сам не заметишь, как принюхаешься.

— Да неужели? — пробормотал Роджер.

В конце концов, не его теще предстояло проехать триста миль до побережья с грузом смердящих бочек и тремя детьми, всю дорогу кричащими «Фу!».

— Ронни говорит, в двух других хранили соленую свинину и кровяную колбасу. Будешь пахнуть совсем как воскресный обед в Салеме, — без тени сочувствия заявил тесть. — Этот готов?

— Да.

Пытаясь вытащить занозу из большого пальца, Роджер украдкой наблюдал, как Джейми изучает внутренности бочки. Он весьма гордился своей работой — а потрудиться пришлось: сделать фальшивое второе дно так, чтобы в тайник поместился тонкий — но ценный — слой золота, при этом подогнать донышко достаточно плотно, чтобы оно не вылетело, если бочонок стукнется о землю.

— Превосходно! — Все еще глядя внутрь, Джейми поднял бочку, взвесил в руках и на пробу бросил. Та с глухим стуком приземлилась в вертикальном положении. Осмотрев ее, Джейми улыбнулся зятю. — Крепкий орешек, Роджер Мак.

— Да. Брианна помогла… с лекалом, я имею в виду. А Том Маклауд дал древесину.

— Надеюсь, она не сообщила ему зачем, — проговорил Джейми, впрочем, без особой тревоги.

— Сказала, что хочет сделать колыбель для Огилви.

Юный Энгус с женой ждали первенца и потому были вынуждены принимать ставшую малой детскую одежду, лишние пеленки, пустышки, бутылочки для кормления и непрошеные советы в неограниченном количестве.

Джейми одобрительно кивнул и без дальнейших предисловий влил в бочку бледно-зеленую массу ароматной квашеной капусты.

— Во время путешествия придется ее передвигать туда-сюда, — заметил он будто в ответ на невысказанную мысль Роджера: мол, не проще ли сначала погрузить бочку в повозку и только потом заполнять двадцатью фунтами кислой капусты? — Лучше попробуй, когда никого не будет рядом, — не ровен час что-нибудь вывалится.

Еще один громкий всплеск — и содержимое мягко заколыхалось в трех дюймах ниже деревянной засечки, отмечающей место для крышки.

Пока они задумчиво глядели на пахучую массу, обоим пришла в голову одна и та же мысль. Едва Роджер подумал, что не худо бы удостовериться, выдержит ли фальшивое дно давление жидкости, как Джейми потянулся за подходящей палкой и передал ее зятю.

Слегка улыбнувшись, Роджер опустил палку на глубину бочки. У него всегда теплело на душе, когда вдруг случалось разделить с кем-то невысказанную мысль. Время от времени подобное происходило у них с Бри, порой — с Клэр, и частенько — с Джейми, как ни странно. Возможно, дело в том, что они много работали вместе и хорошо изучили повадки друг друга.

— Все в порядке. — Роджер отбросил мокрую палку, взял крышку и втиснул на положенное место, для верности постучав по ней молотком. В завершение они натянули последний обруч. Получилось грубо, зато надежно.

Джейми отступил и кивнул, закатывая рукава.

— Помни: при малейшей опасности бросайте бочки и бегите, — сказал он. — В пути у вас не возникнет никаких неприятностей… кроме налетчиков, — добавил он, подумав. — Во всех остальных случаях выручит документик лорда Джона. А вот когда доберетесь до Чарльстона… — Он пожал плечом, и желудок у Роджера неприятно сжался.

Да, Чарльстон. Джейми написал Фергусу зашифрованное послание (приведшее Роджера в восторг), чтобы тот подготовился к их приезду, — но каким образом?

Однако Чарльстон не слишком заботил тестя.

— Посмотрим, что придумает Фергус. Он хоть и отчаянный малый, но теперь отец пятерых детей и уже не так безрассуден. Когда приедете в Саванну… — начал Джейми, однако тут же умолк и нахмурился. Роджер гадал, о чем тот думает. — Есть один солдат по имени Фрэнсис Мэрион, — резко продолжил он. — Офицер Континентальной армии. Клэр говорит, он известен… в ваше время. Под прозвищем Болотный Лис. Пока что его так не называют, — поспешно добавил Джейми. — Тебе доводилось о нем слышать?

— Да, — медленно сказал Роджер. — Хотя, кроме имени, я практически ничего не знаю. Он в Саванне?

Чуть успокоившись, Джейми кивнул.

— На прошлой неделе я получил письмо от знакомого. Вроде как новости… Он написал о британском гарнизоне в Саванне — я интересовался, ведь дочка туда собирается. Так вот, по словам этого Мэриона, Бенджамин Линкольн вздумал оставить Чарльстон и попытаться захватить Саванну. И, хм…

Джейми не отрывал взгляда от лужицы капустного сока. Да, вот в чем вся загвоздка… И он выпалил одним махом:

— Рэндолл пишет в своей книге, что американцы нападут на Саванну в октябре… этого года, — добавил Джейми, глядя на Роджера в упор. — У них ничего не выйдет, но Мэрион будет там.

— Вы хотите, чтобы я с ним поговорил? — Ветер, проникая под рубашку, холодил вспотевшую кожу.

— Если ты не возражаешь. Я слышал, Мэрион собаку съел в вопросах ополчения.

— А вы разве нет? — спросил Роджер.

Джейми выглядел польщенным, но лишь покачал головой.

— Ополченцы под моим началом никогда не сражались в рядах Континентальной армии. У Мэриона такой опыт имеется, судя по тому, что говорится в письме. Я хочу узнать, не найдется ли у него мудрого совета насчет того, как вести себя с… некоторыми офицерами.

— То есть как отличить мерзавцев? Это бы пригодилось. Но будет ли у вас выбор?

— Все офицеры — мерзавцы, — сухо изрек Джейми. — Я тоже. Иначе нельзя. Просто одним можно доверять, а другим — нет. Судя по тому, что я слышал, Мэрион заслуживает доверия.

— Понятно.

Ты хочешь обзавестись связями в армии, прежде чем вступить в ее ряды. Чтобы кто-то помог прощупать почву, пока ты не связал себя обязательством. Или посоветовал бы держаться подальше.

— Но решать-то ведь вам? — продолжил Роджер. — Отправлять ли свое — наше — ополчение в армию или действовать в одиночку, как Кливленд и Шелби.

— Они не одиночки, — поправил Джейми. — В случае необходимости люди из-за гор могут обратиться друг к другу. Просто каждый содержит свой отряд. В армии такое не пройдет.

Волосы Джейми выбились с одной стороны. Щурясь от ветра, он стянул шнурок и перевязал их. Надвигалась поздняя летняя гроза; здесь, в горах, ее приближение было видно за много миль. Над хребтом стремительно сгущались темные тучи.

— Выбор, — сказал Джейми, глядя на подступающую стихию, — заключается в том, держать ополчение поблизости для защиты Риджа — насколько это возможно — или идти сражаться с британцами. Мы должны выбрать наилучший для себя путь.

Поразмыслив над словами тестя, Роджер спросил:

— «Быть или не быть?», «Что благороднее…» и все такое? Потому что для вас — для нас — все сводится к одному, ведь так? Действовать или нет. — Он взглянул на Джейми, который производил впечатление сжатой пружины, и улыбнулся. — Смиритесь уже с собой. Вы не смогли бы удержаться от драки, даже если бы вам заплатили.

Джейми вежливо усмехнулся, хотя лицо его было напряженным.

— Да. Но остается капитан Каннингем. На днях он может получить оружие, и что тогда?

— Ничего хорошего, — признал Роджер. — Но ведь он не станет нападать на Ридж и жечь дома своих соседей? Я имею в виду — он сам здесь живет.

— Верно.

— Значит, американцы собираются… осадить Саванну?

— Так он говорит. Рэндолл. Только им не удастся.

Всякий раз, когда Джейми произносил это имя, в голосе у него звучала странная нотка. И неудивительно. Правда, Роджер не мог с точностью определить ее природу: не сомнение, не ненависть, не вполне страх…

— И все же вы считаете, что Бри и детям не грозит опасность в Саванне?

Джейми пожал плечами и подобрал брошенную куртку.

— Американцы не возьмут город, и Брианна будет там под защитой лорда Джона Грея.

— То есть вы ему доверяете. Лорду Джону, я имею в виду.

Это был не вопрос, и Джейми не стал отвечать, а в свою очередь поинтересовался:

— А ты доверяешь Рэндоллу?

Втянув воздух сквозь зубы, Роджер кивнул.

— Насчет сражений и всего остального? Да, я ему верю. То есть… для него ведь это была история, свершившийся факт. Как и для всех в то время, когда он опубликовал свою книгу. Он не мог сказать: «Эта битва произошла в тот-то день», если в действительности она произошла в другой или вообще не состоялась. Потому что куча историков — и издателей, если уж на то пошло, — знает, как обстояли дела. Будь в книге много… скажем так, дезинформации, ее бы никогда не напечатали. Издатели научных трудов проверяют рукописи перед публикацией.

Они немного постояли в тишине, наблюдая за приближающейся бурей. Роджер найдет Фрэнсиса Мэриона, а Фергус, даст Бог, раздобудет ружья. Однако мысли Роджера устремлялись от трудных решений и опасных предприятий к более близким и личным перспективам.

Он гадал, не беременна ли Бри, и если да, то как она отреагирует на запах воскресного обеда в Салеме.

51

Колесо фортуны

— Что там Клэр сказала твоему отцу об этой экспедиции? — Закатав бриджи до середины бедер, Роджер смотрел на обод колеса, торчащий посреди небольшого бурного ручья.

— Слишком глубоко — ты увязнешь по уши, — ответила Брианна, хмуро взирая на стремительный темный поток. — Пожалуй, лучше снять штаны. А может, и рубаху.

— Так и сказала? Хотя насчет «увязнуть по уши» Клэр, вероятно, права…

Брианна весело фыркнула. Роджер снял туфли, чулки, сюртук, жилет, шейный платок и теперь походил на человека, раздевшегося перед нешуточной схваткой.

— Хорошо хоть, при таком сильном течении пиявки тебе не грозят. А сказала она — уж не знаю, собственные это ее слова или нет, — следующее: «То есть ты намерен сделать из добропорядочного пресвитерианского священника торговца оружием и отправить его вместе со своей дочерью и тремя внуками в повозке, груженной сомнительным золотом и нелегальным виски, чтобы купить кучу оружия у неизвестного контрабандиста?»

— Да, точно. Я думал, будет веселее… — Роджер неохотно скинул штаны и бросил их к туфлям с чулками. — Может, не стоило брать тебя и детей. Уж мы с Жерменом нашли бы себе приключений.

— Именно этого я и боялась.

Брианна посмотрела через плечо на крутой спуск, где повозка едва не опрокинулась, когда отлетело колесо. Теперь та стояла в опасной близости от обрыва, поэтому Бри отправила детей собирать дрова с другой стороны дороги в надежде, что это удержит их подальше от повозки и неприятностей.

Одним глазом следя за Роджером, Бри прислушивалась к малейшим звукам тревоги, а в уме подсчитывала, сколько займет починка колеса, если они достанут его из ручья невредимым (если нет, придется заночевать), и на всякий случай лениво прикидывала, что у них есть из провизии.

Но больше всего ее беспокоил стук в груди.

Туктук.

Тук… тук… тук… тук…

Туктук.

Не сейчас! — в отчаянии подумала она.

— На это нет времени.

— На что? — Ступив одной ногой в бурлящую воду, Роджер обернулся. Брианну позабавил вид ягодиц мужа, то и дело мелькавших из-под колыхающейся от ветра рубашки.

— На все это. — Закатив глаза, Бри махнула в сторону полуразвалившейся повозки на дороге и детских голосов, а затем на маленький ящик с инструментами у своих ног. — Давай быстрей, ты там околеешь.

— Понятно… Не волнуйся, водичка теплая…

Он расправил плечи и зашел в ручей по колено, нащупывая путь по каменистому дну.

Туктук. Туктуктуктуктуктук.

Тук.

Брианна резко села, уткнула голову в колени и с усилием глубоко задышала. Так, вагусные маневры. Как же его?.. Ах да, прием Вальсальвы. Она вдохнула, задержала дыхание и, напрягая мышцы живота изо всех сил, досчитала до десяти. Сердце замедлилось и заработало увереннее.

Хорошо.

Тут. Тук. Тук. Тук. Тук…

Роджер тем временем уже стоял у колеса на полусогнутых ногах и держал обод, подыскивая удобную точку опоры. Что ж, неплохо. Бри отклонилась назад, делая осторожные вдохи. Прислушиваясь.

Я так устала прислушиваться. Может, хватит уже, а?

Колесо неожиданно отделилось от каменистого ложа, Роджер поскользнулся на камнях и упал на одно колено, охнув, когда вода поднялась по грудь.

— Иисус чтоб тебя Христос!

— Ох, нет!

Как ни старалась, Бри все-таки не смогла удержаться от смеха. Она торопливо скинула туфли с чулками, подобрала юбки и бросилась в ледяную воду на помощь мужу. К счастью, колесо уцелело. Повернувшись, Роджер подтолкнул его поближе к жене, чтобы та ухватила обод одной рукой и придержала, пока сам он не встанет и не возьмется покрепче со своей стороны.

Колесо — трехфутовое в диаметре, тяжелое и громоздкое — не разлетелось на части только благодаря железной шине.

— Хвала Всевышнему! — сказала Бри, возвысив голос поверх шума воды. — Оно не сломано!

Продолжая хватать ртом воздух, Роджер кивнул, взялся за обод обеими руками и побрел, волоча колесо за собой. На берегу он бросил ношу на землю и сел отдышаться. Бри присела рядом.

Туктуктуктуктуктуктуктук…

Она задыхалась, перед глазами плавали мушки.

— Господи, Бри, все нормально?

Роджер обхватил запястье жены. Она повернула ладонь и крепко сжала его руку.

Туктуктуктуктук…

— Я… ох… да, я… в порядке.

Брианна заставила себя сделать глубокий вдох и напрягла мышцы живота. И снова сердце перестало трепыхаться, хотя замедлившийся ритм все еще был неровным.

Тук. Тук-тук-тук. Тук. Пауза. Тук-тук.

— Черта с два. Ты белая, как молоко. Вот, наклони голову между коленями.

Он надавил ей на затылок, но она лишь отмахнулась.

— Нет. Все нормально. Просто… на пару секунд голова закружилась. Наверное, уровень сахара упал, мы ничего не ели с самого завтрака.

Роджер медленно убрал руку и с тревогой смотрел на жену. Она вдруг поняла, что должна ему рассказать. Это не пройдет, так пусть хотя бы не переживает всякий раз.

Прохладный ветерок, обдувавший лицо, придал ей сил. Брианна повернулась к мужу и убрала волосы изо рта.

— Роджер. Я… я должна тебе кое-что сказать.

Сперва он глядел на нее нахмуренно, и вдруг его лицо преобразилось. Глаза радостно засияли.

— Ты беременна? Боже, Бри, это чудесно!

* * *

От неожиданности она на миг утратила дар речи. Затем в груди полыхнула ярость, вытеснившая все мысли о сердце.

— Ты… ты… да ты вообще в своем уме?!

Инстинктивная забота о детях наверху удержала Брианну от крика — слова вырвались сдавленным рычанием. Безошибочно угадав ее намерение, Роджер перехватил руку жены.

— Извини, — в полнейшем замешательстве проговорил он, не повышая голоса. — Скажи мне, что не так.

Несколько мгновений она боролась с желанием выместить на муже свою злость, но он держал крепко. Сдавшись, Бри села, и слезы брызнули у нее из глаз — хотя бы так она могла сбросить напряжение.

Роджер отпустил ее руку и обнял за плечи. Бри ощущала его холодную мокрую рубашку и кожу и свой намокший подол, однако внутри у нее все кипело от страха и растерянности.

Она уцепилась за Роджера, словно за спасительное дерево во время наводнения, и всхлипывала, отчаянно сдерживаясь, чтобы от переизбытка чувств снова не зашлось сердце. Но, не в силах и дальше носить все в себе, испытывала настоятельную потребность выговориться.

— П-прости, — выдохнула она.

Роджер только крепче прижал жену, слегка покачивая ее и поглаживая по спине свободной рукой.

— Нет, ты меня извини, — произнес он ей в волосы. — Прости, Бри. Я не хотел… правда…

— Де… — хрипло сказала она и немного отстранилась, чтобы утереть костяшками пальцев хлюпающий нос. — Дело де… не в тебе. Я знаю, ты хочешь еще одного ребенка, но…

— Нет, если ты не хочешь, — заверил Роджер, хотя в его голосе прозвучала тоскливая нотка. — Я бы не стал рисковать тобой, Бри. Если ты боишься, если…

— Господи.

Брианна махнула рукой, прерывая поток слов. Она перестала всхлипывать и теперь, свернувшись в объятиях мужа, размеренно дышала. Ее сердце билось как обычно.

— Тук-тук, — сказала она. — Тук-тук, тук-тук… Так в учебниках описывают сердцебиение. Но на самом деле оно не такое.

Пауза. Роджер бережно погладил ее волосы.

— Нет?

— Нет. — Брианна сделала глубокий свободный вдох, чувствуя, как кислород проникает до самых кончиков пальцев. — И я не рехнулась.

— Поверю на слово. — Он осторожно отпустил ее и испытующе посмотрел в упор. — Ты в порядке, Бри?

Видя, как сильно он встревожен, она снова чуть не расплакалась от угрызений совести.

— Пожалуй…

Бри сглотнула, шмыгнула носом, с огромным усилием выпрямила спину и взяла себя в руки. В этот момент до нее дошло, что на Роджере из одежды только подмоченная рубашка, и она едва не рассмеялась, но тут же себя одернула, опасаясь, что смех может запросто перерасти в истерику.

— Надень штаны, и я тебе все расскажу, — пообещала она, расправляя плечи.

— Мамочка-а-а! — донеслось с обочины. На краю обрыва стояла Мэнди и размахивала руками. — Мамочка, мы хотим ку-у-ушать!

— Я что-нибудь найду, — заверил Роджер, торопливо натягивая бриджи. — Ты пока умой лицо и… выпей воды. Не переживай, я скоро вернусь.

Вскарабкавшись наверх, он окликнул Джема и Жермена. Через минуту Бри достаточно овладела собой, чтобы последовать совету мужа — умыться и выпить воды. Вода в ручье была отличная: холодная и свежая, с легким пряным привкусом кресс-салата. Даже такая малость в желудке подействовала на нее успокаивающе.

Тук. Тук. Тук. Правда, каждый второй удар был чуточку слабее, но ритм — обнадеживающе размеренный, и у нее будто… отлегло от сердца. При этой мысли она улыбнулась и пригладила мокрыми ладонями волосы, выбившиеся из-под ленты.

Брианна стояла на коленях в траве возле колеса, когда Роджер снова спустился с гостинцами в виде двух вареных яиц, куска черствого хлеба, натертого оливковым маслом и чесноком, и бутылкой эля. Она начала с эля.

— Не так уж все плохо. — Бри кивнула на колесо. — Одна из пиленых секций вылетела, но не сломалась. Я могу поставить ее обратно и скрепить проволокой.

— К черту колесо, — мягко сказал Роджер. — Съешь яйцо и расскажи мне, что происходит.

На лице у него она прочла беспокойство, однако в положении плеч ощущалась решимость.

Сделав щедрый глоток эля для храбрости, Брианна подавила отрыжку и все рассказала.

— Я надеялась, что это само пройдет. Что приступ больше не повторится. Но я постоянно начеку, прислушиваюсь… Проходит неделя, две, три, и едва я забываю — бац! — все по новой. — Она подняла на него извиняющийся взгляд. — Я превратилась в развалину, прости. Знаешь, это напоминает беременность — некая часть внутри тебя не поддается контролю и просто распоряжается твоим телом.

Бри опустила глаза и принялась выбирать из травы яичные скорлупки.

— И может убить, — продолжила она едва слышно. — Хотя мама говорит, что угрозы для жизни нет, если только не случится инсульт.

— Брось их… Скорлупа встречается в природе. — Роджер взял ее безвольную кисть и нежно поцеловал. — У тебя есть с собой кора ивы?

— Да. Мама собрала целую аптечку. — Вопреки обстоятельствам Бри слегка улыбнулась и жестом указала наверх, в сторону накренившейся повозки. — В сумке. Двадцать четыре свертка с ивовой корой, каждый рассчитан на три порции отвара. Она решила, этого хватит, пока мы не доберемся до Чарльстона. И еще… — Брианна глубоко вздохнула. Заложенность носа прошла, и она снова могла дышать.

— Да?

— Насчет беременности и этой штуки с сердцем… Мама говорит, такие вещи трудно предугадать: беременность может заставить их исчезнуть, временно или навсегда. Хотя есть вероятность, что станет намного хуже. — Бри высморкалась в мокрый носовой платок. — И… она не говорила, но я подумала… Что, если тот порок… я о сердце Мэнди… вдруг он передался ей от меня?

— Нет, — твердо произнес Роджер. — Нет, мы знаем, что это обычный врожденный порок сердца. Patent ductus arteriosus[136], как сказала твоя мама. Ты здесь ни при чем.

Брианне хотелось ему верить, но сомнения и мысли, которые она держала в себе несколько месяцев, вырвались наружу.

— Твой прапра… дед. Бак. У него ведь были проблемы с сердцем?

Лицо Роджера мгновенно напряглось.

— Да, — осторожно произнес он. — Но мы связали это с прохождением через камни. — Он непроизвольно потянулся к собственной груди и медленно потер ее. — У него случился… приступ, припадок… сразу после того, как мы прошли. Потом ему стало лучше, а спустя некоторое время — намного хуже. Именно тогда мы повстречали Гектора Макьюэна.

Бри теперь дышалось легче. Рациональный подход к проблеме каким-то образом отсекал эмоции. Возможно, поэтому говорят, что нужно досчитать до десяти, когда ты расстроен.

— Вот бы его расспросить. Правда, — она коснулась своей груди, где теперь тихо билось непокорное сердце, — в то время ничего подобного я не испытывала.

Брианна видела, что Роджер чего-то недоговаривает, но прекрасно знала, о чем он подумал, — она и сама пришла к такому же логическому заключению.

— Может… вред, назовем его так, становится тем значительней, чем чаще ты путешествуешь во времени?

— Господи, не знаю. — Он взглянул в сторону дороги. Из леса за ней доносились слабые детские голоса. — Похоже, это не повредило Джему или… мне. Или твоей маме. Но я вот о чем подумал: Клэр проходила через камни, будучи беременной тобой. Может, в этом дело?..

Он нежно коснулся груди жены.

— Слишком маленькая выборка. — Она нервно рассмеялась. — И я не путешествовала, будучи беременной Мэнди. Не волнуйся. Мама сказала, для человека моего возраста и физического состояния вероятность инсульта ничтожно мала. Что же до беременности…

— Бри. — Роджер встал, поднял ее на ноги и посмотрел в глаза. — Я серьезно, m’aoibhneas. Я бы никогда не подверг риску твою жизнь, здоровье или… счастье. — Он наклонил голову так, что они соприкоснулись лбами, глядя друг на друга, и почувствовал ее улыбку. — Ты ведь в курсе, как много для меня значишь? А тем более для детей. И вообще… неужели ты думаешь, что я бы рискнул потерять тебя и остаться одному с этими маленькими извергами?

Брианна рассмеялась, хотя слезы все еще блестели в уголках ее глаз. Она крепко сжала его ладони, потом отпустила и полезла в карман за носовым платком.

— M’aoibhneas? — спросила Бри, вытряхивая платок и вытирая нос. — Этого слова я не знаю. Что оно означает?

— Радость, — хрипло сказал Роджер и прочистил горло. — «Моя радость». — Он кивнул на колесо и покоробившуюся шину. — Как в таких случаях говорят? Из маленьких радостей можно сколотить вполне приличное счастье?

* * *

Брианна починила обод меньше чем за час — по мере своих возможностей.

— Вообще-то здесь нужен кузнец, чтобы поставить на шину новые заклепки, — сказала она, вставая с корточек у заново прикрепленного колеса. — У меня нашлись только гвозди с плоской шляпкой, пара кустарных шурупов и немного проволоки, но…

— Поедем медленно. — Заслонив глаза рукой, Роджер глянул на небо. — До захода солнца еще добрых три часа. И, кажется, на этой дороге есть поселение под названием Бартоломью, или Ямвиль, или что-то в таком роде. Если повезет, то и кузнец там сыщется.

Пока она чинила колесо, дети бегали по проселку, играли в салочки и прятки и вконец вымотались. После сытного обеда, состоявшего из яиц, холодного вареного картофеля (со щепоткой соли и капелькой уксуса — просто объеденье), солидной порции квашеной капусты (для восполнения запаса витаминов) и яблок на десерт (маленькие зеленовато-желтые плоды были сладкими, но с кислинкой), сомлевшая Мэнди свернулась калачиком в повозке, положив голову на мешок с овсом. Рядом зевали Джем с Жерменом, борясь со сном, чтобы ничего не пропустить.

Роджера тоже разморило. Проселок расширился до настоящей дороги, правда совершенно безлюдной: за последние два часа им никто не встретился. Лошади замедлили шаг, и лес спокойно проплывал мимо, дерево за деревом, а не мельтешил зеленым пятном, как в начале пути. Это успокаивало, гипно… гип…

— Эй! — Роджер встрепенулся, когда Бри схватила его за руку. Он рефлекторно натянул поводья, и лошади с фырканьем встали; бока у них лоснились от пота. — Ты же с ног валишься, — улыбнулась она. — Полезай в повозку к Мэнди. Я буду править.

— Нет, я в порядке.

Роджер воспротивился было ее попытке забрать у него поводья, но в конце концов не удержался и зевнул так широко, что в ушах загудел далекий прибой, а глаза заслезились.

— Иди. — Не успел он возразить, как Брианна уверенно взяла вожжи и, цокнув языком, стегнула лошадей по спинам. — Я справлюсь. Правда, — взглянув на него, уже мягче добавила она.

— Ну… может, на чуть-чуть.

Однако ему не хотелось оставлять ее в одиночестве. Нащупав под скамьей большую флягу, Роджер плеснул на лицо воды, немного выпил и снова вставил пробку, чувствуя себя капельку бодрее.

— Что еще у тебя с собой интересного? — спросил он, кивнув на холщовый рюкзак под скамейкой рядом с провизией. — Кроме твоего чая?

— Разные мелкие инструменты, — ответила Бри, покосившись на сумку. — И кое-какие развлечения. Несколько книг в подарок, пара игрушек Мэнди и книжка про Гринча, которую я для нее сделала. Она хотела взять «Зеленые яйца с ветчиной», но это уж чересчур.

Роджер улыбнулся при мысли о том, как Брамби с их светскими друзьями посмотрели бы на большое ярко-оранжевое издание. Бри методично воссоздавала вручную подобия некоторых книг Доктора Сьюза, со своими собственными причудливыми иллюстрациями и теми из оригинальных стихов, которые им с Клэр удалось вспомнить. Эти книги уступали настоящим по яркости, зато не шокировали тех, кому попадались на глаза, — разве что вызывали улыбку или замешательство.

— А если какой-нибудь печатник в Саванне увидит ее и захочет опубликовать? — Он постарался придать вопросу интонацию умеренного любопытства.

Роджер почти перестал беспокоиться о том, что в восемнадцатый век проникнут частички культуры будущего, однако ему все равно было не по себе, словно из засады могла вдруг выскочить Полиция Времени и донести на них за «Хортон слышит ктошку!»[137]. Интересно кому.

— Смотря сколько он предложит, — шутливо ответила Брианна. Однако от нее не ускользнула настороженность мужа, и, переложив поводья, она похлопала его по руке.

— Исторические разногласия, — продолжила Бри. — Куча вещей — идеи, машины, инструменты, что угодно — были или будут открыты более одного раза. Мама говорит, иглу для подкожных инъекций изобрели примерно в одно и то же время как минимум три человека независимо друг от друга в разных странах. А другие изобретения или открытия просто… пылятся без дела. Никому не нужные. Про них забывают, а потом вспоминают снова. Спустя годы или даже века что-нибудь происходит, наступает подходящий момент — и новое явление вдруг заявляет о своих правах, распространяется и получает известность. Кстати, — деловито добавила она, толкая сумку ногой, — что плохого в том, чтобы выпустить пиратскую версию «Кота в шляпе» в восемнадцатом столетии?

Невзирая на беспокойство, Роджер рассмеялся.

— Историю о том, как дети нарочно не слушаются маму? И не страдают от Ужасных Последствий? Никто бы такое не напечатал.

— Вот и я говорю. Неподходящее время для подобной книги, — согласилась Брианна. — Она не… приживется.

Бри полностью отошла от эмоционального срыва — по крайней мере, внешне. Длинные рыжие волосы рассыпались по спине, лицо оживленное, без тени беспокойства, глаза устремлены на дорогу и покачивающиеся головы лошадей.

— А еще у меня есть Джейн. — Она кивнула на сумку и понизила голос. — Вот тебе и ужасные последствия. Бедняжка.

— Дж… Ты о сестре Фанни?

— Я восстановила портрет, но пообещала Фанни нарисовать Джейн. — Бри слегка нахмурилась. — Сделать ее более… долговечной. Лорд Джон сказал, что мистер Брамби снабдит меня лучшими принадлежностями для рисования, которые может достать в Саванне человек с деньгами и репутацией тори. Фанни ни за какие коврижки не позволила мне взять ее рисунок, и я его скопировала, чтобы было с чем работать.

— Бедная девочка. Или лучше сказать — девочки.

После суматохи по поводу месячных Фанни Клэр поведала Бри о судьбе Джейн, а она в свою очередь поделилась с Роджером.

— Да. И бедный Уилли. Не знаю, был ли он влюблен в Джейн или просто чувствовал ответственность за нее. Мама говорит, когда он на своей огромной лошади появился на похоронах Джейн в Саванне, на нем лица не было. Лошадь он отдал па, для Фанни. А саму Фанни поручил ему еще раньше, чтобы па о ней заботился. И просто… исчез. С тех пор о нем никаких вестей.

Роджер кивнул: что тут добавишь? Однажды, несколько лет назад, он видел Уильяма, девятого графа Элсмира, на набережной в Уилмингтоне. Встреча не продлилась и трех минут. Уильям — тогда еще подросток — был высоким, худым как жердь и поразительно похожим на Бри, только волосы темные. Роджеру запомнилась его не по годам уверенная манера держаться. Очевидно, сказывалась принадлежность (по крайней мере, условная) к семье потомственной аристократии: ты ни на миг не сомневался, что владеешь миром — или значительной его частью.

— Ты знаешь, где ее похоронили? Джейн?

Брианна покачала головой.

— На частном кладбище в каком-то поместье за городом. Только это. А что?

Роджер пожал плечом.

— Я подумал, может, навестить ее могилу. Потом я бы сказал Фанни, что помолился за ее сестру.

Бри растроганно взглянула на мужа.

— Отличная мысль. Вот что: я спрошу у лорда Джона. Мама говорила, это он устроил похороны Джейн. Наверняка он знает. Тогда мы сходили бы вместе. Как думаешь, Фанни не будет возражать, если я нарисую могилу? Или это расстроит бедняжку?

— Уверен, ей понравится. — Роджер коснулся плеча жены, затем убрал волосы с ее лица и перевязал их своим носовым платком. — А у тебя в мешке, случайно, нет ничего съестного?

52

Время жатвы

От полковника Бенджамина Кливленда

Полковнику Фрэзеру, Фрэзер-Ридж, Северная Каролина;

полковнику Джону Севьеру, полковнику Исааку Шелби

и далее по списку

Уважаемые господа!

Настоящим уведомляю, что 14-го числа грядущего месяца я собираюсь проехать со своим ополчением по фермам и поселениям, расположенным между нижней излучиной Ноличаки и горячими источниками, дабы подвергнуть преследованию и выкурить лоялистов, каковые там проживают. Приглашаю вас присоединиться ко мне в сем предприятии.

Если вы разделяете мои взгляды относительно угрозы, которую мы пригрели у себя на груди, и необходимости ее искоринить, приводите своих людей с оружием ко мне на Сикамор-Шолс 14-го числа.

Ваш пок. сл.

Б. Кливленд

* * *

— Какой у нас выбор? — спросила я, стараясь говорить спокойно и рассудительно.

Джейми со вздохом отложил бухгалтерскую книгу.

— Я могу оставить письмо Кливленда без внимания, включая ошибки. Как и предыдущее. Никто не знает, что я его получил, кроме тебя, Роджера Мака и лудильщика, который его доставил. Толстяк Бенджи не станет дожидаться моего ответа; едва он соберет урожай, как начнет свою охоту, пока погода не испортилась.

— Ну, по крайней мере, мы выиграем немного времени.

Джейми приподнял уголок губ.

— Мне нравится, как ты говоришь «мы», саксоночка.

Я слегка покраснела.

— Прости. Знаю, тебе приходится делать всю грязную работу. Просто…

— Я серьезно, саксоночка, — тихо сказал Джейми и улыбнулся. — Если меня разорвет на куски, кто, как не ты, сошьет меня обратно?

— Не смей даже шутить о том, что тебя разорвет на куски.

Он вопросительно поднял бровь, затем согласно кивнул.

— Или… могу написать, что у меня полно забот с местными лоялистами и я опасаюсь, как бы они не натворили бед в Ридже. И это, саксоночка, чистая правда, хотя вряд ли стоит говорить такие вещи Кливленду и тем более подписываться под ними на бумаге. Что, если я это напишу, а потом кто-нибудь из приятелей Кливленда вздумает послать мое письмецо газетчикам в Кросс-Крике?

Разумный аргумент. Я ощутила, как желудок тревожно сжался. Поставить имя Джейми под каким-либо политическим документом при нынешних обстоятельствах — все равно что нарисовать мишень у него на спине. У всех нас.

— И все же… никто в западной части Северной Каролины не сомневается в твоей приверженности, — возразила я. — Ты ведь был одним из полевых генералов Вашингтона.

— Вот именно, — невесело усмехнулся он, — «был». Половина из тех, кто знает, что я был генералом — с месяц или около того, — считают меня предателем и трусом, бросившим своих людей на поле боя. Что я и сделал. Полагаю, они не удивились бы, обрядись я в красный мундир.

Надо полагать, присоединение к людям из-за гор с целью преследования и убийства лоялистов в какой-то мере должно было восстановить его репутацию закоренелого патриота.

— Чепуха. — Я встала, подошла к Джейми сзади и положила руки ему на плечи, сжав их. — Никто из твоих знакомых вовсе так не думает. Бьюсь об заклад, большинство жителей Северной Каролины никогда не слышали о Монмуте и не имеют ни малейшего представления о том, что ты там сражался, не говоря о реальном положении дел.

Реальное положение дел. Формально Джейми действительно бросил своих людей на поле боя, чтобы не дать мне истечь кровью. Правда, битва уже закончилась, а упомянутые люди были местными ополченцами, чей срок призыва к тому времени уже вышел или вот-вот подходил к концу. Только официальное сложение полномочий — в письменной форме — спасло Джейми от военного трибунала. А также тот факт, что Джордж Вашингтон, разгневанный маневрами Чарльза Ли в битве при Монмуте, вряд ли ополчился бы на Джейми Фрэзера — человека, который мужественно следовал за ним и доблестно сражался вместе с его людьми.

— Сделай три глубоких вдоха и забудь о них. Твои плечи тверды как скала.

Он послушно выполнил указание и после третьего вдоха наклонил голову вперед, чтобы я размяла ему затылок и плечи. Прикосновение к его теплой коже дарило мне обнадеживающее чувство постоянства.

— Лучше сделаю вот что, — произнес Джейми себе в грудь. — Пошлю Кливленду и другим по бутылке двухлетнего виски вместе с письмом, где будет сказано, что я на днях срезал ячмень и не могу оставить его гнить, иначе в следующем году нам виски не видать.

Это меня успокоило. Поселенцы из-за гор были мятежниками, а некоторые, как Кливленд, даже кровожадными фанатиками, но, вне всяких сомнений, они правильно расставляли приоритеты, когда дело касалось виски.

— Отличная мысль. — Я поцеловала Джейми в затылок. — Если повезет, зима будет ранняя и снежная.

Джейми рассмеялся, и напряжение у меня в пояснице ослабло, хотя руки казались ватными.

— Берегись своих желаний, саксоночка.

Свет заходящего солнца теперь падал на Джейми сзади, затемняя профиль. Когда он повернул голову, на спинке длинного прямого носа мелькнул отблеск. Я отметила изящный изгиб черепа и с переполнившей сердце нежностью взглянула на его затылок.

Джейми почесал голову, небрежно приподняв рукой собранные в хвост волосы, и сквозь крошечные, едва заметные волоски на мускулистой шее пробился сияющий белизной солнечный луч.

Всего лишь миг… Потом он развязал ленту, распустил по плечам уже не такие яркие, но еще темные волосы, сверкающие на солнце бронзой и серебром, — и видение исчезло.

* * *

Nolle prosequi[138] Джейми в ответ на сердечное приглашение Бенджамина Кливленда отправиться на охоту за лоялистами, очевидно, сочли приемлемым, поскольку дальнейших писем не последовало — и никто не явился поджечь наши посевы. Большая удача, потому что заявление Джейми о срезанном ячмене опережало реальность на пару недель.

Однако теперь ячмень лежал на полях снопами, его набивали в мешки и увозили для обмолота и веяния по мере того, как управлялись работники — Джейми, я, Йен, Дженни и Рэйчел, Бобби Хиггинс и его пасынок Эйдан. После изнурительного дня уборки урожая мы, пошатываясь, возвращались в дом и съедали все, что я успевала приготовить с утра — обычно рагу из бобов в масле, риса и того, что удавалось найти при тусклом утреннем свете, — и падали в постель. Все, кроме Джейми.

После ужина он дремал часок у очага, затем поднимался, плескал в лицо холодной водой, натягивал самую грязную из двух своих рабочих рубашек и шел на большую поляну у дома встречаться с ополченцами. Он поручал Бобби муштровать всех явившихся, а сам тем временем беседовал с новичками, убеждая их присоединиться. Уговор скрепляли серебряным шиллингом (их у Джейми осталось шестнадцать, спрятанных в каблуке одного из парадных сапог) и обещанием верховой лошади и приличного ружья. Затем Джейми сам брался за муштру, пока свет постепенно уходил с поверхности земли и последними отблесками гас на небе. Когда солнце наконец исчезало, Джейми, пошатываясь, шел в постель и в лучшем случае успевал снять сапоги, прежде чем рухнуть лицом вниз рядом со мной.

Другим мужчинам тоже нужно было убирать урожай и заготавливать мясо, поэтому посещаемость менялась — по его словам, так будет до середины октября.

— К тому времени я, возможно, найду для них лошадей и ружья.

— Надеюсь, друзья мистера Кливленда тоже заняты урожаем, — сказала я, скрестив пальцы на руках.

Джейми засмеялся и вылил себе на голову кувшин воды, затем поставил его и постоял какое-то время, опершись ладонями на умывальник и наклонив голову, пока вода с него текла в таз — и на пол.

— Да, — донеслось из-под длинных мокрых волос. — Так и есть.

Джейми не сразу выпрямился, и я видела, как при каждом из глубоких медленных вдохов поднимается его спина. Наконец он встал прямо, тряхнул головой, как вымокший пес, взял из моих рук льняное полотенце и вытер лицо.

— Кливленд богат, — сказал он. — У него есть слуги, которые присматривают за полями и скотом, позволяя ему играть в палача. У меня, слава богу, такой роскоши нет.

53

Первый гость

Шестнадцатого сентября в доме наконец появилась входная дверь. Сделанная из массива дуба, обструганная и гладко отшлифованная, как стекло, она была воплощением красоты. Джейми с Бобби Хиггинсом прикрутили петли и повесили ее еще до обеда, а к исходу дня установили ручку, замок (купленный за бешеные деньги у мастера в Кросс-Крике) и врезную пластину. Джейми захлопнул дверь с внушительным стуком и торжественно задвинул засов под аплодисменты домочадцев, к которым в настоящий момент присоединился Бобби с тремя сыновьями — их пригласили разделить с нами ужин и составить компанию Фанни, тоскующей по Жермену, Джему и Мэнди.

За ужином мы делали ставки, кто первым постучит в нашу новую входную дверь, причем предположения варьировались от Аодха Макленнана, который проводил с нами больше времени, чем со своей семьей («С чего бы ему стучать, саксоночка?»), до пастора Готфрида, явного аутсайдера, поскольку он жил в Салеме. Следующим утром, на рассвете, Джейми отодвинул засов и ушел пасти скот, однако вплоть до окончания полуденной трапезы ни одна чужая нога так и не ступила на наш девственный порог.

Я как раз заглядывала в глубины котла, проверяя, сколько осталось супа, и удерживаясь от желания процитировать макбетовских ведьм (в основном потому, что помнила только «Взвейся ввысь, язык огня! Закипай, варись, стряпня!»[139] да кое-какие обрывки о глазах тритона и лягушачьих лапках), как вдруг по дому эхом разнеслось размеренное «бам-бам-бам».

— У-у-у! — Орри вскочил, расплескав свой суп, однако Эйдан, Роб и Фанни оказались быстрее и сломя голову вылетели в переднюю, препираясь из-за того, кто должен открыть дверь.

— Где ваши манеры, маленькие оболтусы, — беззлобно сказал подошедший следом Джейми и, взяв мальчишек за плечи, отодвинул обоих в сторону. — И ты туда же, Фрэнсис? О чем ты только думаешь…

Фанни покраснела и отступила, предоставив ему честь открыть входную дверь.

Я тоже вышла в переднюю, гадая, кто к нам заглянул. Из-за внушительной фигуры Джейми я не смогла ничего разглядеть, зато услышала, как он официально поприветствовал визитера на гэльском. В голосе его звучало удивление.

Я тоже удивилась, когда он отступил на шаг и жестом пригласил в дом Хирама Кромби.

Хирам жил намного ниже по течению, у западной окраины долины, и обычно осмеливался покидать свой медвежий угол только ради посещения церкви по воскресеньям. Не припомню, чтобы он приходил к нам в дом раньше.

Худощавый и суровый на вид, он фактически являлся старостой среди рыбаков, которые en masse эмигрировали из окрестностей Терсо, что на севере Шотландии, и поселились в Ридже. Я машинально глянула через плечо в поисках Роджера: рыбаки были закоренелыми пресвитерианами и обычно держались особняком. Из всех домочадцев, пожалуй, только Роджер поддерживал действительно теплые отношения с Хирамом, хотя мистер Кромби худо-бедно говорил со мной после событий, связанных с похоронами его свекрови.

Однако Роджер отсутствовал. И как оказалось, на самом деле Хирам пришел по вопросу, не относящемуся к религии.

Войдя, он снял шляпу (парадную, отметила я), слегка кивнул мне в знак приветствия, затем бросил взгляд на группу детей, моргнул, не меняя выражения лица, и повернулся к Джейми.

— На два слова, a mhaighister?[140]

— Э-э… Да, разумеется, мистер Кромби.

Отступив на шаг, Джейми указал гостю на дверь своего кабинета, известного всем и каждому как «комната на два слова». Следуя за Хирамом, он перехватил мой взгляд, выразительно приподнял брови и пожал плечами в ответ на невысказанный вопрос, как бы говоря: «Черт его знает».

* * *

Я отправила детей к ручью искать раков, пиявок, кресс-салат и все, что могло пригодиться в хозяйстве, а сама, пользуясь редким моментом досуга, удалилась в хирургическую. Листая страницы своего драгоценного медицинского справочника, краем уха я прислушивалась к голосам в кабинете, на случай если Джейми решит что-нибудь предложить Хираму.

Настоящей диковинкой в моей новой хирургической стало кресло-качалка из ясеня с полозьями из каменного клена. Джейми, мастеривший его вечерами в течение нескольких месяцев, попросил Грэма Харриса, местного умельца, сплести сиденье и уверял, что кресло переживет не только меня, но и последующие поколения, недаром каменный клен — твердый как скала — получил свое название. Кресло оказалось весьма полезным для укачивания младенцев и маленьких непоседливых детей во время осмотра и столь же удобным для обретения душевного равновесия: порой мне требовалось убежище от каждодневной нервотрепки, чтобы кого-нибудь не придушить.

Однако в настоящий момент я была спокойна душой и телом и с головой погрузилась в поиски современных методов лечения интерстициального цистита.

Коррекция образа жизни

В 90 % случаев наблюдается улучшение состояния пациентов, однако полное выздоровление происходит редко. Терапия должна включать коррекцию образа жизни и ограничение потенциальных провоцирующих факторов, таких как табак, алкоголь, продукты с высоким содержанием калия и острая пища.

Медикаментозное лечение…

Разумеется, по большей части эти сведения ничем не могли помочь: острую пищу никто в Ридже не ел, а шансы отговорить кого-либо от употребления табака, алкоголя или изюма сводились к нулю. Что же касается лекарств, то единственным подходящим средством, которое у меня имелось, был старый добрый отвар из ивовой коры. Однако помимо знаний книга дарила большое утешение как авторитетный источник: возникало ощущение, что кто-то — много людей — проторил мне дорогу. В своей ежедневной борьбе за жизни я была не одинока.

Впервые я испытала подобное утешение, когда в качестве начинающей медсестры получила экземпляр «Справочника для медицинских войск армии США» от врача-американца, с которым познакомилась на войне во время своей первой командировки. На моей войне, как я всегда о ней думала.

«Санитарные войска» — так янки называли армейское медицинское сопровождение. Через неделю в полевом госпитале мне хотелось смеяться над этим названием (когда я не плакала, спрятав голову под подушку), однако оно верно передавало суть. Мы сражались всеми доступными средствами, и чистоплотность была не последним из них.

Как и в моей нынешней ситуации.

Средний объем питьевой воды, необходимый человеку в день, варьируется в зависимости от физической нагрузки и температуры окружающей среды и составляет 1,5–2 литра в дополнение к тому, что поступает с пищей. На марше объем ограничивается вместимостью питьевой фляги примерно до 0,5 л и подлежит тщательной экономии.

Вода считается питьевой, если она пригодна для питья. Питьевая вода — это незагрязненная вода; какой бы чистой и прозрачной ни была вода, она непригодна для питья, если расположена в районе возможного загрязнения фекалиями, мочой или стоками с удобряемых земель. Существует распространенное заблуждение, что вся родниковая вода чистая; многие родники, особенно те, которые не являются постоянно текущими, собирают воду из поверхностных источников.

Надо бы переписать это в свой журнал. Я глянула на большую черную книгу на полке над банками с пиявками. Меня утешала мысль, что однажды этот журнал, возможно, придаст уверенности другому врачу, снабдив его моим собственным опытом и знаниями.

Я медленно перелистывала страницы справочника, и тут мой взгляд упал на заголовок «Малярия». Появилось ли что-нибудь новое в лечении малярии? Две недели назад я осматривала Лиззи Бердсли, и она уверяла, что принимает хинную кору, которую я получила от миссис Каннингем. Да только Лиззи была бледна, и руки у нее дрожали, когда она меняла пеленку малышу Губерту. В ответ на мои настойчивые расспросы она призналась, что у нее «изредка кружится голова».

«Неудивительно», — пробормотала я себе под нос. Старшему из ее четырех детей не исполнилось еще и пяти лет, и в то время как один из двоих Бердсли — или, скажем прямо, один из двух ее мужей — занимался хозяйством, а другой охотился, рыбачил или ставил силки, Лиззи выполняла практически всю тяжелую работу по дому в одиночку. Кроме того, ей приходилось кормить новорожденного, готовить и присматривать за остальными детьми.

— Тут у любого голова пойдет кругом, — произнесла я вслух. После нескольких минут в хижине Бердсли голова закружилась даже у меня.

Я услышала шум и голоса в коридоре. Значит, мистер Кромби закончил свои дела с Джейми. Говорили они достаточно миролюбиво.

Интересно, кто прочтет мои заметки? Не только медицинский журнал, но и маленькую книжку по домашней медицине, которую я выпустила в Эдинбурге пару лет назад: помимо прочего она включала полезные советы вроде важности мытья рук и тщательной готовки пищи. В журнале содержались более ценные сведения: записи о производстве пенициллина (пускай и примитивном), рисунки бактерий и патогенных микроорганизмов с кратким изложением Теории Микробов, инструкция по применению эфира в качестве анестетика (сейчас его в основном употребляли внутрь как средство против морской болезни) и…

— Вот ты где, саксоночка. — Джейми просунул голову в хирургическую, и выражение его лица заставило меня тут же захлопнуть справочник и выпрямиться.

— Что еще случилось? — спросила я. — Кто-то из Кромби попал в беду? — Поднявшись на ноги, я уже мысленно перебирала содержимое своей аптечки, однако Джейми покачал головой. Войдя, он осторожно затворил дверь.

— Все Кромби живы и здоровы, — заверил он меня. — Как и все Уилсоны и Бейки. И Грейги.

— Что ж, хорошо… — Я снова опустилась в кресло-качалку. — Что тогда нужно Хираму?

— Ну… — произнес Джейми, состроив неопределенную мину. — Фрэнсис.

* * *

— Господи, ей же только двенадцать! — воскликнула я. — Что значит — он просит позволить его брату за ней ухаживать? О каком брате вообще речь? Я не знала, что у Хирама он есть.

— Ну да. Вернее, единокровный брат. Сайрус. Высокий, похожий на переросший стебель ячменя. Его прозвали a’ Chraobh Ard[141]. У тебя тут не найдется чего-нибудь выпить, саксоночка?

— Ах вот ты о ком… — Я махнула на черную бутыль со зловещим изображением черепа и скрещенных костей, нарисованных мелом. — Это ревеневый джин. A’ Chraobh Ard? — улыбнулась я вопреки обстоятельствам.

Упомянутый молодой парень — очень молодой, вряд ли ему больше пятнадцати — и правда был высоченный, на дюйм-другой выше Джейми, но тоненький, словно ивовый прутик.

— О чем только думает Хирам? — поинтересовалась я. — Его брату явно еще рановато жениться на ком-либо, даже будь Фанни девицей на выданье, а это не так.

— Да. — Джейми взял со стола чашку, с подозрением заглянул внутрь и понюхал, прежде чем плеснуть туда порцию джина. — Он это признает. Говорит, Сайрус встретил ее в церкви и хотел бы приходить в гости — ну, знаешь, официально, — только Хирам не хочет, чтобы его знаки внимания неправильно восприняли или посчитали неуважением.

— Вот как?.. — Я встала и плеснула джина себе. У него был прекрасный аромат под стать вкусу — сладкий, но с выраженной кислинкой. — Зачем Хирам на самом деле приходил?

Джейми улыбнулся и стукнул кромкой своей деревянной чашки о мою.

— Насчет ополчения. И еще кое-каких дел, но в основном за этим.

Вот так неожиданность. Хотя Хирам, подобно любому из знакомых мне рыбаков, был крепок как кремень, я никогда не слышала, чтобы мужчины из Терсо брались за оружие, разве что время от времени стреляли дичь. Что же до верховой езды…

— Видишь ли, капитан Каннингем снова читает проповеди о войне, и Хирам тревожится.

— Правда? — Занятая то одним, то другим, я в последнее время не ходила на воскресные службы Каннингема. Хотя знала, что он лоялист — и что тот человек, Партленд, пытался достать ему винтовки. — Как думаешь, он планирует собрать собственное ополчение? Здесь?

Весьма опасная перспектива.

— Вряд ли, — медленно произнес Джейми, хмуро глядя в чашку. — Всему есть предел, и я думаю, капитану хватает ума это понимать. Но вот его друзья… Грейнджер и Партленд. Если они вздумают создать отряд лоялистского ополчения — а с них станется, — Каннингем, скорее всего, их поддержит. Я имею в виду, расскажет об этом прихожанам и призовет людей откликнуться.

Интересно, подумала я, что от виски по телу разливается тепло, а от джина — холодок. Или, может, это из-за разговоров про ополчение у меня мороз прошел по шее?

— Но ведь Хирам не станет слушать Каннингема, правда? Капитан хоть и не папист, но, с точки зрения Хирама, методисты ничем не лучше.

— Верно. — Джейми облизнул уголок рта. — Сомневаюсь, что он лично посещал проповеди Каннингема. Но кое-кто из рыбаков, конечно, ходит.

— Для развлечения? — улыбнулась я.

Хотя и у Роджера, и у капитана имелись немногочисленные преданные прихожане, немало жителей Риджа готовы были послушать любого, кто желал высказаться, и присутствовали на всех воскресных службах, в том числе на собраниях Рэйчел, а потом критически оценивали слова каждого из проповедников.

— Да, в основном. Разумеется, капитану далеко до представлений Панча и Джуди или до проповедей Роджера Мака, но и к его речам прислушиваются. Кузены Хирама ведут разговоры. Ему это не нравится.

— Поэтому… он хочет, чтобы его брат ухаживал за Фанни?

Я тряхнула головой. Даже после хорошего глотка ревеневого джина я не видела никакой связи.

— Ну, строго говоря, дело не во Фрэнсис. — Джейми взял бутылку джина и задумчиво принюхался. — Ревень, значит. Если я выпью еще, мне станет худо?

— Не знаю. Попробуй — и увидишь, — посоветовала я и протянула свою чашку за добавкой. — В чем же тогда дело и как тут замешана Фанни?

— Ну, это сделка — не формальная, конечно, — между мной и Хирамом. Он прекрасно видит, к чему все идет, и когда настанет время, ему будет легче пойти за мной и повести своих людей, если между нашими семьями возникнут дружеские отношения, понимаешь?

— Иисус твою Рузвельт Христос. — Я с минуту обдумывала услышанное. — Ты же не хочешь выдать Фанни замуж за одного из Кромби? У нас ведь не Война чертовых роз с династическими браками направо и налево. Я не желаю, чтобы ты закончил жизнь в бочке мальвазии с раскаленной кочергой в заднице, как герцог Кларенс[142].

При этих словах Джейми рассмеялся, и узел, стянувшийся у меня в животе, немного ослаб.

— До этого не дойдет, саксоночка. Я не позволю Сайрусу докучать Фанни или даже официально говорить с ней, если она не захочет. Но если девица не возражает против подобных визитов — а он вроде неплохой парень, — то… да, вероятно, так Хираму будет легче привести своих людей, когда я попрошу его пойти со мной.

Я попробовала представить Хирама Кромби, идущего в бой на стороне Джейми, — как ни странно, это выглядело не столь уж неправдоподобно. За исключением верховой езды… Конечно, люди из Терсо иногда использовали мулов или коней в качестве транспорта, но в целом относились к лошадям с большим подозрением и предпочитали передвигаться пешком. Возможно, отряд пехоты…

— Не хочу доставлять Фрэнсис беспокойство, — сказал Джейми. — Я с ней поговорю… И ты тоже — ну, знаешь, по-женски?

— По-женски, разумеется, — пробормотала я.

Однако он был прав. Фанни знала гораздо больше об опасностях, подстерегающих женщин, чем обычный двенадцатилетний ребенок. И хотя, по моему мнению, Сайрус не представлял для нее какой-либо угрозы, она должна знать, что имеет полное право отказаться.

— Хорошо, — с неохотой согласилась я. — Ты что-нибудь знаешь о Сайрусе, кроме того, что он высокий?

— Хирам тепло отзывался о юноше. Сделал ему, как мне кажется, высший комплимент.

— Какой?

Джейми допил остатки джина, слегка отрыгнул и поставил чашку.

— Он говорит, Сайрус думает как рыба.

* * *

К моему удивлению, Фанни, похоже, не возражала против официальных визитов Сайруса, когда я осторожно завела об этом речь.

— Правда, он совсем не знает английского, — задумчиво произнесла она. — Как и многие поселенцы на том краю долины, по словам Жермена.

Жермен был прав: большинство рыбаков говорило только на гэльском. В том числе и по этой причине они жили замкнутой группой обособленно от других поселенцев Риджа.

— Я изучаю Gàidhlig, — сообщила Фанни, правильно выговаривая слово. — Думаю, что узнала бы больше от Сайруса.

— Зачем? — удивилась я. — То есть… почему ты решила выучить гэльский?

Девочка слегка покраснела, однако глаз не отвела и не потупилась. Такая поразительная выдержка была одним из качеств, которые порой немного пугали в Фанни.

— Я услышала, как они поют, — сказала она. — В церкви с Роджером Маком. Однажды мистер Грейг, его брат и кое-кто из Уилсонов пришли на проповедь — кажется, вас тогда не было, потому вы и не слышали, — и после проповеди Роджер Мак спросил мистера Грейга, знает ли тот… — Она покачала головой. — Я не смогу произнести название, но это была песня на гэльском; все ее пели и хлопали по скамейкам, как в барабаны, и… вся церковь… она… — Фанни беспомощно посмотрела на меня, не в силах подобрать слова, однако я все поняла по ее сияющему лицу, — словно ожила.

— О… — сказала я. — Жаль, что я все пропустила.

— Если Сайрус будет меня навещать, может, кто-нибудь из его семьи тоже придет и они снова споют, — предположила она и с едва заметной грустью добавила: — Кроме того, после отъезда Жермена и Джемми мне будет с кем поговорить, пускай он меня и не поймет.

* * *

Упоминание о Жермене заставило меня насторожиться, и я отправилась на поиски Джейми. Он чинил стену амбара, которую в приступе гнева лягнул Кларенс, сломав одну из досок.

— Как думаешь, может, тебе стоит поговорить с Хирамом до прихода Сайруса? Я имею в виду… естественно, мы не станем никому рассказывать, откуда взялась Фанни. Но если Сайрус… э-э… предпримет какие-нибудь… хм… неуместные действия… Что, если она почувствует себя обязанной ответить?

Джейми, присевший на пятки, пока меня слушал, при этих словах рассмеялся и встал, качая головой.

— Не бойся, саксоночка, — успокоил он. — Парень и пальцем ее не тронет, а не то Хирам сломает ему шею. Хирам так и сказал.

— Что ж, это обнадеживает… Как думаешь, может, и тебе с ним потолковать? Я имею в виду, как loco parentis[143] Фанни?

— Locum, — поправил он. — Нет. Я просто встречу его и напугаю своим видом. Он не посмеет дышать на нее, саксоночка.

— Хорошо, — уступила я, хотя все еще сомневалась. — Думаю, Фанни поверила нам — тебе, — когда мы сказали, что не намерены делать из нее шлюху, но… Она полжизни провела в борделе, Джейми. Даже если она сама не… участвовала, ее сестра этим занималась, и Фанни наверняка знала обо всем. Такой опыт не проходит бесследно.

Джейми помолчал, склонив голову и глядя на землю, где небольшая кучка свежего навоза красноречиво говорила о настроении Кларенса.

— Ты исцелила меня от гораздо худшего, саксоночка. — Он мягко тронул мою руку искалеченной правой кистью.

— Нет, — возразила я. — Ты сам исцелился — тебе пришлось. Я лишь… э-э…

— Накачала меня опиумом и с помощью прелюбодейства вернула к жизни? Да, точно.

— Не назвала бы это прелюбодейством, — рассудительно заметила я, обхватив ладонь Джейми и переплетя свои пальцы с его. — Мы были женаты.

— Мне лучше знать, — сказал он, и его челюсть напряглась, как и хватка. — В тот момент я трахал не только тебя, ты не хуже моего помнишь.

Если я и помнила, то никогда не призналась бы, а тем более не хотела это обсуждать, поэтому промолчала.

— И уж точно ни один из нас не сделал бы того же для Фрэнсис. Как знать, вдруг Сайрус сможет — не прикасаясь к ней.

Поцеловав мою руку, Джейми отпустил ее и наклонился за молотком.

* * *

Конечно, я уже видела Сайруса Кромби раньше, в церкви, но за исключением роста парень мне ничем не запомнился. Джейми устроил так, чтобы он с парой кузенов пришел в дом на неделе помочь с каркасом третьего этажа — и официально встретиться с Фанни.

Вот почему два дня спустя я взобралась на шаткую верхнюю площадку дома, где среди хлопающих и раскачивающихся на ветру веревок, досок и парусины медленно обретал очертания третий этаж.

— Странно, как тебя еще не укачало, — сказала я Джейми, пока он измерял один край приподнятой платформы, которой со временем предстояло стать чердаком, и делал беспорядочные на первый взгляд отметки мелом.

— Наверное, укачало бы, задумайся я об этом, — рассеянно ответил он. — Что тебя сюда привело, саксоночка? Для ужина еще рановато.

— Ты прав. Хотя я принесла тебе перекусить. — Порывшись в кармане, я вытащила булку с сыром и соленым огурцом. — Тебе надо лучше питаться. Вон, твои ребра уже можно пересчитать, — неодобрительно добавила я.

Я не преувеличивала: на время работы Джейми снял рубаху, и ребра отчетливо проступали под кожей на его спине, испещренной поблекшими шрамами.

Он лишь ухмыльнулся, однако встал и взял булку, разом откусив большой кусок.

— Taing, — сказал он, проглотив, и кивнул куда-то мне за спину. — Вот и он.

Я повернулась. Действительно, по дорожке за домом шел Сайрус Кромби, также известный как Высокое Дерево. Я отметила его буйные светло-каштановые кудри, доходившие до плеч, и настороженное выражение лица.

— А где другие Кромби?

— Придут следом. Полагаю, он явился немного пораньше, чтобы поговорить с Фанни — пускай и не совсем наедине, но без Хирама, который дышал бы ему в затылок. Смело с его стороны, — добавил Джейми одобрительно.

— Мне спуститься? Присмотреть за ними? — спросила я, наблюдая за парнем. Тот остановился у колодца и вытащил матерчатый сверток из сумки на поясе.

— Нет, саксоночка. Я рассказал сестре, что нужно делать; она за ними приглядит, не испугав Сайруса до чертиков.

— По-твоему, я бы испугала?

Джейми рассмеялся, бросил последний кусочек булки в рот и прожевал. В ответ на долетевший до меня запах огурчиков с сыром мой собственный желудок заурчал в предвкушении.

— Да. К твоему сведению, все рыбаки до сих пор думают, что ты почти ведьма, а то и самая настоящая bean-sithe. Даже Хирам изображает рога у тебя за спиной, когда ты рядом.

Я не знала, как к этому относиться. Конечно, я непреднамеренно воскресила свекровь Хирама из мертвых на ее похоронах; и хотя несколько минут спустя она умерла окончательно, все же успела обвинить Хирама в недостаточно роскошной церемонии. Однако я полагала, что о происшествии уже забыли.

— Кто пытался построить башню до небес и плохо кончил? — поинтересовалась я, отложив на время вопрос о своей репутации и выглянув за край платформы.

— Вавилоняне, — ответил Джейми, роясь в кармане в поисках клочка бумаги и карандаша. — Хотя вряд ли они ждали гостей. Просто хвастались. Такого рода вещи всегда ведут к беде.

— Если мы примем столько гостей, — я обвела рукой обширный настил, — боюсь, беда не заставит себя ждать.

Джейми замер и посмотрел на меня. Он похудел и выглядел изможденным, кожа на предплечьях и плечах покраснела и обгорела, рыжие пряди развевались на ветру, а глаза были пронзительно-голубыми.

— Да, — мягко сказал он. — Пожалуй.

В животе у меня заурчало уже по-другому. Третий этаж предназначался для использования в качестве чердака, отчасти — для хранения вещей или проживания прислуги, если я когда-нибудь ее найду, но кроме того — чтобы укрывать арендаторов, нуждающихся в убежище. В случае если…

Однако Джейми уже отвлекся и вытянул шею, заглядывая через край площадки. Он поманил меня, и я подошла. Внизу Сайрус Кромби развернул ткань и разложил свои инструменты — молоток, долото и нож — на краю колодца. Набрав ведро, он окунул пальцы в воду и побрызгал на инструменты. Я видела, как он что-то говорит, правда, из-за воя ветра не могла расслышать.

— Он благословляет свои инструменты? — спросила я у Джейми, и тот довольно кивнул.

— Да. Может, пресвитериане и еретики, саксоночка, но они все-таки верят в Бога. Спущусь-ка лучше и поприветствую парня.

54

В лунном сиянии

Из крепких объятий Морфея меня вырвал Джейми, вихрем слетевший с кровати. Подобное случалось и прежде, однако все так же застало врасплох: я порывисто села среди стеганых одеял, во рту пересохло, сердце грохотало, словно отбойный молот.

Джейми уже спустился по лестнице: я слышала топот босых ног на нижних ступенях. А еще — яростный стук в парадную дверь.

Я затрясла головой и сбросила одеяло. За ним или за мной? — выплыла из затуманенного сознания первая связная мысль. Ночные тревоги обычно означали беду или несчастный случай, а порой — всеобщий призыв на помощь, например если горел дом или у родника заметили рыскающую пуму. Хотя чаще…

При звуках голоса Джейми паника отступила: интонация негромкая, вопросительная — похоже, он кого-то успокаивает. Другой голос срывался от волнения, однако ничто не намекало на катастрофу.

Значит, за мной. Роды или несчастный случай? Я неуклюже зашарила руками по сторонам, припоминая, куда дела грязные чулки. Однако разум прояснился и заработал отчетливей. Наверное, ночные роды… И все же на краешке сознания таилась тревожная мысль об огне.

Я видела наши с Джейми имена в некрологе, где говорилось, что мы погибли при пожаре в доме. Дом и правда сгорел, а мы нет, но от любого намека на огонь волосы у меня на голове вставали дыбом.

Мысленным взором я четко увидела свою сумку первой помощи: слава богу, додумалась заново уложить ее как раз перед ужином. Она ждала наготове в хирургической на углу стола. В отношении всего остального соображалось не так ясно. Натянув корсет задом наперед, я сдернула его, швырнула на кровать и пошла освежить лицо. Сказать бы, что я обо всем этом думаю, да жаль нельзя: на лестнице застучали шаги Фанни.

Когда я наконец спустилась, Фанни и Джейми разговаривали с незнакомой мне молодой девушкой немногим старше Фанни — напуганной, босой и одетой лишь в ветхую сорочку.

— А вот и хозяйка, — возвестил Джейми, оглянувшись.

Он придерживал гостью за плечо, словно боясь, что та вот-вот упорхнет. Неудивительно: девушка была тоненькая, как соломинка; ее по-детски светлые волосы спутались от ветра, глаза тревожно бегали по сторонам в поисках возможной помощи.

— Это Агнес Клаудтри, — сказал мне Джейми, кивая на девушку. — Фрэнсис, будь добра, найди шаль или еще что-нибудь, а то девица совсем замерзла.

— Не н-нужно… — начала Агнес, хотя стояла, обхватив себя руками, и так сильно тряслась, что ее голос дрожал.

— У ее матери роды, — не дал ей договорить Джейми и глянул на меня. — И, возможно, трудные.

— Мы н-не можем з-зап-платить…

— Об этом не беспокойся. — Я кивнула Джейми и обняла девушку.

Она была совсем хрупкая, кожа да кости, и тряслась от холода — ни дать ни взять едва оперившийся птенец, выпавший из гнезда.

— Все будет хорошо, — успокоила я и погладила ее по волосам. — Мы сейчас же пойдем к твоей маме. Где вы живете?

Не поднимая глаз, девушка сглотнула и только крепче прижалась ко мне в поисках тепла.

— Я не знаю. Т-то есть я не знаю названия. Просто… если вы пойдете со мной, я вас проведу.

Она не шотландка. Фамилия Клаудтри мне ни о чем не говорила; должно быть, они здесь недавно. Я посмотрела на Джейми за разъяснениями, однако он лишь качнул головой и приподнял бровь. Значит, тоже их не знает.

— Ты пришла пешком, девочка? — спросил он и, когда та кивнула, поинтересовался: — Когда ты вышла из дома, солнце еще светило?

Агнес покачала головой.

— Нет, сэр. Уже стемнело, все легли спать. Затем внезапно у мамы начались боли и… — Она снова сглотнула, на глазах выступили слезы.

— А луна? — продолжил Джейми, как будто ничего не случилось. — Она была высоко, когда ты отправилась за помощью?

Его деловой тон немного успокоил девочку, и та, громко вздохнув, сглотнула и кивнула.

— Высоко, сэр. В двух ладонях над краем земли.

— Какой поэтичный оборот. — Я улыбнулась ей.

Фанни принесла мою старую садовую шаль — потрепанную и с дырками, зато из хорошей толстой шерсти. Я кивком поблагодарила ее, взяла шаль и обернула вокруг плеч гостьи.

Джейми вышел на крыльцо — очевидно, посмотреть, где луна сейчас. Вернувшись, он кивнул мне.

— Храбрая девчушка бродила одна по темноте около трех часов, саксоночка. Мисс Агнес, найдется ли приличная тропа, ведущая к вашему дому?

Девушка озадаченно нахмурила лоб (что он имеет в виду под «приличной»?), потом неуверенно кивнула.

— Тропа есть, — сказала она, переводя взгляд с Джейми на меня в надежде, что этого будет достаточно.

— Возьми Кларенса, — обратился ко мне Джейми поверх ее головы. — Луна довольно яркая. Я поеду с тобой.

«И лучше бы нам поторопиться», — говорило выражение его лица.

Пожалуй, он был прав.

* * *

Разбуженного посреди ночи Кларенса не слишком обрадовала перспектива везти двоих седоков, пускай даже одним из них была щупленькая девочка. Раздраженно пыхтя и фыркая, он едва переставлял ноги и надувал бока всякий раз, когда я поторапливала его пятками. Джейми ехал на Миранде — огромной кобыле Фанни с флегматичным дружелюбным нравом и достаточно крепкой, чтобы выдержать его вес. Ее тоже не очень прельщала ночная экспедиция, однако она покорно брела средь осин, лиственниц, тополей и пихт вверх по крутой узкой тропе, ведущей к самой высокой точке Риджа.

Кларенс хоть и следовал за ней, чтобы не отстать, никуда не торопился. Я то и дело теряла из виду очертания лошади и всадника, а вместе с ними и всякое представление о том, где находится тропа. Я недоумевала, как девушка добралась до нас сквозь тьму и заросли ежевики: она пропиталась запахом леса, ноги и руки были в царапинах, а в волосах запутались листья и хвоя.

Луна висела высоко в небе — ненадежное, зыбкое сияние едва позволяло различать обманчивые просветы в лесной чаще, однако увидеть что-либо на расстоянии трех футов уже не представлялось возможным.

Агнес сидела передо мной; ее сорочка задралась, обнажив безвольно свисающие бледные ноги, в темноте напоминавшие ножки грибов. Интересно, она выбежала из дома в панике или же грязная сорочка — ее единственная одежда? От материи слабо пахло кулинарным жиром и бланшированной капустой.

— Расскажи мне о маме, Агнес, — попросила я, с силой пнув Кларенса под ребра. Тот раздраженно дернул ушами, и я прекратила. Он был хорошим мулом, но не гнушался сбросить всадника, который ему докучал. — Когда примерно у нее начались боли?

Найдя помощь, Агнес уже не так боялась и постепенно приходила в себя, отвечая на мои вопросы.

Миссис Клаудтри доносила почти до срока (значит, роды не преждевременные, хорошо), хотя, по ее расчетам, оставалось еще две-три недели (ну, может, немного ранние… однако и в этом случае у ребенка имелись разумные шансы…). На вопрос о наличии мистера Клаудтри девушка ответила утвердительно, хотя заметно напряглась.

По словам Агнесс, боли у ее матери начались около полудня и она не думала, что это займет много времени: Агнес появилась на свет через четыре часа после того, как отошли воды, а каждый из ее младших братьев еще быстрее. Хорошо, значит, миссис Клаудтри рожала несколько раз. Но тогда почему сейчас она не родила быстро и без осложнений?

Агнес не могла толком объяснить, в чем именно проблема, кроме продолжительности родов. Однако она знала, что проблема есть, и это показалось мне весьма любопытным.

— Все не… — начала она, плотнее стягивая на плечах старую шаль, и повернула голову, пытаясь по моему лицу угадать, поняла ли я. — Что-то не так.

— Что, по-твоему, иначе? — поинтересовалась я.

Она с сомнением покачала головой.

— Не знаю. Я помогала в прошлый раз, когда родился Джорджи. И была рядом при появлении Билли, хотя и слишком мала, чтобы помогать, но все видела. Сейчас по-другому.

Она сглотнула, и я погладила ее по плечу.

— Скоро приедем.

Мне хотелось заверить ее, что все будет хорошо, только неспроста ведь она побежала за помощью посреди ночи. Оставалось лишь надеяться, что за это время в хижине Клаудтри не произошло ничего непоправимого.

Я посмотрела вверх, отыскивая луну. В отличие от Джейми я не умела определять время по звездам и планетам, лишь по часам, поэтому приходилось гадать. Луна, как призрачный галеон, плыла…[144] — пронеслась у меня в голове. «Да, пожалуй», — подумала я, на миг заметив ее сквозь просвет в окружающей нас темной массе ароматных пихт. И скачет разбойник… скачет и скачет…

Я разузнала все, что могла на данный момент; хватит уже строить догадки. Каждое рождение уникально. И каждая смерть… Мысль пришла мне в голову прежде, чем я успела ее остановить. По телу пробежал озноб.

Я задала еще несколько вопросов Агнес о ее семье, но девушка погрузилась в собственные тревожные думы и не была настроена на дальнейшие разговоры. О Клаудтри я узнала лишь то, что нынешнюю хижину они построили в начале лета, да еще их имена: Аарон, Сюзанна, Агнес, Уильям и Джордж.

Джейми остановился на самой высокой точке холма у края Залысины — так в народе прозвали верхние, лишенные деревьев склоны возвышенности. Дувший на Залысине сильный ветер сорвал накинутую на голову шаль и растрепал мне волосы. Джейми опустил поводья Миранды, и та сразу наклонилась и начала щипать траву.

Он спешился и подошел, чтобы взять уздечку Кларенса. Теперь, в отсутствие деревьев, профиль Джейми ясно вырисовывался в лунном свете; он с улыбкой наблюдал, как мои волосы взмывают вверх над головой.

— Не вздумай упорхнуть, саксоночка. Мне нужно, чтобы мисс Агнес вывела нас отсюда, — сказал он и протянул ей руку. — Поедешь со мной, девочка?

Она ощутимо напряглась, но после секундного колебания кивнула и соскользнула с Кларенса. Тот фыркнул и радостно повернул назад, видимо решив, что, раз мы избавились от девушки, пора домой.

— Подумай хорошенько, — посоветовала я, крепко удерживая поводья.

Последовала короткая битва характеров, которая разрешилась благодаря Миранде: она со своими всадниками медленно удалялась с неумолимостью парового катка. Кларенс фыркнул и заревел ей вслед, однако Миранда не повернулась; раздраженно всхрапнув, он рысью припустил за ней. Через четверть часа мы ступили на земли чероки: в белом свете луны на краткий миг показалось одно из пограничных деревьев.

Луна висела высоко над головой, и сквозь поредевший лес я различила, как Джейми оглянулся через плечо. Я подняла руку в знак того, что заметила. Семье Агнес, поселившейся на землях индейцев, возможно, грозили не только преждевременные роды. Слава богу, Джейми настоял на том, чтобы поехать со мной; он достаточно хорошо знал язык чероки и мог вести переговоры в случае необходимости.

Путешествие заняло немало времени: то и дело приходилось выезжать на открытую местность, чтобы сориентироваться (Агнес буднично сообщила, что умеет читать по звездам), однако уже через час мы различили тусклый свет окон хижины, затянутых промасленной кожей.

Я соскользнула с Кларенса и сняла сумку с медицинскими принадлежностями.

— Я присмотрю за лошадьми. — Джейми подошел взять поводья. — Полагаю, тебе нужно поторопиться?

Агнес уже металась у двери, как обезумевший мотылек, и даже с того места, где мы стояли, я слышала глубокие, гортанные крики роженицы.

Дверь внезапно отворилась внутрь, и Агнес упала с порога. Высокая темная фигура рывком подняла ее на ноги и ударила по лицу.

— Где тебя черти носят, девчонка!

Резкий, как выстрел, звук заставил Кларенса навострить уши, а когда следом пронзительно завизжали маленькие дети, мул развернулся и рысцой затрусил в лес.

— Идиот несчастный! — крикнула я ему. — А ну вернись!

— Ifrinn![145] — выругался Джейми и без дальнейших слов прошмыгнул мимо меня в погоню за мулом.

— А вы, черт возьми, кто?

Я повернулась и в мерцающем свете увидела в дверном проеме молодого индейца чероки с растрепанными длинными волосами и в окровавленной рубашке. Он стоял, прислонившись к косяку, и смотрел на меня.

Сделав глубокий вдох и выпрямив спину, я приблизилась.

— Повитуха, сэр. Пожалуйста, отойдите и присядьте.

Я не стала ждать, пока он исполнит предписание. У меня была работа.

Моя пациентка сидела на грубо сколоченном родильном кресле у очага, склонившись вперед и свесив руки; ее темно-русые волосы почти почернели у корней от пота, капавшего на огромный живот. Два маленьких мальчика, лет пяти и трех, с ревом уцепились за материнскую ногу. Голени и ступни женщины сильно распухли.

— Иди сюда, Билли. — Мертвенно-бледная Агнес, если не считать алого отпечатка ладони на щеке, схватила старшего из мальчиков за воротник и потащила прочь. — Джорджи, ты тоже… кому говорю!

Хотя ее голос больше походил на писк, звучавший в нем страх заставил детей пошевелиться. Не переставая хныкать, они повернулись и повисли на сестре. Агнес посмотрела на меня: в ее огромных глазах застыла безмолвная мольба.

— Все будет хорошо, — мягко сказала я и сжала ей руку. — Присмотри за малышами. А я позабочусь о твоей маме.

Я опустилась на колени и заглянула женщине в лицо. Сквозь спутанные мокрые волосы на меня смотрели налитые кровью голубые глаза. Взгляд, хоть и остекленевший от изнеможения, все же осмысленный: она меня видела.

— Меня зовут Клэр, — представилась я и положила руку ей на живот. На женщине была грязная сорочка, от пота ставшая прозрачной: сквозь ткань проглядывал выступающий пупок. — Я повитуха. Я вам помогу.

— Господи Иисусе, — прошептала она не то с мольбой, не то с удивлением. Затем ее лицо мучительно перекосило, и она скрючилась со звериным звуком.

Не убирая руку с живота, я наклонилась и сбоку заглянула сквозь отверстие родильного стула. Показавшийся при потуге краешек бледной макушки спустя мгновение исчез.

Я почувствовала эмоциональный подъем, как всегда с приближением родов, и крепче прижала ладонь к ее животу. Однако вместе с волнением внезапно пришел страх.

Что-то не так, черт бы его побрал. Я не знала, что именно, но чувствовала недоброе. Я встала и, когда боль отпустила ее, взяла женщину за плечи, помогая сесть прямо. Под рукой не было полотенец — я вытерла лицо роженицы своей нижней юбкой.

— Долго идут схватки?

— Слишком долго, — отрывисто произнесла она и поморщилась.

Я наклонилась посмотреть еще раз. Теперь, когда ее тень не закрывала обзор, я увидела, что она права. Промежность побагровела и сильно опухла. Вот в чем дело: ребенок застрял; его макушка проглядывала при каждой потуге, но он не мог продвинуться дальше.

— Иисус твою Рузвельт Христос, — сказала я, и женщина широко раскрыла глаза от изумления. — Неважно. Когда отпустит (следующая схватка приближалась, я видела это по ее лицу), прислонись к стене.

Ее муж — очевидно, человек, ударивший Агнес, — вышел на улицу и взывал к ночи на бессвязной смеси языка чероки и английского.

— Хорошо, — сказала я как можно спокойнее, снимая накидку и шаль. — Давай посмотрим, что у нас здесь, ладно, Сюзанна?

Грязный пол был забрызган кровью, но темной, с крупными, видимыми сгустками — просто отошла слизистая пробка. Кровотечения не наблюдалось, хотя кровь пятнами покрывала бедра. Воды уже отошли. В маленькой комнате было жарко и пахло доисторическим болотом, плодородным и зловонным.

Схватки приходили каждую минуту — и сильные. В промежутках, когда живот достаточно расслаблялся, я как могла прощупывала его и при второй попытке вроде бы почувствовала… Ее мышцы вновь стянуло, будто железным обручем, и я считала себе под нос, не убирая рук. Расслабление… Я знала, где голова, но, может, ребенок обращен назад? Я сильнее прижала ладони, пытаясь найти изгиб позвоночника…

— Гх-х!

— Все будет хорошо. Считай со мной, Сюзанна… один, два…

— Ар-р-ргх!

Я считала молча. Через двадцать две секунды схватка отпустила. Где же позвоночник… Я нащупала тупой угол локтя, а следом изгиб… только это не был позвоночник ребенка.

— Мать твою за ногу, — ругнулась я, и Сюзанна издала не то стон, не то вымученный смех. Я сосредоточилась на штуковине под своими пальцами. Не изгиб позвоночника и не ягодицы… Это была округлость другой головы.

Она исчезла с новой схваткой, но я упрямо держала руку на месте и, как только спазм прошел, принялась ощупывать со всех сторон. Первая паническая мысль — воспоминание о двуглавом ребенке в кувшине с винным спиртом — исчезла, сменившись отчасти облегчением, отчасти новой тревогой.

— Двойня, — сказала я Сюзанне. — Ты знала?

Она поводила головой из стороны в сторону, медленно, по-бычьи.

— Только думала… что возможно. Вы уверены?

— О да, — заверила я, и она снова рассмеялась моей интонации, хотя смех резко оборвался на следующей схватке.

Облегчение (похоже, о случае грубого уродства речи не шло) быстро сменилось другой мыслью: если первый ребенок не двигался, возможно, он запутался в пуповине, или мертв, или каким-то образом переплелся со своим близнецом.

Я продолжила ощупывать живот, пытаясь мысленно нарисовать происходящее внутри, и помогала толкать, когда примерно представляла, на что давлю. Но даже самая лучшая акушерка не может знать всего. Единственное, в чем я была уверена, — плацента еще не отделилась. Одна или две? Если одна и она разорвется при рождении первого, произойдет отслойка, которая убьет мать. Учитывая положение головки ребенка, за ним легко могли скопиться галлоны крови. Я посмотрела на лицо Сюзанны. Нет, при кровотечении она побледнела бы и теряла сознание. Напротив, женщина покраснела от натуги и явно продолжала бороться.

Однако время уходило. Две пуповины — и каждая могла обвиться вокруг шеи или застрять между плодом и тазовыми костями во время схватки, лишив одного из детей доступа кислорода… по меньшей мере…

Я мысленно пробежалась по списку потенциальных проблем. Одни я отбросила, исходя из собственных наблюдений и ощущений. Другие (например, пугающую возможность того, что это сиамские близнецы) отмела в силу мизерной вероятности, а некоторые — на том основании, что ничего не могла предпринять, даже знай я, в чем дело. Тем не менее оставалось еще несколько, и о них не стоило забывать.

К тому же ребенок не двигался. Он был жив (я почувствовала пульс, когда кончиками пальцев на краткий миг коснулась головки) и правильно расположен, лицом вниз (я ощущала бипариетальные швы на черепе). Но он не шевелился!

От долгого стояния на грязном полу у меня болели бедра и колени, плечи ныли, но я отметила это как нечто отстраненное, не относящееся к делу. Я держала одну руку у нее во влагалище, вторую на животе и прощупывала мышечную стенку, пытаясь найти хоть какой-то порядок в путанице крошечных конечностей. Кожа Сюзанны была горячей и скользкой от пота — хорошо, влага помогала лучше чувствовать движения. Схватка началась с такой силой, что мне зажало пальцы между черепом и тазовой костью. Сюзанна закричала, а я прикусила губу, чтобы не сделать того же.

Учитывая силу потуг и то, что женщина рожала трижды, ребенок должен был вылететь как по маслу. Увы, этого не случилось, и теперь я точно знала, в чем проблема.

— Близнецы переплелись, — произнесла я как можно спокойнее.

Надавив на живот, я ощутила движение — по крайней мере один из них еще жив. Пот тек рекой, во рту у меня пересохло. Кто-то поставил рядом стакан воды — не знаю когда. Я взяла его и выпила, чтобы промочить горло и сказать то, что собиралась.

— Сюзанна. — Я наклонилась вперед и заглянула ей в глаза. — Младенцы не выходят. Я не могу их достать. Если мы продолжим, они умрут — и, возможно, ты тоже.

Запросто. Я сделала глубокий вдох; ее ладонь легла на твердый живот поверх моей.

— Подождите, — прошептала она и сжала мне руку, пока мы пережидали следующую схватку. Когда боль прошла, Сюзанна тяжело дышала ртом, однако руку отпустила. — Что… еще? — спросила она между вздохами.

— Я могу разрезать тебя и вытащить детей, — сказала я. — Будет ужасно больно, но…

— Куда уж хуже, — выдавила она и расхохоталась, хрипло, как ворон. Я наклонила голову и на мгновение прижалась лбом к ее животу, усмиряя чувства и настраиваясь. — Значит, я умру? — буднично спросила она.

— Вероятно, — ответила я в тон ей и, выпрямившись, обтерла лицо рукавом и убрала с глаз растрепавшиеся волосы. — Но у детей есть шанс. Я сделаю все возможное.

Сюзанна кивнула и сильно сжала мне плечо, когда началась следующая схватка.

— Спасите их, — попросила она, как только боль отступила, и наклонила голову, дыша, будто загнанная лошадь.

Необходимость действовать быстро подстегнула меня; я встала и впервые осмотрелась в хижине. Она была крошечной и скудно обставленной, с одной кроватью и свернутым у изножья тюфяком. Стол, скамейки и котел на огне — слава богу, от воды исходил пар. К моему полнейшему удивлению, Джейми спокойно разворачивал на столе сверток с хирургическими ножами.

— Откуда ты взялся? — спросила я и, оглядев хижину, добавила: — И где мистер Клаудтри?

— Валяется кверху брюхом. То есть пьяный. — Он кивнул на приотворенную дверь. Сквозь щель я мельком увидела маленькое побелевшее лицо Агнес с огромными от страха глазами. — Пригляди за братишками, девочка, — спокойно произнес Джейми. — Все будет хорошо.

Изобразив Агнес подобие улыбки (как я надеялась), я подошла к столу и торопливо начала вытаскивать инструменты из сумки.

— Ты слышал, что я сказала миссис Клаудтри? — тихо спросила я, кивнув на натужно пыхтящую фигуру.

— Да, — ответил Джейми так же тихо, — и малышка тоже. — Он взглянул на дверь; Агнес все еще стояла там. Увидев, что я смотрю, девушка подошла.

— Мальчики спят с папой в сарае, — торопливо проговорила она. — Я могу помочь. Пожалуйста, позвольте мне помочь!

— Агнес? — слабым голосом окликнула Сюзанна, приподняв голову.

Не успела я что-либо сказать, Агнес подбежала к матери и обняла за плечи. Слезы текли по ее лицу.

— Все будет хорошо, ма, так говорит мистер Фрэзер.

Сюзанна подняла руку, словно та весила тонну, медленно отвела запястьем промокшие волосы и воззрилась на Джейми.

— Вы так говорите, мистер… Фрэзер?

— Да, — подтвердил он.

Побагровев, Сюзанна закусила губу и наклонилась, тяжело дыша через нос. Когда боль отступила, женщина вновь с трудом подняла голову, словно огромный чугунный котел.

— Ваша жена говорит… я умру.

— Да, но я верю в нее больше, чем она в себя. Хотя, конечно, вам решать, кому верить. — Готовый действовать, он взглянул на меня. — С чего начнем, саксоночка?

— Нужно ее положить. — Я уже подготовилась и разложила на скамейке все необходимое. — Можешь довести миссис Клаудтри до кровати? Быстрей.

При этих словах пыхтевшая Сюзанна распахнула глаза и выпрямилась, вцепившись в живот.

— Только не на кровать! Я не позволю испортить чистую перину! А-а-арргх! — Она вновь свернулась, как креветка.

Судя по тяжелому дыханию Агнес, девочка вот-вот могла упасть в обморок, но сейчас было не до нее.

— Тогда на пол, — распорядилась я. — Живей. Агнес, отойди!

Вдвоем с Джейми мы подняли Сюзанну, повернули и уложили со всей возможной осторожностью. Однако, будучи невероятно тяжелой, неуклюжей и скользкой от пота, она рухнула на затоптанный грязный пол с глухим ударом, издав дикий крик. Джейми произнес какое-то ругательство на гэльском.

— Проклятье, — пробормотала я себе под нос и, потянувшись за бутылкой с разбавленным алкоголем, задрала мокрый подол ее сорочки и плеснула на огромный, по-рыбьи белый живот с пурпурно-красными прожилками растяжек.

— Ладно. — Я схватила самый тяжелый из своих скальпелей. — Джейми, держи ее… а, ты уже… хорошо.

Пробормотав: «Да помогут мне Иисус, Мария и Брайд», я приложила лезвие к пупку Сюзанны.

Однако не успела я сделать надрез, как она вскрикнула от прикосновения холодного металла, будто от удара током, согнула колени, вонзила пятки в пол, выгнулась и снова упала…

— Что за чертовщина? — Джейми окинул взглядом надутый живот миссис Клаудтри.

— Иисус твою Рузвельт Христос. Голова, — сказала я. — Тужься, Сюзанна!

Не дожидаясь указаний, она со звериным рыком напряглась, и ребенок — воистину как по маслу — выскочил наружу. Я поймала его (ага, это мальчик) в свой фартук, очистила пальцем нос и рот, перевернула и легонько шлепнула по мокрой попке. Крошечные ягодицы протестующе сжались и расслабились, выпустив темную струйку. Ребенок издал здоровое покряхтывание, очень похожее на материнское, хотя и не такое громкое.

— Агнес! — крикнула я, поворачиваясь. Девочка уже стояла у моего плеча; я сняла фартук, поспешно обернула им младенца и сунула ей в руки.

— Мне перерезать пуповину, саксоночка? — Джейми сидел на корточках по другую сторону от меня, держа наготове sgian dubh[146].

— Да, — впопыхах сказала я, а сама уже сунула руку в родовые пути, отыскивая вторую головку.

Увы. В тесной скользкой темноте я натыкалась только на конечности. Закрыв глаза, чтобы лучше представить, я лихорадочно нащупывала ногу. Хотя бы одну, молилась я, всего лишь одну… А потом мощная схватка, непохожая на прежние, прокатилась по телу Сюзанны подобно океанской волне, однако я успела убрать руку. И вот она показалась. Крошечная ступня с обмякшими пальчиками неестественно синего цвета.

— Проклятье, проклятье…

Я поняла, что говорю вслух, и крепко стиснула челюсти. Было уже слишком поздно, но ничего другого не оставалось. Я снова сунула руку, шаря в темноте, и на этот раз легко нашла вторую ногу. Без труда, потому что ребенок не двигался.

Я отрешенно закрыла глаза и сглотнула, ощущая полнейшую неподвижность крошечного тельца в своих руках. Замерший плод, так это называют. Весьма точное описание. Дело не только в мертвом ребенке, а в том, что все — все вокруг — замирает. Маленькая замершая девочка. Я знала, что мы ее потеряли, однако из упрямства подняла и попыталась вдохнуть жизнь в неподвижные легкие, нащупать биение в крошечной груди, вопреки всему надеясь… но она ушла.

И все же во мне бурлила радость от рождения первого младенца. Я слышала негодующие крики ребенка, дыхание Сюзанны, глубокое и медленное, тихие голоса и потрескивание огня, бульканье воды в котле — однако надо всем царила тишина, и я чувствовала только биение моего собственного сердца. А еще состояние покоя, глубокого покоя, пока еще далекого от печали… Я держала крошечное тельце и вытирала подолом ее — да, ее — крошечное личико с закрытыми глазами, которые никогда не откроются. Выждав немного, я положила малышку на принесенную Агнес тряпицу и повернулась, чтобы позаботиться о ее матери.

— У тебя сын, Сюзанна, — мягко сказала я. — Агнес, будь добра, принеси его.

Она исполнила просьбу, закусив губу от напряжения и боязни уронить братика. Малыш весил меньше пяти фунтов (все-таки один из двойни, к тому же недоношенный), однако был нормально развит. Я положила его на грудь Сюзанне; медленно подняв руку, она придержала головку ладонью.

— Все будет хорошо, родной, — сказала она ему низким, охрипшим от крика голосом. — Не бойся. — Прикрыв глаза, она спросила у меня: — А другой?

— Прости, — тихо ответила я и сжала ее руку. — У тебя только сын.

Сюзанна сделала вдох, который всколыхнул ее истерзанное чрево.

— Спасибо, мэм, — прошептала она.

Малыш по-прежнему пищал, словно разъяренный шершень, но когда мать прижала его к своей груди и засунула сосок ему в рот, крик моментально прекратился.

Пот заливал мне глаза, стекал по шее. Я села на пятки и вытерла лицо юбкой. Сюзанна резко вздохнула, и распухшая нога у моего плеча напряглась. Приближался послед. Я взялась за пуповину, все еще связанную с неподвижным телом у очага, и наружу вывалилась довольно большая плацента, темная и кровавая, как оленья печень. Сюзанна снова зарычала, и следом выскользнула вторая плацента.

— Ладно, — наконец очнулась я. — Агнес, накрой мать одеялом. Сюзанна, я помассирую тебе живот, чтобы вызвать сокращение матки и остановить кровотечение. Это…

Я повернулась к сумке за менструальной салфеткой и увидела Джейми. Стоя на коленях у очага, он смотрел вниз на мертвую девочку с выражением, от которого у меня замерло сердце.

Он поднял глаза, будто от прикосновения, и мы прочли на лицах друг у друга одно и то же имя.

Фейт.

Я кивнула; меня душило горе столь же огромное, как и в тот момент, когда я потеряла ее. Джейми склонил голову и протянул руку к крошечному сморщенному тельцу, почти накрыв его ладонью. Упавшая слеза заблестела на тыльной стороне кисти, другая — на изгибе маленького лба, красного в отсветах огня.

Поддавшись глубинным воспоминаниям, я подняла девочку и прижала к груди, придерживая крошечную головку. В это мгновение я держала свою погибшую дочь, остро ощущая собственное горе. Я закрыла глаза, зная, что должна положить ее и заняться своей работой, но не могла отпустить малышку; мое сердце медленно билось рядом с угасающим теплом хрупкого тельца.

Я не могла отпустить младенца. Не могла выпустить Фейт из рук. В конце концов ее забрали. Я осталась в пустоте, в одиночестве, в окружении холодных каменных стен.

Сопли текли у меня из носа, щекоча губу; я утерлась рукавом, все еще прижимая ребенка к груди и чувствуя, как вновь разрывается мое сердце.

— Давай я возьму, саксоночка, — шепнул Джейми и протянул руки.

Я тяжело сглотнула. Нужно ее отпустить.

— Нет, — сказала я. — Не могу.

И склонила голову над малышкой, которую потеряла. Стоя на коленях, я покачивалась взад-вперед; сердце стучало у меня в груди, в ушах и кончиках пальцев, словно восполняя навсегда затихшее сердцебиение малютки.

Не знаю, сколько времени прижимала девочку к груди, тщетно пытаясь отдать ей свое тепло, свою жизнь. Меня ничто не потревожило — ни звук, ни движение, но внезапно наряду со жгучей печалью я медленно осознала… нечто. Все было по-прежнему. Однако теперь я почувствовала.

— Клэр? — Джейми коснулся моего плеча, и я схватила его теплую сильную ладонь свободной рукой.

— Постой, — затаив дыхание, сказала я ему — и ей. — Погоди.

Мое сердце. Я все еще чувствовала его стук — отчетливый, медленный, привычный. Я отпустила Джейми, но он не убрал ладонь. Удерживая малышку одной рукой, я положила вторую ей на спину, прислушиваясь к ощущениям. Ничего конкретного. Я не могла определить, что именно чувствую, однако что-то было.

Я легонько надавила ей на спину, выждала паузу между вдохами, нажала снова. И снова. В такт собственному биению сердца, отдающемуся в ушах, в пульсации крови. Передавая его ей через спину в грудь, которую прижимала к себе.

Давай же.

Мои пальцы были теплыми, и ребенок тоже. Огонь, — смутно подумала я. Треск огня и звук моего сердца. Тук-тук, тук-тук, тук-тук… И вдруг я услышала рассказ Роджера о том, как доктор Макьюэн положил руку на грудь Бака и медленно, терпеливо постукивал, снова и снова, в ритме сердцебиения.

Тук-тук… тук-тук… тук-тук…

Теперь в комнате стало больше звуков: тихие голоса, треск бревна, плюющегося искрами, ветер под карнизом, шелест сосен и плеск воды. Движение, тепло, жизнь. Рука Джейми твердо лежит на моем плече. Я все слышала и чувствовала, но будто издалека, словно из другого мира. Я превратилась в стук бьющегося сердца.

Прошла целая вечность, и я поняла, что в этом звуке нас двое, нас объединило биение сердца, знание жизни. Мой палец постукивал медленно и уверенно.

Тук-тук… тук-тук…

Мальва.

Мысленным взором я увидела ее в саду, мертвую, среди запаха крови и рождения. Я вынула из ее тела крошечного мальчика, едва живого. Голубая искра в моих руках погасла и умерла.

Голубая искра. Я вглядывалась в нее, желая сохранить, уберечь в своих ладонях.

Тук… Мой палец замер, и в ответ раздалось едва слышное «тук».

Постепенно я стала осознавать собственное дыхание, потом ощутила твердое объятие Джейми и поняла, что он поддерживает меня, обхватив одной рукой за талию, а вторую положил мне на грудь, поверх головки ребенка. Почти ослепшая, я вынырнула из яркой тьмы и увидела на фоне огня силуэт девушки — сквозь белую сорочку темнело худенькое тело.

— Я перерезала пуповину, миссис Фрэзер, — сказала Агнес. — И помассировала маме живот, как она велела. Хотите стаканчик сидра? Па выпил все пиво.

— Она не откажется, девочка, — заверил Джейми и осторожно отпустил меня. — Но сначала принеси маленькое одеяло для своей сестры, хорошо?

* * *

Снаружи царила темнота; луна зашла, до рассвета было еще далеко. Что же до холода… я его не ощущала.

В конце концов я позволила Джейми забрать ребенка. Когда теплые и уверенные руки коснулись моих, чтобы взять малышку, лицо его сияло. Он осторожно опустился на колени и отдал девочку Сюзанне, возложив на нее ладонь в знак благословения.

Затем встал, обернул накидку вокруг моих плеч и вывел на улицу. Я не чувствовала земли под ногами, не видела леса, только холодный воздух пах сосной и ложился бальзамом на мою разгоряченную кожу.

— Все в порядке, саксоночка? — прошептал он.

Я вроде бы прижалась к нему, хотя не помнила как. Я потеряла представление о том, где начинается и заканчивается мое тело: оно словно распалось на множество частей и парило в воздухе наподобие облака.

Руки Джейми слегка дрожали, когда он коснулся моего лица. От усталости, — подумала я. Такая же слабая, непрекращающаяся дрожь пробегала и по мне, от макушки до пяток, как низковольтный электрический ток.

По правде говоря, я перешла за черту усталости — такое порой случается в моменты сильного напряжения. Ты осознаешь, что телесная энергия иссякла, и все же сохраняешь сверхъестественное ощущение ясности ума и странную способность продолжать двигаться, при этом видишь все одновременно снаружи и из глубины нутра — будто плоть и мысли стали прозрачными.

— Я в порядке.

Рассмеявшись, я уткнулась лбом ему в грудь и немного подышала, чувствуя, как все части возвращаются на свои места, вновь становясь единым целым, а чары последнего часа рассеиваются.

— Джейми, — произнесла я несколько мгновений спустя, поднимая голову. — Какого цвета у меня волосы?

Абсурдный вопрос. Была глубокая ночь, и мы стояли в кромешно-черном лесу. Однако Джейми тихонько хмыкнул, приподнял мою голову за подбородок и оценивающе оглядел.

— Всех цветов земли, — ответил он и убрал волосы с лица. — Но здесь, у лица, они цвета лунного сияния, mo ghràidh.

55

Злоба северного ветра

Рэйчел проснулась мгновенно, полностью придя в себя, — вот только что ее разбудило? Она повернула голову посмотреть, проснулся ли Йен. Он не спал; его ладонь накрыла ей рот, и Рэйчел замерла. В хижине было темно, но в свете приглушенного огня она рассмотрела лицо мужа и предостерегающий взгляд.

Рэйчел моргнула один раз, и Йен с легким кивком убрал руку. Он лежал совершенно неподвижно, как и она, хотя сердце у Рэйчел колотилось так сильно, что она боялась разбудить Огги, уютно устроившегося между ними.

Стук в груди мешал уловить другие звуки, а вот Йен к чему-то прислушивался. Его длинное тело будто застыло, и вместе с тем он весь подобрался, как готовая к нападению змея. Рэйчел закрыла глаза и сосредоточилась.

Всю ночь дул ветер; время от времени по крыше стучали ягоды с большого можжевелового дерева у дома. Но этот звук Йен узнал бы…

Внезапно он шевельнулся, приподнявшись на локте; Рэйчел услышала, как муж резко втянул носом воздух, и непроизвольно сделала то же самое. Табак. В следующее мгновение Йен соскользнул с кровати и нагой прошлепал к двери.

Рэйчел с облегчением выдохнула: значит, друг. На крыльце раздались тихие голоса, затем Йен сунул голову обратно, коротко улыбнулся ей и, схватив с крышки сундука сложенное одеяло, закрыл за собой дверь.

Потревоженный движением Огги шевельнулся и засопел. Рэйчел поспешно встала, чтобы воспользоваться ночным горшком, пока сын не проснулся, — терпеливым ребенком его не назовешь.

Накинув на плечи шаль, с младенцем у груди она подкралась к окну возле двери. Оконный проем закрывала промасленная кожа, прибитая для защиты от сквозняков, так что Рэйчел ничего не увидела, но звуки с крыльца доносились хорошо.

Однако что толку. Визитеры — она различила по крайней мере два чужих голоса — оказались индейцами и говорили на своем языке. Возможно, Стойкая Цапля Брэдшоу и кто-нибудь из деревни чероки пришли отловить пуму, которую видели у ручья. Весьма утешительная мысль: чем больше мужчин, тем безопаснее. Вероятно.

Она уже собиралась пойти и проверить кашу в кастрюле, на случай если придется кормить гостей, как услышала слово, пригвоздившее ее к месту. Рэйчел сжала Огги с такой силой, что он удивленно пискнул и на миг перестал сосать.

Когда малыш снова яростно вцепился в грудь, Рэйчел едва заметила. Нет, не чероки. Могавки. А слово, которое привлекло ее внимание, было «Вакьотейеснонса».

* * *

Не тратя времени на то, чтобы уложить ребенка или одеться, Рэйчел вышла на крыльцо. Доски холодили босые ноги. В едва забрезжившем утреннем свете она различила заинтересованные лица не двух, а трех могавков; все они посмотрели на нее и вежливо кивнули.

Один сказал что-то такое, из-за чего Йен кашлянул и покосился на жену. На нем было только одеяло, обернутое вокруг талии, и при виде его обнаженной груди и сосков, съежившихся и затвердевших от холода, ее собственные соски отреагировали соответственно. Огги подавился и закашлялся, обрызгав молоком сорочку матери. Индейцы отвернулись, словно ничего не произошло.

— Приветствую твоих друзей, Йен, — сказала Рэйчел, стараясь не стучать зубами, и улыбнулась гостям. — Они разделят с нами завтрак?

Индейцы понимали по-английски, ибо все трое сразу вошли в хижину. Йен шагнул следом, однако Рэйчел удержала его за руку.

— Что случилось? — спросила она тихо.

— Массовая расправа. — Теперь Рэйчел увидела, что муж расстроен, а лицо его омрачило беспокойство. — Напали на одно из поселений — всего несколько домов, виги. Это сделал Джозеф Брант со своими людьми. Потом вооруженные люди из Берк-Холлоу совершили налет на поселение могавков. В отместку.

Йен повернулся к двери, но Рэйчел крепче сжала хватку, не заботясь о том, останется ли синяк.

— Твоя жена? — спросила она. — Они ведь пришли сообщить тебе новости о ней. Она была в том поселении? Она жива?

Йен, пускай и с неохотой, все же ответил:

— Не знаю. Была жива, когда Смотрящий на Луну ее видел, но с тех пор прошло уже около пяти месяцев.

Взгляд мужа скользнул куда-то за ее спину, и Рэйчел поняла, что он смотрит на вершину горы, где неделю назад появился слабый снежный покров. Работающая Руками — и ее дети — жили далеко на севере. Интересно, насколько далеко? — подумала Рэйчел и накинула шаль на круглую непокрытую голову Огги.

* * *

Смотрящий на Луну проглотил остатки паштета из индейки и в знак признательности громко отрыгнул в сторону Рэйчел. Протянув ей свою тарелку, он продолжил рассказ, начатый во время трапезы. К счастью, говорил он в основном на языке могавков: судя по немногочисленным эпизодам на английском, речь шла об одном из его двоюродных братьев, пострадавшем при встрече с разъяренным лосем.

Рэйчел взяла тарелку и снова наполнила ее, представляя свет Христа, сияющий внутри гостей. Благодаря сиротскому и полному лишений детству ей хватило мудрости с любезной улыбкой поставить наполненную тарелку к ногам Луны, не прерывая его жестикуляции.

Хорошо хоть разговор усыпил Огги, — подумала Рэйчел, глянув на колыбель. Встретившись глазами с Йеном, она кивнула в сторону ребенка и вышла, чтобы насладиться редчайшим материнским удовольствием: десятью минутами в одиночестве уборной.

Испытывая телесное и духовное облегчение, она не спешила возвращаться в хижину. Рэйчел подумала, не спуститься ли в Большой дом и навестить Клэр, но туда уже отправилась Дженни, когда стало ясно, что прибывшие могавки проведут ночь у Мюрреев. И хотя Рэйчел питала теплые чувства к свекрови, обожала Огги и безумно любила Йена, сейчас никого из них видеть не хотелось.

* * *

Вечер выдался прохладный, хотя и не морозный, и она накинула толстую шерстяную шаль. Серп месяца всходил в окружении мерцающих звезд, осенний лес полнился покоем, острым запахом хвои и более мягким ароматом увядающих листьев. Она осторожно поднялась по тропинке, ведущей к колодцу, остановилась выпить холодной воды, продолжила путь и через четверть часа вышла к скальному выступу, откуда днем открывался вид на бескрайние горы и долины. Ночью же казалось, что сидишь на пороге вечности.

Вместе с вечерней прохладой в душу просочилось умиротворение, которого ей так не хватало, и она с благодарностью его приняла. Однако, вопреки окружающей безбрежной тишине, в голове у нее все еще роились тревожные мысли, а сердце горело огнем.

Йен никогда бы не стал ей лгать. Он дал слово, и она верила ему. Хотя глупо было бы думать, что он расскажет все, о чем ей хотелось узнать. А она очень хотела узнать больше о Вакьотейеснонсе, женщине из племени могавков, которую Йен называл Эмили… и любил.

А теперь неизвестно, жива она или нет. И если да, то как ей живется?

Впервые Рэйчел задумалась о том, сколько лет Эмили и как она выглядит. Йен никогда не говорил, а она не спрашивала. Раньше это не казалось важным, но сейчас…

Что ж, когда они останутся наедине, она спросит, вот и все. Приняв решение, Рэйчел обратилась лицом к луне, а сердцем к своему внутреннему свету и приготовилась ждать.

* * *

Примерно через час темнота рядом с ней шевельнулась, и вдруг подле нее очутился Йен — островок тепла в ночи.

— Огги проснулся? — спросила она, кутаясь в шаль.

— Нет, малышка, он спит как убитый.

— А твои друзья?

— Тоже. Я угостил их дядиным виски.

— Очень гостеприимно с твоей стороны, Йен.

— Ну, вообще-то у меня было другое намерение… но раз это красит меня в твоих глазах, так и быть, припишу заслугу себе.

Он заправил волосы ей за ухо, наклонил голову и поцеловал в шею, обозначая свое намерение. Помедлив секунду, Рэйчел запустила руку ему под рубашку и сдалась, откинувшись на шаль под усыпанным звездами небом.

Снова только мы, как прежде, — мелькнула у нее мысль. — Пускай он хотя бы сейчас не думает о другой.

Так и вышло, что она не спросила, как выглядит Эмили, пока три дня спустя могавки наконец не отбыли.

* * *

Йен не стал делать вид, что удивился вопросу.

— Маленькая. — Он поднял ладонь на три дюйма выше локтя. На четыре дюйма ниже меня… — Стройная и… симпатичная.

— Йен, если она красивая, так и говори, — сухо сказала Рэйчел. — Друзьям чуждо тщеславие.

Йен посмотрел на жену, и губы его слегка дрогнули. Хорошенько обдумывая слова, он на мгновение прикрыл глаза, затем честно ответил:

— Она была очаровательна. Я повстречал ее у заводи, где разливается вода и на поверхности нет даже ряби, но все равно чувствуешь, как в ней движется дух реки.

Высматривая рыбу, Эмили стояла по бедра в воде, одетая, но с задранной до пояса рубашкой, перевязанной вокруг талии красным шарфом; в руках она держала тонкую деревянную острогу.

— Я не могу думать о ней как… о наборе черт, — сказал он чуть хрипло. — Как выглядели ее глаза, лицо… — Йен сделал неопределенный, грациозный жест, словно погладил Вакьотейеснонсу по щеке, а затем прошелся по шее и плечу. — Только… когда думаю о ней… — Он глянул на Рэйчел и легонько кашлянул. — Хм. Время от времени я о ней вспоминаю. Нечасто. Но если и думаю об Эмили, то как о едином целом. Не могу передать словами, на что это похоже.

— Ты вправе о ней думать, — сказала Рэйчел по возможности мягко. — Она была твоей женой, матерью твоих детей.

— Да, — тихо отозвался Йен и склонил голову. Эмили родила ему мертворожденную дочь и выкинула еще двух младенцев.

Пожалуй, стоило выбрать место получше, — подумала Рэйчел. Они разговаривали в сарае, который служил небольшим амбаром; прямо перед ними в загоне лежала опоросившаяся свиноматка, а дюжина толстых поросят толкались и хрюкали у ее сосков — наглядное свидетельство плодовитости.

Йен резко поднял голову.

— Рэйчел, мне нужно тебе кое-что сказать.

— Ты можешь рассказать мне все, — искренне заверила она, однако несогласное сердце забилось быстрее.

— Дети… Эмили… Я говорил тебе, что познакомился с ними, когда видел ее в последний раз. Двое младших… от Солнечного Лося, а старший, мальчик… — Йен замялся. — Она попросила меня назвать младенца, это большая честь, — объяснил он, — а я взамен дал имя мальчику. Назвал его Быстрейшим из Ящериц — он ловил ящериц рукой, когда я его встретил. Мы… поладили.

Йен коротко улыбнулся воспоминанию.

— Прости, Рэйчел. Знаю, ты сочтешь это неправильным, но я не жалею, что так поступил.

— Понятно… — медленно произнесла она, хотя ничего не поняла. Однако внутри у нее начала разрастаться пустота. — То есть ты хочешь сказать…

— Думаю, он может быть моим, — выпалил Йен. — Мальчик. Прошло как раз подходящее время после моего ухода. Дело в том… Помнишь, я говорил тебе: могавки верят, что когда мужчина ложится с женщиной, его дух борется с ее духом?

— Ну, возможно, они и правы, только… — Осекшись, Рэйчел махнула рукой. — Продолжай.

— Если его дух победит, она зачнет ребенка. — Йен обнял жену, большая и теплая ладонь легла ей на локоть. — Что, если тетушка Клэр ошиблась насчет крови, ведь с нашим малышом все в порядке. Может, все дело в крови Эмили, которая… ну…

Наклонив голову, Йен прижался лбом ко лбу жены, глядя ей прямо в глаза.

— Я не знаю, Рэйчел, — тихо проговорил он. — Но…

— Нам нужно ехать, — сказала Рэйчел, хотя сердце сжалось так, что она едва чувствовала его биение. — Конечно, мы должны поехать.

56

Из тебя вышел бы хороший Друг

— Знаешь, из тебя вышел бы хороший Друг, — заметила Рэйчел, придерживая ветку магнолии для свекрови, идущей следом с большой корзиной лоскутных одеял. Сама Рэйчел склонялась под тяжестью Огги, уснувшего в перевязи.

Дженет Мюррей бросила на невестку проницательный взгляд и издала звук, который Клэр в личной беседе с Рэйчел назвала «шотландским», — этакая смесь фырканья и бульканья, означавшая что угодно, от удовольствия или одобрения до презрения, насмешки или угрозы. Решив, что в настоящий момент свекровь забавляется, Рэйчел улыбнулась.

— Ты решительная и прямолинейная, — пояснила Рэйчел. — И честная. Ну, по крайней мере, я так думаю, — добавила она, подтрунивая. — Не припомню, чтобы ловила тебя на лжи.

— Не торопись делать выводы, девонька, пока не узнаешь меня получше, — посоветовала Дженни. — Я та еще лгунишка, когда в том есть нужда. Так, а что там дальше? — Она чуть прищурила темно-голубые глаза, определенно от удовольствия.

Рэйчел улыбнулась и поразмыслила над ответом, преодолевая крутой каменистый участок тропы, а затем обернулась взять корзину.

— Ты сострадательная. Добрая. И бесстрашная, — сказала она, наблюдая, как Дженни спускается, то и дело поскальзываясь и цепляясь за ветки, чтобы не упасть.

Свекровь резко повернула голову и широко раскрыла глаза.

— Бесстрашная? — недоверчиво переспросила она. — Я-то? — Дженни издала звук, который Рэйчел описала бы как «пссшт». — Да я до мозга костей боюсь с тех пор, как мне исполнилось десять, a leannan. Хотя со временем к этому привыкаешь. — Она забрала корзину, и Рэйчел поудобнее перехватила Огги, чей вес во сне удвоился.

— Что случилось, когда тебе было десять? — полюбопытствовала она.

— Моя мать умерла, — ответила Дженни. Ее голос и выражение лица не изменились, однако для Рэйчел скорбные нотки прозвучали столь же отчетливо, как высокий, тонкий зов дрозда-отшельника.

— Моя умерла, когда я родилась, — сообщила Рэйчел после долгой паузы. — Не могу сказать, что скучаю по ней, — я ведь совсем ее не знала… хотя, конечно…

— Говорят, нельзя скучать по тому, чего у тебя никогда не было, но все это вранье. — Дженни коснулась щеки невестки маленькой теплой ладонью. — Смотри, куда идешь, дочка. Скользко тут.

— Да. — Рэйчел глядела под ноги, обходя участок раскисшей земли там, где бил крошечный родник. — Она мне иногда снится. Женщина. Хотя я не знаю, кто она. Возможно, моя мать. У нее доброе лицо, правда, она почти не говорит. Просто смотрит на меня…

— Она похожа на тебя, дочка?

Рэйчел пожала плечами, удерживая Огги под попку.

— У нее темные волосы, но я не помню ее лица, когда просыпаюсь.

— И ты не знаешь, как она выглядела при жизни. — Дженни кивнула, устремив взгляд внутрь. — Я помню свою… Если когда-нибудь захочешь узнать, как она выглядела, просто пойди и глянь на Брианну, потому что она вылитая Эллен Маккензи Фрэзер, правда, немного выше.

— Обязательно, — заверила Рэйчел. В присутствии кузины мужа она слегка робела, хотя Йен, судя по всему, ее обожал. — А насчет страха… ты сказала, что с тех пор боишься?

Рэйчел за всю жизнь вряд ли встречала менее трусливого человека, чем Дженет Мюррей, которая только вчера на ее глазах, столкнувшись со здоровенным енотом на крыльце хижины, выпроводила его метлой и шотландским проклятием, несмотря на огромные когти и грозный вид зверя.

Дженни удивленно взглянула на нее и с тихим фырканьем переложила тяжелую корзину из одной руки в другую, когда тропа сузилась.

— Ну, я боюсь не за себя, a nighean. Никогда не беспокоилась о том, что меня убьют и все такое. Нет, я боялась за них. Что не справлюсь, не смогу позаботиться о них.

— О них?

— Джейми и па, — сказала Дженни, хмуро взирая на вязкую землю под ногами. Накануне вечером прошел сильный дождь, и даже открытые участки тропы не просохли. — Я не знала, как о них заботиться, и прекрасно понимала, что не смогу заменить маму ни одному. Видишь ли, я думала, они умрут без нее.

И ты останешься совсем одна, — подумала Рэйчел. — Желая умереть, но не зная как. У мужчин все намного проще. Интересно почему. Неужели они не думают, что кому-то нужны?

— Все же ты справилась, — сказала Рэйчел.

Дженни пожала плечами.

— Я надела ее фартук и приготовила ужин. Вот все, что я знала: нужно их накормить.

— Пожалуй, это самое важное.

Наклонив голову, Рэйчел коснулась губами чепчика на макушке Огги. От одного его присутствия в груди покалывало и ныло. Наблюдавшая за этим Дженни печально улыбнулась.

— Да. Когда появляются дети, на краткое время ты становишься тем единственным, что им нужно. Потом они ускользают из твоих рук, и ты снова боишься, зная, сколько опасностей их подстерегает, а ты не в силах их уберечь.

Рэйчел кивнула, и они продолжили путь в молчании — в того рода тишине, что сближает и заставляет прислушиваться. Миновав дубовую рощу и небольшой луг, они подошли к осиновому перелеску, где стояла хижина.

Рэйчел хотела подождать, пока Йен все расскажет матери, но атмосфера между ними сейчас была наполнена любовью, и дух побудил ее заговорить.

— Йен собирается в Нью-Йорк. — Огги пошевелился, и она подняла его на плечо, похлопав по спинке. — Чтобы убедиться в благополучии… э-э… его…

— Индианки, на которой он был женат? — прямо сказала Дженни. — Да, я так и подумала, когда услышала о расправе.

Рэйчел не стала спрашивать, откуда Дженни об этом узнала. Могавки пробыли здесь три дня, а любые новости в Ридже расползались быстрее, чем индиго по мокрой ткани.

— Я отправлюсь с ним, — сказала она.

Звук, который издала Дженни, можно было бы описать как «глармф».

— Да. Я это предвидела, — кивнула она.

— Правда? — Рэйчел удивилась и одновременно почувствовала легкую досаду. Она ожидала смятения, споров, попыток отговорить.

— Полагаю, он рассказал тебе о своих мертвых детях от нее?

— Да, еще перед свадьбой.

Теплая тяжесть Огги на руках была вдвойне благословенной: Рэйчел знала, как сильно Йен боялся, что никогда не сможет произвести на свет живого ребенка.

Дженни кивнула.

— Он честный человек. И добрый к тому же. Хотя сомневаюсь, что он когда-нибудь станет достойным Другом.

— Я тоже, — признала Рэйчел. — И все-таки чудеса случаются.

Это рассмешило Дженни. Она остановилась у крыльца и поставила корзину, чтобы очистить грязь с подметок, затем поддержала Рэйчел за локоть, пока та проделывала то же самое.

— Бесстрашие, говоришь, — задумчиво сказала Дженни. — Выходит, Друзья не ведают страха?

— Мы не боимся смерти, потому что считаем жизнь всего лишь подготовкой к вечности с Господом, — объяснила Рэйчел.

— Если смерть — худшее, что может случиться, и ты ее не боишься… тогда… полагаю, ты права. — Дженни пожала плечами, и вдруг лицо ее расплылось в усмешке. — Бесстрашие. Нужно немного подумать над этим… ну, знаешь, привыкнуть. И все же… — Она дернула подбородком в сторону Огги, который проснулся от запаха дома и сонно заворочался на груди Рэйчел.

— А за него не боишься? Тащить его в такую даль, пока идет война?

Она не добавила: «Разве потерять его не страшнее смерти?», но этого и не требовалось.

Рэйчел расстегнула блузку, сунула Огги грудь и резко втянула воздух, когда тот ухватил сосок. Затем потекло молоко, и она расслабилась. Дженни ждала ответа, не сводя глаз с головки Огги.

— А ты бы отпустила своего мужа одного за семьсот миль спасать первую жену и ее троих детей, один из которых вполне может быть от него? — произнесла Рэйчел ровным голосом.

Дженни открыла рот, но, как видно, подобающих случаю шотландских звуков не нашлось.

— Да уж, вряд ли, — согласилась она. — Твоя правда.

57

Готов ко всему

Нужно сказать ей, и чем скорее, тем лучше. В конце концов, он принял решение, понравится это ей или нет.

Шел дождь, и тяжелые капли барабанили по жестяной крыше сарая для коз словно выстрелы. Йен нырнул внутрь. Мать доила козу и во весь голос напевала шотландскую песенку «Mile Marbhaisg Air A’ Ghaol». Взглянув на него, она кивком дала понять, что скоро освободится, и продолжила доить, распевая «Тысячу любовных заговоров».

Козы тоже подняли головы, однако, узнав его, лишь прянули ушами и вернулись к поеданию травы. Похоже, песня им нравилась; дождь их нисколько не беспокоил, как и далекие раскаты, которые становились все громче. Изящным жестом мать сцедила последние капли и закончила восклицанием: «A’ Ghaol!» Йен зааплодировал, отчего козы вздрогнули и запоздало замекали.

— Уймись, дурень, — снисходительно бросила она, затем встала, отвязала козу от стойки и подняла переполненное ведро. — На, отнеси в дом, только скажи Рэйчел, пусть не взбивает, пока не пройдет буря, а то масло не получится.

— Думаю, ей и самой хватит ума не стоять на крыльце под проливным дождем, взбивая масло, когда того и гляди ударит молния.

— Пф-ф, — сказала мать и накинула шаль. Однако стоило ей это сделать, как дождь резко сменился градом. — A Mhoire Mhàthair![147] — воскликнула она, изобразив рога. — Не ходи сейчас, а то мозги вышибет.

Возможно, она добавила еще что-то о его мозгах — из-за шума Йен не расслышал. Градины размером со свиные копытца грохотали по жестяной крыше, подпрыгивали и перекатывались на зеленой траве возле открытого сарая. Поставив ведро у стены так, чтобы оно не опрокинулось, и поглядывая на мать, Йен скрестил руки на груди и прислонился к бревну в ожидании подходящего момента. Он уже извелся и больше не хотел тянуть. Пора сказать — и покончить с этим; хватит ходить вокруг да около.

Козы, совершенно по-козьи, подошли к нему и стали фамильярно обнюхивать, но заинтересовать их мог разве что подол рубахи, а его Йен уже подобрал рукой. Несмотря на открытую переднюю стену сарая и холодное дыхание разразившейся бури, тепло любопытных мохнатых тел успокаивало, и он почувствовал, как тревога по поводу предстоящего разговора немного улеглась.

Мать подошла к козе, обнюхивающей его ягодицы, и встала, удовлетворенно глядя на бурю и почесывая животное между ушами. Вид отсюда и правда открывался изумительный. Место для сарая с козами выбрала она, а Йен построил его так, чтобы через широкий просвет среди деревьев вдалеке было видно гору Роан. В настоящий момент зрелище впечатляло: вершину скрывали нависшие черные тучи, в которых то и дело вспыхивали яркие разряды. На их глазах огромная молния расколола небо, и Йен вместе с козами подпрыгнул от оглушающего грохота.

Вдруг, как если бы молния послужила сигналом, град прекратился и снова пошел дождь, только уже тише.

— Похоже на эмблему Маккензи, правда? — заметила мать, кивая на далекую возвышенность. — Пылающая гора.

И в самом деле, с нижних склонов, где молния ударила во что-то горючее, поднимались три небольших струйки дыма. Впрочем, беспокоиться не о чем: при таком проливном дожде они не причинят вреда.

— Я никогда не видел эмблему Маккензи, — сказал Йен. — Это пылающая гора?

Мать бросила на него удивленный взгляд, затем кивнула.

— Да, я и забыла… Все кануло в Лету, прежде чем ты научился ходить. — Ее губы на миг сжались. — Твой отец когда-нибудь говорил тебе девиз Мюрреев?

— Да, но я плохо помню… что-то про оковы?

— Furth, Fortune, and Fill the Fetters, — отчеканила она. — Иди на врага и возвращайся с золотом и пленными.

При этих словах Йен рассмеялся.

— Воинственная братия, да? Старые Мюрреи…

Мать пожала плечами.

— Мне так никогда не казалось, но, знаешь, твой отец в молодости служил наемником. Твой дядя Джейми тоже. — Ее губы дрогнули. — Уверена, Джейми не раз говорил тебе девиз Фрэзеров — Je suis prest?

— Да. — Йен улыбнулся с легкой грустью. — «Я готов».

Мать тоже улыбнулась, глядя на него снизу вверх. Шаль соскользнула ей на плечи, а стянутые волосы блестели в дождевом свете, будто вороненая сталь.

— Да. У Мюрреев есть и другой девиз. Первый придумал герцог Атолл, кровожадная старая бестия, а вот второй куда лучше: Tout prest.

— Полностью готов? Или готов ко всему?

— И то и другое. Я думала об этом время от времени, пока они были во Франции. Je suis prest… Tout prest. И каждую ночь молилась об этом Богородице. Чтобы они были готовы, я имею в виду.

Она замолчала, положив руку на коричнево-белую голову козы. Лучшего момента не найти. Йен кашлянул.

— Кстати о готовности, мам…

Она уловила особую нотку в его голосе и пристально посмотрела на сына.

— Да?

— Я говорил с Барни Чизхолмом. Ты можешь остаться с ним и Кристиной, пока… пока нас не будет. Мы с Рэйчел, — добавил он, сглотнув, — отправляемся на север, чтобы узнать о… о…

— Твоей жене-индианке? — сухо уточнила она. — Не утруждайся. Я уже попросила девочек Макдональдов присмотреть за козами.

— Ты… что? — У него словно выбили почву из-под ног. Мать взглянула на него с легким раздражением.

— По-твоему, я позволю Рэйчел в одиночку последовать за тобой туда, где идет война, вместе с вашим карапузом?

— Но… — Слова застряли у него в горле.

Йен хорошо знал свою мать и видел, что она говорит серьезно. Какой бы там девиз ни приписывали себе Фрэзеры, с тем же успехом им мог быть «Упертый, как скала». Йен частенько замечал подобное выражение на лице дяди Джейми, поэтому тотчас его узнал.

— Кроме того, — прибавила мать, отталкивая козий нос от бахромы своей шали, — вряд ли у могавков ты раздобудешь много золота — скорее сам окажешься в плену у красномундирников.

Оставалось только рассмеяться. Однако Йен предпринял последнюю попытку, просто чтобы сказать своему отцу, что он старался:

— Думаешь, па позволил бы тебе сделать такую глупость?

— А его никто бы и не спрашивал, — пожала она плечами. — Вот, возьми. — Мать отдала полное ведро и нагнулась за другим. — Кроме того, он и не пытался бы меня остановить. Малютка Огги — его кровинушка, как и моя. Йен-старший будет рядом со мной всю дорогу.

Йен сглотнул комок в горле, но вместе с горем ощутил любопытство.

— Ты чувствуешь присутствие папы? — спросил он. — Я — да. Временами.

Мать дала ему второе ведро и открыла ворота сарая. Дождь прекратился, и воздух вокруг искрился серебром в тусклом свете.

— Ты не перестаешь любить человека только потому, что он умер, — с упреком сказала она. — Полагаю, и он не перестает любить тебя.

* * *

— Сколько лет твоей матери? — спросила Рэйчел у Йена. — Конечно, я только рада ее компании, да и помощь с малышом будет весьма кстати, но ты лучше меня знаешь, чем может обернуться такое путешествие.

Йен ухмыльнулся, но не вопросу, а тому, как Рэйчел после секундного колебания произнесла слово «малыш» на шотландский манер, осторожно, словно опасаясь его спугнуть.

— Точно не знаю, — ответил он. — Она на два года старше дяди Джейми.

— О… — На лице Рэйчел проступило облегчение.

— И всего год назад она покинула Шотландию и пересекла с дядей Джейми океан, а потом проделала путь в сотни миль по бездорожью в Филадельфию. Пускай это путешествие немного дольше, — и чуточку опаснее, добавил он про себя, — зато у нас будут хорошие лошади и деньги на постоялые дворы, там, где они найдутся. Кроме того, — он пожал плечами, — раз мама говорит, что поедет с нами, так она и сделает.

58

Молитвы по четкам

Джейми не утруждался ступать тихо. Медведя ничем не испугаешь, а кто кого первым увидит — лишь дело случая.

На тропе, ведущей к верхнему лугу, который они называли Feur-milis, с ночи все еще было темно и холодно. Желтеющие деревья вдоль обочины блестели, напитанные влагой после вчерашнего дождя, и Джейми натянул на голову плед, защищаясь от капель. Плед, хотя старый и изношенный, по-прежнему согревал и не пропускал воду. Надо было попросить Клэр, чтобы меня в нем похоронили, если с медведем не повезет; будет уютнее в могильной сырости. Потом он вспомнил об Эми Хиггинс и перекрестился.

Джейми вышел из тени деревьев на луг, подернутый дымкой в лучах раннего утра. На дальней стороне паслись три самки оленя; испуганные вторжением, они вскинули головы, а затем с треском исчезли в кустах.

Что ж, теперь ясно одно: медведя поблизости нет. В это время года он, скорее всего, не прельстился бы оленями: ручьи кишели рыбой, а в лесу полно медвежьих лакомств, от личинок и грибов до пчелиных ульев, наполненных медом (Джейми очень надеялся, что объект его преследования нашел хотя бы один — мед придавал жиру особый, едва уловимый аромат). Однако олени имели весьма твердое представление о хищниках в целом и при появлении одного из них не стали бы мешкать, испытывая судьбу.

Джейми оглядел луг, затем медленно прошел по периметру в поисках следов, но обнаружил только кучку рассохшегося старого помета под сосной да отметины от когтей на большой ольхе — свежие, однако сок уже успел засохнуть. Джо сказал, что видел здесь медведя пять дней назад; очевидно, с тех пор зверь не возвращался.

Джейми на мгновение замер, подставив лицо ветру, шевелившему траву. В воздухе стоял слабый запах, не медвежий. Где-то рядом бродит олень, еще не начавший гон, но интересующийся самками.

Громкий треск заставил его обернуться. Впрочем, дружное энергичное меканье тотчас известило Джейми о том, кто это, прежде чем сестра вышла из-за поворота тропы, ведя на веревке четырех коз. На плече она несла ружье и внимательно оглядывалась по сторонам.

— Это тебе еще зачем, a phiuthair?[148] — спросил он как ни в чем не бывало.

Не заметив брата в тени, Дженни испуганно развернулась и направила ствол прямо на него. Джейми поспешно шагнул в сторону — не ровен час, ружье заряжено.

— Не стреляй, это я!

— Дурень, — сказала она, опуская оружие. — А как по-твоему, на что оно мне? Много всего можно сделать с ружьем-то?

— Ну, если для медведя, то твоя штуковина ему разве что нос расквасит, не более того. — Джейми кивнул на оружие в ее руках. Собственная винтовка все еще висела у него на плече, заряженная и взведенная. Вряд ли она остановила бы решившего напасть медведя, но если зверь просто проявит любопытство, выстрел заставит его держаться на расстоянии.

— Медведь? Ах вот что ты задумал. Клэр все гадала.

Дженни отвязала нетерпеливых коз, и они тут же нырнули в густую траву, словно утки в воду мельничного пруда.

— Гадала, значит, — произнес он, не меняя интонации.

— Так прямо она не сказала, — откровенно призналась сестра. — Но пока мы готовили завтрак, Клэр увидела, что твоего ружья нет, и на миг застыла как вкопанная.

Джейми почувствовал укол вины. Он ушел затемно и не хотел будить Клэр, однако следовало предупредить ее вчера вечером, что он попробует выследить медведя, которого заметил Джо Бердсли. Пока они возводили крышу, чтобы успеть к зиме, времени на охоту почти не оставалось, а им совсем не помешали бы мясо и жир. Кроме того, у них было всего несколько стеганых одеял и одно шерстяное, купленное Джейми у торговца из моравской общины. С хорошим медвежьим пледом Клэр будет уютнее морозными ночами; сейчас она ощущала холод сильнее, чем в прошлую зиму в Ридже.

— Да ничего страшного, — добавила сестра, и Джейми почувствовал на своем лице ее заинтересованный взгляд. — Просто удивилась.

Он молча кивнул. Должно пройти еще какое-то время, чтобы Клэр не строила никаких догадок, обнаружив, что он ушел с ружьем.

Джейми вздохнул; пар превратился в белое облачко и тут же исчез, хотя солнце нового дня уже пригревало плечи.

— Да. А тебя сюда зачем занесло? Далековато для выпаса.

Одна из коз вынырнула из травы, чтобы подышать воздухом, и с интересом обнюхивала свисающий конец его кожаного ремня. Джейми спрятал ремень подальше и осторожно оттолкнул козу коленом.

— Откармливаю их перед зимой. — Дженни кивнула на любопытную козочку. — Трава им больше нравится, чем корм в лесу, и следить за ними тут легче. Глядишь, и пару себе найдут.

— Ты же знаешь, что Фанни за ними присмотрела бы. Или тебя извел малыш Огги? — У ребенка были сильные легкие. При определенном направлении ветра его слышали даже в Большом доме. — А может, ты сама извела Рэйчел?

— Я люблю коз. — Сестра проигнорировала его слова и оттолкнула пару настойчивых губ, пощипывающих бахрому на ее шали. — Teich a’ ghobhair[149]. Овцы милые создания, когда не пытаются сбить тебя с ног, но туповатые. А козы себе на уме.

— Да, и ты тоже. Йен всегда говорил, что тебе нравятся козы, потому что они такие же упрямые, как и ты.

Дженни смерила его долгим взглядом.

— Чья бы корова мычала, — бросила она.

— С кем поведешься… — Джейми сунул сорванный стебелек травы сестре под нос. Та выхватила его и скормила козе.

— Ммхм… Ну, если хочешь знать, временами я прихожу сюда, чтобы подумать. И помолиться.

— Неужели?

Дженни на мгновение сжала губы, а затем повернулась и оглядела луг, прикрывая глаза от косых лучей утреннего солнца.

Ладно, — подумал он. — Сама расскажет, когда будет готова.

— Так значит, тут поблизости медведь? — спросила она, поворачиваясь к нему. — Мне увести коз?

— Не думаю. Джо Бердсли видел его несколько дней назад здесь, на лугу, но свежих следов нет.

Поразмыслив секунду-другую, Дженни села на поросший лишайником камень и аккуратно расправила юбки. Она подняла лицо к солнцу, прикрыв глаза, а козы вновь принялись щипать траву.

— Только дурак стал бы охотиться на медведя в одиночку, — заявила она все еще с закрытыми глазами. — Клэр сказала мне это на прошлой неделе.

— Правда? — сухо спросил Джейми. — А она говорила тебе, что в первый раз я убил медведя один, своим кинжалом? И она же еще двинула мне рыбиной по голове, пока я это делал?

Открыв глаза, Дженни посмотрела на него и заметила:

— Она не отрицала, что дуракам везет. Если бы тебе чертовски не везло, ты бы уже шесть раз умер.

— Шесть? — Джейми встревоженно нахмурился, и сестра удивленно подняла бровь.

— Вообще-то я не считала… Так просто брякнула. А в чем дело, a ghràidh?

Это небрежное «любовь моя» неожиданно растрогало его, и Джейми кашлянул, чтобы скрыть чувства.

— Ни в чем, — пожал он плечами. — Просто как-то в молодости в Париже мне гадалка сказала, что я умру девять раз перед смертью. Думаешь, лихорадка после того, как Лири в меня выстрелила, считается?

Дженни решительно покачала головой.

— Нет, ты бы не умер, даже если бы не вернулась Клэр со своей иголкой. Через день-два ты бы встал и отправился за ней.

Он улыбнулся.

— Пожалуй.

Сестра издала тихий гортанный звук, который мог сойти за смех или издевку.

Какое-то время они молча прислушивались к звукам леса. С деревьев больше не капало, и теперь до них долетал сорочий треск, похожий на скрип ржавых дверных петель. Потом где-то позади раздалось громкое «куа-куа», и Дженни широко раскрытыми глазами посмотрела куда-то поверх его плеча.

— Это сорока? — спросила она.

В Нагорье к сорокам всегда прислушивались, потому что они были птицами-предвестниками, и если ты слышал одну, то надеялся услышать и другую. Одна к печали… две к радости…

— Нет, — успокоил Джейми. — Не думаю, что в местных горах водятся настоящие сороки. Это, скорее всего, дятел. Вон там, видишь? — кивнул он.

Повернув голову, Дженни взглянула на сероватую птицу с алой полоской на горле; цепко сидя на раскачивающейся сосновой ветке, глазами-бусинками она внимательно высматривала что-то на земле.

Дженни расслабилась, перевела дух и, продолжая прерванный разговор, спросила:

— Ты не держишь на меня зла за то, что я заставила тебя жениться на Лири?

Джейми уставился на нее.

— С чего ты решила, что можешь заставить меня сделать хоть что-то против воли, маленькая зудила?

— Зудила? Это еще кто? — нахмурилась она.

— Мешок неприятностей, насколько я понял, — сообщил он. — Джемми так называет Мэнди.

Дженни не рассмеялась, хотя на ее щеке внезапно появилась ямочка.

— Ясно, — сказала она. — Ты понял, о чем я.

— Да, — согласился Джейми. — И нет. В смысле, я не держу на тебя зла. В конце концов, она меня не убила.

Одна из коз присела в нескольких футах от них и навалила миниатюрную горку аккуратных черных шариков. За те мгновения, что от помета исходил пар, Джейми учуял необъяснимо приятный теплый запах, который тут же растаял в холодном воздухе.

— Интересно, как это у них так аккуратно получается, — сказала Дженни, тоже наблюдавшая за действом. — Я имею в виду, по сравнению с коровами.

— Об этом тебе лучше спросить Клэр, — посоветовал Джейми. — Она не хуже Создателя знает, как устроены кишки.

Дженни рассмеялась, а он только сейчас понял, что при обходе вообще не видел козьего помета на лугу. Значит, сестра не приводила сюда своих коз регулярно. Следовательно, она пришла из-за него. Вероятно, чтобы сказать ему что-то наедине.

Джейми прочистил горло и коснулся груди, где под рубашкой висели деревянные четки.

— Молиться, говоришь. Может, почитаем по четкам вместе? Как раньше?

Заметно удивившись, она с сомнением посмотрела на него, однако потом согласно кивнула и полезла в карман.

— Да, пожалуй. И раз уж ты упомянул… я хотела кое о чем тебя попросить, Джейми.

— О чем?

К его удивлению, она вытащила нитку блестящего жемчуга с золотым распятием и медальоном, сверкнувшим в лучах восходящего солнца.

— Не знал, что ты привезла свои хорошие четки… Думал, ты оставишь их одной из своих дочек.

«Хорошие» — еще мягко сказано. Эти четки были сделаны во Франции и, вероятно, стоили столько же, сколько приличная верховая лошадь, если не больше. Четки принадлежали их матери — Брайан отдал их Дженни тогда же, когда подарил Джейми жемчужное ожерелье Эллен.

Его сестра поморщилась, словно извиняясь.

— Если я отдам их кому-нибудь из девочек, остальные обидятся. Не хочу, чтобы они из-за этого поссорились.

— Да, пожалуй, ты права. — Джейми присел рядом, протянул палец и нежно коснулся слегка неровных бусин; четки были сделаны из шотландского жемчуга, как и ожерелье, которое он подарил Клэр. — Откуда они взялись у мамы, знаешь? В детстве я не догадался спросить.

— Ну, разумеется. Когда ты маленький, мама и папа — это просто мама и папа, и все незыблемо. — Дженни собрала бусины на ладонь в небольшую кучку. — Хотя я знаю, откуда они; па рассказал, когда отдал их мне. Думаешь, у нее течка?

Она вдруг покосилась на одну из козочек, которая подняла голову и издала протяжное пронзительное блеяние. Джейми оценивающе посмотрел на животное.

— Возможно. Она виляет хвостом. Или просто чует запах оленя в той роще. — Он дернул подбородком в сторону сахарных кленов, уже наполовину багряных, хотя листва еще не начала опадать. — Для гона рановато, но если я чую его запах, то и она тоже.

Дженни подняла лицо навстречу легкому ветру и глубоко вдохнула.

— Да? Я ничего не чувствую, поверю тебе на слово. Па всегда говорил, что у тебя нос как у трюфельной свиньи.

Джейми фыркнул.

— Точно. Так что же он сказал тебе тогда? О маминых четках.

— Ах да. Он ревновал. Она никогда не говорила, кто прислал ей то ожерелье.

— А ты знаешь?

Дженни покачала головой и с интересом взглянула на брата.

— А ты?

— Да. Мужчина по имени Маркус Макраннох — один из ее ухажеров из Леоха, весьма галантный. Он купил их в надежде жениться на ней, но она встретила папу и сбежала с ним раньше, чем Макраннох успел объясниться. Он сказал… то есть Клэр сказала, — поправился Джейми, — он так часто представлял ожерелье на ее прелестной шее, что не мог найти для него иного места и поэтому послал маме в качестве свадебного подарка.

Дженни удивленно округлила губы.

— О… значит, вот как все было. Ну, па знал, что это подарок от другого мужчины, и, как я уже сказала, ревновал — они ведь поженились совсем недавно, и па, наверное, боялся, что мама не считает его выгодной партией. Поэтому он продал хорошее поле Джорди Маккаллуму и дал деньги Мурте, чтобы тот поехал и купил какую-нибудь вещицу для мамы. Он собирался подарить ее, когда родится ребенок. Уилли то есть. — Дженни подняла распятие и нежно поцеловала его, благословляя их старшего брата. — Бог знает, где Мурта их взял… — С легким стуком она пересыпала четки из одной руки в другую. — Хотя слова на медальоне французские.

— Мурта? — Джейми взглянул на четки и чуть нахмурился. — Но па наверняка знал о его чувствах к маме.

Дженни кивнула, водя большим пальцем по распятию и прекрасно вылепленному изувеченному телу Христа. Откуда-то из кленовой рощи донесся слабый клич дятла.

— Я подумала о том же: зачем ему посылать Мурту с таким поручением? Па сказал, что и не собирался; просто сообщил Мурте о своем замысле. И тот вызвался. Папа не хотел его отпускать, но не мог поехать сам и оставить маму: вот-вот должен был родиться Уилли, а у них еще даже прочной крыши над головой не было — па едва успел заложить основание и начать дымоходы. К тому же… — Дженни дернула плечом, — он тоже любил Мурту. Больше, чем родного брата.

— Боже, как я скучаю по старому пройдохе, — порывисто сказал Джейми.

Взглянув на него, Дженни печально улыбнулась.

— Я тоже. Иногда гадаю, с ними ли он сейчас… с мамой и папой.

Эта мысль поразила Джейми — ему такое никогда не приходило на ум. Он рассмеялся и покачал головой.

— Ну, в таком случае, полагаю, он счастлив.

— Надеюсь, ты прав, — сказала Дженни, посерьезнев. — Мне всегда хотелось, чтобы он покоился вместе с ними — с семьей — в Лаллиброхе.

Джейми кивнул, ощутив внезапное стеснение в горле. Мурту, павшего в битве при Каллодене, сожгли и зарыли в какой-то безымянной яме на глухой пустоши, где его кости смешались с другими. И нет пирамиды из камней, куда те, кто его любил, могли бы прийти и оставить камень.

Дженни положила на руку брата ладонь — тепло проникло сквозь ткань его рукава.

— Не бери в голову, a bràthair, — тихо сказала она. — Он умер достойной смертью, и ты был с ним до конца.

— Откуда ты знаешь, что это была достойная смерть? — в порыве чувств излишне резко бросил Джейми.

Дженни на миг прищурилась, затем ее лицо снова приняло спокойное выражение.

— Ты сам говорил, дурачина, — сухо произнесла она. — Несколько раз. Неужели не помнишь?

Какое-то время Джейми в замешательстве смотрел на нее.

— Я говорил? Когда? Я даже не знаю, что произошло.

Теперь пришла ее очередь удивляться.

— Ты забыл? — Она сдвинула брови. — Ну… вообще-то, да, ты бредил в лихорадке целых десять дней, когда тебя привезли домой. Мы с Йеном по очереди сидели с тобой — в основном чтобы доктор не отнял тебе ногу. Можешь благодарить Йена за то, что она все еще с тобой, — добавила Дженни, кивнув на его левую ногу. — Он отослал доктора; сказал, что ты бы предпочел смерть.

На глазах у сестры вдруг выступили слезы, и она отвернулась.

Джейми положил руку ей на плечо, ощутив под шалью тонкие и хрупкие, как у пустельги, косточки.

— Дженни, — сказал он тихо. — Йен не хотел умирать. Поверь мне. Я — да… но не он.

— Нет, хотел, поначалу… — Она сглотнула. — Но ты ему не позволил… и он тебе тоже.

Дженни отерла лицо тыльной стороной ладони. Джейми взял ее кисть и поцеловал пальцы — совсем замерзшие.

— Ты ведь не винишь во всем себя? — Он встал и улыбнулся ей. — За нас обоих?

— Хм, — сказала Дженни, однако не без некоторого довольства.

Козы отошли чуть дальше, их гладкие коричневые спины виднелись среди травы. На одной из них висел колокольчик — до Джейми доносилось легкое позвякивание, когда коза двигалась. Вспорхнули дятлы; один пролетел совсем низко над лугом (Джейми уловил алую вспышку) и исчез за поворотом тропы.

Он подождал мгновение-другое, затем переступил с ноги на ногу и издал тихий, не предвещающий добра гортанный звук.

— Хорошо-хорошо. — Дженни закатила глаза. — Сейчас все расскажу, только дай собраться с мыслями. — Она поправила юбки и устроилась удобнее. — Ладно… Значит, так все и было. По крайней мере, так ты говорил. Ты сказал, — она нахмурила брови, припоминая, — что в пылу сражения продирался через поле и, когда остановился перевести дух, ты был… расстроен… что еще не умер.

— Да, — произнес Джейми тихо и с отчетливым ужасом ощутил, как тот день воскресает в памяти. Холодно, было жутко холодно от ветра и дождя, но его била горячка сражения; он не чувствовал этого, пока не остановился. — Что дальше? Вот чего я не знаю…

Дженни глубоко и шумно вздохнула.

— Ты оказался в тылу правительственных войск. Позади стояли пушки, направленные в другую сторону… в нашу.

— Да. Я мог… я… их видел. Людей, которые уже умерли и еще падали замертво… штабелями.

— Штабелями? — испуганно переспросила Дженни, и он опустил глаза, до сих пор чувствуя холод Каллодена в ладонях и ступнях.

— Они падали шеренгами, — сказал Джейми будто не своим голосом, сухо и отстраненно. — Английские ружья, мушкеты — у них дальность стрельбы… Сейчас не помню, но ее хватило, чтобы нас уложить. Некоторых задело снарядом или раздавило пушкой, но в основном гибли от мушкетов. А позже — от штыков. Я сам не видел, только слышал. — Джейми сглотнул и с той же ровной интонацией спросил: — Я рассказывал, что произошло потом?

Дженни выдохнула через нос, и он увидел, как ее ладонь сжалась на четках, словно черпая в них силу.

— Ты сказал, что не мог ничего придумать, как вдруг заметил поблизости пушку и расчет, стоявший к тебе спиной. Поэтому ты повернулся к ближайшему из группы… но между вами была толпа красномундирников, и когда ты отер пот с глаз, то увидел, что один из них — Джек Рэндолл.

Свободной рукой Дженни невольно изобразила рога, а затем сжала ладонь в кулак.

Он вспомнил. Вспомнил и почувствовал, как екнуло сердце, когда образ, преследующий его во снах, ожил в памяти.

— Он увидел меня, — прошептал Джейми. — Он стоял как вкопанный, и я тоже. От потрясения я не мог заставить себя пошевелиться.

— А Мурта… — еле слышно произнесла Дженни.

— Я его отослал, — шепнул он и увидел прочерченное складками лицо крестного, упорно не желавшего выполнять приказ. — Я заставил его уйти. Увести Фергуса и остальных. Сказал, что он должен доставить их в целости и сохранности в Лаллиброх, потому что… потому что…

— Потому что ты не мог, — тихо закончила Дженни.

— Не мог. — Джейми проглотил растущий ком в горле.

— Но он был там, ты сам сказал, — продолжила Дженни мгновение спустя. — На поле боя. Мурта.

— Да. Да, был.

Внезапное движение привлекло внимание Джейми, выдернув его из немой сцены, и заставило оторвать взгляд от лица Джека Рэндолла. Он увидел бегущего Мурту…

Он будто снова провалился в сон и теперь находился в нем. Холодно. Так холодно, что слова застыли в горле; мокрая от дождя и пота одежда липнет к телу, а ледяной ветер проникает сквозь плоть до самых костей так же легко, как через ткань. Он пытается — пытался — окликнуть, остановить Мурту, прежде чем тот доберется до английских солдат. Но остановить Мурту Фицгиббонса Фрэзера не смогли бы даже мушкеты и британские пушки, не говоря уже о голосе Джейми; он продолжал бежать, прыгая по заросшим травой кочкам, и вода разлеталась под его ногами, словно осколки битого стекла.

— Ты сказал, капитан Рэндолл заговорил с тобой…

— «Убей меня», — услышал Джейми собственный шепот. — Он просил меня убить его.

Любовь моя. Слова расплавленным свинцом просочились в уши. Ветер свистел над головой, выбивая волосы из-под повязки на лицо. Он это слышал, он знал, что ему не приснилось.

Но взгляд Джейми прикован к Мурте. Какое-то движение, сумятица, кто-то подошел к нему — он увидел темное лезвие штыка, мокрое от дождя, крови или грязи, и оттолкнул его в сторону; завязалась драка: на него накинулись двое и бьют, стараясь повалить на землю.

Внезапный звук привел его в чувство; он открыл глаза, пытаясь сориентироваться, и понял, что сам издал этот звук — раздраженный возглас от падения, когда из-под него выбили левую ногу; нужно встать…

— И капитан Рэндолл потянулся к тебе, пока ты лежал на земле.

— У меня в руке был кинжал, и я… — Джейми замолчал и глянул на сестру, ожидая продолжения. — Я убил его? Что я сказал?

Дженни внимательно смотрела на брата с выражением глубокого беспокойства. Он сделал нетерпеливый жест и встретил ее строгий взгляд. Нет, она не стала бы ему лгать, уж это-то он знал…

— Ты сказал — да. Снова и снова говорил…

— Я снова и снова говорил, что убил его?

Дженни непроизвольно поежилась.

— Нет. Что она была горячая. Его… кровь. Ты все твердил: «Горячая. Боже, какая горячая».

— Горячая.

На мгновение он пришел в замешательство, а потом вдруг вспомнил: смутное ощущение чего-то темного, нависшего над ним, прикосновение мокрой шерсти к лицу, усилие, огромное усилие, чтобы еще раз поднять руку, дрожь. Он видел, как прозрачные капли дождя стекают по лезвию, по его трясущейся руке, усилие, толчок, толчок вверх и толстая, неподатливая, рвущаяся ткань, неожиданное препятствие, сильней, черт побери, затем всепоглощающий внезапный жар, потекший по его ледяной кисти и продрогшему от ветра предплечью. Он помнил, что с благодарностью принял это тепло… но не мог вспомнить сам удар.

— Мурта, — произнес Джейми, и воспоминание о горячей крови покинуло его так же внезапно, как и появилось; холодный ветер дохнул в уши. — Я говорил, что случилось с Муртой? — спросил он, не скрывая боли, раздражения, отчаяния. — Почему ты не ушел, когда я приказал тебе, старый болван?

— Он ушел, — неожиданно проговорила Дженни. — Довел людей до дороги и отправил в путь. Так они сказали, когда объявились в Лаллиброхе. А он вернулся — ради тебя.

— Ради меня…

Теперь ему не пришлось закрывать глаза, чтобы увидеть: Мурта занес нож, целясь капитану в почку. Джейми ощутил удар собственным телом. Рэндолл упал, словно камень… ведь так? Но как же тогда он потом стоял, когда на них набросились остальные?

Его опрокинули лицом вниз, кто-то наступил ему на спину, пнул по голове, ударил прикладом по ребрам, выбив из него дух. Кругом кричали, ледяной холод расползался по телу… Конечно, он был тяжело ранен, но не знал об этом и медленно истекал кровью. Он мог думать только о Мурте, что он должен добраться до Мурты… Он полз. Джейми помнил, как из-под пальцев сочилась вода, когда он ладонями упирался в землю, и жесткие черные колючки мокрого вереска, за которые он цеплялся, подтягиваясь… Промокший тяжелый килт путался в ногах…

— Я нашел его. — Джейми сделал глубокий вдох. — Что-то случилось… Солдаты исчезли, я не знаю, сколько прошло времени… по ощущениям — считаные секунды между вдохами.

Его крестный лежал в нескольких ярдах, свернувшись калачиком, будто спящий младенец. Однако он не спал — и не был мертв. Еще нет. Джейми подхватил его на руки, увидел ужасную рваную рану на виске и черную кровь, толчками изливающуюся из раны на шее. А еще прекрасное, просветленное лицо Мурты, когда тот открыл глаза и понял, что Джейми держит его.

— Он сказал, что умирать не больно. — Голос охрип, и Джейми прочистил горло. — Он коснулся моего лица и сказал не бояться.

Джейми помнил это… но теперь вспомнил и чувство внезапного, всепоглощающего покоя. Легкость. Ликование, которое странным образом нахлынуло на него, будто во сне. Ничто больше не имело значения. Все кончено. Он склонил голову и поцеловал Мурту в губы, прижался лбом к окровавленным спутанным волосам и отдал свою душу в руки Господа.

— Но… — Джейми открыл глаза (когда он успел их закрыть?) и резко повернулся к Дженни. — Он вернулся! Рэндолл. Он не умер, он вернулся!

Черный… Черная фигура на фоне белого слепящего неба. Джейми сжал кулаки, так что ногти впились в ладони.

— Он вернулся!

Дженни не двигалась, устремив на него безмолвный взгляд, призывая вспомнить. И он вспомнил.

На него накатила слабость, и ногу он больше не чувствовал. Сам того не желая, Джейми упал на землю, выпустив тело Мурты. Он лежал на спине, по-прежнему ощущая дождь на лице, но больше ничего, в глазах потемнело. Ему было наплевать на черного человека и на все остальное. Его окутало умиротворение смерти. Боль и страх отступили, даже ненависть испарилась.

В настоящем времени Джейми вновь закрыл глаза и мысленно ощутил в своей руке ладонь Мурты, твердую и мозолистую, в то время как сами они лежали на земле.

— Я убил его? — прошептал он больше себе, чем Дженни. — Да… я знаю, что сделал это… но как…

Кровь. Горячая кровь.

— Кровь… она текла по моей руке, а потом я… меня там больше не было. Очнувшись, я ничего не мог разглядеть из-за запекшейся на глазах крови, только темно-красный свет, и решил, что умер. Позже я так и не нашел рану на голове. Это его кровь меня ослепила. И он лежал на мне, на моей ноге…

Джейми открыл глаза, все еще пытаясь найти объяснение, и обнаружил, что сидит на земле, а мозолистая ладонь, крепко сжимавшая ему руку, принадлежит его сестре; Дженни смотрела на него, и слезы тихо текли по ее лицу.

— Ох. — Он встал на колени, поднял ее с камня и заключил в объятия. — Не плачь, a leannan. Все в прошлом.

— Или тебе хочется так думать? — приглушенно спросила она в его рубашку.

Дженни была права. Однако он ощущал ее крепкие объятия, и утро медленно-медленно возвращалось.

Они посидели немного в тишине. Солнце поднялось высоко над верхушками деревьев, и в воздухе, еще свежем и благоухающем, уже не чувствовалось холода.

— Ладно, хорошо, — сказал Джейми наконец, поднимаясь. — Ты не передумала молиться? — Ибо Дженни по-прежнему держала на ладони жемчужные четки. Не дожидаясь ответа, он сунул руку под рубашку и вытащил деревянные четки, которые носил на шее.

— Вижу, ты сохранил старые четки, — удивилась она. — В Шотландии у тебя не было розария, и я решила, ты его потерял. Хотела сделать тебе новый, да времени не хватило, с Йеном… — Она дернула плечом, и жест этот вместил все ужасные месяцы долгой агонии Йена.

Джейми смущенно коснулся четок.

— Ну… сохранил, в каком-то смысле. Отдал их Уильяму. Когда он был маленьким и мне пришлось оставить его в Хелуотере. Я дал ему четки в качестве напоминания обо мне.

— Ммхм. — Дженни с сочувствием посмотрела на него. — Я так понимаю, он вернул их тебе в Филадельфии?

— Да, — отрывисто сказал Джейми, и на лице сестры мелькнула кривая усмешка.

— Поверь мне, a bràthair, он тебя не забудет.

— Может, и нет. — Джейми почувствовал неожиданное утешение при этой мысли. — Что ж, ладно… — Он пропустил бусины меж пальцев и взял распятие. — «Верую в Бога, Отца Вседержителя…»

Они вместе прочли «Символ веры», затем «Отче наш», трижды «Радуйся, Мария» и «Славословие»[150].

— Радостные или славные?[151] — спросил Джейми, нащупывая первую бусину декады.

Он не хотел читать Скорбные тайны, где говорится о страданиях и распятии, да и она, наверное, тоже. Из кленовой рощи долетел крик дятла. Интересно, тот, которого мы уже видели, или другой? — на мгновение задумался Джейми. — Три к свадьбе, четыре к похоронам…

— Радостные, — тут же решила Дженни. — Благовещение[152].

Она сделала паузу и кивнула, чтобы он читал первым. Не раздумывая, Джейми тихо сказал:

— За Мурту. — Его пальцы сжали бусину. — И за маму с папой. «Радуйся, Мария, благодати полная, Господь с Тобой. Благословенна ты между женами и благословен плод чрева твоего, Иисус».

— «Святая Мария, Матерь Божия, молись о нас, грешных, ныне и в час смерти нашей, аминь», — закончила Дженни, и остаток декады они произнесли согласно заведенному порядку, по очереди, их тихие голоса шелестели, как трава на ветру.

Когда они подошли ко второй декаде и «Посещению», Джейми кивнул сестре: ее очередь.

— За Йена-младшего, — тихо сказала она, глядя на свои четки. — И Йена-старшего. «Радуйся, Мария…»

Третью декаду посвятили Уильяму. Дженни подняла глаза на брата, когда он это предложил, но лишь кивнула и склонила голову.

Джейми не пытался гнать прочь мысли об Уильяме, но и не вызывал его в памяти нарочно; он ничем не мог помочь, пока Уильям не попросит, поэтому им обоим лучше не думать, чем тот занят или что с ним может стрястись.

Но… он сказал «Уильям», а посему на протяжении «Отче наш», десяти «Радуйся, Мария» и «Славословия» его мысли должны быть обращены к Уильяму.

Направь его, — думал Джейми между словами молитвы. — Даруй ему благоразумие. Помоги стать хорошим человеком. Укажи ему путь… и Матерь Божия… убереги его ради Твоего собственного Сына…

— Во веки веков, аминь, — произнес он, дойдя до последней бусины.

— За всех тех, кто любит Шотландию, — без колебаний предложила Дженни и, помедлив, взглянула на него. — Как думаешь, за Лири тоже?

— Да, и за нее, — с невольной улыбкой кивнул Джейми. — И не забудь добавить того несчастного идиота, за которого она вышла замуж.

Перед последней декадой они на мгновение остановились, глядя друг на друга.

— Ну, раз предыдущая была за шотландцев, — сказал Джейми, — давай эту прочтем за людей из других мест — за Майкла, малышку Джоан и Джареда во Франции.

Дженни на мгновение сникла — она не видела Майкла с похорон Йена. Бедняга был сломлен: его молодая жена внезапно умерла, с ней и ребенок — а потом и отец. Губы Дженни едва заметно дрогнули, но голос звучал чисто, и солнечный луч мягко осветил белизну ее чепца, когда она склонила голову.

— «Отче наш, сущий на небесах…»

Они закончили, воцарилась тишина — та тишина, которую дарит лес: наполненная ветром, шелестом сохнущей травы и деревьев, желтым дождем роняющих листву. На дальнем конце луга позвякивал козий колокольчик, а в кленовой роще щебетала неизвестная птица. Олень исчез; Джейми слышал, как тот уходит во время молитвы за Уильяма, и пожелал своему сыну удачи на охоте.

Дженни перевела дух, словно собираясь что-то сказать, и он поднял руку: одна мысль не давала ему покоя, и лучше высказаться сейчас.

— То, что ты говорила о Лаллиброхе… — начал Джейми немного неловко. — Не беспокойся. Если ты умрешь раньше меня, я позабочусь о том, чтобы отправить тебя домой и похоронить рядом с Йеном.

Дженни с глубокомысленным видом кивнула, слегка поджав губы, как делала всегда, когда думала.

— Да, я знаю, Джейми. Хотя, возможно, тебе и не придется из кожи вон лезть.

— То есть?

Она выпустила воздух через губы, затем крепко сжала их.

— Ну, видишь ли, я не знаю, где буду находиться, когда придет время. Если здесь, то, конечно…

— Где еще, черт возьми, ты можешь быть? — Он только теперь смекнул, что вряд ли Дженни пришла сюда затем, чтобы рассказать ему о Мурте, — она ведь не могла знать, что он спросит. Получается…

— Я еду с Йеном и Рэйчел искать его жену-индианку, — сказала Дженни небрежно, будто заявила, что идет собирать репу. Прежде чем он смог вымолвить хоть слово, сестра подняла четки к его лицу. — Я оставлю их у тебя. Это для Мэнди, на случай, если я не вернусь. Ты прекрасно знаешь, сколько всего может произойти во время путешествия, — добавила она с легким неодобрением.

— Путешествие, — сказал он. — Путешествие? Ты имеешь в виду…

Он представил, как его сестра, маленькая, пожилая и упрямая, словно увязший в грязи аллигатор, направляется на север в разгар зимы, минуя две армии и подвергая себя риску встретиться с разбойниками, дикими животными и полудюжиной других вещей, которые он мог бы назвать, будь на это время…

— Да. — Дженни взглядом дала понять, что не намерена препираться. — Рэйчел говорит, что пойдет куда угодно за Йеном-младшим, а значит, и мальчонка тоже. Думаешь, я отдам своего младшего внука на милость медведей и диких индейцев? Это риторический вопрос, — заключила она с довольным видом. — То есть я не жду от тебя ответа.

— Ты бы не отличила риторический вопрос от дырки в земле, если бы я не сказал тебе, что это такое!

— Ну, тогда ты его узнаешь, когда тебя ткнут в него носом. — Она высунула язык.

— Я пойду и поговорю с Рэйчел, — сказал Джейми, глядя на нее. — Уверен, ей хватит ума, чтобы…

— Думаешь, я этого не делала? Или Йен-младший? — Дженни покачала головой, отчасти в знак восхищения. — Было бы легче сдвинуть вон ту гору, — она кивнула на темно-зеленую громаду горы Роан вдалеке, — чем заставить маленькую квакершу изменить решение.

— Но как же мальчонка!..

— Да, да, — слегка раздраженно сказала она. — Думаешь, я об этом не упомянула? Она лишь сощурила глаза и с невинным видом спросила, позволила бы я своему мужу в одиночку пройти семьсот миль ради спасения первой жены с ее тремя несчастными детьми, один из которых, возможно, от Йена? Да, я тоже впервые об этом услышала, — прибавила она, увидав лицо брата. — И согласна с ней.

— Господи Иисусе.

— Да.

Дженни с легким стоном потянулась и отряхнула юбки, к этому времени уже густо усеянные ворсинками лисохвоста. Через свои чулки Джейми чувствовал десятки крошечных иголок. Мысль об отъезде Дженни пронзила его сердце кинжалом. Стало больно дышать.

Джейми знал, что сестра это заметила; не глядя на него, она аккуратно сложила жемчужные четки, взяла его руку и опустила их ему на ладонь.

— Сохрани для меня, — попросила она как ни в чем не бывало, — а если не вернусь, отдай Мэнди, когда подрастет.

— Дженни… — тихо сказал он.

— Видишь ли, когда начинаешь подводить итог своей жизни, — торопливо заговорила она, наклоняясь за веревкой для коз, — то понимаешь, что дети важнее всего. Они понесут твою кровь и все, что ты им дал, в будущее. — Ее голос звучал совершенно ровно, однако она прочистила горло, прежде чем продолжить.

— И Мэнди — дальше всех, так? — сказала Дженни. — Насколько я смогу дотянуться. Младшая носительница маминой крови. Пусть она их и возьмет.

Джейми тяжело сглотнул.

— Хорошо. — Он сомкнул ладонь с четками, теплыми от сестриного прикосновения, согретыми ее молитвами. — Клянусь, сестра.

— Знаю, тупоголовый, — улыбнулась она. — А теперь давай-ка помоги мне поймать коз.

Часть четвертая

Путешествие в тысячу миль

59

Личные просьбы

Джейми вручил Йену маленький тугой кошелек.

— Дядя, ну зачем… Я и сам справлюсь! — запротестовал племянник. — Лошади у нас есть, денег пока тоже хватает. С голоду не помрем.

— Я знаю, что ты готов хоть всю жизнь провести в лесу под открытым небом, а Рэйчел молодая и сильная, поэтому согласилась бы на это из любви к тебе. Но если думаешь, что твоя мать сможет преодолеть семьсот миль пути, ночуя у обочины и питаясь подножным кормом… советую подумать еще раз!

Йен нерешительно взвешивал кошелек на ладони, в глубине души сознавая дядину правоту.

— К тому же, — добавил Джейми, оглянувшись через плечо, — у меня к тебе просьба.

— Конечно, дядя! — Тетушка Клэр помогала со стиркой на дальнем конце двора; Йен насторожился, заметив тревогу в устремленном на жену взгляде Джейми. — Что я должен сделать?

— Рэйчел сказала, что вы остановитесь на пару дней в Филадельфии, чтобы она смогла навестить кое-кого из друзей-квакеров и сходить на настоящее собрание.

— Ну да…

— Так вот. Милях в пяти от города вдоль основной дороги проходит неприметная Малберри-лейн; я нарисовал тебе карту, но можешь еще уточнить на месте. В конце этой улочки стоит маленький ветхий домишко, который принадлежит женщине по имени Сильвия Хардман.

— Женщине? — Йен тоже невольно посмотрел на тетушку Клэр. Она смеялась над какой-то шуткой Джема, раскрасневшись от жара костра. Ее непослушные волосы выбились из-под платка на голове.

— Да, — сдержанно ответил дядя, поворачиваясь к стирке спиной. — Она тоже из квакеров; вдова с тремя маленькими дочками. Когда-то Сильвия оказала мне огромную услугу — еще до Монмута. И раз уж вы все равно собираетесь в те края, хочу попросить тебя заехать к ней и — независимо от того, как у нее дела, — передать вот это. — Он выудил из споррана еще один кошелек, чуть поменьше первого.

Без дальнейших расспросов Йен взял кошелек и сунул в карман. Джейми хмурился, будто не решаясь что-то сказать.

— Что-нибудь еще, дядя?

— Если вдруг… впрочем, я не уверен…

— Ты же знаешь, a bràthair-mhàthair: я сделаю все, о чем бы ты ни попросил! — улыбнулся Йен.

Джейми с явным облегчением улыбнулся в ответ.

— Знаю, Йен. И благодарен за это. Видишь ли, в чем дело… Друг Сильвия — достойная женщина, но ее мужа убили — не то британцы, не то лоялисты, а может, индейцы. Она осталась ни с чем, родственников у нее нет. Одинокой женщине непросто прокормить троих маленьких детей…

— Хочешь сказать, она шлюха? — Йен понизил голос, поглядывая на облако пара, поднимающееся над котлом для стирки. Орри Хиггинс присматривал за Огги и заодно пытался научить его играть в ладушки, но малыш только махал пухлыми ручками и агукал.

— Нет! — Дядя помрачнел. — Просто иногда она…

— Можешь не объяснять, — торопливо прервал его Йен, неожиданно задумавшись о содержании услуги, которую миссис Хардман оказала его дядюшке.

— У меня с ней ничего не было, боже упаси!

— Что ты, дядя! Я и не думал.

— Думал, — сухо возразил Джейми. — Я к ней и пальцем не притрагивался — а Сильвия только втирала мне в поясницу мазь из хрена да ставила компрессы.

Йен ухмыльнулся и поднял руки, признавая поражение.

— Кхм… В общем, хочу, чтобы ты ее проведал. Возможно, она нашла мужчину, который согласился на ней жениться, — в таком случае постарайся передать деньги тайком; даже если он окажется хорошим человеком, мало ли что взбредет ему в голову… — Джейми сурово глянул на племянника. — Но если Сильвия по-прежнему принимает у себя в доме мужчин, убедись, что ни ее, ни малышек никто не обижает.

— А если обижает?

— Разберись с мерзавцами.

* * *

Я обнаружила Йена в кладовой; он обнюхивал сыры.

— Возьми этот, — предложила я, показывая на обернутую марлей головку на верхней полке. — Он уже месяцев шесть вызревает и успел затвердеть, так что можно смело брать его в дорогу. Хотя тебе, наверное, нужен более мягкий — для Огги?

На полках стояло около дюжины жестянок с козьим сыром, некоторые экземпляры были с добавлением чеснока и шнитт-лука; в одной из емкостей дозревал результат смелого эксперимента с молотыми сушеными томатами — у меня имелись серьезные сомнения на его счет. Однако четыре сыра были без добавок — отличный вариант для людей с расстройством пищеварения, а также для подмешивания лекарств, которые иначе невозможно проглотить.

— Рэйчел говорит, у него уже режутся зубки, — заверил Йен. — Пока мы доберемся до Нью-Йорка, он сможет отгрызать сырое мясо от костей.

Я засмеялась, хотя сердце сжалось от тоски. Он прав: ко времени нашей следующей встречи малыш Огги уже будет ходить, а то и говорить, — и уж конечно, сможет есть все, что пожелает.

— Глядишь, он тогда и настоящим именем обзаведется, — предположила я. Однако Йен покачал головой.

— Невозможно предугадать, когда человек обретет свое истинное имя. Но это обязательно случится. — Он машинально посмотрел на место рядом с собой, где прежде сидел Ролло.

— Брат Волка? — вспомнила я. Это имя дали Йену могавки, когда он стал одним из них. Я догадывалась — а Рэйчел и Дженни знали наверняка, — что Йен не перестал быть могавком, хотя и жил теперь с нами. Как не перестал искать глазами Ролло.

— Да, — проворчал он и тут же расплылся в улыбке; сквозь индейские татуировки вновь проступили черты шотландского паренька. — Может, когда-нибудь меня найдет другой волк?

— Надеюсь, — искренне улыбнулась я. — Йен… У меня к тебе просьба.

Он приподнял бровь.

— Все, что угодно, тетушка.

— Джейми сказал, вы планируете заехать в Филадельфию? Вот я и подумала… — К своему ужасу, я почувствовала, что краснею.

— В общем… Я, кхм, хочу, чтобы ты сходил в бордель.

Йен нахмурился и изумленно уставился на меня, не веря своим ушам.

— В бордель, — повторила я чуть громче. — На Элфрет-элли.

Он на мгновение замер, а затем положил сыр обратно на полку и глянул на прозрачные коричневатые воды ручья, стремительно несущегося у нас под ногами.

— Давай-ка выйдем на солнце и ты мне все объяснишь, хорошо?

60

Всего один шаг

15 сентября 1779 года

Всего один шаг. Большего никогда не требовалось и никогда не потребуется. Порой ты заранее чувствуешь приближение судьбоносного момента. А порой вовсе его не замечаешь — разве что впоследствии, оглядываясь назад.

И вот она стоит перед ней. Перед дверью собственной хижины — где был ее дом и дом ее семьи; где провел свои первые месяцы ее малыш; где началась настоящая взрослая жизнь. Теперь эта дверь была открыта навстречу утру и золотым листьям осин на крыльце, блестящим от росы в лучах рассветного солнца.

Всего один шаг до порога по маленькому тряпичному коврику уютных серо-голубых оттенков отделяет ее от красно-желто-зеленого буйства дикой природы. Прежней жизни конец. Даже если они и вернутся — Йен обещал, что сделает для этого все возможное, и она ему верила, — все будет совсем по-другому.

У Огги — который к тому времени, вероятно, уже научится ходить и говорить — появится новое имя. Он и не вспомнит проведенные здесь первые месяцы жизни — как просыпался под бочком у мамы и тянулся к ее груди, с легкостью отказываясь от обособленного существования, чтобы в моменты кормления вновь слиться с ней воедино, ощутить ту же близость, что испытывал в материнской утробе. К тому времени он наверняка прекратит требовать грудь. Станет другим человеком. Как и она сама.

Подошла сияющая Дженни, держа под мышкой узел с едой, питьем, носовыми платками, пеленками и чистыми чулками. Она посмотрела на Рэйчел, а затем огляделась по сторонам, словно хотела запечатлеть в памяти каждую деталь. Правда, в опустевшей комнате почти ничего не было, кроме плетеного коврика, кровати с выдвижной секцией для Дженни да колыбельки Огги. Все остальное пришлось раздать; если они когда-нибудь вернутся, можно попросить вернуть вещи или сделать новые.

— Ну что, дружок, — подмигнула Дженни малышу Огги. — Готов к своему первому большому путешествию? Для меня это уже третье. Так что слушайся бабушку; со мной не пропадешь!

Огги тут же потянулся к ней, и Дженни, смеясь, взяла его на руки.

— Ты готова, m’annsachd?[153] — обратилась она к невестке. — Попрощалась с прошлым? Тогда пойдем посмотрим, что ожидает нас в будущем.

* * *

Сделав первый шаг за порог хижины, они заглянули напоследок в Большой дом. Три недели назад они приходили сюда, чтобы проводить Брианну с Роджером и помахать вслед их повозке, полной детей и контрабандной капусты. Печальные воспоминания. Рэйчел воспряла духом, узнав, что Джейми решил отправиться с ними в трехдневное путешествие до Солсбери на Пидмонтском плато, где начинается Великая фургонная дорога, по которой они отправятся на север.

— Мне нужно там кое с кем встретиться, — пояснил Джейми, не вдаваясь в подробности. «Щадит мои чувства», — догадалась Рэйчел. Она знала, что его поездка связана с войной, а он знал, как сильно ее это тревожит. В то же время Рэйчел понимала, что Джейми и сам переживает, поэтому не хотела лезть в душу, заставляя делиться мыслями — и тем более знаниями.

На одном из воскресных собраний ей вдруг захотелось поговорить о войне. А потом она начала рассказывать о своем брате Дензиле. Такой же Друг с рождения, он был добрым христианином, но также доктором — и человеком высоких моральных принципов.

— Жить с таким мужчиной не всегда удобно, — усмехнулась она, словно оправдываясь. Многие женщины сочувственно улыбнулись, прекрасно понимая, что она имеет в виду. — Но я и не собираюсь. Дензил считает, что Бог призвал его на поля сражений — не для того, чтобы палить из мушкета или разить врагов мечом, а чтобы бороться с самой Смертью. Во имя Свободы. — Переведя дух, Рэйчел добавила: — Я слышала, что британцы схватили его и бросили в тюрьму. Хочу попросить вас всех помолиться за моего брата.

Прихожане дружно кивнули. Джейми Фрэзер даже перекрестился, чем окончательно ее растрогал.

Он присутствовал практически на всех собраниях, но почти никогда не говорил. Молча сидел в заднем ряду и, склонив голову, прислушивался к собственному внутреннему свету — как любой Друг. Когда Святой дух побуждал кого-либо высказаться, Джейми вежливо внимал. Однако по отсутствующему взгляду было ясно, что он по-прежнему погружен в свои мысли, словно пытаясь в тиши найти ответы на вечные вопросы.

— Сдается мне, Йен-младший нечасто говорит с тобой о католичестве, — сказал как-то Джейми после очередного собрания. Он задержался, чтобы передать Рэйчел привезенный из Салема отрез флиса.

— Только если прошу его что-нибудь объяснить, — с улыбкой ответила она. — Ты же знаешь, что он далек от религии. Полагаю, Роджер Мак знает о католической вере куда больше Йена. Хочешь рассказать что-то о католиках? Нелегко, наверное, оказываться в меньшинстве каждый Первый день.

Джейми улыбнулся, и у нее потеплело на сердце — в последнее время он часто выглядел встревоженным. Впрочем, неудивительно.

— Ничего, дочка. Мы с Господом и так неплохо ладим… Знаешь, на твоих собраниях я порой вспоминаю об одном католическом ритуале, который называется «Поклонение». Это не официальное таинство — человек просто приходит в церковь перед причастием и сидит там около часа. В юности я и сам иногда так делал, когда учился в Париже.

— И что нужно делать в течение этого часа? — с любопытством спросила Рэйчел.

— Ничего особенного. В основном молиться. Перебирать четки. Или просто молча сидеть. Можно читать Библию или жизнеописания святых. Некоторые поют. Однажды утром я пришел в часовню Святого Иосифа; почти все свечи уже догорели, а до рассвета еще было далеко. И вдруг услышал, как кто-то играет на гитаре и поет. Тихонько так, не на публику. А просто… для Бога.

В глазах Джейми мелькнуло странное выражение, сменившееся грустной улыбкой.

— С тех пор я, пожалуй, ни разу по-настоящему не слышал музыки.

— Не может быть!

Он коснулся затылка тыльной стороной ладони.

— Много лет назад меня ударили топором по голове. Я выжил, хотя и потерял способность слышать музыку. Трубы, скрипки, пение — теперь это для меня лишь шум. Однако та песня… я не помню мелодию, но помню, какие чувства испытал тогда.

Никогда прежде она не видела Джейми Фрэзера таким… Сейчас он ехал на лошади впереди повозки, и, глядя на его широкую прямую спину, Рэйчел вдруг ощутила то же, что и Джейми в ту далекую ночь. И поняла, почему он так любит тишину.

61

Если кто-то с кем-то где-то…[154]

— Тоже мне город… Да он младше меня! — Дженни презрительно глянула по сторонам, когда повозка остановилась у небольшой таверны. — Его будто только вчера построили.

— Ему уже двадцать пять лет, — сказал Джейми, привязывая поводья к столбу. — Больше, чем Рэйчел!

Он улыбнулся племяннице, однако сестра только фыркнула, вылезая из своего насиженного гнезда.

— Для города это не возраст, — пренебрежительно заявила она.

— К тому же он кишмя кишит лоялистами. — Обхватив матушку за талию, Йен ловко спустил ее с повозки. — По крайней мере, так говорят.

— Я тоже об этом слышал. — Джейми настороженно окинул взглядом главную улицу, будто лоялисты могли в любой момент повыскакивать из всех таверн, словно мыши из нор. — Но как я понял, у них пока нет ни ружей, ни достойного ополчения.

Несмотря на относительно юный возраст, Солсбери был крупнейшим населенным пунктом округа Роуэн и его административным центром; а также ближайшим городом на пути от Фрэзер-Риджа к Великой фургонной дороге и вотчиной Фрэнсиса Локка — патриота, у которого как раз таки имелось и оружие, и ополчение. Поэтому, временно оставив Дженни, Рэйчел и Огги наслаждаться дорогущим кофе и рулетами с начинкой в приличной на вид таверне, Джейми поручил Йену закупить провизию, а сам отправился на поиски полковника Локка.

С самой первой встречи Джейми проникся симпатией к этому плотному краснолицему ирландцу примерно одних с ним лет. Прямота полковника пришлась ему по душе. Фрэнсис Локк был успешным плантатором, бизнесменом, а также командующим полком ополчения округа Роуэн.

— Мы финансируем сто шестьдесят семь отрядов ополчения, — похвастался Локк с мрачным удовлетворением. — На сегодняшний день. По всей территории округа Роуэн — хотя до самых отдаленных районов пока не добрались. Буду рад, мистер Фрэзер, если вы со своим отрядом к нам присоединитесь.

Джейми любезно кивнул, однако воздержался от немедленного ответа.

— Сэр, наш отряд еще не полностью укомплектован — правда, я надеюсь закончить с этим до снега, чтобы встретить весну во всеоружии.

Все-таки британская армия тоже не сидит без дела.

Локк кивнул — столь же любезно и не менее сдержанно. Он отлично понимал, что Джейми не станет ничего решать, пока не разузнает, что к чему.

— Сколько у вас людей?

— На сегодняшний день — сорок семь, — невозмутимо ответил Джейми. — Думаю, будет больше, как только закончится сбор урожая.

Они сидели в «Городской таверне» с кувшином эля и огромным блюдом жареной рыбы. После трех дней на черством хлебе и вареных яйцах даже столь простая трапеза казалась пиром — хотя мелкие рыбешки были ужасно костлявыми.

— Хотел вас спросить, сэр, вы, случайно, не знаете человека по имени Партленд? Или некоего Адама Грейнджера?

Кустистые седые брови Локка взметнулись вверх.

— Никодимус Партленд? Слышал о нем. Он из Вирджинии. Лоялистский прихвостень. И смутьян, — небрежно добавил он.

— Так и есть. Правда, сдается мне, он больше, чем прихвостень. — Джейми вкратце рассказал о том, как Партленд появился в Ридже, о его связи с капитаном Каннингемом и о партии ружей, конфискованных Йеном и Клэр. Благодаря чувству юмора Джейми и его таланту рассказчика история получилась презабавной — дослушав до конца, Локк не мог удержаться от смеха.

— Мистер Фрэзер, вы и лошадей добываете подобным способом?

— Нет, сэр. Лошадей я вымениваю на виски собственного производства.

Локк моргнул, смекая что-то в уме. Джейми пояснил, где находится Фрэзер-Ридж.

— Индейцы?

Джейми чуть склонил голову.

— Пару лет назад я был индейским агентом Британской короны, когда состоял на службе в Южном подразделении под началом мистера Аткинса, а затем — полковника Джонсона. У меня по сей день много друзей среди чероки.

В проницательном взгляде Локка мелькнуло насмешливое выражение.

— Судя по всему, полковник Джонсон не входит в число ваших друзей?

— Друзья должны быть единомышленниками, разве нет?

Когда Джейми подал в отставку, Джонсон угрожал повесить его как предателя — и вовсе не шутил. Джейми положил в рот кусочек рыбы, отделяя языком мелкие косточки и аккуратно выкладывая их на промасленную, заляпанную едой газету, служившую скатертью. Он старался есть осторожно, чтобы не проглотить ненароком кость, — Клэр далеко, и спасать его будет некому.

Газета, которая называлась «Беспристрастный осведомитель», невольно напомнила о Фергусе, Марсали и Жермене. Подумав о них, Джейми хотел было по обыкновению перекреститься, но вовремя удержался. Возможно, Локк протестант — ни к чему настраивать против себя потенциального союзника.

Отложив в сторону рыбий хребет и пучеглазую голову, Джейми взял еще одну рыбину. Стоит ли намекнуть командующему о своей принадлежности к масонам? Человек такого происхождения и положения в обществе вполне мог быть одним из посвященных. Пока не время, — решил он, наблюдая, как собеседник поглощает шестую по счету рыбу. На первый взгляд Фрэнсис Локк внушал доверие, но, прежде чем заключать с ним какой-либо союз, не мешало бы сперва потолковать с несколькими полковниками Роуэнского ополчения. К тому же нельзя сбрасывать со счетов людей из-за гор: конечно, их отряды не так хорошо вооружены, не имеют официального статуса и хуже организованы, зато они гораздо ближе к Риджу, чем Локк. И в случае чего смогут быстро прийти на помощь.

Впрочем, пока об этом можно не думать. Он сделает все, что в его силах, а там — как Бог даст.

Локк задумчиво откинулся на спинку стула, доедая последнюю рыбину.

— Мне кажется, полковник, мы с вами быстро подружимся. По-моему, у нас много общего.

Не успел Джейми выразить согласие, как дверь распахнулась и вошел Йен-младший; ворвавшийся вместе с ним поток холодного воздуха едва не смел со столов все газеты. «Погода портится. Надо бы Мюрреям поторопиться, пока дороги не развезло», — подумал Джейми.

Он представил племянника Фрэнсису Локку; увидев татуировки, командующий вздернул бровь и перевел взгляд на Джейми.

— Дядюшка, я нашел нам жилье у вдовы Хэмбли, — сообщил Йен, не обращая внимания на Локка. — Она сказала, ужин будет готов через час, так что можешь к нам присоединиться.

Раздалось деликатное покашливание.

— Вдова славная женщина и дом содержит в чистоте. Только вот кухарка из нее никудышная, дай ей Бог здоровья. Предлагаю вам с семьей отужинать сегодня у меня. Плантация находится за пределами Солсбери, — добавил он, заметив удивленный взгляд Джейми, — но для удобства я также снимаю небольшой дом в городе. А моя женушка страсть как любит посудачить и будет рада знакомству с новыми людьми, чтобы отвести душу.

Дядя с племянником переглянулись. «Ставлю пять к одному, что мою матушку ей не переплюнуть», — читалось на лице у Йена, и Джейми едва заметно кивнул в знак согласия.

— С удовольствием, сэр. Спасибо за приглашение, — поблагодарил он и встал из-за стола. — Тогда мы сходим за женщинами и присоединимся к вам около шести, если вас это устроит.

* * *

Миссис Локк, энергичная щебетунья, принялась засыпать их бестактными вопросами, — но готовила она и в самом деле отменно. Чтобы умерить ее пыл, Дженни завела разговор о тонкостях сыроварения, рассуждая о преимуществах и недостатках коровьего молока по сравнению с козьим и овечьим. Рэйчел кормила грудью малыша, а Джейми с Йеном расспрашивали хозяина о полке; Локк с готовностью отвечал.

Слишком далеко от Риджа, — читалось во взгляде Йена. Джейми соглашался одними глазами.

Локк сумел неплохо все организовать, но территория округа Роуэн была огромной, даже после отделения Берка. Если британцы затеют большое сражение с участием добровольческих батальонов (как при Монмуте) где-нибудь поблизости, то сто шестьдесят семь отрядов Локка подтянутся моментально и дадут достойный отпор. Однако случись подобное у границ Риджа… Пришлось бы сначала отправлять гонца в Солсбери, чтобы просить Локка о помощи, а потом собирать ополченцев со всех окрестностей. Перед лицом внезапной и неминуемой угрозы это было бы просто немыслимо.

Йен и Джейми пришли к молчаливому выводу, что Риджу лучше защищаться своими силами. Йен уже собирался спросить у дядюшки, когда же тот решится сказать об этом Локку, как вдруг на лестнице у входа послышались шаги и кто-то решительно замолотил в дверь. Миссис Локк замерла на полуслове.

Вошел паренек лет пятнадцати с едва проклюнувшейся бородкой, напоминающей плесень.

— Прошу прощения, сэр, — сказал он, поклонившись Локку. — Констебль Джонс послал меня за вами. Он обнаружил труп и просит вас прийти и осмотреть тело, иначе оно перезреет.

— Осмотреть тело? — удивленно переспросила Рэйчел.

— Именно так, мадам, — подтвердил Локк, вставая из-за стола. — Я еще и окружной коронер — уж не знаю, за какие такие грехи. Где сейчас тело, Джош?

— В конюшне Криса Хамфриса, сэр. Нашли его в переулке позади таверны «Старый дуб». Миссис Форд не разрешила занести его внутрь.

— Ясно. — Локк метнул взгляд на домовладельца, который хмуро взирал на него, скрестив руки на груди. — Боюсь, наш арендодатель испытывает сейчас похожие чувства. Мистер Фрэзер, мне придется сходить в конюшню. Вы подождете? Думаю, это не займет много времени.

— Если не возражаете, я пойду с вами. — Джейми поднялся, жестом предлагая Йену и остальным последовать его примеру. Он был не прочь взглянуть на неизвестного мертвеца, но главное — у них наконец появился благовидный предлог, чтобы уйти. Рэйчел давно клевала носом, держа на руках спящего Огги, а Дженни последние четверть часа сидела как на иголках, выразительно поглядывая на брата.

62

Лицо незнакомца

Конюшня представляла собой добротный ангар на четыре стойла; внутри пахло лошадьми, но было пусто, если не считать устланного листом жести стола, на котором лежало тело. Лицо мертвеца для приличия накрыли платком, хотя в такую холодную погоду мухи уже не летали.

Джейми тайком перекрестился и мысленно прочел короткую молитву за упокой души несчастного.

— Есть признаки ограбления? Что скажете, мистер Джонс? — Полковник вытащил из кармана носовой платок и маленький флакон с какой-то жидкостью. Нанеся несколько капель на платок, он привычным жестом прижал его к носу. Джейми почувствовал резкий фруктовый запах. Масло гаультерии! Мера предосторожности оказалась нелишней: труп уже начал «перезревать».

— В общем, да. Если пустые карманы и проломленный череп покажутся вам достаточно вескими доказательствами, — добавил констебль с едва заметным сарказмом.

Двумя пальцами коронер убрал влажный платок с лица покойника. К горлу Джейми подступила тошнота.

На виске у мертвеца зияла жуткая рана, но Джейми покрылся испариной вовсе не поэтому.

Локк заметил его реакцию.

— Вы знаете этого человека, мистер Фрэзер?

— Нет, сэр, — сказал Джейми, с трудом шевеля губами, будто его ударили по лицу.

Имени мертвеца он не знал, а вот внешность была ему знакома. Невысокий, крупный, ширококостный мужчина, разжиревший с возрастом. Из наполовину расстегнутых бриджей, сужавшихся к щиколоткам, выпирает огромный пухлый живот. Непропорционально маленькие ступни расплющились под тяжестью тела, отчего изношенные ботинки местами разошлись по швам.

Джейми вспомнил, где видел эти ступни и разошедшиеся по швам ботинки. А также лицо мертвеца. Широкое, бородатое, с разинутым ртом и тусклыми, липкими глазами под полуприкрытыми веками. Вспомнил, как могильная земля постепенно скрывала мертвые черты и как изо всех сил налегал на лопату, чтобы его опять не вырвало.

* * *

Локк поручил констеблю опросить хозяев таверны и найти потенциальных свидетелей, которые могли бы опознать погибшего.

Джонс нетерпеливо переминался с ноги на ногу.

— Какой в этом толк? Грабителей давно и след простыл. Судя по запаху, тело пролежало в переулке не менее двух-трех дней.

— Мистер Джонс, предлагаю отложить этот разговор до утра, — сказал Локк, кутаясь в воротник.

В ангаре было промозгло; изо рта у коронера вырывались облачка пара. Искалеченная правая рука Джейми ныла от холода — сжав пальцы в кулак, он сунул ее в карман сюртука и направился к выходу.

— Часто у вас такое случается?

— Чаще, чем хотелось бы, — мрачно ответил Локк. — И куда чаще, чем раньше.

— Война пробуждает в людях самые низменные инстинкты, — сказал Джейми без тени иронии. Собеседник лишь молча кивнул, закрывая за собой дверь ангара.

Ни проронив больше ни слова, они вышли на темную улицу и зашагали по ночному городу. Доведя Локка до крыльца, Джейми вежливо отклонил предложение пропустить еще по стаканчику виски и ушел, попросив поблагодарить миссис Локк за чудесный ужин. Дом вдовы Хэмбли находился всего в паре улиц — путь к нему пролегал через ту же конюшню.

* * *

От конюшни исходило мерцающее сияние; сквозь щели в досках просачивался неясный свет. Увидев призрачные очертания на фоне ночного неба, он остановился как вкопанный. Но любопытство оказалось сильнее страха, и Джейми осторожно приблизился.

Дверь была приоткрыта; едва раздался шорох гравия под его ногами, в сторону метнулась причудливая длинная тень.

— Дядя Джейми? — Йен стоял посреди ангара с фонарем в руке. Джейми с облегчением выдохнул.

— Да, это я. — Он зашел внутрь. — Надеюсь, Рэйчел и твоя матушка уже устроились на ночлег?

— По крайней мере, они благополучно добрались до дома вдовы Хэмбли. Миссис Локк любезно вызвалась их проводить, якобы для того, чтобы помочь донести сверток с едой на завтра, — но решила ненадолго остаться и пересказать вдове все, о чем говорилось за ужином. Так что вряд ли им удастся лечь спать до полуночи. — Йен театрально покрутил пальцем в ухе для наглядности.

— И поэтому ты сбежал сюда, предпочтя компанию этого джентльмена?

Йен обреченно махнул рукой, давая понять, что общество миссис Локк и разлагающегося трупа для него равнозначно.

— Просто стало любопытно. — Он приподнял бровь. — А ты зачем наведался?

— Захотел взглянуть еще разок. Чтобы получше рассмотреть.

Йен кивнул и посторонился, поднимая фонарь над мертвым телом. Пару минут они молча разглядывали труп. Джейми закрыл глаза и сделал несколько глубоких вдохов, не обращая внимания на тошнотворный запах. Затем снова открыл глаза.

Неужели показалось? Незнакомец и правда выглядел теперь иначе. Меньше ростом. Шея чуть длиннее и какая-то тощая, несмотря на раздутый живот. У того, другого, на шее были две глубокие жировые складки. «Жирный урод» — так называла Дженни насильника Клэр. Напряжение чуть отпустило, и Джейми уже спокойнее вгляделся в мертвые черты.

Нет. Это точно не он. Джейми облегченно выдохнул. Правда, лицо незнакомца заросло многодневной щетиной, так что… но нет. Форма носа и рта совершенно другие.

— Ты подумал, что знаешь его? — Йен стоял у противоположной стороны стола и с любопытством смотрел на дядю. — Вот и мне так показалось.

— Неужели? — буркнул Джейми, вновь почувствовав тяжесть в груди. Поборов желание обернуться и выглянуть наружу, он спросил на Gàidhlig: — Ты тоже решил, что видел его однажды при свете костра?

Йен кивнул, не мигая, и ответил на том же языке:

— Ублюдка, который обесчестил твою жену? Да.

Слова племянника потрясли Джейми — нечто похожее он испытал, застав того в конюшне. Очевидно, Йен понял это по дядиному лицу, потому что тут же состроил виноватую гримасу.

— Дженет Мюррей не только твоя сестра, bràthair-mhàthair, но и моя мать. — Перейдя на английский, он добавил: — Вообще-то она умеет хранить секреты. Однако если посчитает нужным о чем-то рассказать — ничто ее не остановит. Пару недель назад я собрался поехать в факторию Бердсли и спросил, не надо ли ей чего. Тогда она мне все и выложила и посоветовала смотреть в оба — на случай, если тот тип объявится.

Джейми немного успокоился и снова взглянул на мертвеца.

— Об этом ей знать не стоит.

— Согласен. — Йен содрогнулся, представив подобный разговор.

— И все-таки я не понимаю… — Джейми опять перешел на Gàidhlig. — Зачем твоя мать рассказала тебе о mhic an diabhail?[155]

— Чтобы в случае чего я помог тебе его убить, a bràthair mo mhàthair. — Йен едва сдерживал улыбку. — Сказала не предлагать этого самому, но пойти с тобой, если попросишь. Хотя я бы и так пошел, — тихо добавил он. В слабом свете фонаря его глаза казались совсем черными. — Даже не зная всей истории.

Давая понять, что тема исчерпана, Йен кивнул на труп.

— Что скажешь? Очевидно, это другой человек. Того ублюдка тоже нет в живых?

— Да.

Йен понимающе кивнул.

— Отлично. Думаешь, они родственники?

— Не знаю. В любом случае оба мертвы, и я сомневаюсь, что эти две смерти как-то связаны.

Племянник снова кивнул.

— Выходит, найденное тело не имеет к нам никакого отношения.

Джейми вдохнул холодный свежий воздух, ощущая на душе удивительную легкость.

— Выходит, что так. — Тут его пронзила неожиданная мысль: — Откуда ты знаешь, как выглядел тот, другой?

— Оттуда же, откуда и ты. Пришел к Бердсли и стал расспрашивать о человеке с родимым пятном. Не волнуйся, — добавил Йен. — Я действовал осторожно. Никто и не вспомнит.

— Конечно, не вспомнит, — невозмутимо сказал Джейми, — потому что никто его больше не увидит и не подумает искать. Он был нелюдимым. Такие обычно живут и умирают в одиночестве. Ну или в компании собаки.

Даже если кому-то вздумается навестить ублюдка, его никогда не найдут. Одиноким мужчинам ничего не стоит сгинуть в такой глуши. Умереть от несчастного случая или от запущенной болезни или просто заблудиться в лесу…

Они стояли и молча разглядывали мертвое лицо. Наконец Йен вздохнул с облегчением, словно приняв какое-то решение. Мгновение спустя Джейми покачал головой и отступил назад.

— Никто и никогда, — твердо произнес он.

Йен задул фитиль, оставив их в полной темноте наедине с мертвецом.

— А сам-то что думаешь? — неожиданно для самого себя выпалил Джейми, не двигаясь с места. Йен положил руку ему на плечо.

— Эта история нас не касается, — уверенно заявил он. — Хотя, возможно, стоит помолиться за беднягу. Упокой Господь его душу.

Они пробормотали короткую поминальную молитву. Белые облачка пара вырывались у них изо рта вместе со словами — столь же бесплотные, как и покинувшая тело душа.

Бесшумно прикрыв за собой дверь конюшни, Джейми с Йеном вышли наружу.

* * *

Однако мертвец все не шел у них из головы. Не тот, которого они только что отпели. Другой.

— Ты ведь больше не пытался его искать? — спросил Джейми племянника, как только они свернули на главную улицу. — После того, как узнал имя.

— Нет, конечно! Я понял, что ты с ним разобрался.

Они подошли к площади. В мягком свете, льющемся из окон таверен, Джейми заметил пристальный взгляд Йена и вопросительно приподнятую бровь.

— Однажды под утро я отправился в лес недалеко от подножия Риджа — у меня там были кое-какие дела. Едва рассвело, послышался стук копыт по Фургонной дороге: я узнал твоего коня. Мне стало любопытно, и я подошел взглянуть. Вид у тебя был зловещий, на плече висело ружье. Я понял, что ты решил поохотиться. Но не на зверя — иначе пошел бы пешком.

Йен на мгновение повернул голову и посмотрел на Джейми.

— Моя помощь явно не требовалась. Однако я за тебя помолился, дядя. Прочел напутственную молитву воину.

Джейми почувствовал странное облегчение. Почему-то ему стало немного спокойнее от мысли, что он был тогда не один, хотя и не знал этого.

— Спасибо, Йен. Уверен, молитва помогла мне.

Огни фонарей и звуки ночного города постепенно вытеснили воспоминания о холодном мрачном ангаре. Не сговариваясь, дядя и племянник решили еще немного пройтись, пока женщины устраиваются на ночлег и укладывают малыша.

Над крышами Солсбери взошла луна, но улицы были по-прежнему заполнены людьми — город и не думал засыпать.

Джейми и Йен миновали группу из пары десятков мужчин, лица которых скрывались под темными полями шляп. Луна высвечивала бледные облачка пыли, вздымаемые тяжелыми сапогами, — казалось, люди идут по колено в тумане. Судя по говору, это были шотландцы и ирландцы; они громко спорили пьяными голосами, не обращая внимания на прохожих. Фрэнсис Локк упоминал, что в городе расквартировано несколько отрядов ополченцев. Встреченные мужчины выглядели как типичные новобранцы, прячущие за показной бравадой неуверенность и страх.

Они пересекли шумную площадь и несколько следующих улиц, и вскоре городская суета сменилась тишиной ночи; лишь с деревьев у реки Таун-Крик доносилось уханье сов. Йен первым нарушил молчание:

— В последний раз я гулял вот так ночью (охота не в счет) после Монмутского сражения. Я был тогда в лагере британцев с его светлостью. Он попросил меня остаться, потому что у меня в плече застрял наконечник стрелы — помнишь? Древко ты отломил еще утром.

— А я и позабыл, — признал Джейми.

— Долгий был денек.

— Да уж. Помню кое-что урывками. Например, как потерял лошадь — она сорвалась с моста и свалилась в адскую болотную трясину. До конца дней не забуду этот жуткий всплеск. — У него непроизвольно свело желудок при воспоминании о вкусе собственной рвоты. — А еще помню генерала Вашингтона — ты тоже был там, когда он отменил приказ об отступлении и генерал Ли устроил из-за этого истерику?

— Да, — смеясь, кивнул Йен. — Хотя мне тогда своих проблем хватало. Надо было разобраться с проклятыми абенаки. И я все уладил, — мрачно добавил он. — Твои люди схватили одного из них, а второму я той же ночью проломил в лагере череп — его же томагавком.

— Никогда не слышал этой истории! — удивился Джейми. — Неужели ты прикончил его под носом у британцев? Как ты вообще там оказался? Я видел тебя только накануне сражения, а потом уже во Фрихольде, когда Уильям привез на муле твое бренное тело.

В следующий раз он увидел Уильяма в Саванне — тогда сын пришел к нему за помощью, чтобы спасти Джейн Покок. Правда, они опоздали. В этом не было их вины, но у Джейми до сих пор ныло сердце при мысли о бедной малышке… и о его бедном мальчике.

— Я и сам почти ничего не помню о тех событиях, — сказал Йен. — Я приехал туда с лордом Джоном, и нас обоих арестовали. Потом улизнул из лагеря, чтобы найти тебя или Рэйчел. Меня сильно лихорадило, вокруг то темнело, то светлело — казалось, ночь дышит. Я шел под звездным небом рядом с отцом. Мы разговаривали, как будто…

— …как будто он по-прежнему жив, — Джейми с улыбкой закончил фразу. — Думаю, так оно и было. Я тоже порой ощущаю его присутствие. — Он машинально глянул направо, словно Йен-старший действительно шагал рядом.

— Мы говорили об убитом индейце. Я сказал, что это напомнило мне о мерзавце, пытавшемся тебя шантажировать, — того, что я убил возле костра после битвы при Саратоге. И еще сказал, что убивать человека лицом к лицу — совсем не то, что на расстоянии. Думал, привыкну со временем, но так и не привык. А па ответил, что оно и к лучшему, — задумчиво добавил Йен. — Потому что привыкать к такому опасно для души.

— Твой па мудрый человек.

* * *

Они вернулись в город, непринужденно беседуя о разных пустяках.

— У тебя точно есть все необходимое для путешествия? — спросил Джейми.

— Даже если нет — теперь уже ничего не поделаешь. Слишком поздно, — смеясь, ответил Йен.

Джейми улыбнулся, но слова «слишком поздно» засели у него в голове. Он расстанется с путниками на рассвете, проводит до Великой фургонной дороги, и они уедут. Одному Богу известно, надолго ли.

Они почти дошли до дома вдовы Хэмбли, когда Джейми остановился, тронув Йена за плечо.

— Я не хотел просить, да и сейчас не прошу, — отрывисто бросил Джейми. — Ты уже взрослый и волен поступать, как тебе вздумается. Но я должен кое-что сказать, пока ты еще здесь.

Йен молча повернулся лицом к дяде, приготовившись слушать.

— Помнишь книжки, которые привезла Брианна? — начал Джейми издалека. — Странный детский стишок, роман для меня о… разных выдумках. И медицинская книга для твоей тетушки.

— Последнюю я, по-моему, видел, — задумчиво сказал Йен. — Большая, синяя и ужасно толстая? Такой можно запросто и крысу убить!

— Да, та самая. Только дочка и для себя кое-что привезла. — Джейми замялся; он никогда не рассказывал Йену о другой жизни Клэр. — Книгу одного историка по фамилии Рэндолл.

Йен резко повернулся.

— Рэндолл… Фрэнк Рэндолл?

— Да. — Джейми почувствовал себя так, будто Йен влепил ему затрещину, и встряхнул головой. — Как ты… Тебе о нем Бри рассказала? О своем… своем…

— Втором отце? Да. Уже давно. — Он небрежно махнул рукой в темноту. — Это неважно.

— Нет, важно.

На мгновение Джейми умолк; раньше он ни с кем не говорил о Рэндолле — только с Клэр. Теперь ему придется это сделать.

— Я знал о нем с нашей первой встречи — хотя думал, что он мертв. В общем-то Фрэнк и был мертв… в некотором роде, но… — Он осекся и прочистил горло. Йен вытащил из заплечного мешка помятую флягу и протянул дяде. В ночной темноте пальцы Джейми безошибочно узнали гравировку в виде fleur-de-lis[156]. Это была старая походная фляга Йена-старшего — он хранил ее с юности, еще со времен их с Джейми военной службы во Франции. Прикосновение к знакомой вещи подействовало на него успокаивающе.

— Видишь ли, a bhalaich, он тоже знал обо мне. — Джейми открутил пробку и сделал глоток. Во фляге оказался разбавленный виски, но и это помогло. — Клэр рассказала ему, когда вернулась. Она думала, что я погиб при Каллодене, и поэтому…

Послышалось насмешливое фырканье.

— Да, — сухо подтвердил Джейми. — Я не должен был выжить. Однако судьба распорядилась иначе. А над судьбою мы не властны.

— Согласен. Погоди-ка… Брианна говорила, что ее отец умер!

— Так и есть. Хотя успел-таки написать чертову книгу — ту самую, что Брианна привезла на память о нем. И я ее прочел.

Йен задумчиво поскреб заросший щетиной подбородок.

— О чем же там написано?

Джейми вздохнул, выпустив белое облачко пара. Луна скрылась за тучами, и стало совсем темно. Пора идти в дом: Йену нужно как следует выспаться перед долгим путешествием. К тому же собирается дождь, судя по ноющей боли в покалеченной руке.

— О шотландцах. В Америке. Понимаешь? Об их — то есть нашем — вкладе в дело Революции. Оказывается… впрочем, неважно. В конце концов, в Шотландии полно Джейми Фрэзеров. Уверен, их и здесь немало.

— Так эта книга о тебе? — Йен резко выпрямился, но Джейми протестующе замахал рукой.

— Не знаю. В том и загвоздка. Он четырнадцать раз упоминает мое имя, однако не дает никаких дополнительных сведений, которые неопровержимо доказывали бы, что речь обо мне. Нет чтобы прямо сказать: «Джейми Фрэзер из Фрэзер-Риджа» или «из поместья Брох-Туарах»…

— Почему тебя это так беспокоит, дядя?

— Потому что, если верить книге, неподалеку от нас — в местечке под названием Кингс-Маунтин — состоится большое сражение. И некий Джейми Фрэзер погиб в том сражении. То есть погибнет. — На душе стало спокойнее, когда он произнес это вслух. Звучало совершенно нелепо.

Однако Йен заметно встревожился и схватил дядю за руку.

— Думаешь, он имеет в виду тебя?

— В том-то вся и дьявольщина, Йен! Я не знаю. Видишь ли… — Джейми облизал пересохшие губы. — Рэндолл явно не питал ко мне ни малейшей симпатии. Скорее всего, он догадывался, что Бри вернется за матерью и попытается найти меня (Клэр и Брианна тоже так думают). Возможно, он даже искал нас в исторических документах. И в конце концов нашел.

Йен потрясенно цокнул языком — в точности как делал его отец, — и Джейми невольно улыбнулся.

— Но если так…

— Ни один мужчина не может относиться к Клэр равнодушно, — сказал Джейми. — Уж поверь.

Йен понимающе хмыкнул.

— Причем это не значит, что все от нее без ума…

— Ее многие любят, — заверил племянник. — Хотя я понимаю, о чем ты.

— Наверняка это прозвучит странно и ты подумаешь, что твой дядюшка сошел с ума (возможно, так и есть), но… Я уверен, что он написал эту книгу для меня. Ей-богу!

Йен надолго замолчал. Под ногами словно из-под земли вырос темный силуэт козодоя и с пронзительным криком порскнул в ночную мглу.

— Допустим, ты прав. И что тогда? — спросил он наконец.

От этой мысли стало по-настоящему жутко.

— Если я прав и если я — тот самый Джейми Фрэзер, что пал в сражении у Кингс-Маунтин… то тогда… — Нет, просить о таком невозможно! Видит Бог, смерти он не боялся — после того, как столько раз смотрел ей в лицо. Только вот…

Йен нашел в темноте его руку и крепко пожал.

— Я пойду с тобой, дядя. Когда оно произойдет? То сражение?

Из груди Джейми вырвался облегченный вздох.

— Примерно через год. В следующем октябре. По крайней мере, он так говорит.

— К тому времени я закончу все дела на севере. — Йен снова сжал ему руку. — Не волнуйся.

Джейми с благодарностью кивнул. Завтра он попрощается со всеми, но сегодня должен проститься с Йеном-младшим наедине.

— Повернись-ка, Йен, — тихо попросил он.

Племянник послушно развернулся лицом к дому на противоположной стороне улицы. В окнах было темно, если не считать слабого света от очага, пробивающегося сквозь щели в ставнях. Джейми положил руку ему на плечо и прочел напутственную молитву воину.

63

Третий этаж

Фрэзер-Ридж

Бри с Роджером уехали, а Джейми отправился провожать Йена, Рэйчел и Дженни. Теперь, когда в доме осталось всего два человека и собака, он казался еще больше.

Фанни, лишенная привычной компании, ходила за мной по пятам. Следом цокала когтями Блубелл: из хирургической в кухню, из кухни в гостиную и снова в хирургическую. Все трое ощущали над головой безлюдность спален и гулкую пустоту далекого третьего этажа, стены которого напоминали призрачный лес из брусьев, а неостекленные окна были заколочены досками для защиты от снега и дождя — до той поры, пока хозяин не вернется, чтобы завершить работу.

Я предложила девочке ночевать в моей спальне, и мы перетащили из детской ее выкатную кровать. Теперь по ночам мы прислушивались к дыханию друг друга — теплое, неуловимое, оно почти растворялось в медленном, стылом дыхании дома. Но все-таки так было гораздо спокойнее. Особенно в сумерках, когда темнота, подобно безмолвному приливу, постепенно заполняла комнату.

Иногда, просыпаясь на рассвете, я обнаруживала Фанни в своей кровати: свернувшись калачиком у меня под боком, она крепко спала. Блу обычно устраивалась у нас в ногах, сделав себе уютное гнездышко из лоскутных одеял. Заметив, что я проснулась, собака поднимала голову и помахивала хвостом, однако не двигалась с места, пока не вставала Фанни.

— Они обязательно вернутся, — каждый день убеждала я ее. — Все до единого. А пока нам остается занимать себя делами.

Фанни никогда не жила одна и не умела справляться с одиночеством. Еще больше ее пугала перспектива остаться наедине со своими мыслями.

А что, если?.. — рефреном звучало у нее в голове. Этот же вопрос ежедневно преследовал и меня, что казалось слабым утешением.

— Как вы думаете, а дома — живые? — спросила она однажды.

— Ну конечно, живые, — рассеянно ответила я.

— Правда?

Округлившиеся глаза Фанни вернули меня к действительности. Мы сидели у очага и штопали носки, покончив с утренними делами и пообедав. Мы покормили свиней, дали сена скоту, подоили коров и двух коз — завтра займусь пахтаньем. Пару ведер приберегу на сыр, а остальное отправлю Бобби Хиггинсу для мальчишек.

— По-моему, да, — медленно сказала я. — Мне кажется, если люди живут в каком-то месте достаточно долго, они неизбежно передают ему частичку своей души. А значит, и дома влияют на людей — думаю, эта связь работает в обе стороны.

— В обе стороны? — недоверчиво повторила она. — Получается, я оставила частичку себя в борделе и забрала частичку борделя с собой?

— Разве не так? — мягко спросила я.

Лицо ее на мгновение застыло, но вскоре в глазах вновь появилось осмысленное выражение.

— Так, — сдержанно кивнула Фанни и замолчала.

— Не знаешь, кто на этой неделе помогает Бобби и мальчикам?

Соседские женщины — и их дочери — договорились по очереди приходить к Хиггинсам пару раз в неделю. Они приносили еду, готовили ужин, делали кое-какую работу по дому, не давая осиротевшему семейству окончательно себя запустить.

— Эбигейл Лахлан с сестрой, — с готовностью ответила Фанни. — Они всегда приходят вместе, потому что ревнуют.

— Ревнуют? А, наверное, из-за Бобби?

Девочка кивнула и прищурилась, пытаясь вдеть нитку в игольное ушко. Тихая, цивилизованная и негласная борьба за право стать следующей миссис Хиггинс приобретала все более явные очертания. Бобби не выказывал ни малейшего желания делать выбор и, похоже, вовсе не замечал попыток его обольстить, хотя всегда искренне благодарил девушек за помощь.

— Вы говорили о домах… — Фанни на миг затаила дыхание и с победным возгласом вставила наконец нитку. — Что, если дух Эми Хиггинс все еще живет в хижине? Чтобы отвадить других женщин?

Я немного оторопела, — однако в вопросе не было никакого скрытого подтекста, одно лишь любопытство. Поэтому ответила начистоту. Сразу после смерти Эми ходили разные слухи: то ее встречали в том самом ущелье, то видели, как она стирает одежду в ручье (надо сказать, весьма популярное времяпрепровождение у шотландских и ирландских призраков, поскольку именно этим они и занимались большую часть своей земной жизни). Но с приходом осени и тяжелой работы по уборке урожая эти разговоры почти сошли на нет и все вернулись к своим повседневным заботам.

— Не уверена насчет самой хижины — я ни разу не чувствовала там присутствие Эми. Однако когда кто-то умирает, близким людям еще долго кажется, что он по-прежнему где-то рядом. Хотя призраки тут ни при чем — думаю, нас преследуют воспоминания… и тоска.

Фанни кивнула, сосредоточенно заштопывая прореху на пятке чулка. Иголка то и дело царапала по штопательному яйцу.

— Жаль, что меня не преследует призрак Джейн. — Голос ее был не громче шепота.

У меня сжалось сердце. Когда-то я и сама испытывала подобное желание — неутолимую, жгучую потребность в присутствии любимого человека — пускай и в виде призрака. Чтобы хоть на миг унять невыносимую, разъедающую душу тоску.

Я надолго замолчала, погрузившись в воспоминания. Призрак Джейми действительно преследовал меня, несмотря на мои отчаянные попытки забыть его, раствориться в повседневной рутине. Он постоянно присутствовал в моем сердце, в моих снах, напоминая о себе, — иначе я, возможно, никогда не решилась бы вернуться.

— Фанни, ты всегда будешь помнить сестру. — Я легонько сжала ее руку. — А она будет помнить тебя.

Поднявшийся ветер шумел в ветвях деревьев и сотрясал оконное стекло.

— Давай-ка закроем ставни, — сказала я, вставая. Окно хирургической было самым большим в доме, поэтому его снабдили как наружными, так и внутренними ставнями — чтобы защитить бесценное стекло от непогоды или нападения и не дать коварному холоду проникнуть в комнату.

Я высунулась было из окна с крючком для ставни в руке, как вдруг заметила высокую черную фигуру, которая торопливо шагала к дому. Ветер нещадно трепал ее юбки и накидку.

— «Я доберусь до тебя и до твоей собачонки…» — пробормотала я, невольно глянув в сторону леса — не летит ли на нас стая обезьян[157]. Порыв холодного ветра ворвался в комнату, звякнув склянками и перелистнув страницы «Мерка», который лежал раскрытым на столе. Хорошо, что я предусмотрительно удалила лист с выходными данными.

— Что вы сказали? — Фанни, вскочившая вслед за мной, стояла у двери в хирургическую; позади нее маячила зевающая Блубелл.

— Миссис Каннингем идет, — сказала я, оставив в покое ставни и закрывая окно. — Можешь ее впустить? Проведи в гостиную и скажи, что я сейчас подойду; наверное, она пришла за порошком красного ильма, который я ей обещала.

Девочка заметно оробела, словно миссис Каннингем и впрямь была воплощением Злой Ведьмы Запада. Однако послушно выполнила просьбу. К моему удивлению, миссис Каннингем отказалась ждать в гостиной; через несколько секунд она появилась на пороге хирургической — растрепанная, словно летучая мышь после бури, и бледная как сметана.

— Мне нужна… — Так и не договорив «помощь», она пошатнулась и начала оседать на пол. Я едва успела ее подхватить.

Фанни испуганно вскрикнула, но сообразила обхватить миссис Каннингем за талию. Вместе мы кое-как взгромоздили ее на смотровой стол. Одной рукой она намертво вцепилась в шаль — должно быть, боялась, что ту сорвет ветром. Нам с трудом удалось разжать окоченевшие от холода пальцы.

— Матерь Божья! — в ужасе пробормотала я, увидев, в чем проблема. — Как это вас угораздило? Фанни, подай виски.

— Упала, — просипела гостья, немного приходя в себя. — Споткнулась о ведро для угля, как последняя раззява. — Ее правое плечо было вывихнуто, плечевая кость выгнулась дугой, а локоть вжался в ребра. Сходство с ведьмой стало еще более разительным.

— Не волнуйтесь, — сказала я. Надо бы расстегнуть ей лиф, чтобы не порвать одежду, пока буду вправлять сустав. — Я знаю, как это исправить.

— Не сомневаюсь. Иначе не стала бы целых две мили ковылять под гору через треклятый терновник! — огрызнулась она, начиная оживать под воздействием тепла.

Я улыбнулась, взяла у Фанни бутылку, откупорила и вручила Элспет. Пациентка неспешно отпила виски, покашливая между глотками.

— Твой муж… знает… свое дело, — хрипло похвалила она, возвращая девочке бутылку.

— Это лишь одно из них, — кивнула я. Мне удалось ослабить лиф, но мешала лямка корсета: пришлось разрубить этот гордиев узел скальпелем. — Фанни, обхвати ее за талию и держи покрепче.

Элспет Каннингем прекрасно понимала, что я собираюсь делать. Стиснув зубы, она постаралась максимально расслабить мышцы, насколько было возможно в сложившихся обстоятельствах. Полагаю, ей доводилось наблюдать за вправлением вывихов на флоте — где еще она могла выучить столько отборных ругательств? Фанни прыснула, услышав «гребаный травочес!», когда я повернула руку пациентки и резко дернула. Сустав со щелчком встал на место.

— Давно не слышала таких выражений! — Губы девочки подрагивали в улыбке.

— Имея дело с матросами, юная леди, поневоле перенимаешь их добродетели и пороки. — Бескровное лицо Элспет блестело от пота, однако голос уже не дрожал и дыхание восстановилось. — А где, позволь спросить, ты слышала подобные выражения?

Фанни посмотрела на меня, а когда я кивнула, бесхитростно ответила:

— Я прожила несколько лет в борделе, мэм.

— Вот как. — Миссис Каннингем высвободила запястье из моей руки и села, опираясь на здоровую руку. Ее все еще потряхивало. — Полагаю, у шлюх тоже имеются добродетели и пороки.

— Не уверена насчет добродетелей, — с сомнением сказала Фанни. — Разве что способность ублажить мужчину рукой за две минуты…

Я поперхнулась глотком виски.

— Это скорее навык, чем добродетель, — рассудительно заметила миссис Каннингем, — хотя и чертовски полезный.

— Что ж, у всех есть свои таланты, — подытожила я.

Мне хотелось поскорее сменить тему, пока Фанни не ляпнула что-нибудь еще. После смерти Эми Хиггинс наши с Элспет отношения несколько потеплели. Хотя взаимное уважение вряд ли переросло бы в дружбу: мы обе понимали, что из-за политических разногласий моему мужу и ее сыну, возможно, придется друг друга убить. Если того потребуют обстоятельства.

* * *

Чтобы избежать дальнейших откровений, я отослала Фанни на кухню — разделывать куропаток, которых миссис Макаффи принесла в уплату за чесночную мазь от остриц.

— Всегда хотела спросить, — заговорила я, просовывая руку Элспет в перевязь, — что такое «травочес»? Это действительно ругательство или просто эпитет?

Когда я закончила манипуляции, миссис Каннингем наконец с облегчением выдохнула, осторожно ощупывая повязку.

— Спасибо. Травочесом обычно называют ленивого или никчемного человека. Уж не знаю, при чем тут расчесывание травы. Само по себе это слово вполне безобидное. Ругательством оно становится только в паре с «гребаным». Хотя я никогда не слышала его отдельно, — задумчиво добавила Элспет.

— Полагаю, на флоте и не такое услышишь. Фанни совершенно потрясена — она-то была уверена, что только шлюхи могут так выражаться. А вы явно не похожи на шлюху.

Миссис Каннингем фыркнула.

— Когда поблизости нет мужчин, женщины обычно позволяют себе большую свободу в высказываниях. Замечали?

— В общем, да, — признала я. — Даже монашки этим грешат.

— У вас есть знакомые монашки? — спросила она с сарказмом. Ее лицо порозовело, дыхание окончательно выровнялось.

— Были когда-то.

По правде говоря, сестры из «Обители ангелов» почти никогда не использовали крепких словечек вроде «гребаный травочес». Однако частенько бормотали себе под нос Merde! и пару-тройку более цветистых выражений, сталкиваясь с очередным испытанием на ниве лечения парижских бедняков.

Я вдруг живо вспомнила матушку Хильдегарду, которая даже Merde употребляла крайне редко, зато без тени смущения сказала, что король Франции пожелает возлечь со мной, если пойду умолять его выпустить Джейми из тюрьмы. А затем облачила меня в платье из красного шелка и отправила во дворец именно за этим.

— Merde, — вырвалось у меня.

Элспет тихонько прыснула — наверное, боль в плече не позволяла ей смеяться в голос.

— Я давно заметила, что люди всегда говорят свободнее с представителями своего пола, а в смешанных компаниях стараются сдерживаться. Хотя вряд ли это правило соблюдается в борделях, — добавила она, бросив взгляд в сторону кухни. Фанни напевала песенку про братца Жака, заворачивая в глину перепелок. — Славная девочка. Однако вам нужно убедить ее не…

— Она знает, что нельзя говорить о таких вещах с посторонними, — заверила я Элспет, подливая себе виски. — Но сегодня можете говорить о чем вздумается, потому что я не отпущу вас домой в таком состоянии.

Она пристально посмотрела на меня, заправила за ухо седую прядь и молча кивнула.

— Уж не знаю, что вы имеете в виду под «состоянием»: травму или опьянение. В любом случае спасибо.

— Если хотите, я попрошу Фанни сходить и затушить огонь у вас в очаге.

— Не стоит. Перед уходом залила его холодным чаем из кувшина. Жаль, конечно. Но я не знала, когда вернусь.

— Хорошо. — Я взяла ее за здоровую руку и помогла слезть с кушетки. — Пойдемте, провожу вас наверх. Вам лучше прилечь.

Элспет не стала возражать — полученная травма и долгий путь по горным тропам оставили ее без сил. Мы поднялись по лестнице; она ступала крайне осторожно, боясь потерять равновесие. Я довела гостью до одной из кроватей в детской, принесла одеяло, кувшин воды и немного виски, а затем спустилась на кухню, чтобы помочь Фанни с ужином.

Брианна научила ее запекать перепелок в золе, заворачивая их в глину. Правда, Фанни еще ни разу не готовила их сама и теперь хмуро взирала на выложенные в ряд бледные комки и заляпанный стол.

— Думаете, столько глины достаточно? — На ее щеке и волосах остались засохшие глиняные следы. — Бри говорит, что если взять слишком мало, глина потрескается раньше времени и перепелки сгорят. А если слишком много — мясо останется сырым.

— Пока они приготовятся, мы так проголодаемся, что нам будет все равно, — ответила я. Но все же немного сжала один из комков, ощущая пальцами податливую массу. — Только нужно проверить, не остался ли внутри воздух. Сожми их легонько, чтобы выпустить все пузырьки, — иначе перепелок разорвет горячим паром. То есть не самих перепелок, а глиняные конвертики.

— Не дай бог! — Девочка принялась методично сжимать глиняные кулечки.

Я вздохнула и потерла межбровье.

— Голова болит? — участливо спросила Фанни. — У нас есть свежая ивовая кора. Хотите, чай заварю? Я мигом!

Она была в восторге от трав и обожала их перетирать, заваривать и толочь в ступке.

— Спасибо, моя дорогая, — улыбнулась я. — Все в порядке. Просто думаю: что же, черт возьми, нам приготовить к перепелкам?

Мысли о пропитании ежедневно отравляли мне жизнь. Не столько из-за необходимости постоянно собирать, мыть, нарезать и готовить — что само по себе малоприятно, — сколько из-за вечной проблемы помнить, какие продукты остались, какие вот-вот испортятся и сколько времени и усилий потребуется для приготовления того или иного блюда. И при этом не забывать о полезности: я регулярно пичкала домочадцев яблоками, изюмом, орехами и едва ли не насильно кормила их зеленью. Зато никто пока не умер от цинги.

— У нас много фасоли, — неуверенно сказала Фанни. — Ну или можно сварить рис… Или репу — то есть брюкву.

— А это мысль! Пюре из брюквы подойдет идеально — особенно если его посолить и добавить сливочного масла. Уж соли-то у нас точно навалом.

На прошлой неделе Том Маклауд привез из Кросс-Крика годовой запас соли на весь Ридж: двести пятьдесят фунтов хранились теперь в нашей коптильне. Как раз к началу сезона охоты, разделки и заготовки. И жалкие пятьдесят фунтов сахара — правда, был еще мед…

— Итак, запеченные перепелки с брюквенным пюре. Давай еще… отварим сушеный горох? Ну и немного сливок.

В конце концов уже через час мы втроем сели за стол. Ужин получился вполне сносный, хотя одна перепелка все-таки взорвалась. Правда, подкопченное на огне мясо оказалось очень вкусным, а подгоревший лук придал тушеному гороху неповторимый аромат. Разговор не клеился: мы с Фанни валились с ног, а Элспет Каннингем была старой, уставшей и страдала от боли.

Однако гостья честно пыталась соблюдать законы этикета.

— Хотите сказать, — заговорила она, обведя взглядом огромную кухню, — вы управляетесь с домом вдвоем?

— Не только с домом — еще ухаживаем за животными и за садом. — Я подавила зевок, сунув в рот намазанную джемом пресную лепешку. — Помимо этого, забиваем скотину и разделываем туши.

— А также приходится следить за пчелами, — вставила Фанни. — И пополнять запасы лекарств миссис Фрэзер. Еще принимать людей, которых ей нужно вернуть к жизни… то есть вылечить.

— Стирка и уборка тоже на вас, — задумчиво добавила Элспет, глядя на необъятные пространства истоптанных дощатых половиц. Затем посмотрела на меня, и я поняла, что она уже мысленно выставила мне диагноз.

Однако тактично не стала его озвучивать. Вместо этого взяла бутылку виски, которую я передала, кивком поблагодарила и сказала:

— Я перед вами в долгу, миссис Фрэзер. Позвольте вас отблагодарить, хотя бы отчасти. Давайте пришлю одного из лейтенантов моего сына, чтобы помогал с… мужской работой, пока ваш супруг в отъезде. На следующей неделе приедут двое парней, которые будут жить у нас какое-то время.

Я хотела было отказаться, потом встретила ее взгляд — строгий, но полный сочувствия. Фанни с надеждой смотрела на меня умоляющими глазами.

— Спасибо, — поблагодарила я и доверху наполнила ее бокал.

* * *

Беседа протекала вяло: через полчаса Фанни начала зевать. Вскоре к ней присоединилась и Блубелл, издавая протяжные скрипучие звуки.

— Фанни, по-моему, собаке пора спать, — сказала я, сжимая челюсти, чтобы не перенимать эту заразную эстафету.

— Да, мэм, — пробормотала она. Я сунула ей в руку свечу в подсвечнике, и девочка побрела в спальню, пошатываясь от усталости. За ней решительно трусила сонная Блу.

Но Элспет, похоже, не собиралась ложиться, хотя наверняка валилась с ног. У меня давно слипались глаза; от усталости я была не в состоянии вести беседу. К счастью, этого и не требовалось. Мы просто сидели у огня, наблюдая за пляшущими огоньками пламени и слушая завывание ветра на пустом чердаке.

Вдруг наверху оглушительно хлопнула дверь. Мы подскочили от неожиданности.

К счастью, никаких других звуков не последовало, и мое сердце перестало колотиться как бешеное.

— Все в порядке, — сказала я.

Элспет пристально посмотрела на меня.

— Пэтрис Макдональд говорила, что ваш третий этаж еще не закончен. Ее муж собирался прийти в пятницу, чтобы кое-что доделать.

— Совершенно верно.

— Этот шум точно не со второго этажа.

— Пожалуй, вы правы, — признала я.

Она прищурилась, продолжая сверлить меня взглядом. Мне вдруг захотелось кофе.

— Все дома производят какие-то звуки, Элспет, — особенно такие огромные, как наш. Моя дочь наверняка выдала бы подходящее научное объяснение. К сожалению, я могу лишь строить догадки. Когда дует восточный ветер, мы часто слышим на третьем этаже непонятный шум.

— Вот как. — Она немного расслабилась и глотнула виски. — Почему бы вам просто не держать ту дверь закрытой?

— Но там нет дверей. Пока нет, — уточнила я, также сделав глоток. Виски, хотя и не собственного производства Джейми, оказался неплохим. По телу разливалось приятное тепло.

— Хотите сказать, — заговорила Элспет после минутного молчания, — что на недостроенном этаже нового дома водятся призраки?

Я рассмеялась.

— Конечно, нет! Не знаю, что произвело этот звук, ну уж точно не мистическая призрачная дверь. Поверьте, — добавила я, заметив в ее взгляде сомнение. — В последние месяцы наверху работали десятки людей. Никто из них там не умирал. И не видел ничего необычного. Вы же и сами знаете, — заключила я, наставив на нее мизинец, — иначе об этом давно говорил бы весь Ридж.

Она прожила здесь достаточно долго, чтобы признать мою правоту. Поэтому немного успокоилась и кивнула, пригубив виски. Повисшее было в комнате напряжение начало отступать, вылетая в трубу вместе с белой струйкой дыма от сгоревших поленьев из древесины пекана.

Несколько минут прошли в тишине, а потом Элспет вдруг спросила:

— Зачем вам чердак? Дом и так большой — по-моему, двух этажей вполне достаточно.

— Джейми настоял. — Я пожала плечами.

Миссис Каннингем понимающе хмыкнула и продолжила потягивать виски. Однако ее редкие седые брови хмурились — она явно не переставала об этом думать.

— Мой муж — хозяин Фрэзер-Риджа, — объяснила я. — Если вдруг случится что-то… непредвиденное и арендаторам придется покинуть свои дома, они смогут найти здесь временное пристанище. Такое уже случалось. Беженцы месяцами жили на нашей кухне — это было еще в старом доме. Хуже, чем нашествие тараканов.

Элспет вежливо засмеялась, но, судя по выражению лица, прекрасно поняла, о каких непредвиденных обстоятельствах идет речь.

— Ваш сын… — Я тоже решила быть откровенной. — Вы ему верите?

Она неспешно отпила из бокала и откинулась на спинку стула, разглядывая меня, словно медведя на вершине горы: нечто любопытное, однако не представляющее угрозы.

— Вы о том, что он рассказал на проповеди? О смерти сына? Да, верю. Это дарует утешение, — тихо добавила она.

Я понимающе кивнула. Многие обрели некоторое утешение благодаря истории капитана, включая, как ни странно, меня. Только я имела в виду нечто другое.

— Я о словах его мальчика, который сказал, что они с отцом снова встретятся через семь лет. В это вы верите? И верит ли ваш сын?

Человек, который убежден, что знает время собственной смерти, запросто может пойти на риск до наступления срока.

Элспет прекрасно поняла суть вопроса. Она молча смотрела на меня, медленно катая пустой стакан в ладонях. К запаху горящих дров примешивался едва уловимый аромат ячменя. Наконец она вздохнула и осторожно поставила стакан на стол.

— Да. Верит. Он даже изменил завещание, чтобы обо мне позаботились после его смерти. Если, конечно, я его переживу, что совершенно не входит в мои планы.

Я слушала, не перебивая. Несомненно, она знала, что Джейми — а следовательно, и мне — было известно о попытках капитана собрать ополчение из сторонников лоялистов. Не думаю, что Каннингем утаил от матери историю с ружьями.

— Джейми не позволит ему это сделать, — сказала я, глядя ей прямо в глаза.

— Возможно, — ответила она, чеканя каждый слог, как часто бывает при легком опьянении. — Хотя это не в его власти. — Послышалась негромкая, вполне приличествующая леди отрыжка, но миссис Каннингем ничуть не смутилась. — Генерал Корнуоллис пришлет сюда одного из лучших офицеров для создания лоялистского ополчения на территории обеих Каролин. Чтобы при поддержке британской короны подавить местное восстание в зародыше.

Я молча подлила нам обеим виски и сделала глоток. Казалось, напиток просачивается через все органы, попадая прямиком в расплавленное нутро.

— Вам известно его имя? — спросила я.

Она медленно покачала головой и залпом допила виски.

— А диавол, прельщавший их, ввержен в озеро огненное и серное, где зверь и лжепророк, и будут мучиться день и ночь во веки веков[158].

— Воистину, — сухо ответила я, насколько это возможно для человека, насквозь пропитанного односолодовым скотчем. Непонятно, кого она считала дьяволом: Джейми, Джорджа Вашингтона или Континентальный конгресс. Впрочем, не все ли равно? — На этой скале Я построю Мою Церковь, и врата ада не одолеют ее[159], — процитировала я, торжественно выплеснув остатки виски в огонь, который на мгновение зашипел и взметнул синий язычок пламени. — Элспет, предлагаю лечь спать. Вам нужен отдых.

64

Десять сахарных голов, три бочонка пороха и две иглы для сшивания плоти

Солсбери

В восемь часов следующего утра они подъехали к Великой фургонной дороге: широкая полоса вытоптанной красной земли была усеяна мусором и навозом, однако других путников пока не наблюдалось.

— Держи. — Вынув из-за пояса два пистолета, Джейми вручил один из них сестре. К удивлению Рэйчел, та лишь молча кивнула и прицелилась в лежащее на обочине тележное колесо.

— А порох? — спросила Дженни, засовывая пистолет за пояс.

— Вот. — Джейми снял с шеи патронташ и осторожно перекинул лямку через белый чепец сестры. — Здесь достаточно пороха, чтобы уложить дюжину мужчин. А также шесть готовых патронов — так что у тебя будет фора.

Заметив, как округлились глаза невестки на словах «уложить дюжину мужчин», Дженни улыбнулась. Однако Рэйчел это явно не успокоило.

— Не волнуйся, a nighean. — Похлопав невестку по плечу, Дженни поправила патронташ. — Я не собираюсь ни в кого палить — только если нам будут угрожать.

— Я бы предпочла, чтобы вы ни в кого не палили в любом случае, — настороженно сказала Рэйчел. За завтраком она почти ничего не ела — кусок не шел в горло. — И уж точно не стану об этом просить. — Она машинально прижала к груди покрытую чепцом головку Огги.

— То есть, если я сама решу их пристрелить, ты не будешь возражать? — спросила Дженни, изогнув черную бровь. — Потому что я никому не позволю обижать моего внука!

— Не кипятись, мам, — вмешался Йен. — Если нам встретятся злодеи, Рэйчел заговорит их до смерти, прежде чем ты успеешь выстрелить. — Он ласково подмигнул жене, и та немного успокоилась.

Дженни что-то буркнула в ответ — возможно, соглашаясь из вежливости. Больше тема стрельбы не поднималась.

У них было два крепких мула и лошадь, добротный фургон с провизией, сундук с одеждой и пеленками, а также дюжина бутылок «Особого виски» Джейми в тайнике под половицами. Средоточие ее жизни на ближайшие несколько недель. А потом — Северные земли. И Эмили. Вот бы вновь оказаться в уютной хижине на окраине Риджа вместе с Йеном и Огги! Рэйчел отчаянно храбрилась, когда Джейми на прощание поцеловал ее в лоб.

— Счастливого пути, дочка, — ласково сказал он. — Мы еще обязательно увидимся.

Приободренная улыбкой, мелькнувшей в глубине его глаз, Рэйчел улыбнулась в ответ.

Джейми взял Огги на руки, помог невестке забраться в фургон, поцеловал малыша и передал матери. Дженни вскочила следом и заняла свое место среди тюков с провизией, устроив уютное гнездышко из одеял. Затем послала брату воздушный поцелуй, и Джейми просиял. Йен похлопал дядю по плечу, влез на козлы и дернул поводьями. Повозка тронулась.

Говорят, не стоит оглядываться назад, покидая какое-либо место, — мол, примета плохая. Однако Рэйчел без колебаний обернулась. Джейми стоял посреди дороги, словно часовой на посту, и смотрел им вслед. Он поднял руку, и девушка помахала в ответ.

Прощаясь с кем-либо, никогда не знаешь, удастся ли свидеться вновь. Все, что ты можешь — сказать человеку, как он тебе дорог. Ну почему она этого не сделала? Когда повозка накренилась на первом повороте, Рэйчел послала далекой фигуре воздушный поцелуй.

* * *

Огги всю ночь капризничал, и Дженни самоотверженно таскала его на руках по комнате. Поэтому, как только Солсбери и боль прощания с братом остались позади, она заползла в глубь фургона, устроилась среди ящиков и тюков и крепко уснула. Огги свернулся комочком в одеяле у нее под боком, забывшись сном.

Как только выдалась возможность поговорить с мужем с глазу на глаз (впервые со вчерашнего дня!), Рэйчел спросила Йена о трупе.

— Уже известно, кто этот человек?

— Никто не знает. Похоже, он не местный.

Рэйчел кивнула, легонько сжав ему ладонь.

— Долго же ты это выяснял.

— Просто… лицо мертвеца показалось дяде Джейми знакомым, и мы вернулись в конюшню, чтобы еще раз взглянуть.

Йен всегда был честен с женой, как и она — с ним. Однако старался без особой нужды не рассказывать о том, что может ее огорчить. Например, о книге Фрэнка Рэндолла можно пока не упоминать. Но история с незнакомцем явно встревожила Рэйчел, поэтому Йен не стал утаивать причину, по которой Джейми так разволновался при виде мертвеца.

— Миссис Фрэзер? Похищена и изнасилована? — Рэйчел была потрясена. — Твой дядя считает, что мертвый незнакомец как-то связан с тем негодяем?

— Нет, мы с дядей Джейми так не думаем. Это маловероятно, — небрежно бросил Йен. В конце концов, умолчать — не значит соврать. — Просто покойник его чем-то напоминает. Может, они дальние родственники.

— Что, если они действительно родственники? — Несмотря на усталость, глаза Рэйчел были ясными, словно горный ручей.

Хороший вопрос! Пока Йен обдумывал подходящий ответ, она задала следующий:

— Тебе известно, где сейчас тот мужчина — преступник? Можно было бы сообщить ему о смерти родственника…

Йен едва удержался от улыбки. Рэйчел, добрая душа, полагала, что даже самый отъявленный злодей и насильник имеет право узнать о гибели члена семьи. Дай ей волю, она сама отправилась бы к нему с печальной вестью.

К счастью, в этом нет необходимости.

— Насколько мне известно, он мертв. Хотя я точно не знаю, что с ним случилось.

Надо будет предупредить маму, чтобы она случайно не выболтала Рэйчел, почему они с Джейми так уверены в смерти насильника.

Рэйчел вздохнула, и ее округлые груди на миг приподнялись над лифом. «Почему бы матушке не прогуляться сегодня вечерком с Огги, когда мы остановимся на постоялом дворе?» — промелькнула у Йена мимолетная мысль.

— Упокой Господь его грешную душу, — сказала Рэйчел с явным облегчением. — А миссис Фрэзер знает?

— Знает. Думаю, теперь ей стало гораздо спокойнее, — хотя мы никогда это не обсуждали.

Рэйчел задумчиво кивнула.

— Представляю, как ужасно было бы знать, что твой мучитель жив. И может… вернуться. — Рэйчел невольно содрогнулась и поплотнее закуталась в накидку. — Какое счастье, что Бог избавил Клэр и Джейми от этого бремени!

— Чудны дела твои, Господи! — пробормотал Йен. Она пристально посмотрела на мужа, но, не заметив в его лице ничего подозрительного, молча кивнула. История о толстом мертвеце осталась позади, в клубах дорожной пыли.

* * *

Больше делать в Солсбери было особо нечего. Джейми удалось встретиться с Фрэнсисом Локком и узнать все, что нужно, — цель поездки достигнута. Однако, как и во всяком большом городе, здесь было полно купцов и торговых лавочек, поэтому Клэр составила длинный список покупок. Джейми пошарил в кармане и с облегчением услышал хруст бумаги — не потерял-таки! Вынув листок, он развернул его и прочел:

Два фунта квасцов[160] (они дешевые)

Хинная кора, если найдешь (бери все, что есть, — или на сколько хватит денег)

1/2 фунта галаадского бальзама[161] (спроси у любого аптекаря — они понимают в хирургии)

2 кварты прованского масла[162] — только пусть закупорят сургучом!

по 25 грамм белладонны, камфоры, опиумного порошка, имбиря, ганжи[163] (если будет) и кассии крылатой[164] (это от лишая и грибка на ногах)

Отрез хорошего льна (на нижние юбки для нас с Фанни и рубашку для тебя)

Два отреза плотного сукна (один синий, один черный)

Три унции стальных булавок (да, их нужно много!)

Нитки (для одежды, а не для парусов или сшивания ран) — четыре клубка белых, четыре синих, шесть черных)

Дюжина игл, включая две очень больших хирургических — одну изогнутую, одну прямую

Теперь продукты:

Десять голов сахара

Пятьдесят фунтов муки (если в Солсбери слишком дорого, купим на мельнице Вулэмов)

Двадцать фунтов сушеной фасоли

Двадцать фунтов риса

Пряности! (Если найдешь и хватит денег.

Перец, корица, мускатный орех…?)

Джейми покачал головой и мысленно добавил:

3 бочонка пороха

1/2 бруска свинца

Хороший нож для свежевания…

Кто-то брал его нож и вернул с отломанным кончиком — Джейми подозревал, что Аманда (из всех детей только она умеет так правдоподобно врать).

К счастью, у него есть Кларенс и новый мул — послушный светло-гнедой мерин по кличке Авденаго́, — чтобы доставить покупки домой. А также достаточно денег и товара, чтобы их оплатить — по крайней мере, он на это надеялся. Разумеется, ему бы и в голову не пришло расплачиваться в такой дыре золотыми пластинами; иначе жулики и прохиндеи преследовали бы его до самого Риджа, словно пчелы Клэр, привлеченные цветущими подсолнухами. Складские свидетельства и виски вызовут куда меньше вопросов.

Погрузившись в мысленные подсчеты, он чуть не столкнулся с констеблем Джонсом, который как раз выходил из таверны с недоеденной булочкой в руке.

— Прошу прощения, сэр, — извинились они одновременно, машинально кланяясь.

— Возвращаетесь в горы, мистер Фрэзер? — вежливо спросил Джонс.

— Как только куплю все, что попросила жена. — Джейми помахал списком, прежде чем убрать его в карман.

Джонс задумчиво проводил листок глазами — вероятно, тот натолкнул его на какую-то мысль.

— Мистер Фрэзер?

— Да?

Констебль окинул Джейми внимательным взглядом и кивнул, по-видимому сочтя его достаточно респектабельным.

— Я про мертвеца, которого вы видели прошлым вечером. Как думаете, он еврей?

— Что вы сказали?

— Еврей, — терпеливо повторил Джонс.

Джейми уставился на собеседника. Тот был лохматый и все еще небритый, однако алкоголем от него не пахло, а глаза, хотя и несколько воспаленные, смотрели ясно.

— Откуда мне знать? Почему вы так думаете? — Но тут же, пронзенный запоздалой догадкой, уточнил: — Наверное, взглянули на его член?

— Что? — Джонс вытаращил глаза.

— Вы разве не знали, что всем мужчинам-евреям делают обрезание? — осторожно спросил Джейми, надеясь, вопрос не покажется обвинением в невежестве. Он старался не думать о том, успела ли Клэр заметить такую пикантную деталь, когда насильник…

— Делают что?

— Эээ…

Навстречу, приподняв подолы юбок над уличной грязью, шли две леди в сопровождении служанки с тремя маленькими детьми и паренька с небольшой тележкой для покупок. Джейми поклонился дамам и кивком пригласил Джонса следовать за собой в переулок позади таверны, где и просветил констебля.

— Матерь Божия! — воскликнул потрясенный Джонс. — На кой черт они это делают?

— Якобы по велению Господа. — Джейми пожал плечами. — Так что насчет мертвеца? Он не…

— Там я не смотрел. — Во взгляде Джонса мелькнули ужас и отвращение.

— Тогда почему решили, что он еврей? — терпеливо спросил Джейми.

— Почему?.. Вот. — Порывшись в складках одежды, Джонс выудил замусоленный, сложенный в несколько раз лист бумаги. — Нашел у него в кармане.

Джейми развернул листок. Внутри оказалось восемь строчек, написанных аккуратным, разборчивым почерком.

— Мы не смогли понять, что, черт возьми, тут написано. — Прищурившись, Джонс еще раз вгляделся в таинственные закорючки, будто это могло помочь. — Утром в таверне я показал находку полковнику. Когда мы рассматривали листок, пытаясь хоть что-то разобрать, мимо проходил мистер Эпплъярд — весьма образованный джентльмен — и предположил, что это иврит. Правда, он изучал его очень давно и успел подзабыть, поэтому тоже не смог прочесть ни слова.

В отличие от Джейми, который с легкостью прочел все, хотя это не приблизило его к пониманию смысла.

— Это действительно иврит, — медленно произнес он, вглядываясь в строки. — Похоже на отрывок из псалма или церковного гимна.

Констебль Джонс хмуро буравил листок глазами, словно надеялся заставить его говорить.

— Что означает последнее слово? Может, имя автора записки? Вроде бы оно на английском.

— Верно. Только это не имя.

Последним было слово «амбидекстр»[165], выведенное тем же аккуратным почерком. Джейми решил, что полковник Локк сам объяснит констеблю значение, и вернул бумагу, после чего вытер руки о полы сюртука.

— Вы все-таки загляните ему в штаны, — посоветовал Джейми и кивнул, решительно распрощавшись с констеблем Джонсом, Солсбери, Фрэнсисом Локком, ополчением округа Роуэн… и мертвецом.

От дома его отделяли всего три унции булавок, десять сахарных голов и уйма пороха.

65

Тростник зеленеет[166]

Фрэзер-Ридж

Я толкла и перетирала в маслянистую пыль шалфей, окопник и желтокорень в хирургической, вполуха слушая доносящееся из кухни пение. День клонился к вечеру; солнце все еще согревало половицы, однако в тени было прохладно.

Лейтенант Бембридж разучивал с Фанни песню «Тростник зеленеет». У него был красивый, чистый тенор — и хотя Блубелл начинала подвывать на высоких нотах, мне нравилось его исполнение. Я вспомнила столовую Пембрукской больницы, где мы с другими студентками-медсестрами сворачивали бинты и готовили хирургические комплекты, а в узкую щель приоткрытого окна вместе с желтоватым туманом проникало пение. Внизу был двор, где в любую погоду собирались выздоравливающие пациенты; они курили, болтали и пели песни, чтобы скоротать время.

Два — это два мальчугана

В зеленых одеждах.

Один — это тот, кто един,

И будет так вовек!

Песня то и дело прерывалась кашлем и хриплыми проклятиями, но кто-нибудь неизбежно допевал ее до конца.

Элспет Каннингем сдержала слово. Лейтенанты Бембридж и Эстерхази, восемнадцати и девятнадцати лет соответственно, крепкие и пышущие здоровьем, производили столько шума (Блу с радостью им в этом помогала), что я не услышала ни звука открываемой двери, ни шагов в коридоре. Поэтому, подняв глаза от ступки и увидев на пороге Джейми, от неожиданности уронила каменный пестик себе на ногу.

— Ай! Иисус твою Рузвельт Христос! — Прыгая на другой ноге, я выбралась из-за стола, и Джейми поймал меня за руку.

— Саксоночка, с тобой все в порядке?

— Издеваешься? Я сломала плюсневую кость!

— Куплю тебе новую, когда снова поеду в Солсбери, — пошутил он, отпуская мой локоть. — В этот раз удалось купить все, кроме… Почему у меня на кухне поют англичане?

— Ну… эээ… в общем…

Не то чтобы я совсем не задумывалась о возможной реакции мужа на присутствие в доме двух офицеров британского флота, помогающих по хозяйству. Однако надеялась, что у меня будет время все объяснить до того, как он их увидит. Я прислонилась к столу, держа на весу травмированную ногу.

— Это два молодых лейтенанта, которые когда-то плавали под началом капитана Каннингема. По какой-то причине пареньки остались без судна — то ли их смыло за борт во время шторма, то ли еще что приключилось… А следующий корабль прибудет не раньше марта или апреля. Вот они и решили пожить пока в Ридже у капитана. Элспет Каннингем одолжила мне их на время для работы по дому — за то, что я вправила ей плечо.

— Элспет? Кто бы мог подумать. — К счастью, его это скорее позабавило, чем рассердило. — Так они еще и столуются у нас?

— Только обед и легкий ужин. Вечером они возвращаются к капитану, а после завтрака опять приходят. Между прочим, лейтенанты починили дверь конюшни, — заступилась я за них, — а еще вскопали грядки, нарубили дров, отнесли к холодной кладовой все камни, которые вы с Роджером выкорчевали на верхнем поле, и…

Джейми махнул рукой, давая понять, что не возражает против моего решения и что пора бы сменить тему. Поэтому тут же поцеловал меня и спросил, что на ужин. От него пахло дорожной пылью, элем и корицей.

— Фанни с лейтенантом Бембриджем готовят бергу[167] из свинины, оленины и белки — для хорошего бергу нужно не менее трех видов мяса. Понятия не имею, что они еще к нему добавили. Но пахнет съедобно.

У Джейми заурчало в животе.

— И правда, — задумчиво согласился он. — Фрэнсис с ними ладит?

— По-моему, она ими совершенно очарована. — Я понизила голос и покосилась на дверь. — Вчера заходил Сайрус — Фанни как раз подавала лейтенантам обед и попросила его подождать. Но парнишка даже присесть не успел — только глянул на них, выругался на гэльском и был таков. Фанни покраснела — не иначе как от возмущения — и отдала им предназначавшийся для Сайруса пирог из яблок и изюма.

— Is fheàrr giomach na gun duine, — философски изрек Джейми, пожав плечами. «Лучше связаться с красномундирником, чем остаться без мужа».

— Ты это всерьез? — удивилась я.

— Большинство девушек вынуждены так поступать. Но для Фрэнсис я предпочел бы кого-нибудь получше — британский моряк не самый подходящий вариант. Говоришь, весной они уедут?

— Насколько я поняла, да. Как же больно! — Я осторожно помассировала пульсирующий синяк на ступне. Пестик угодил аккурат в основание большого пальца, и хотя боль немного утихла, при малейшей попытке опереться на ногу или согнуть ее я испытывала крайне мучительные ощущения: словно между пальцами пропускали раскаленную колючую проволоку.

— Присядь, a nighean. — Джейми пододвинул мне большой мягкий стул, который Брианна прозвала «стулом кибитцера»[168]. — Я привез из Солсбери пару бутылок отличного вина; от него тебе точно полегчает.

И правда полегчало. Джейми тоже немного расслабился. Его явно что-то тревожило, и мое сердце сжималось от недоброго предчувствия. Ничего, поделится, когда будет готов.

Мы неспешно потягивали красное вино, наслаждаясь тонким виноградным ароматом. Я рассказала о внезапном появлении Элспет и о нашем разговоре после ужина. Джейми — о том, как проводил Йена, Рэйчел и Дженни. Печаль расставания понемногу развеивалась. Потом он описал забавный эпизод с вручением сестре пистолета.

— Можешь себе представить изумление Рэйчел! — сказал он, глядя на меня смеющимися глазами. — И тогда Йен-младший говорит: «Не кипятись, мам. Если нам встретятся злодеи, Рэйчел заговорит их до смерти, прежде чем ты успеешь выстрелить».

Я рассмеялась — не только потому, что шутка была смешной, но и потому, что черная тень перестала омрачать его лицо.

— Надеюсь, твоя сестрица не собирается пристрелить бывшую жену Йена — как ее там?..

— Вакьотейеснонса, — терпеливо подсказал Джейми.

— В общем, Эмили, — отмахнулась я. — Что, если она попытается его вернуть?

— Она же выставила Йена из дома — значит, не очень-то хотела видеть, — резонно заметил Джейми. — С чего бы ей менять решение?

Я глянула на него поверх очков — вторых или третьих по счету.

— Ты так и не научился понимать женщин, мой дорогой, — сказала я, качая головой в притворном изумлении. — И это после стольких лет совместной жизни!

Он засмеялся и вылил остатки вина в мой бокал.

— Саксоночка, другие женщины меня совершенно не интересуют. И это после стольких лет совместной жизни. Думаешь, я не прав насчет его бывшей жены?

— Эмили — вдова с тремя маленькими детьми, — пояснила я. — Она выставила Йена потому, что он не сумел дать ей живых детей, а не потому, что был плохим мужем. Теперь дети у нее есть, и для продолжения рода муж больше не нужен — зато может сгодиться для массы других вещей. Я подозреваю, Йен очень даже хорош в некоторых из них.

Джейми задумчиво посмотрел на меня и залпом осушил свой бокал.

— Ты так говоришь, будто мнение Йена-младшего вовсе не учитывается. Или мнение Рэйчел.

— О, Рэйчел нашла бы, что сказать! — Только вот я совершенно не представляла, что именно. Рэйчел не отличалась робостью и много чего повидала, но встреча с бывшей супругой может оказаться для них с Йеном слишком суровым испытанием. — Помнишь, что случилось, когда я встретилась с Лири?

— Конечно. Она пальнула в меня из ружья, — сухо ответил он. — Хочешь сказать, Вакьотейеснонса скорее убьет Рэйчел, чем позволит ей забрать Йена? Подозреваю, это может вызвать у Дженни серьезные возражения.

— Эмили из могавков. У них совершенно другие законы.

— Кроме законов гостеприимства, которые они свято чтут, — заверил меня Джейми. — Так что Рэйчел ничего не грозит. Даже если бы Эмили попыталась ее убить, Дженни тут же пустила бы пулю ей в лоб. Как там в той поговорке?.. Никто и ахнуть не успел бы.

— Интересно, почему говорят именно «ахнуть», а не, к примеру, «охнуть» или «ойкнуть»?.. А вина больше нет?

— Конечно, есть! Сколько угодно.

Джейми встал и направился к двери, однако на пороге остановился, прислушиваясь. Пение смолкло: из кухни доносились лишь приглушенные разговоры, прерываемые взрывами смеха, и звон тарелок.

— Саксоночка, твоя нога не помешает тебе подняться по лестнице? — спросил он, обернувшись. — Если хочешь, могу отнести тебя на руках.

— Наверх? — удивилась я, невольно глянув в сторону кухни. — Что, прямо сейчас?

— Не в спальню. — Джейми подавил улыбку. — Это подождет. Я имел в виду — на третий этаж.

* * *

Полбутылки вина возымели поистине магическое действие: вцепившись в локоть Джейми, я взошла по лестнице и с чувством радостного волнения ступила на открытую площадку третьего этажа. С востока дул сильный холодный ветер, сметая запахи еды, псины, потных юношеских тел и залежавшегося белья. Я раскинула руки — шаль взметнулась у меня за спиной, словно крылья; развевающиеся юбки хлестали по ногам.

— Ты как будто собралась улететь, саксоночка, — сказал Джейми полушутя. — Может, лучше присядешь?

Обернувшись, я взглянула в его смеющиеся глаза. Он предусмотрительно захватил с собой табурет и еще одну бутылку вина. Правда, бокалы взять не догадался; выдернув пробку зубами, оценивающе понюхал содержимое и протянул мне бутылку.

— Не думаю, что декантирование заметно улучшит вкусовые качества.

Мне было плевать на условности. Радость от возвращения Джейми затмила все остальные ощущения — я бы согласилась пить и воду. Вино оказалось превосходным, и я немного подержала его во рту, прежде чем проглотить.

— Какая красота! — сказала я, указав бутылкой на открывающийся сверху вид. — Я не поднималась сюда с тех пор, как мы проводили Брианну с Роджером.

К горлу подкатил ком: я вспомнила, как стояла здесь, глядя вслед исчезающей за деревьями повозке. Но красота осеннего Риджа вытеснила печальные мысли. Он раскинулся перед нами во всем своем великолепии: среди темной зелени сосен, пихт, елей и синевы неба яркими заплатами пламенели краски осени. Кое-где над лесом поднимались белые струйки печного дыма, однако самих домов было не видно за качающимися деревьями.

— Да, красиво, — кивнул Джейми. Хотя его, конечно же, больше интересовали доски возводимых стен. Каркас был полностью готов; над головой высился конек крыши и скрипучие стропила. Мы находились в доме и в то же время под открытым небом; прошедшие дожди оставили на добротных половицах мокрые отметины, в углах скопились кучи опавшей листвы.

Джейми потряс две-три опорных балки и довольно крякнул, когда они не шелохнулись.

— Прочно держатся!

— Ты ведь сам их поставил, — заметила я. — Не могли же они так быстро расшататься!

Он хмыкнул, правда, я так и не поняла причину подобного скептицизма: его собственные навыки, изменчивость погоды или надежность материалов. Вероятно, все сразу.

— Может, еще успею закончить крышу до первого снега, — сказал Джейми, оценивающе прищурившись.

— А стены?

— Плевое дело! С парой помощников я и за день управлюсь. Максимум за два, — уточнил он, когда очередной порыв ветра с ревом пронесся по деревянному остову, выбив несколько прядей волос из-под платка у меня на голове. — А зимой не спеша займусь отделкой.

— Когда мы строили второй этаж, там было поспокойнее, — заметила я. — Зато здесь более… волнующе.

— Я не хочу, чтобы верхний этаж моего дома был «волнующим», — с улыбкой возразил Джейми и встал сзади, обняв меня за плечи.

— До весны он нам вряд ли понадобится, — сказала я, когда ветер чуть стих. — Никто из наших путешественников не вернется раньше, чем… — Фраза повисла в воздухе: на самом деле мы не знали, когда они вернутся — и вернутся ли вообще. Война уже начала сдвигаться к югу, и холодное спокойствие приближающейся зимы было лишь недолгим затишьем перед бурей.

— Они вернутся домой целыми и невредимыми, — твердо сказал Джейми. — Все до единого.

— Надеюсь. — Я прислонилась к нему спиной, невольно ища опоры в его уверенности, в крепости его тела. — Думаешь, Брианна с Роджером уже в Чарльстоне?

— Конечно, — с ходу ответил он. — Хотя до него более трехсот миль, но погода стояла хорошая. Если у них не отвалилось в дороге колесо или они не встретились с пумой, то недели за две должны были доехать. Вот увидишь, скоро мы получим от Брианны письмо с известием, что все в порядке.

Эта мысль согревала сердце, несмотря на гипотетическую опасность встречи с пумами; однако в его голосе слышался легкий оттенок неуверенности.

— Все будет хорошо. — Я протянула руку назад и обхватила его за бедро. — Марсали и Фергус, конечно, ужасно обрадуются возвращению Жермена…

— Но?.. — Джейми почувствовал недосказанность последней фразы. — Ты за них переживаешь?

— Не знаю.

Глядя на необозримые просторы, поглотившие нашу семью, я вдруг похолодела от страха. А если мы больше не увидимся?

— Все что угодно может случиться. Мы даже не сможем помочь! — Я нервно засмеялась. — Вспомнилось, как Брианна впервые пошла в детский сад. А я стояла и смотрела, как она идет, прижимая к себе розовый контейнер для завтрака, а потом исчезает за дверью… одна-одинешенька.

— Ей было страшно? — тихо спросил Джейми, собрав в пучок мои разметавшиеся волосы и перевязав их платком.

— Да, хоть она и храбрилась. — Я сглотнула слезы и потянулась за бутылкой. — Бри и сейчас боится, — вырвалось у меня.

— Почему, a nighean? — Джейми присел на корточки и заглянул мне в лицо. — Что-то не так?

— Из-за сердца. — Глубоко вздохнув, я рассказала ему о мерцательной аритмии.

— Ты можешь это исправить? — Сдвинув брови, Джейми настороженно обернулся на бескрайний лес. — Она не умрет в дороге?

— Нет! — в панике воскликнула я.

Джейми схватил мою руку и крепко сжал.

— Нет, — повторила я, заставив себя успокоиться. — Она не умрет. Это не смертельно, особенно в молодом возрасте. Хотя и непредсказуемо.

— Ясно. — Джейми пристально посмотрел на меня. — Как война. — Он кивнул в сторону далеких гор. — Никогда не знаешь, чего ожидать. Может, ничего не произойдет; может, произойдет, но не скоро; может, не здесь и не сейчас… — Его пальцы еще крепче обхватили мою ладонь. — Однако ты все время помнишь, что оно там. Пытаешься отмахнуться, выбросить до поры до времени из головы — только все тщетно.

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Мы оба жили с этим ощущением; в последние годы оно настигло каждого.

Высоко в небе ветер стих, но носящийся у поверхности земли холодный бриз по-прежнему трепал мою одежду. Тепло от выпитого вина улетучилось, руки у нас замерзли, и лишь горячий взгляд Джейми продолжал согревать меня изнутри.

— Не бойся, саксоночка, — сказал он наконец. — По крайней мере, мы вместе.

* * *

Несмотря на пронизывающий ветер, мы не торопились спускаться. Хотя наше местоположение было заметным и довольно уязвимым, зато отсюда открывался отличный обзор: мы бы сразу увидели приближающуюся опасность и успели подготовиться. Это успокаивало.

— Что еще ты делал в Солсбери? — спросила я, прильнув к нему спиной. — Судя по запаху — купил корицу. А хинную кору?

— Тоже. Полфунта — забрал все подчистую. Как ты просила. Сахарных голов купил только две — их сейчас днем с огнем не сыщешь из-за эмбарго. Зато удалось раздобыть перец, а еще… — Он порылся в спорране и протянул мне маленький коричневый кругляш. — Мускатный орех.

— Боже! Сто лет не нюхала этот запах! — Осторожно, чтобы не уронить, я взяла орех холодными пальцами. Поднесла к носу и, закрыв глаза, вдохнула пряный аромат, отчетливо представляя рождественское печенье и густой сладковатый вкус эгг-нога[169]. — Сколько ты за него заплатил?

— Тебе лучше не знать, — ухмыльнулся Джейми. — Судя по выражению твоего лица, саксоночка, оно того стоило.

— Если принесешь к ужину немного рома, обещаю придать твоему лицу такое же выражение, — сказала я, смеясь, и вернула орех — для сохранности. Когда Джейми прятал его на место, я заметила торчащий из споррана маленький листок бумаги с истрепанными уголками. — Что это? Секретное донесение от Комитета безопасности Солсбери?

— Возможно. Если среди его членов есть евреи.

Он вручил мне бумагу, и я округлила глаза. В последний раз видела текст на иврите лет сорок пять назад, однако сразу узнала язык. Но что самое удивительное — это был почерк Джейми.

— Какого черта?..

— Сам не знаю, — сказал он извиняющимся тоном и забрал записку. — Констебль в Солсбери нашел ее — не мою копию, а оригинал — в кармане у трупа и спросил, не могу ли я разобрать, что здесь написано. Я сказал, что это иврит, и примерно перевел текст на английский, только мы все равно ничего не поняли. Уже в гостинице мне вдруг взбрело в голову сделать для себя копию…

— И в самом деле странно. — Я не умела читать на иврите — в отличие от Джейми, который изучал этот язык в парижском université, — однако последнее слово было на английском. — Интересно, при чем здесь «амбидекстр»?

Джейми пожал плечами и покачал головой.

— Текст на иврите — что-то вроде молитвы на благословение дома. Я видел нечто подобное в еврейских домах в Париже; они прикрепляют к двери такую маленькую штуковину, которая называется мезуза[170]. Но вот «амбидекстр»… — Он нерешительно покосился на меня. — Единственное, что приходит на ум, — это длинное слово, в котором ни одна из букв не повторяется.

Как только речь зашла о Париже, я тут же вспомнила дом его кузена Джареда, где мы прожили целый год перед Восстанием и где в дневное время Джейми торговал вином, а по ночам (чаще, чем хотелось бы) занимался политическими интригами и…

— Шпионаж? — неуверенно предположила я. Коды, шифры и секретная переписка были не по моей части — этим заведовал Джейми.

— Не исключено. — Он казался немного смущенным. — Прости, саксоночка, не стоило тащить такое в дом. Мне просто стало любопытно.

Это был всего лишь клочок бумаги, причем содержащееся в нем послание явно предназначалось не нам. Однако записка пробудила воспоминания о тревожных днях и ночах в Париже, наполненных роскошью, страхом и неопределенностью, а впоследствии — печалью, горем и яростью. К горлу подступили слезы.

— Прости, — тихо повторил он, не сводя глаз с моего лица. Затем вытянул руку и раскрыл ладонь. Ветер подхватил лежавшую в ней записку: словно осенний лист, она закружилась в вихре, взлетела над крышей и исчезла в лесной дали. Навсегда.

Я обхватила его раскрытую ладонь. Пальцы Джейми были такими же холодными, как и мои.

— Прощаю, — ответила я ему в тон.

Неожиданно раздался грохот; я выдернула руку из его ладони и резко обернулась.

— Что это было? — спросила я, испуганно озираясь.

— Скорее всего, дерево, — успокоил меня Джейми. — Вон там… — Он махнул рукой в сторону рощи. — Такое случается, когда ветер дует с востока.

— Никогда не слышала, чтобы дерево падало с таким звуком — как будто кто-то с размаху хлопнул дверью. — Объяснение казалось не слишком убедительным.

— Мне часто приходилось ночевать в лесу, саксоночка. Слышала бы ты, какие звуки порой производят деревья! Они могут подражать голосам всех известных животных — иногда просто не отличить, особенно в ветреную погоду. Они стонут, вопят, клацают, роняют свои конечности, шипят и визжат, когда их охватывает пламя посте попадания молнии. А иногда падают с таким грохотом, что земля трясется. Если станешь прислушиваться — ни за что не уснешь.

— Во-первых, я бы в любом случае не смогла уснуть в лесу. Во-вторых — сейчас день!

— Боюсь, дереву на это наплевать. — Джейми откровенно смеялся надо мной, что, как ни странно, успокаивало. Нагнувшись, он подхватил бутылку и вручил ее мне. — Держи, саксоночка. Лучшее средство от нервов.

Я сделала приличный глоток. Как будто помогло.

— Ну что, полегчало? — спросил Джейми, внимательно за мной наблюдая.

— Да.

— Отлично. Я говорил, что должен тебе кое-что рассказать?

— Говорил, — насторожилась я, не сводя с него глаз. — Сдается мне, новости не самые радужные.

— Но и не такие уж плохие. — Он склонил голову набок. — Я просто не хотел, чтобы британские моряки услышали наш разговор.

— А, так, значит, речь всего лишь о чем-то опасном для жизни. Какое облегчение!

— Ну… опасность совсем небольшая.

Джейми забрал бутылку, хлебнул вина и рассказал о встрече с полковником Локком и о своих выводах насчет ополчения округа Роуэн.

— Так вот, — подытожил он. — Мне удалось приобрести все, что было в списке, кроме пороха.

— Получается, теперь — благодаря капитану Каннингему — у тебя есть немного ружей…

— Скоро будет еще больше — если Роджеру Маку повезет раздобыть их в Чарльстоне, — перебил он меня. — Но оставшегося пороха не хватит даже на зимнюю охоту. Я не смог купить его в Солсбери, так как полковник Локк реквизировал все имеющиеся запасы для военных нужд.

— Если бы ты вступил в хваленый полк округа Роуэн, полковник обеспечил бы тебя порохом. Только ты не хочешь этого делать, потому что тогда тебе придется являться по первому зову и подчиняться приказам.

— Я готов подчиняться приказам, саксоночка. — Джейми посмотрел на меня с легким укором. — Но смотря кто их отдает. Если это будет Локк… он возьмет на себя командование всеми отрядами и отправит их сражаться — одному Богу известно куда, однако точно не в окрестности Риджа. А я не собираюсь оставлять дом — или тебя — без защиты, пока буду выполнять приказы Локка за сотни миль отсюда.

Очевидно, он уже принял решение, и на этот раз я была с ним совершенно согласна.

— За это надо выпить! — Я приподняла бутылку.

Джейми с улыбкой взял ее и осушил до дна.

— Мы с Элспет Каннингем распили бутылочку твоего виски. — Я забрала у него пустую бутылку и поставила под табурет. — И поговорили о ее сыне. Я сказала, что ты не позволишь капитану собирать лоялистское ополчение у себя под носом, если можно так выразиться.

— Не позволю.

— Разумеется, нет. Знаешь, что она ответила? Причем к тому моменту она была совершенно без сил, изрядно пьяна и страдала от боли, поэтому вряд ли стала бы врать. Так вот, по словам Элспет, это не в твоей власти. Поскольку генерал Корнуоллис якобы пришлет сюда офицера королевской армии — одного из лучших, как она сказала, и наделенного особыми полномочиями — для создания лоялистского ополчения на территории обеих Каролин. Чтобы подавлять местные мятежи.

Джейми надолго замер, щурясь от вновь налетевшего ветра.

— В таком случае, — произнес он наконец, — придется обратиться к людям из-за гор — Кливленду, Шелби и их друзьям.

— Обратиться к ним для чего?

Подняв табурет и пустую бутылку, он рассеянно покачал головой.

— Чтобы заключить союз. У них есть договоренность с миссис Паттон, которая снабжает их порохом со своей мельницы; если я пообещаю им поддержку, они замолвят за меня словечко, чтобы она продавала порох мне. И, вероятно, согласятся прийти на помощь, если позову.

«Вероятно»… Стало вдруг еще холоднее, и я придвинулась к мужу. Теперь, когда Роджер и Йен-младший уехали, он остался совсем один, прекрасно понимая, что рассчитывать не на кого.

— Ты доверяешь Бенджамину Кливленду и остальным?

— Саксоночка, на свете есть не более восьми человек, которым я доверяю, и Бенджамин Кливленд не из их числа. В отличие от тебя. — Он обхватил меня за талию и поцеловал в лоб. — Как нога?

— Которая? Я ни одну не чувствую!

— Хорошо. Тогда пойдем на кухню и согреемся, отведав моряцкого бергу.

— Звучит заман… — Я замерла на полуслове, заметив движение на дальнем конце поляны, там, где начиналась Фургонная дорога, проходившая позади хижины Бобби Хиггинса. — Это еще кто?

Машинально сунув руку в карман, я вспомнила, что оставила очки в хирургической. Джейми глянул поверх моего плеча, щурясь от ветра, и заинтересованно хмыкнул.

По дороге шел человек — вот все, что я смогла разглядеть. Причем это была женщина. Она ступала медленно, словно заставляя себя делать очередной шаг усилием воли.

— Это девчушка, которая как-то приходила, чтобы позвать тебя к рожающей матери, — сказал Джейми. — По-моему, ее звали Агнес Клаудтри.

— Ты уверен? — Я прищурилась, но это не особо помогло; фигура выглядела как коричневато-белое пятно на фоне темной дорожной грязи. «Клаудтри»… Сердце вдруг заныло от тревоги. Я часто вспоминала близнецов, которым помогла появиться на свет, и невероятную стойкость их матери, а также необычные обстоятельства родов, несмотря на их кажущуюся обыденность. Я и сейчас словно наяву ощущала вес маленького тельца, лежащего у меня в руках. Ничего грандиозного: ни трепета, ни фанфар. Просто жизнь.

Если это и в самом деле Агнес Клаудтри, я искренне надеялась, что она идет не для того, чтобы сообщить о смерти маленькой сестренки.

— Думаю, все в порядке, саксоночка. — Все еще обнимая меня за талию, Джейми продолжал всматриваться в маленькую понурую фигурку. — Похоже, она просто устала. Неудивительно, учитывая, какое расстояние ей пришлось преодолеть от самой границы с чероки. Но плечи у нее расправлены, подбородок приподнят. — Рука его слегка расслабилась. — Она не с дурными вестями.

* * *

Мы открыли переднюю дверь и стояли в прихожей, прячась от ветра, пока гостья не подошла ближе. Осторожно выглядывая из-за Джейми, Фанни наблюдала за поднимающейся к дому фигуркой и вдруг словно оцепенела.

— Она собирается у нас остаться! — сказала девочка, бросив на меня обвиняющий взгляд.

— Что?! — воскликнула я. Увидев мое искреннее изумление, Фанни немного успокоилась.

— У нее ф… с собой вещи.

Агнес подошла еще ближе, и я смогла разглядеть длинные светлые кудри, выбившиеся из-под грязного чепца. В руке у нее качался, словно маятник, завязанный узлом мешок.

— Может, несет что-то от матери, — предположила я.

— Ну да. — Джейми с любопытством следил за девочкой глазами. — Себя. — Он глянул на хмурое личико Фанни. — Фрэнсис права, саксоночка. Что-то произошло, и малышка ушла из дома.

— Агнес! — позвала я, спускаясь по ступеням крыльца. — Агнес, что случилось?

Лицо ее было уставшим и мрачным, однако глаза при виде меня потеплели.

— Миссис Фрэзер. — Голос Агнес звучал хрипло, будто она не говорила уже несколько часов, а то и дней. Прочистив горло, она заговорила вновь: — Я… Со мной все хорошо.

— Рада это слышать. — Я забрала у нее мешок из-под муки. Джейми и Фанни угадали: судя по весу, внутри была одежда, а вовсе не окорок или вязанка лука. — Проходи в дом, моя хорошая, найдем тебе чего-нибудь поесть. Ты наверняка голодная.

Фанни подозрительно оглядела гостью, однако послушно принесла из кухни горячее рагу, хлеб и масло. Агнес жадно набросилась на еду, и мы молча ждали, пока она наполнит желудок. Как только процесс насыщения подошел к концу, мы с Джейми переглянулись, негласно условившись, что говорить с девочкой буду я.

— Как поживает твоя мама? Хочешь пирога из яблок и изюма? Фанни, у нас же оставалось немного?

— Да, мэм. — Все это время Фанни не сводила с гостьи взгляда, словно боялась, что та может стащить ложки. Однако беспрекословно встала и пошла за пирогом.

— С мамой все хорошо, — сказала Агнес, впервые подняв на меня глаза. Тревога по-прежнему не покидала ее лица, и мне в голову пришла новая догадка.

— А твои братья? И…

— Сестренка тоже хорошо. — Черты ее несколько смягчились. — Мама просила передать, что она растет как на дрожжах. Уже догнала братишку-близнеца и ест, как маленький кабанчик. Правда, мои братья всегда едят как кабаны, — снисходительно прибавила она.

— Слава богу! Я так беспокоилась! О твоей сестренке.

У меня отлегло от сердца. Я не знала, о чем еще спросить, но тут к Агнес вернулись силы благодаря еде и отдыху. Выпрямив спину, она сложила руки на коленях и посмотрела на Джейми.

— Благодарю вас за еду, сэр, но нет ли у вас для меня работы?

— Работы? — Джейми перевел на меня взгляд, в котором ясно читалось «А я что говорил?», и улыбнулся девочке. — Какую работу ты имеешь в виду?

— Ну… любую. Я все умею! Например, стирать, — предложила она, глядя попеременно на нас с Джейми. — Или кормить скотину, скрести полы…

Все невольно посмотрели на кухонный пол, истоптанный грязными следами — дождь лил целую неделю, с небольшими перерывами.

— Ммхм… — задумался Джейми. — Полагаю, у нас найдется для тебя какая-нибудь работенка. А также кровать и еда. Но скажи-ка, почему ты ушла из дома?

Агнес залилась краской, и я сразу догадалась, в чем дело.

— Из-за… отчима? — осторожно спросила я. Ее румянец стал еще гуще. Девушка опустила голову и кивнула.

— Он вернулся, — выпалила она. — Он всегда возвращается. Какое-то время все идет хорошо; выпивка заканчивается, и пока не появятся деньги на новую порцию… все замечательно. — Агнес глубоко вздохнула и, подняв голову, решительно посмотрела Джейми в глаза. — Это не то, что вы думаете, сэр! Он никогда не… В общем, вы поняли.

— Понял, — мягко сказал Джейми. — Рад, если так. Но что же он все-таки натворил?

Агнес вздохнула.

— Когда он пьет, то начинает злиться и у него возникают… разные идеи. В этот раз он заявил, что нам нужно отправиться за горы и поселиться в одной из тамошних деревень. Мама не против — она была бы рада жить среди людей, где есть другие женщины и всегда можно рассчитывать на помощь.

Она взглянула на меня, закусив губу.

— Только я не хочу уезжать. Аарон хотел выдать меня за одного из своих друзей в Чилхауи. Но он… Понимаете, мы никогда не ладили. Он давно хотел избавиться от меня, а когда я сказала, что не хочу уезжать и выходить замуж, Аарон заявил, что я могу поступать как угодно, но с него хватит. А потом… выставил меня за дверь.

До сих пор девушке удавалось держать себя в руках, однако тут по щеке ее скатилась слеза, которую она торопливо смахнула рукой, словно не хотела, чтобы мы заметили.

— Я… два дня ночевала в лесу. Не хотела покидать маму и малышей и не знала, что делать. Джорджи, мой брат, таскал мне еду, а затем и мама смогла наконец улизнуть из дома и принесла мои вещи… — Агнес кивнула на жалкий узел с одеждой у ног. — Она велела идти к вам. Вы тогда были так добры… Может…

Девушка замолчала, сглотнув ком в горле.

— Вот я и пришла, — закончила она еле слышно и понурила голову. В комнате стемнело; пламя очага мягкими бликами освещало хрупкую девичью фигурку, будто желая согреть ее своим теплом.

Фанни неожиданно вскочила, подошла к Агнес и присела перед ней на корточки. Затем обхватила ее ладонь обеими руками и ласково погладила.

— А готовить ты умеешь? — с надеждой спросила она.

66

Великое переселение народов

Я отщипнула несколько кусочков от привезенных Джейми сахарных голов, завернула их в платок и направилась в сад. Не успела я дойти до калитки, как пчелы принялись с любопытством виться вокруг меня.

— Это ж надо было учуять сахар с такого расстояния! — удивилась я. — Погодите минутку — будет вам угощение.

Некоторые растения все еще цвели у нас в горах — астры, родиолы, золотарник, осенние крокусы, посконник. Однако, судя по нашествию гусениц (причем мохнатые гусеницы бабочек-медведиц были крупнее и мохнатее обычного), зима предстояла суровая. Если верить Джону Куинси — а он знает толк в таких вещах. Чтобы пчелы смогли произвести как можно больше меда и продержаться до весны, я пару раз в неделю подкармливала их кусочками фруктов и сахарной водой.

Пройдя в сад и надежно закрыв калитку от пронырливых енотов и оленей, я налила немного воды из бочки в неглубокую миску, бросила туда сахар и размешала пальцем. Пчелы моментально облепили миску, высокий табурет, который я приспособила вместо верстака, мою одежду и пальцы; они щекотали меня своими лапками, деловито исследуя сладкие поверхности.

— Прошу прощения, — извинилась я, осторожно стряхивая насекомых с руки и отгоняя пару заблудившихся особей от лица. Волосы я предусмотрительно убрала под косынку, не желая повторять неприятный опыт по вызволению испуганных пчелок из собственной шевелюры.

— Готово! — Я опустила миску на табурет и вздохнула с облегчением. — Налетайте!

Пчелам явно не требовалось приглашение: они уже успели оккупировать края тарелки и, толкаясь, жадно всасывали хоботками сладкую жидкость. Затем летели к ульям (теперь у меня их было восемь в саду и еще три — посреди леса), чтобы тут же вернуться за добавкой.

— Ну вот и отлично.

Отойдя на пару шагов, я наблюдала за насекомыми с чувством глубокого удовлетворения. Издаваемый их крылышками низкий, приятный гул действовал успокаивающе, погружая в расслабленную атмосферу осеннего сада, с его прохладными листьями и острыми, терпкими запахами брюквы, паслена и вскопанной земли. Я вырыла сбоку у ограды глубокую борозду для зеленого горошка и еще одну такую же — для вьющейся фасоли — с другой стороны; нужно попросить Джейми или кого-нибудь из девочек принести несколько корзин навоза, который я смешаю с землей, прежде чем засыпать ямы. За зиму образуется перегной, и у меня будут отличные новые грядки. В тенистом северо-восточном углу сада алело несколько поздних томатов, которые я решила сорвать, пока их не сожрали слизни; в любом случае долго они не протянут.

— Итак, — сказала я пчелке, послушно сопровождавшей меня к помидорной грядке, — про Роджера, Бри и детей ты уже знаешь — запах квашеной капусты наверняка распространяется на многие мили вокруг. Надеюсь, они благополучно добрались до Чарльстона и Жермен наконец воссоединился с семьей. Но я еще не рассказывала про Рэйчел и Йена, которые уехали в Нью-Йорк вместе с Дженни — с ней ты тоже знакома; в нашу последнюю встречу от нее пахло пеканом, козьим молоком и пресными лепешками.

— Согласна, это очень далеко, — продолжала я, раскладывая на земле сплетенный из тростника коврик, на который становилась коленями во время прополки. — Одно радует: никаких боев на севере больше не ожидается, так как фронт теперь смещается сюда, к югу. Хотя недавно там было сражение. Они поехали проведать бывшую жену Йена — хотят убедиться, что с ней и ее детьми все в порядке. Естественно, Рэйчел это не нравится, но внутренний голос шепнул ей, что Йен должен ехать, и она отправилась с ним. И малыша взяла, — добавила я с легкой тревогой в голосе. — Вот такое у нас Великое переселение народов в миниатюре. Полагаю, ты знаешь, что такое миграция? Еще бы — ты ведь делаешь это изо дня в день!

Но по вечерам всегда возвращаешься домой, — подумала я.

И помолилась о том, чтобы наши родные пчелки вернулись весной в семейный улей из своих странствий целыми и невредимыми. Затем вспомнила об Агнес.

— Кстати, в наших рядах пополнение. Ее зовут Агнес. Сейчас она пахнет иссопом и хозяйственным мылом, поскольку пришлось вычесывать ей гнид из волос. Хотя это временно (я про запах — гнид уже нет). Завтра приведу ее знакомиться.

Как хорошо, что Фанни больше не бродит по огромному дому в полном одиночестве! После недолгой притирки они с Агнес отлично поладили. Когда я уходила в сад, девочки сидели на крыльце, сплетая лук и чеснок в гирлянды и обсуждая матримониальные перспективы Бобби Хиггинса (сверху хижина Бобби была видна как на ладони — он в это время чинил во дворе сгнившую планку веранды, Эйдан ему помогал, а двое младших сынишек с визгом носились друг за другом вокруг дома).

— А ты вышла бы за него? — спросила Фанни у Агнес. — У тебя ведь были… вернее, есть, — торопливо исправилась она, — маленькие братики. Так что ты легко управилась бы с мальчишками.

— Наверное, — с сомнением ответила Агнес, откладывая готовую луковую косичку в корзину из шпона, — хотя насчет него не уверена. Я про мистера Хиггинса. Джудит Маккатчен говорит, у него на щеке шрам в виде буквы «У» — так клеймят убийц. Мне было бы страшно ложиться в постель с человеком, который кого-то убил.

— Это проще, чем ты думаешь, — пробормотала я, вспомнив их разговор.

Состязание за право стать следующей миссис Хиггинс продолжалось, однако некоторые молодые девушки из Риджа (а также их семьи) и впрямь начали относиться к Бобби с предубеждением, стоило ему овдоветь и вновь появиться на брачном рынке. Когда он женился на Эми Маккаллум, взяв ее с двумя сыновьями, Эйданом и Орри, а потом быстро заделал маленького Роба, соседи постепенно его приняли. Но теперь возникла опасность, что Бобби выберет в жены одну из их дочерей, так что они снова видели в нем англичанина и бывшего солдата — к тому же красномундирника. Да еще и убийцу, о чем красноречиво свидетельствовало клеймо на лице.

Я отодвинула очередную кучку вырванных сорняков — целая вереница таких кучек скопилась вдоль грядки с брюквой, причем каждая предыдущая была более увядшая и чахлая, чем последующая. Я не убирала их, чтобы доказать самой себе, что не зря потратила время. Хотя сорняки все равно побеждали с огромным отрывом. Джейми в шутку называл эти кучки «скальпами» — что было не так уж далеко от истины.

В тот день мне предстояло еще немало дел, так что я встала с колен, похрустывая суставами, и скатала коврик. Подхватила корзину с томатами, брюквой и пучками трав и на минутку задержалась у калитки, глядя на дом внизу. Девочки уже ушли с крыльца — вероятно, отправились в погреб, чтобы развесить связанные из лука и чеснока гирлянды.

По нашим предположениям, Фанни сейчас было тринадцать; Агнес — четырнадцать. Девушки их возраста действительно нередко выходили замуж, но мы с Джейми не собирались этого допускать.

Краем глаза я уловила движение среди деревьев. Женщина… совсем молоденькая, в клетчатой голубой блузке и серой юбке, из-под которой выглядывала вышитая сорочка. Вскоре показалось ее лицо, и я узнала Катрину Маккаскилл. Она спускалась по склону с корзиной в руке, явно направляясь к определенной хижине. Не все относились к Бобби Хиггинсу с предубеждением.

— А о ней вы что думаете? — спросила я пчел. Увы — если у них и было какое-то мнение, они оставили его при себе.

67

Réunion[171]

Чарльстон, Северная Каролина

Мэнди вертелась во все стороны и изумленно таращила глазенки, бурно (и довольно громко) реагируя на все, что видела, — от туч надоедливых комаров и стаек охотящихся за ними птиц до чернокожих рабов на рисовых полях.

— Дядя Дзо! — закричала она, свесившись из повозки и неистово махая рукой. — Дядя Дзо, дядя Дзо!

— Это не он, — Джем ухватил сестру за фартучек. — Дядя Джо в Бостоне. — Мальчик быстро глянул на мать, и та с благодарностью кивнула. Некоторое время назад они с Роджером рассказали Джему и Жермену о рабстве, а потом подробно обсудили эту тему с сыном.

— Мэнди, смотри! — Жермен потянул малышку за руку, показывая ей огромную голубую цаплю, неодобрительно взирающую на них с заливного поля. Больше никто и словом не обмолвился о мужчинах и женщинах по другую сторону дороги, которые, несмотря на палящий зной, срезали желтоватые побеги крошечными серпами, согнувшись в три погибели.

Подъезжая к городу, они увидели солдат Континентальной армии.

— Ого! Сколько солдат! — Теперь мальчишки свесились из повозки, то и дело дергая друг друга за рукав при виде очередного удивительного зрелища.

Сотни парусиновых палаток — таких малюсеньких, что в них едва мог уместиться один человек, — надувались и сдувались от веющего с реки ветра, словно дышали. Из лагеря доносились ритмичные выкрики: вдалеке, на небольшом участке вытоптанной земли, маршировали солдаты с мушкетами на плечах. Затем Маккензи проехали мимо двух пушек с прицепленными передками: темных, зловещих и готовых к маневрам. В зарядных ящиках лежали ядра и бочонки с порохом. Мальчишки потеряли дар речи от восторга.

— Господи Иисусе! — Когда-то Брианна окончила церковно-приходскую школу и потому нечасто упоминала имя Божие всуе. Вырвавшиеся помимо воли слова были скорее обращением к Богу, чем ругательством. Роджер покосился на жену.

— Да уж, — сказал он, проследив за ее взглядом. — В музеях они кажутся такими безобидными… — Роджер посмотрел на раскрывших рты мальчуганов и нахмурился, а затем с ироничной улыбкой вручил Брианне поводья. — Надо их отвлечь.

Усадив Мэнди на колени, он крепко обхватил ее за талию и стал показывать на летящих белоснежных цапель и на призрачные очертания корабельных мачт в далекой гавани.

* * *

Брианна уже и не помнила, когда в последний раз бывала в городе. Едва на горизонте показался Чарльстон, она так разволновалась, что почти не замечала ничего вокруг. Заполненные квашеной капустой бочки с тяжелым плеском подскакивали на ухабах, а когда колеса покатились по мощеным улочкам Чарльстона, плеск сменился непрекращающейся тряской. Брианна не могла думать ни о чем, кроме бочек (она с ужасом представляла, как одна из них вываливается из повозки и разлетается на куски посреди дороги) и Мэнди, которую приходилось крепко держать.

Наконец повозка остановилась. Бри обреченно подумала, что теперь ей вовек не избавиться от запаха квашеной капусты; ноги казались ватными, как после долгого морского путешествия. Но главное — они приехали! Оставив повозку во дворе таверны, Бри, Роджер и дети пешком отправились в типографию. Широких и красивых улиц в Чарльстоне хватало, однако предприятие Фергуса располагалось в деловом районе, ближе к окраине, на приятной улочке с деревьями по обеим сторонам дороги и парой торговых лавок — повозкам здесь было никак не разъехаться.

Роджер дал конюху таверны несколько пенни, чтобы тот присмотрел за повозкой в их отсутствие, но все же немного беспокоился за ее сохранность. Правда, учуяв исходящий от бочонков запах, конюх отшатнулся и сплюнул на булыжники мостовой, а затем выразительно посмотрел на Роджера — мол, за такое жалких трех пенсов явно недостаточно.

Маккензи давно перестали замечать едкую вонь перебродившей капусты, однако сейчас, шагая по улице, с любопытством принюхивались к запахам города — особенно к ароматам местной еды. Неподалеку протекала река, и в воздухе стояла аппетитная смесь из ароматов жареной рыбы, чаудера[172], свежевыловленных солоноватых устриц, зерна и цветов.

— О боже! Креветки с мамалыгой! — В животе у Брианны громко заурчало, и дети принялись хихикать.

— Что такое мамалыга? — спросила Мэнди, шумно втягивая носом воздух. — Пахнет рыбой!

— Вымоченная в щелоке молотая кукуруза, — рассеянно пояснил Роджер. Несмотря на голод, он с любопытством поглядывал по сторонам на выкрашенные яркими красками дома — голубые, розовые, желтые… Словно цветные карандаши в коробке! — В нее добавляют сливочное масло или подливку.

— В щелоке?[173] — хором ахнули дети. С самого младенчества им твердили, что нельзя и на пушечный выстрел приближаться к ведру с едким раствором, от которого слезились глаза. Иначе «Ужас что будет!».

— Кукурузу тщательно промывают от щелока, прежде чем перемолоть и подать к столу, — успокоила их Брианна. — Вы сто раз ее ели. — Она посмотрела на Мэнди, а затем на Роджера. — Может, чего-нибудь перекусим?

— Нет, — отрезал Роджер, пресекая радостные вопли некоторых членов отряда. Он заметил, что Жермен аж позеленел от волнения — казалось, беднягу вот-вот стошнит. — Сначала найдем типографию.

Жермен лишь молча сглотнул и облизал пересохшие, растрескавшиеся губы (эта привычка появилась у него несколько дней назад).

Брианна ласково тронула его за плечо.

— Je suis prest, — сказала она.

Тревога на мальчишеском лице ненадолго развеялась.

— Тетя Бри, ты же девочка! — Он страдальчески закатил глаза. — А значит, должна говорить Je suis preste[174].

— Ты меня не заставишь! — засмеялась она.

— Это здесь! — Джем резко остановился, показывая пальцем на другую сторону улицы, где стоял маленький кирпичный дом с синими стенами и ярко-фиолетовыми ставнями и дверью. В большой витрине были выставлены десятки книг, а над входом висела табличка с аккуратно выведенными буквами: «Фергус Фрэзер и сыновья. Типография и книги».

— Merde, — прошептал Жермен.

— Сыновья? — озадаченно спросил Джем.

— Жермен и его младшие братишки, — пояснил Роджер. Сердце его на миг замерло, а потом пустилось вскачь, хотя голос звучал буднично и ровно. Он взял Жермена за руку. — Мы с тобой зайдем первые.

* * *

Ветер поменял направление: из открытой двери на них вдруг пахнуло чернилами и раскаленным металлом. Вдохнув окутавшее их невидимое облако, Жермен закашлялся. И продолжал кашлять, пока на глазах не выступили слезы — Роджер подумал, что едкий запах был не единственной тому причиной. Он легонько похлопал мальчика по спине.

— Ты как, в порядке?

Жермен кивнул, но ответить не успел: за спиной у Роджера послышались торопливые шаги по мостовой, и в следующее мгновение Фергус с криком «Жермен!» сжал сына в объятиях.

— Mon fils! Mon bébé![175]

— Bébé? — Эмоции на лице Жермена сменялись так быстро (изумление, радость, притворное возмущение), что Роджер с трудом успевал их считывать, — однако в истинных чувствах мальчика сомневаться не приходилось. Сначала он прижался щекой к отцовской груди, затем зарылся лицом в его потертый жилет и разрыдался от облегчения.

— Ну конечно, bébé, — ласково сказал Фергус, чьи щеки тоже были мокрыми от слез. Отстранившись, он с улыбкой оглядел сына. — Ты уже взрослый парень, но когда я смотрю на тебя, то всегда — всегда! — вижу все того же малыша, каким ты был при рождении. — Фергус вынул из кармана заляпанный чернилами носовой платок. — Пухлого слюнявого кроху, — добавил он, сморкаясь и сияя улыбкой.

Все засмеялись, включая оторопевшего было Жермена.

— Что тут происхо… Жермен! — Взметнув юбками, Марсали выбежала из дома и бросилась обнимать блудного сына.

Услышав позади всхлипывание Брианны, Роджер подошел к ней и крепко взял за руку.

— Мам! Что… Йииииии! Физзи, Физзи, беги скорей сюда, Жермен приехал! — Круглое личико Джоан раскраснелось от возбуждения; она на мгновение скрылась в доме и тут же появилась вновь, таща за руку младшую сестренку.

Чья-то маленькая ручка подергала его за штанину, и Роджер глянул вниз.

— Это есе кто? — Обхватив отца за ногу, Мэнди исподлобья взирала на кучу-малу из плачущих и смеющихся людей.

— Родственники, — снисходительно объяснил Джем. — В общем, тоже наша семья.

* * *

«Наконец-то мы в безопасности!» — подумала Бри, едва завидев типографию; в последующие часы это ощущение только усилилось. Вызванная их приездом суматоха вскоре улеглась, за ней последовали более мелкие и прозаичные события: краткий обмен новостями (задел для будущих бесед); умывание с дороги; деловитая кутерьма с приготовлением ужина; веселая кутерьма с его поглощением (половина присутствующих сидела за столом, а остальные — под ним, хихикая над тарелками риса и красной фасоли); затем — снова умывание, перемена одежды и пеленок и отход ко сну. Жар от множества тел и плавильного котла постепенно вымещался предвестником мирной ночи — прохладным ночным бризом с реки, который продувал дом насквозь, проникая через открытую заднюю дверь и вылетая из передней.

Как только дети легли, взрослые собрались в крошечной гостиной, чтобы отпраздновать воссоединение за бутылочкой хорошего французского вина.

— Где вы его раздобыли? — спросил Роджер после первого глотка. Он поднял бокал, любуясь рубиновым мерцанием в свете очага. — Я не пил ничего подобного с тех пор, как… впрочем, не уверен, что вообще когда-либо пил такое превосходное вино.

Марсали и Фергус заговорщически переглянулись.

— Тебе лучше не знать, — ответила она, смеясь. — Но там еще немного осталось, так что пей на здоровье.

— Certainement[176], — кивнул Фергус, приподнимая бокал в сторону Роджера. — Ты ведь вернул домой нашего блудного отпрыска. За это я готов хоть искупать тебя в вине — только скажи!

— Не искушайте. — Роджер неспешно отпил из бокала, закрыв глаза от наслаждения. Его усталое лицо заметно расслабилось.

Бри почти не притрагивалась к вину после похорон Эми Хиггинс; запах винограда неизменно вызывал болезненные воспоминания о часах, проведенных среди лоз мускадина, а цвет красного вина был до жути похож на цвет свежепролитой крови в лучах заката. Однако сейчас рубиновый напиток, казалось, проникал в каждую клеточку организма, смешиваясь с ее собственной кровью; по телу разливалась приятная нега, а связанные с поездкой тревоги чудесным образом улетучились.

У них получилось.

Пока что, — мелькнула скептическая мысль, но Бри от нее отмахнулась. На данный момент они в безопасности — и вместе.

Жермен не отправился в кровать с Джемом, Мэнди и сестрами; свернувшись калачиком возле мамы и положив голову ей на колени, он крепко спал, а Марсали ласково гладила его спутанные светлые кудри. Лицо ее светилось такой нежностью, что у Бри кольнуло в сердце.

Она машинально прижала руку к груди: нет, все в порядке. Спокойное, размеренное ТУК-тук, ТУК-тук звучало почти убаюкивающе. Но тут из колыбели рядом с Фергусом раздался пронзительный плач, и сон как рукой сняло. Повинуясь безотчетному материнскому инстинкту, Брианна резко выпрямилась.

— Стоит одному заплакать, как другой мигом подхватывает, — вздохнула Марсали, расслабляя шнуровку корсета. — Бри, не подержишь мой бокал?

Тонкое стекло еще хранило тепло от очага и руки Марсали; Брианна с легкой завистью наблюдала, как Фергус передает жене пищащий комочек и ныряет в колыбельку за вторым.

— Этот мокрый, — заявил он, держа кроху на вытянутых руках.

— Я его переодену. — Поставив вино, Бри взяла малыша у Фергуса, который с готовностью передал ей сына и вновь уселся за стол, с бокалом в руке и счастливой улыбкой на лице.

На полке лежали чистые пеленки и маленькая жестяная баночка с мазью, пахнущей лавандой, ромашкой и овсяным толокном. Бри улыбнулась, сразу распознав мамину версию крема от опрелостей.

— И кто тут у нас? — Она отогнула кончик одеяла, под которым обнаружилось маленькое круглое личико сонного младенца с темно-русым пушком на макушке.

— Шарль-Клэр, — сказал Фергус и кивнул на сверток в руках жены. — А у Марсали — Александр.

— Привет, малыш! — проворковала Бри. Младенец сосредоточенно зачмокал губами и начал извиваться, пытаясь выбраться из пеленок. — Comment ça va?[177]

— Уаааа!

— Говоришь, не очень? Что ж, попробуем все наладить…

* * *

Несмотря на дикую усталость, никто не хотел расходиться. Брианна чувствовала, как сон медленно ползет вверх от гудящих ступней к ноющим икрам и коленям, словно укутывая ее теплым одеялом. Наконец, обсудив текущее положение дел в Ридже, а также здоровье всех членов семьи и домашних питомцев, гости поведали о цели своего визита в Чарльстон.

— В основном мы здесь из-за Жермена, — сказал Роджер, с улыбкой переводя взгляд со спящего мальчика на Марсали. — Мы просто не могли не приехать — тем более после твоего письма! Кстати, кхм… — он покосился на Брианну, — Джейми вроде должен был прислать вам записку?

Марсали вопросительно посмотрела на Фергуса, но тот лишь махнул рукой — мол, ничего существенного. Прочистив горло, Роджер продолжил:

— К тому же мы все равно проезжали мимо.

— Направляясь куда? — поинтересовался Фергус. Он лениво развалился на стуле, полуприкрыв глаза: из очага валил дым от сырых дров. Брианна впервые видела его таким спокойным и расслабленным.

— В Саванну, — ответил Роджер с оттенком гордости, и на душе у Брианны стало тепло, как от печки. — Бри получила заказ: написать портрет жены одного богатого негоцианта по фамилии Брамби.

Одна из бровей Фергуса слегка дернулась.

— Поздравляю, ma soeur![178] В Саванну, говоришь… Это, часом, не месье Альфред Брамби?

— Он самый, — удивилась Брианна. — Ты с ним знаком? Или что-нибудь о нем знаешь?

— Постоянно вижу его имя в порту: на всех бочках и ящиках, следующих из Саванны в Филадельфию и Бостон. Он возит патоку из Вест-Индии, поэтому денег у него куры не клюют. Так что можешь назначать любую цену — Брамби заплатит не глядя.

Брианна перекатывала на языке глоток вина, наслаждаясь слегка терпким вкусом.

— Надо полагать, «возит» исключительно контрабандой?

— Ну, большая половина груза завозится официально. — Фергус пожал плечами с изяществом истинного галла. — Закон все еще позволяет импортировать в колонии патоку — разумеется, при условии выплаты пошлины. А там, где пошлины…

— Там и контрабандисты, — закончил за него Роджер, негромко рыгнув. — Прошу прощения. Получается, Брамби одновременно занимается импортом патоки и ее контрабандой?

— Mais oui, — смеясь, подтвердила Марсали. — Он выплачивает пошлину за бочки с маркировкой «патока», а бочки, на которых написано «соль», «рыба» или «рис», пропускают без оплаты. Пока таможенному инспектору не придет в голову к ним принюхаться…

— А ему не придет: месье Брамби хватает ума откупаться от досмотра, — подытожил Фергус. Затем пошарил рукой под невысоким столом и достал еще одну бутылку, на этот раз без этикетки. — Кстати, насчет запаха… — Он покосился на Роджера. — Не хочу никого обидеть, но…

— Это квашеная капуста, — виновато сказала Брианна. — Кстати, насчет контрабанды… — Она смущенно кашлянула. На протяжении всего путешествия ее постоянно мучил страх, что бочки могут разбиться, протечь, вывалиться на землю или вызвать нежелательный интерес у военных патрулей, но отец оказался прав: никто не хотел к ним приближаться (и неудивительно!). Теперь, благополучно прибыв на место, досыта наевшись и до полупьяна напившись, Брианна испытывала некоторую гордость за успешный исход авантюры.

Когда Роджер упомянул количество привезенного золота, Фергус беззвучно присвистнул и обменялся с Марсали встревоженными взглядами.

— Па знает, как это опасно, — торопливо добавила Бри. — Он не хотел бы вас втягивать, но…

— Пфф, — легкомысленно фыркнул Фергус, вытаскивая пробку из бутылки. — В наше неспокойное время трудно найти безопасное занятие. Однако если уж погибать, то хотя бы за что-то стоящее. А если это еще и весело — тем лучше.

Марсали сдержанно кивнула, только по ее лицу пробежала тень сомнения.

— Я помогу, — заверил Роджер. — Надеюсь, меня-то никто не заподозрит в торговле оружием.

— Роджер собирается пройти обряд рукоположения, — пояснила Бри, заметив их озадаченные взгляды. Когда речь заходила о призвании мужа, она всегда испытывала любовь, гордость и… страх. — Эта вторая причина, по которой мы приехали в Чарльстон. Ему нужно будет выдержать экзамен перед советом священников, чтобы подтвердить свое право на сан.

— Боюсь, три дюжины ружей, украденных у британского флота, заставят Пресвитерию усомниться в моральных качествах Роджера. Если, конечно, его поймают с поличным, — сказал Фергус, покатываясь от смеха.

— Почему именно у флота? — удивилась Бри, сонно оглядывая вереницу пустых винных бутылок на столе.

— Потому что только у них есть в запасе такое количество оружия — они ведь не используют его постоянно, — объяснила Марсали, пожав плечами с не меньшим, чем у мужа, изяществом. Галлийским? Или гальским? — пронеслось в затуманенном сознании Бри.

— А если нет, мы поищем в другом месте.

Фергус церемонно налил всем вина, отставил бутылку и поднял свой бокал.

— За свободу, mes chers![179] Да здравствуют капуста и мушкеты!

* * *

Брианна с детьми спали мертвым сном, распластавшись на полу чердака, словно жертвы чумной эпидемии, которая внезапно застигла их среди бочек с лаком и сажей, стопок книг и брошюр. Несмотря на усталость, волнение от долгожданной встречи и впечатляющее количество выпитого вина, Роджер не спешил засыпать. Не потому, что не мог; по-прежнему ощущая тряску фургона и тяжесть поводьев, он будто впал в гипнотический транс, готовый нырнуть в призрачную, неторопливую круговерть из рисовых полей, птичьих стай, мощеных улочек и листьев. Однако стойко держался, желая продлить этот момент как можно дольше.

Цель. Или, если угодно, призвание. Возможно, нескромно считать, что уже нашел свое… Есть ли оно у обычных, нормальных людей? Как служитель Бога, Роджер свято верил: предназначение есть у каждой души и каждый должен его найти и исполнить. Он вдруг осознал всю важность и ценность этой веры, и невероятное чувство покоя наполнило все его существо. Сохранить бы подобное ощущение навсегда!

Но плоть слаба: вопреки устремлению духа, Роджер незаметно погрузился в сон, растворяясь в ночи, дыхании спящей жены и детей, мраке потухшего очага и отдаленных звуках маршей.

68

Метанойя[180]

Три дня спустя…

Встреча с преподобными Селверсоном, Томасом и Рингквистом — старейшинами чарльстонской Пресвитерии — была назначена на три часа пополудни. У Роджера оставалось достаточно времени, чтобы сделать кое-какие дела и почистить свой лучший черный костюм.

Ну а пока он сидел на скамейке у входа в типографию, наслаждаясь утренним солнцем и переваривая восхитительный завтрак. Помимо традиционной овсянки и ветчины Брианна приготовила французские тосты — правда, Фергус заявил, что ни одному французу не пришло бы в голову сотворить подобное блюдо, однако по достоинству оценил богатый яичный вкус и щедрый слой меда из ульев Клэр. Мед оказался неплохой компенсацией за отсутствие чая и кофе; в занятом американцами Чарльстоне подобные товары давно стали дефицитом. Зато у них было свежее молоко, которым их снабжала молочница в обмен на памфлеты с романтическими поэмами и шокирующими признаниями приговоренных к виселице.

Прочтя несколько подобных «опусов» — Фергус подготовил их накануне для клиента, — Роджер ощутил любопытство, легкое отвращение и безотчетную тревогу.

Вы, кто пришли на казнь мою взглянуть,

Остерегайтесь повторять мой путь.

Пусть мой удел уроком будет вам.

Прислушайтесь, молю, к моим словам!

Стопка листовок лежала на кухонном столе; когда Жермен аккуратно раскладывал их по порядку, прежде чем убрать в сумку, Роджер успел пробежать глазами один из заголовков:

СЛУШАНИЕ ДЕЛА И КАЗНЬ ГЕНРИ ХЬЮЗА

Преданного смерти двенадцатого июня 1779 года от Рождества Христова

В тюрьме графства на Хорсмонгер-лейн, Саутуарк

За изнасилование 8-летней малышки ЭММЫ КУК

Продукция Фергуса не сильно отличалась от таблоидов двадцатого века — ни по сути, ни по склонности к преувеличению. Прекрасно знакомый с приемами газетчиков, Роджер тем не менее был поражен характерным для этого времени фактом: оказывается, приговоренные к смерти мужчины (как и редкие в преступной среде женщины) всегда следовали к эшафоту в сопровождении священника. То есть частным визитом пастора в тюремную камеру для молитвы и утешения дело не ограничивалось: служитель церкви шел рядом со смертником на Голгофу.

Что я сказал бы приговоренному к смерти, если бы меня призвали сопроводить его на казнь? — подумал Роджер. Конечно, он не раз видел, как умирают люди, — чаще, чем хотелось бы. Но то была естественная смерть, хотя порой чудовищная и неожиданная. Однако здесь совсем другой случай: здоровый и крепкий мужчина во цвете лет должен лишиться жизни по воле закона. Более того, последние мгновения несчастного становятся назидательным зрелищем для толпы.

Роджер вдруг с ужасом осознал, что и сам когда-то подвергся публичной казни. Французский тост с молоком едва не отправились в обратном направлении.

Правда… такое же испытание выпало Иисусу! Неожиданная мысль потрясла Роджера до глубины души. Казалось, он слышит голос Джейми, спокойный и рассудительный.

Но одно дело — видеть в Христе Бога и Спасителя (памятуя обо всех остальных причитающихся Ему ипостасях). И совсем другое — с пугающей определенностью знать, что именно чувствовал Иисус из Назарета на том кресте. Одинокий. Всеми преданный, испуганный, оторванный от близких, каждой клеточкой своего существа жаждущий остаться в живых.

Теперь ты знаешь, что сказать приговоренному к смерти, сопровождая его на Голгофу!

Он сидел и грелся на солнышке, переваривая французский тост и неожиданные озарения, когда дверь типографии распахнулась.

— Comment ça va? — Выйдя из дома в компании Жермена и Джемми, Фергус удивленно приподнял бровь. Роджер торопливо убрал руку с живота.

— Прекрасно, — ответил он, вставая. — Какие планы на утро?

— Жермен пойдет разносить газеты и листовки по тавернам. — Фергус с улыбкой похлопал сына по плечу. — Если не возражаешь, Джем пойдет с ним. Без твоей помощи, mon fils, приходилось совсем туго.

Зардевшись от отцовской похвалы, Жермен выпрямил спину и поправил тяжеленную холщовую сумку, набитую экземплярами «Л’Оньон», а также пачками листовок и буклетов с объявлениями рекламного характера. В одном из них некий капитан вербовал матросов на «Выгодный и приятный рейс к берегам Мексики»; в другом содержался перечень «Многочисленных достоинств знаменитого эликсира доктора Хобарта, гарантирующего избавление от целого ряда симптомов, начиная от запора и отеков ног до воспаления…». Далее шел список воспаленных органов, но буклеты уже исчезли в недрах сумки, и Роджеру оставалось только гадать, насколько далеко распространялось могущество доктора Хобарта.

— Пап, можно мне пойти? — На плече у Джема висела сумка меньшего размера, а сам он раскраснелся от волнения и гордости (шутка ли — настоящая работа!), пытаясь держаться «как взрослый».

— Конечно! — Роджер улыбнулся сыну, с трудом удержавшись от предостережений и напутственных советов, готовых сорваться с губ.

— Bonne chance, mes braves[181], — торжественно произнес Фергус. А потом они с Роджером стояли плечом к плечу и смотрели, как мальчишки твердым шагом удаляются по мостовой, поддерживая рукой тяжелую ношу. Джем, хотя и перерос кузена, был еще ребенком, — а вот Жермен, похоже, совершил тот непостижимый скачок, когда дети меняются буквально за ночь, превращаясь в новую версию себя. Сегодняшний Жермен еще не стал взрослым, но сквозь нежную светлую кожу уже проглядывали черты нарождающегося юноши.

Фергус не сводил взгляда с сына, пока тот не исчез за углом, а затем тяжело вздохнул.

— Рад, что он вернулся? — спросил Роджер.

— Даже не представляешь насколько, — тихо ответил Фергус. — Спасибо, что привезли его.

Роджер с улыбкой пожал плечами. Улыбнувшись в ответ, Фергус устремил взор куда-то вдаль. Роджер обернулся: дорога была пуста.

— Mon frère, когда у тебя встреча с инквизиторами?

Вряд ли Фергус употребил это зловещее слово в каком-либо ином значении, кроме буквального[182], но Роджеру стало не по себе.

— В три часа, — ответил он. — Хочешь что-то предложить?

Окинув придирчивым взглядом его рубаху, потертый жилет и изношенные бриджи, Фергус кивнул, очевидно найдя внешность родственника вполне приемлемой для задуманного предприятия.

— Идем. — Он мотнул подбородком в сторону далекой гавани. — Возможно, я нашел ружья для милорда. Возьми с собой немного золота.

Накануне, крайне осторожно и при помощи Джема с Жерменом, они переложили капусту в многочисленные кувшины, миски и горшки («Не пропадать же добру!» — рассудила Марсали). Затем вынули золото и припрятали его в укромных местечках по всему дому. Роджер проскользнул на кухню и вытащил золотую пластинку из-под огромного куска довольно вонючего сыра на верхней полке буфета. Немного поколебавшись, взял еще две — на всякий случай.

* * *

Пришвартованное в конце Традд-стрит огромное датское судно Ост-Индской компании жадно заглатывало груз, словно удав кроликов. Бесчисленные ящики с соленой рыбой, гигантские бочки с табаком, тюки с необработанным хлопком, а также изредка попадавшиеся сундуки, тележки и клетки с переполошенными курами медленно ползли вверх по узкому трапу на спинах полуобнаженных, истекающих потом мужчин, исчезая в раззявленной черной пасти трюма.

Роджеру вдруг захотелось убежать и забиться в угол оставшегося позади склада. До конца своих дней не забыть ему этого ада: ладони стерты в кровь, кожа на спине содрана до мяса, мышцы горят огнем, а от запаха дохлой рыбы и табака голова идет кругом. Но он вынужден продолжать — снова, и снова, и снова. Под палящим солнцем и скучающим, насмешливым взглядом Стивена Боннета.

— «Баржу захвати, груз тащи домой — жизнь твоя хмельная кончится тюрьмой», — процитировал Роджер в попытке пошутить.

Фергус, прищурившись, глянул на шатающуюся процессию и пожал плечами.

— Только если поймают.

— Тебя когда-нибудь ловили?

Фергус скосил глаза на крюк, заменяющий ему кисть левой руки.

— На краже груза с торговых судов? Non.

— А как насчет ружей?

— Я ни разу не попадался на воровстве, — самодовольно заметил Фергус. — Идем, нам нужна пристань Приоло; он должен быть пришвартован там.

— Он? — не понял Роджер, но Фергус уже ушел далеко вперед, так что пришлось догонять.

Пристань Приоло была длинной, узкой и заставленной судами — в основном небольшими рыбацкими лодками, выгружающими свежий улов. Поблизости находился городской рынок, и пешеходам приходилось лавировать между небольшими повозками и тачками, доверху груженными блестящими серебристыми тельцами — некоторые из них продолжали отчаянно извиваться, отказываясь верить в смерть. Воздух был густой и влажный, тошнотворный запах свежей рыбы и рыбьей крови щекотал ноздри, постепенно вытесняя воспоминания о сырых трюмах «Глорианы» и «Констанции».

Фергус замедлил шаг, и Роджер сделал то же самое, озираясь по сторонам, — хотя понятия не имел, что или кого именно они ищут.

— Bonjour, mon ami! — то и дело приветствовал Фергус друзей и приятелей — казалось, он знает здесь всех. Многие махали или кричали что-то в ответ, ни на миг не прекращая работу. Он говорил и по-английски, и по-французски — правда, на малопонятном Роджеру patois[183], — и на каком-то еще менее понятном языке, напоминающем одно из креольских наречий. Все, что удалось с грехом пополам разобрать, — они искали человека по имени Фосетт.

В ответ на расспросы большинство мужчин лишь качали головой. Наконец один чернокожий джентльмен — высокий и широкоплечий, он сидел на корточках и потрошил еще живую, трепыхающуюся рыбу, — утвердительно кивнул и ткнул окровавленным ножом в сторону моря.

— Ах вот он где! — Фергус благодарно махнул рыбаку и, взяв Роджера за локоть, потащил его дальше по пирсу.

Загадочный «он» оказался маленьким юрким суденышком с одиноким парусом, которое только что вынырнуло из-за дальней оконечности острова Марш.

Это была рыбацкая лодка, возвращавшаяся с уловом — единственной рыбиной. Но зато какой! Едва судно, приспустив парус, медленно заскользило вдоль пирса, все окрестные рыбаки тут же побросали свои дела и столпились вокруг, глазея на добычу.

В лодке лежала огромная акула — слава богу, уже мертвая; длинное серое тело неестественно выгнуто, голова и хвост свешиваются за борт со стороны носа и кормы. Чудовищная голова акулы-молота пучила глаза, словно жуткая гальюнная[184] фигура. Под тяжестью улова лодка так сильно опустилась в воду, что набегающие с берега волны то и дело перехлестывали через борта. Членов команды (их было двое: белый и метис) обступили зеваки и рыботорговцы, настроенные заполучить редкий приз.

— Судя по всему, это надолго, — недовольно проворчал Фергус. — Зато, возможно, благодаря такому успеху месье Фосетт станет более общительным — если не напьется до невменяемого состояния к тому моменту, как мне удастся застать его наедине.

Он шумно выдохнул через нос, крепко задумавшись, а затем взглянул на солнце и покачал головой.

— Придется проторчать здесь несколько часов. Так что ты лучше иди, иначе не успеешь переодеться ко встрече со своими церберами.

— С кем?.. А-а, понял, — сказал Роджер, пряча улыбку. Забавное именование членов Пресвитерии. — Что ж, можно и так назвать духовных пастырей. — Он вынул из жилетного кармана носовой платок, в который были завернуты золотые пластинки. — Gesundheit[185]. То есть… À vos souhaits[186].

– À tes amours[187]. — Фергус картинно утер нос и спрятал платок. — Bonne chance, mon frère[188].

69

Веселее, чем стирка

Брианна потянула за рычаг, наблюдая, как лист бумаги прижимается к окрашенным чернилами литерам. Па был прав: это в самом деле требовало невероятных усилий. Осознав, что от волнения задерживает дыхание, она вернула рычаг на место и наконец выпустила воздух из легких. Марсали подняла рамку и с довольной улыбкой посмотрела на отчетливо пропечатавшиеся черные буквы.

— Молодец! — похвалила она Брианну. — Ничего не смазалось. У тебя прирожденный талант.

— Ты наверняка говоришь это всем подмастерьям, — отмахнулась польщенная Брианна. — А это, оказывается, весело!

— Так и есть, — согласилась Марсали, осторожно снимая листок и неся его на другую половину комнаты, увешанную веревками с сохнущими страницами. — Примерно первые сто раз. А потом… — Она уже вставляла в пресс следующий лист. — Хотя это определенно веселее, чем стирка, — вот и все, что я могу сказать.

— Да уж, со стиркой мало что сравнится — тем более когда твой старший сын почти взрослый, а муж — бывший воришка… Чего я только не находила в мужских карманах, выворачивая их перед тем, как стирать! Например, позавчера нашла в штанах у Джема дохлую мышь. Он уверял, что непричастен к ее смерти, — мрачно добавила она, снова опуская рычаг. — Кстати, ты не знаешь, куда запропастились наши мужья? Я только что почистила черный костюм Роджера для послеобеденной встречи со старейшинами. Боюсь, он не успеет переодеться.

Марсали покачала головой.

— Я слышала, Фергус говорил ему что-то насчет «ружей для милорда», но не упомянул, где собирается их искать.

Сердце Бри екнуло на слове «ружья».

— Как бы Роджер не лишился сана, так и не пройдя обряд рукоположения, — пошутила она, стараясь не выказывать тревоги.

— Не волнуйся, — успокоила Марсали, привставая на цыпочки, чтобы подвесить очередную вышедшую из-под пресса страницу. — И потом, невозможно лишиться того, чего не имеешь.

Обе невольно рассмеялись. Неожиданно в открытую дверь ворвался порыв ветра, и только что закрепленный лист бумаги отошел от рамы и сложился пополам, когда Брианна опускала рычаг.

— Вот черт! — выругалась она.

Марсали склонилась над прессом и двумя пальцами вытащила смятый влажный листок.

— Ничего, пойдет на растопку. — Она ловко забросила его в большую корзину, наполовину заполненную бракованными страницами. — Ты не чувствуешь себя немного странно в роли жены священника?

— Ну… иногда. Все случилось так неожиданно. Я, конечно, не возражаю, — торопливо уточнила она. — Все-таки это лучше, чем быть женой… э-э…

— Вора? — подсказала Марсали, широко улыбаясь. — Я с самого начала знала, чем занимается Фергус, — он сам рассказал. Но меня это совершенно не волновало. Я бы все равно вышла за него — даже если бы он был разбойником с большой дороги, убивающим путников ради горсти монет.

Мама как-то упоминала, что Фергус одно время действительно промышлял разбоем, однако у Брианны хватило такта промолчать. В конце концов, это давно в прошлом — насколько ей известно.

— К тому же… — Марсали взяла из бумажной кипы новый листок и вставила его в пресс, — мне тогда было не больше пятнадцати, а Фергус помогал па, которого я безмерно уважала. Теперь-то я знаю, чем они занимались в Эдинбурге. Возможно, зарабатывать контрабандой алкоголя было бы куда безопаснее. Правда, сейчас за любое из этих занятий могут вздернуть на виселице.

Брианна потянула за рычаг, и массивный пресс опустился с глухим приятным стуком. Металл и дерево завибрировали, и по спине у нее пробежали мурашки.

— Мы называем эту штуковину «хвостом дьявола», — сказала Марсали, кивнув на рукоять рычага.

Из стоящей у очага колыбели послышался писк, и обе женщины на мгновение застыли, повернув голову на звук. К счастью, близнецы не проснулись, так что вскоре печатный станок возобновил работу.

Через некоторое время в заднюю дверь вихрем ворвалась хохочущая Фелисити, а следом — раскрасневшаяся Джоани, которая что-то кричала на смеси французского с гэльским; за ними с радостным визгом неслась Мэнди, замыкая погоню. Марсали улыбнулась, провожая их взглядом до входной двери. Еще секунда — и веселая троица выбежала на улицу и скрылась из виду.

— Не задавай вопросов, на которые не хочешь знать ответ, — философски изрекла Марсали, заметив недоумение на лице Брианны. — Никто не поранился, да и дом вроде не горит. Пока.

— Па говорил, что подушечки для чернил делают из собачьих шкур. — Бри любезно согласилась сменить тему. — Это правда?

— Правда. А ты знала, что собаки не потеют?

— Да. Повезло им. — Сама она давно истекала потом, как и Марсали. На дворе стоял сентябрь, но густой душный воздух будто обволакивал их влажным одеялом. Нижняя сорочка Бри намертво приклеилась к телу.

— У нас на коже есть крошечные поры, из которых выходит пот. У собак же — нет, поэтому их кожа более тонкая и гладкая и лучше подходит для нанесения чернил.

Брианна перевернула одну из пропитанных чернилами подушечек, чтобы получше разглядеть. Хотя не была уверена, что смогла бы отличить собачью кожу от человечьей, так как видеть последнюю ей не доводилось. От этой мысли руки вдруг покрылись мурашками.

— Она действительно такая важная? — спросила Марсали, закрепляя в рамке очередной лист. — Я про встречу, на которую идет Роджер. Все-таки он уже давно проповедует в Ридже — разве ему могут это запретить?

— Надеюсь, что нет, — с сомнением ответила Брианна. — Понимаешь, в прошлый раз его только успели посвятить в духовники — то есть Роджер получил право крестить младенцев и отпевать покойников, и прекрасно справлялся. А когда должен был пройти обряд рукоположения, кое-что произошло. Официально ему вроде как нельзя сочетать людей браком, хотя он делал и это — больше некому, и если бы не Роджер, они… э-э… жили бы во грехе. Вообще-то в прошлый раз его почти приняли в священники: разрешили нести Слово Божие и совершать церковные таинства. Оставалось только пройти обряд, но тут меня похитил Стивен Боннет, а потом… — Брианну словно разом обдало жаром и холодом. Роджер лишь однажды рассказывал ей о том, как убил человека, — больше они об этом не заговаривали.

— Я помню, — сочувственно кивнула Марсали. — Но ведь Роджер Мак только помог наказать злодея! Это не значит, что он не достоин быть священником.

— Хотелось бы верить, что старейшины того же мнения.

Пусть только попробуют его не принять! В глубине души Брианна опасалась, что жена-католичка может стать куда большим препятствием для рукоположения, чем случай с Боннетом. С другой стороны, Роджер еще в прошлый раз сообщил о ней Пресвитерии. Возникла небольшая заминка; потом они посовещались и решили, что католичка все-таки лучше, чем убийца или проститутка. Бри улыбнулась этому воспоминанию.

Окончательно убедил старейшин Дэви Колдуэлл, который всегда тепло относился к ней и Роджеру, был священником на их свадьбе, а впоследствии занимался с Роджером в своей знаменитой «бревенчатой семинарии», помогая ему восполнить пробелы в теологическом образовании. Но сейчас Дэви обучает будущих пасторов в Северной Каролине и никак не может посодействовать — он лишь прислал ободряющее письмо.

По правде говоря, Брианна больше переживала не из-за старейшин, а из-за собственной неуверенности. Насколько хорошо она справляется с ролью жены пастора? Пока все идет неплохо: Роджер накормлен, одет, имеет крышу над головой. Что, если этого недостаточно?.. Как еще она может ему помочь?

— Закончим на этом, a nighean.

— Что? — Все это время Бри работала машинально, погруженная в мысли, и только теперь подняла глаза: натянутые над головой веревки были густо увешаны сохнущими листками; Марсали с улыбкой вынимала из пресса верстатки[189] с набранными строками.

— Первая страница готова. Сходи проверь, как там малышня — не поубивали еще друг друга? — а я пока наберу следующую. И заодно захвати мне пива!

70

Меч в моей руке

Вернувшись в типографию, Роджер обнаружил перемазанных чернилами Брианну и Марсали в глубине помещения, среди развешанных для просушки листов бумаги. Брианна хотела было снять заляпанный фартук, чтобы пойти с мужем наверх и помочь ему одеться, однако Роджер махнул рукой — мол, сам справлюсь. Затем поднялся по лестнице на чердак, где на крючке под самой крышей висел его костюм (немного потертый, с заштопанным карманом, но, безусловно, черный), а также новехонький шейный платок (чистый, накрахмаленный и белоснежный).

Он неторопливо оделся. Снизу доносились разговоры и смех женщин и тонкие голоски трех девочек, которые играли на кухне, приглядывая за маленькими братиками. Сердце наполнилось теплом, нежностью и внезапной тоской по собственному дому. Вот вернемся в Ридж и, может, тогда…

Конечно, жить в Новом доме всем вместе было удобно — гораздо легче управляться с малышами, когда поблизости есть старшие дети или другие взрослые помощники. Но, даст Бог, после рукоположения… Роджер суеверно скрестил пальцы и рассмеялся.

В конце концов, почему бы нет? Основная часть его работы заключалась в общении с людьми, и хотя Роджер не собирался прекращать регулярные визиты в дома прихожан, ему бы очень пригодился маленький кабинетик, где он мог бы беседовать с посетителями наедине и вести учет рождений, бракосочетаний и смертей.

Мысли о далеком будущем несколько уменьшили тревогу о ближайшем. Когда Роджер решительным шагом спустился с лестницы, колокол на соседней церквушке пробил два часа.

— Рановато собрался, — заметила Брианна, утирая ему пот со лба. — Прекрасно выглядишь!

— Не то слово! — поддакнула Марсали. — Совсем как настоящий священник — только более симпатичный. Все мои знакомые священники-пресвитериане — ворчливые, пропахшие камфорой старики.

— Правда? — улыбнулся Роджер. — И много у тебя таких знакомых?

— Ну… пока один, — призналась она. — Между прочим, ему уже девяносто семь. Но все же…

— Ко мне сейчас лучше не приближаться, не то запачкаешь единственную чистую рубаху! — предупредила Бри. Однако подошла сама и, спрятав руки за спину, поцеловала мужа. — Удачи! — с улыбкой сказала она, глядя ему в глаза. — Все будет хорошо.

— Спасибо! — Роджер улыбнулся в ответ. — Я посижу немного снаружи. Соберусь с мыслями.

— И правильно, — одобрительно сказала Марсали. — Иначе весь взмокнешь, если будешь целый час гулять по такой жаре.

* * *

Роджер просидел на одной из скамеек в тени пальметто с четверть часа, стараясь не слишком углубляться в размышления, когда из-за угла показался Джем. Он брел по улице, лениво тыкая палкой в окружающие предметы.

Завидев отца, мальчуган отбросил палку и уселся рядом на скамейке, болтая ногами. Какое-то время оба молчали, слушая треск цикад и крики торговцев рыбой с далекого пирса.

— Папа… — робко заговорил Джем.

— Да?

— А ты станешь совсем другим? После обряда? — Мальчик поднял глаза; в уголках его широкого мягкого рта затаилась тревога. Господи, как же он похож на Бри!

— Нет, дружок, — ответил Роджер. — Я всегда буду твоим папой, что бы ни случилось. И ни капельки не изменюсь, — добавил он немного погодя.

— Понятно. Я так и думал! — Лицо Джема осветилось улыбкой. — Тогда какая разница? Если ничего не поменяется, то какой смысл в обряде? Почему это для тебя так важно?

— Вон ты о чем…

Роджер слегка отклонился назад, сложив руки на коленях. По правде говоря, он рассчитывал на некое духовное перерождение, хотя и понимал, что останется прежним.

— Видишь ли… — медленно начал он. — Отчасти потому, что так положено. Помнишь Маири и Арчи Маклиннов из Риджа?

— Ну да, — недоуменно кивнул Джем, не понимая, при чем здесь Маклинны. Роджер тоже не был уверен, что сумеет объяснить, но попытаться стоило — возможно, ему еще не раз придется отвечать на подобные вопросы.

— Мы отпраздновали их свадьбу на Пасху. Однако к тому времени у них уже был маленький сынок, который родился прошлой осенью. А значит, они больше года жили как муж и жена, хотя и не вступали в брак.

— Разве они не были обручены? — Джем нахмурил брови, припоминая.

— Были. К этому я и клоню. Обручившись, они вроде как заключили договор. Знаешь, что это такое?

— Да! Дедушка однажды показывал мне договор на владение землями Риджа, подписанный губернатором. Потом объяснил, что такое договор. Это когда две… э-э… стороны? Кажется, так он и сказал… Две стороны обещают что-то друг другу на бумаге и ставят свои подписи.

— Совершенно верно! — Роджер улыбнулся, глядя на просиявшего Джема. — Итак: Маири и Арчи заключили договор, хотя и не на письме, а только на словах. Ты когда-нибудь видел, как происходит обручение? Нет? Когда двое людей хотят обручиться, они договариваются жить как муж и жена ровно год и один день. Делать… то, что полагается делать супругам, заботиться друг о друге. Когда срок подходит к концу, им нужно принять решение: быть вместе или разойтись.

И если эти двое все еще хотят быть друг с другом, то так и живут дальше; однако если под рукой есть священник, который может их обвенчать, они женятся. Это тот же договор, только более… серьезный. И его нельзя расторгнуть. Пара дает обещание оставаться вместе до конца жизни.

— Так вот что значит «пока смерть нас не разлучит»!

— Именно!

Джем ненадолго задумался, переваривая информацию. В отдалении дважды прозвонил колокол, отбивая очередные полчаса.

— Получается, ты когда-то обручился с пресвитерианами, а теперь собираешься на них жениться? — спросил Джем, слегка нахмурившись. — А мама не будет против?

— Не будет, — заверил его Роджер, искренне на это надеясь.

Тут ему в голову пришел еще один пример.

— Ты видел, как дедушка иногда отправляется куда-то верхом с другими мужчинами?

— Да! — У Джема загорелись глаза. — Он сказал, я смогу поехать с ними, когда мне исполнится тринадцать!

«Черта с два!» — едва не выпалил Роджер, но вовремя прикусил язык. Джейми Фрэзер впервые угнал стадо овец в восьмилетнем возрасте; по мнению тестя, тринадцатилетний мальчик вполне способен выезжать с дозором, общаться с индейцами и противостоять лоялистам. Главное, чтобы ноги до стремян дотягивались!

Когда-нибудь ему придется научиться, — звучал в голове голос тестя. За мягкостью интонации скрывалась железная уверенность в собственной правоте. — Лучше рано, чем слишком поздно.

— Хмм… Так вот: замечал, как твой дедушка поднимает меч или ружье, давая остальным сигнал к отъезду?

Джем радостно закивал, и Роджер был вынужден признать, что у него самого по спине пробегали мурашки при виде Джейми с поднятым мечом.

— Этот сигнал означает «Следуйте за мной!». А если отряду будет нужно быстро переместиться из одной точки в другую, дедушка Джейми укажет мечом направление, и все сразу же двинутся в ту сторону. Он все тот же, кем был всегда, — твой дедушка, отец твоей мамы и просто хороший человек. Но иногда ему приходится вести за собой людей; тогда он надевает кожаный сюртук и берет в руку меч, чтобы все знали, кто тут главный.

Джем снова кивнул, внимательно слушая отца.

— Для этого мне и нужен обряд рукоположения. Чтобы люди знали, что я… вроде вожака. А духовный сан — мой меч. — И, если повезет, к моим словам даже будут прислушиваться, хотя бы изредка.

— А-а… — протянул Джем, начиная понимать. — Теперь все ясно.

— Вот и хорошо. — Он хотел погладить сына по голове, но вместо этого коротко пожал ему руку и встал на ноги. — Мне пора; я вернусь к ужину.

Из типографии просачивался аромат гумбо[190] из креветок, устриц и сосисок, причудливо смешиваясь с запахами чернил и металла. Тем не менее пахло довольно аппетитно.

— Папа! — окликнул Джем, и Роберт обернулся:

— Да, сынок?

— Лучше попроси у них настоящий меч. Думаю, он тебе пригодится.

71

Головы с плеч

Когда самые срочные заказы были напечатаны, сели обедать: разнеся листовки, Джем и Жермен вернулись с двумя ковригами хлеба из пекарни и миской креветочного фрикасе из таверны миссис Уортон.

— Мам, миссис Уортон просила вернуть миску! — Жермен явно не хотел посрамить честное имя распространителя печатного слова.

— Скорее всего, вечером у нас на десерт будет дыня — сейчас как раз сезон. Если увижу хорошие, куплю сразу две — одну отнесешь в таверну вместе с миской, — успокоила сына Марсали. — Так… Близнецы накормлены и проспят еще час-другой. Мы сходим на рынок, а вы с Джемом присмотрите пока за Мэнди. Тогда испеку вам к ужину пирог.

Мэнди страшно разобиделась, что ей не позволили пойти на рынок с Большими Девочками, но сменила гнев на милость, получив в собственное распоряжение верстатку и мешочек с литерами, из которых можно составить любые слова. А тетя Марсали обещала отпечатать набранный текст на бумаге и подарить племяннице.

— И не вздумайте подсказывать сестре, как пишутся плохие слова, иначе я все расскажу вашим отцам — неделю потом сидеть не сможете! — пригрозила Брианна мальчишкам. Жермен был оскорблен до глубины души. Джем лишь удивленно поднял брови — очевидно, слова матери не произвели на него никакого впечатления.

— Мэнди уже давно знает плохие слова не хуже меня, — заметил он. — Почему бы ей не научиться правильно их писать?

Джем мог мастерски задурить голову кому угодно. Не желая вступать в философские споры, Брианна погладила сына по голове.

— Просто не подавайте ей дурацких идей.

* * *

— Рыбу купим последней, — сказала Марсали по дороге к набережной. — Овощи и фрукты обычно привозят рано утром — придется брать то, что осталось. Но у рыбаков, в отличие от фермеров, нет жесткого расписания — лодки с уловом прибывают в любое время, так что наши шансы по-прежнему велики. К тому же не стоит слишком долго таскать рыбу в корзине по такой жаре.

Еще до завтрака Фергус принес мешок картошки и вязанку лука, получив их в уплату от каких-то клиентов. В кладовке имелись большие запасы фасоли и риса. Так что женщины собирались прошерстить рынок в поисках свежих продуктов и заодно насладиться морским воздухом и солнечной погодой.

Несмотря на послеобеденное время, на рынке было полно покупателей — хотя и не так много, как в утренние часы. Под крики торговцев, которым не терпелось распродать остатки товара и отправиться по домам, Марсали с Брианной неспешно пробирались вдоль лотков и повозок, вдыхая запахи нагретых солнцем цветов, чеснока, кабачков и кукурузы.

— Почем у вас бамия?[191] — спросила Марсали у одного из юных джентльменов в рабочей блузе и фартуке. Видимо, парень приехал сразу с фермы.

— Пенни за связку. — Он сунул ей под нос перехваченный бечевкой пучок. — Утром собрали!

— А потом везли, завалив мешками с картошкой, судя по их плачевному виду. — Марсали придирчиво ткнула пальцем на покрытые вмятинами плоды. — Хотя для гумбо, пожалуй, сгодятся… Давайте так: я плачу пенни за три пучка, и вы пораньше отправляетесь домой.

— Три за пенни?! — возмутился продавец, театрально схватившись за голову. — Мадам, вы хотите меня разорить?

— Решайте сами. — Марсали откровенно наслаждалась спектаклем. — Либо заработаете пенни, либо вообще ничего — сомневаюсь, что кто-то позарится на столь подпорченный товар.

Девочки, которым не раз доводилось видеть, как мама торгуется с продавцами, переминались с ноги на ногу и скучающе поглядывали по сторонам.

Вдруг Фелисити подскочила:

— Мам! Вон едет еще одна повозка! С дынями!

Вмиг потеряв интерес к сомнительной бамии, Марсали поспешила за дочками, которые припустили со всех ног в надежде занять место поближе к повозке, когда та остановится.

— Извините! — сказала Бри молодому фермеру. — Может, в другой раз.

Парень презрительно хмыкнул и тут же отвернулся. Затем взял в одну руку связку бамии, в другую — пучок поникшего зеленого лука, поднял их над головой и зычно крикнул: «Овощи для гумбо!» — в попытке привлечь внимание снующих мимо покупателей с полупустыми корзинами.

Вокруг повозки быстро собралась толпа, состоящая преимущественно из женщин. Однако было и несколько мужчин — повара или их ученики, судя по заляпанным жиром рубахам. Все напирали и толкались локтями, чтобы заполучить лучшие дыни. Джоани и Фелисити отхватили отличное местечко у заднего борта повозки, где сидел сын фермера, охраняя ароматный товар. Марсали с Брианной подоспели вовремя: какая-то толстуха в чепце уже хотела отпихнуть девочек с дороги.

Готовая отразить напор соперников, Брианна прислонилась пятой точкой к повозке; племянницы стояли рядом на цыпочках, восторженно принюхиваясь. Бри тоже потянула носом и невольно застонала от наслаждения. От запаха спелых, только что с грядки дынь кружилась голова.

— Ммм… — Марсали шумно втянула ароматный воздух, сияя улыбкой. — Просто сшибает с ног, да?

Не желая попусту тратить время на сантименты, она положила руку на щуплое плечико Джоани.

— Помнишь, я учила тебя, как выбрать спелую дыню, a nighean?

— Нужно по ней постучать, — с сомнением ответила Джоани. Потом протянула руку и осторожно постучала по округлому плоду. — Думаешь, эта хорошая?

Марсали проверила дыню и покачала головой.

— Ей надо бы полежать еще пару дней. Но если хотите полакомиться дынькой сегодня…

— Хотим! — воскликнули девочки в унисон.

Марсали улыбнулась и легонько постучала костяшками пальцев по лбу Фелисити.

— Тогда звук должен быть такой. Не гулкий, как в пустой бочке, а будто внутри… что-то мягкое.

Джоани хихикнула и сказала что-то на гэльском — насколько Брианна поняла, девочка поинтересовалась, не набита ли голова сестры овсянкой. Запахло дракой. Повинуясь материнскому инстинкту, Бри вклинилась между племянницами, наугад выудила из повозки дыню и предложила Джоани ее проверить.

Спустя десять минут торга и управляемого хаоса они выбрались из толчеи, став счастливыми обладательницами восьми первоклассных дынь. Остальные овощи и фрукты удалось добыть без особых приключений. Наконец, окинув взглядом потную и сникшую компанию, Марсали объявила, что теперь можно посидеть на берегу реки и съесть одну дыню — в качестве награды за труды.

Поскольку нож имелся только у Брианны — она всегда носила его на поясе, — ей и выпала честь разделить угощение между пирующими. Вскоре воцарилась блаженная тишина, нарушаемая лишь дружным чавканьем. Воздух был душный и влажный; одежда липла к телу, струйки пота из-под собранных в пучок волос стекали по шее и капали с подбородка.

— Как вы здесь летом выживаете? — Брианна вытерла лицо рукавом и потянулась за очередным кусочком дыни.

Марсали невозмутимо пожала плечами.

— Так же, как и вы зимой в горах, — парировала она. — Жар костей не ломит. Зато здесь круглый год полно еды; по крайней мере, не приходится питаться мясом оленя, подстреленного полгода назад, и выковыривать мышиный помет из остатков кукурузы, пострадавшей от налетов белок.

— Туше, — сдалась Брианна. — Хотя, подозреваю, большая часть провизии достается Континентальной армии. — Она кивнула в сторону колонны солдат с ружьями на плечах, марширующей к месту учений на окраине города.

— Хм… — Марсали помахала рукой офицеру во главе колонны. Проходя мимо, он снял шляпу и любезно поклонился. — С ними как-то спокойнее, так что мне для нашей армии ничего не жалко.

Что-то в ее интонации насторожило Брианну. Она вдруг подумала о пожаре в Филадельфии. Мама говорила, что никто не знает наверняка, был это несчастный случай или…

Отбросив пугающую мысль, Бри поинтересовалась:

— Сильно они вам докучают? Я про лоялистов.

— Мамочка, можно нам еще одну дыню? Ну пожааалуйста! — Джоани и Фелисити, с перепачканными соком личиками, жадно смотрели на оставшиеся плоды.

— Помяни черта… — пробормотала Марсали.

Не обращая внимания на дочек, она смотрела на двух мужчин, которые только что вышли из таверны в глубине улицы. Это были совсем молодые парни в грубой, замызганной одежде, похожие на рабочих; один из них нес на плече мешок. Они остановились у входа и задрали головы, разглядывая вывеску, которая представляла собой кусок холста, натянутый поверх старой таблички.

На холсте был изображен солдат в белом парике и с чудовищного размера эполетами, украшенными желтой бахромой. Надпись под рисунком (довольно неумелым) сообщала прохожим, что перед ними таверна «Генерал Вашингтон». Не успела Бри задуматься о прежнем названии заведения — до прихода в город Континентальных войск, — как вдруг один из парней выудил из мешка несколько спелых томатов. Передав их товарищу, достал пригоршню для себя и с истошными воплями «Боже, храни Короля!» принялся бомбардировать вывеску.

— Боже, храни Короля! — подхватил второй хулиган. Он не отличался такой же меткостью: два помидора расплющились о фасад, выстрелив во все стороны брызгами, еще один шмякнулся на мостовую и растекся по булыжникам.

В результате помидорной атаки уголок холста отошел и сполз вниз, частично обнажив прежнюю вывеску: теперь можно было без труда догадаться, что раньше таверна называлась «Королевская голова».

— Пойду узнаю, кто они. Напечатаешь их имена в утренней газете! — заявила Джоани деловым тоном и, решительно вскочив на ноги, ринулась через дорогу.

— Джоани! Thig air ais an seo![192] — Марсали тоже вскочила и едва успела схватить за руку Фелисити, рванувшую было за сестрой. — Джоани!

Девочка притормозила и обернулась через плечо, но юные вандалы, успевшие вооружиться новой порцией томатов, тоже услышали крики. Раскрасневшись от возбуждения, они бросились на другую сторону улицы, швыряя помидоры в Джоани. Та с испуганным визгом побежала к матери.

— Прекратите! — заорала Брианна во весь голос, и тут же очередной помидор с противным хлюпаньем ударился о ее грудь, разбрызгивая красный сок и склизкие семечки. — Что вы делаете, кретины?!

Спрятав детей за спину, побелевшая от ярости Марсали сжала кулаки и встала напротив обидчиков.

— Как вы смеете нападать на мою дочь? — рявкнула она.

— А ты, кажись, жена печатника? — спросил один из парней. Шляпа его где-то потерялась, спутанные волосы стояли торчком, по лицу струился пот — от жары и адреналина. Прищурившись, юнец окинул взглядом Марсали и ее дочерей. — Точно! Я тебя знаю, чертова повстанческая шлюха!

— Грязные выродки! — добавил его запыхавшийся товарищ. Он утер потный лоб и закатал рукав, обнажив мощные мускулы. — Сбросим-ка их в реку. Надо бы преподать печатнику урок.

Бри выпрямилась в полный рост — она была на добрых полголовы выше обоих юнцов — и шагнула вперед.

— А ну проваливайте, молокососы! — прорычала она сквозь зубы.

Парни удивленно вытаращились на нее и заржали.

— Никак, еще одна подстилка мятежников? — Лохматый наглец грубо схватил ее за руку, а второй лоялист затянул мешок, раскрутил его и шарахнул Брианну по виску.

Потеряв равновесие, она покачнулась и упала. Несмотря на мягкое содержимое, мешок был тяжелым; от неожиданного удара на глазах выступили слезы, из носа потекло. Парни глумливо загоготали. С трудом удерживая за спиной визжащих дочек, Марсали одновременно пыталась пнуть одного из негодяев. Но дотянуться не успела — второй бандит нагнулся и схватил Брианну за щиколотки.

— Хватай ее под мышки! — крикнул он дружку.

Юнцы потащили ее вниз к поросшему ивами берегу реки, то и дело волоча по земле. Брианна отчаянно сопротивлялась, пока у нее вдруг не перехватило дыхание. Легкие отказывались работать, и ей никак не удавалось за что-нибудь зацепиться, чтобы дать отпор обидчикам.

— Buinneachd o’n teine ort![193] — послышался резкий крик. Парень, который нес Брианну за плечи, от неожиданности разжал руки.

Легкие наконец наполнились воздухом; брыкнув ногами, Брианна вырвалась и откатилась в сторону. Затем медленно поднялась на четвереньки, нашаривая под рукой камень, ветку — хоть что-нибудь, чем можно огреть чертовых ублюдков.

Тяжело дыша и стиснув зубы, Марсали приближалась к мужчинам, сжимая в руке нож Брианны. Глаза у Бри все еще слезились, однако, поднимаясь на ноги, она сумела разглядеть Джоани и Физзи, стоявших на высоком берегу; у каждой в руках было по дыне. В этот момент Фелисити изо всех сил швырнула свою дыню. Та приземлилась неподалеку от парней, медленно скатилась вниз и затерялась в кустах.

Вандалы грохнули от смеха. Один из них танцующей походкой направился к Марсали, делая вид, что хочет выхватить нож, и замахиваясь на нее другой рукой.

Придя в чувство, Брианна встала на ноги, сжимая в руке увесистый камень, а затем что есть силы запустила им в спину ублюдку, который держал ее за лодыжки. Удар пришелся в цель: парень заверещал и рухнул на колени, изрыгая сдавленные проклятия.

Его напарник несколько раз перевел взгляд с Марсали на Брианну и равнодушно отступил.

— Передай муженьку, чтоб больше не печатал всякую ересь в своей мерзкой газетенке, миссис, — бросил он Марсали. Ярость по-прежнему клокотала в нем, однако жажда разрушения сошла на нет. Он махнул в сторону девочек, которые стояли в тени ивы, прижавшись друг к дружке. — У тебя ведь их целый выводок? Одним больше, одним меньше…

Внезапно юнец метнулся к лежащей на земле дыне и пнул ее, превращая в месиво из сока, семечек и ошметков мякоти.

Брианна и ее спутницы застыли на месте. Спустя несколько долгих мгновений парень, в которого она запустила камнем, встал на ноги, недобро зыркнул на нее и мотнул головой приятелю. Они повернулись и ушли, прихватив холщовый мешок и вытряхнув на землю томатную жижицу.

72

Молитва святому Дисмасу[194]

Выйдя из дома преподобного Селверсона, Роджер услышал оглушительный бой барабанов. Он пребывал в таком смятении, что не сразу смог определить источник звука, поэтому на мгновение замер, щурясь от слепящего солнца. В этот момент из-за угла показался солдат Континентальной армии и деловито направился в его сторону, сдвинув набок висевший на шее огромный барабан, чтобы тот не мешал при ходьбе.

Роджер уловил движение, стук неторопливых шагов — и барабанщик проплыл мимо, глядя прямо перед собой. Следом появились другие мужчины, часть из которых были в военной форме; разбившись на небольшие группки, они неспешно прогуливались по улице и беседовали. Роджер предположил, что они идут со стороны Хафмун-стрит, где располагались таверны и дешевые забегаловки. Барабанный бой, очевидно, призывал солдат возвращаться в лагерь — поужинать и отдохнуть по окончании дня. Как же называется этот сигнал?.. Точно не «подъем» — все-таки утро давно прошло. Ах да — «отбой»!

Типография находилась в районе Сент-Майкл, а преподобный Селверсон жил на другом конце города. Здесь же располагался и лагерь Континентальных войск: вот почему раньше Роджер не слышал сигнал вечернего отбоя.

Звуки барабана пробудили в душе смутное волнение. Ничего удивительного, — подумал Роджер. — Меня ведь тоже в некотором роде призвали. Улыбнувшись этой мысли, он надел шляпу и шагнул на мостовую.

Однако решил пока не идти в типографию, хотя ему и не терпелось сообщить жене хорошие новости. Он чувствовал потребность побыть в одиночестве, чтобы вознести хвалу Господу и дать обет священника.

Город изнывал от давящего послеобеденного зноя. Охваченный радостью, Роджер не обращал на это внимания, но все же машинально повернул к набережной в надежде на освежающий ветерок — удушливый воздух напоминал растопленное масло. Набережная никогда не пустовала, в любое время дня и ночи; однако к этому часу большинство стоящих в гавани судов уже были разгружены, товары оприходованы, пошлины уплачены, и взмыленные докеры удалялись в близлежащую таверну под названием «Полумесяц». Хотя Роджер и не занимался разгрузкой судов (слава Всевышнему!), его организм с трудом переносил тропическую влажность побережья. Поборов искушение немедленно утолить жажду, он все же решил не отступать от намеченного плана.

Но тут заметил Фергуса, который стоял на дальнем конце пристани и смотрел на зеркальную водную гладь, мерцавшую в лучах предвечернего солнца.

Обернувшись на звук шагов, Фергус расплылся в улыбке.

— Comment ça va?

– Ça va[195], — отозвался Роджер, невольно улыбаясь во весь рот.

– Ça va très bien?[196]

— Даже лучше, чем bien! — заверил Роджер.

— Я не сомневался, что так и будет! — Фергус похлопал его по плечу, а затем вынул из кармана горсть монет и несколько складских сертификатов. — Половина — твоя. Купишь новую сутану. — Он критически оглядел поношенную одежду Роджера. — И белый воротничок с… — Крюком и ладонью здоровой руки он погладил себя по груди, очевидно намекая на белую столу[197] пресвитерианского священника.

Роджер перевел взгляд с монет на Фергуса.

— Ты принимал ставки на мое рукоположение? И каков результат?

— Пять к трем. Pas mal[198]. Где пройдет церемония? В Чарльстоне? — Он слегка нахмурился. — Тогда, надеюсь, они не станут с этим затягивать.

— Скорее всего, в Северной Каролине — возможно, в церкви Дэви Колдуэлла. Ну, или здесь, если получится собрать старейшин. Думаешь, здесь в скором времени может что-то произойти?

— Я ведь journaliste. — Фергус пожал плечами, устремив взор на мачты далекого корабля в гавани за рекой. — Часто разговариваю с людьми. Знаю много такого, о чем не напишешь в газете.

— Например? — Сердце Роджера, все еще переполненное радостью, забилось сильнее.

Фергус повернулся спиной к мерцающим на воде бликам и окинул пристань мимолетным, цепким взглядом.

— Мне удалось-таки поговорить с месье Фосеттом практически с глазу на глаз. И хотя он успел прилично набраться, слова его были не лишены смысла. Ты когда-нибудь слышал об острове Сент-Эстатиус?

— Краем уха. По-моему, это где-то там. — Роджер махнул рукой в сторону, как ему казалось, Вест-Индии.

— Oui, — кивнул Фергус. — Остров принадлежит голландцам, которые занимаются там изготовлением и продажей оружия. Месье Фосетт родился на Сент-Эстатиусе и регулярно туда приезжает. Его мать — голландка, и многие родственники до сих пор живут на острове.

— Значит, ты знал месье Фосетта и поэтому…

— Non, — покачал головой Фергус. — Я знал ловца акул с Мартиники. Однажды он попал в сильный шторм и едва не утонул; по счастью, моряки с торгового судна подобрали беднягу и доставили в Чарльстон.

Приподнятое настроение Роджера слегка померкло. Они с Брианной не раз обсуждали, стоит ли предупреждать Фергуса и Марсали о том, что случится — возможно, случится — в будущем и когда это лучше сделать. Однако потом обоих захлестнула радостная суматоха семейного воссоединения и тревога в связи с визитом в Пресвитерию (сердце снова встрепенулось от приятного воспоминания), — никому не хотелось примерять на себя неблагодарную роль провидца. Но, похоже, придется.

— Давно это было? — настороженно спросил Роджер, пытаясь воссоздать в памяти описанный Фрэнком Рэндоллом ход событий. Вскоре — в первых числах октября — должна начаться провальная осада Саванны, и город останется во власти британцев. Затем наступит черед осады Чарльстона. Она-то как раз увенчается успехом: правда, в итоге королевские войска приберут к рукам и его.

— Я беседовал с ним неделю назад. Отдал шесть пенсов за рассказ о его приключениях, и мы подружились. — Фергус расплылся в довольной улыбке. — Потом купил ему бутылочку рома, и мы стали frères de coeur[199]. Видишь ли, он говорит только по-французски — не такая уж редкость в наших краях. В отличие от самих французов. Бедолага полгода не имел возможности свободно общаться.

— О чем же он тебе поведал? — Радостное волнение окончательно улеглось, уступив место любопытству… и страху.

— О корабле, идущем галсами неподалеку от Уиндуордских островов, — по его словам, это был частный баркас. Между прочим, я неплохо поднаторел в морской терминологии.

— Впечатляет, — улыбнулся Роджер.

— Мы тогда выпили немало рома…

Фергус мечтательно глянул в сторону «Полумесяца» и опять повернулся к Роджеру, очевидно памятуя о своих приоритетах.

— В общем, они стали на якорь, чтобы наловить рыбы — там часто проплывают косяки… тунцов? Кажется, так. Владелец баркаса выпил с ним рома и проболтался, что французы отправили на помощь американцам целую флотилию кораблей; он, дескать, видел их собственными глазами и слышал о них в пабе на Барбадосе.

Заметив во взгляде Роджера удивление, Фергус небрежно махнул крюком.

— Слухами земля полнится. Еще он рассказал, что французы изначально собирались идти до Нью-Йорка, но передумали, разгадав хитрый план британцев отрезать Филадельфию, Бостон и Нью-Йорк от каналов снабжения продовольствием.

Фергус ткнул крюком на близлежащие склады, а затем — на колосящиеся поля за рекой.

— Если британцы и правда двигаются в южном направлении, д’Эстен — французский адмирал — тут же возьмет курс на юг. И если рыбак не приврал, французские корабли скоро будут здесь.

В горле у Роджера пересохло. Стоило все же прислушаться к низменным потребностям организма и сперва чего-нибудь выпить.

— Вообще-то армия направляется в Саванну, — сказал он. — Американцы планируют атаковать город. В ближайшем будущем.

Темные брови Фергуса взметнулись вверх. Роджер нервно кашлянул и добавил:

— Поэтому французы идут туда же. Чтобы поддержать войска генерала Линкольна возле…

— Но генерал Линкольн здесь!

Роджер досадливо махнул рукой, продолжая покашливать.

— Это пока. Здесь останется лишь небольшой гарнизон — основная часть армии переместится к Саванне. Правда, у них ничего не выйдет… — вздохнул он. — Только тогда американцы вернутся в Чарльстон. К тому моменту из Нью-Йорка как раз подоспеет войско генерала Корнуоллиса — если я правильно запомнил имя. Клинтон и Корнуоллис возьмут город в осаду и захватят его. Так что… кхм… полагаю, вы с Марсали вряд ли захотите оказаться здесь, когда это произойдет.

Фергус удивленно вытаращил глаза.

— Боюсь, вам будет не так-то просто спрятаться, — пояснил Роджер.

— Я умею быть невидимкой, — успокоил его Фергус, улыбнувшись кончиками губ. — Но вот сделать невидимыми жену и пятерых детей, увы, не в силах. Бросить Марсали, чтобы она сама управлялась с типографией, я тоже не могу — одной ей не справиться, по крайней мере, не с грудными младенцами на руках и не в кишащем солдатами городе.

Он утер рукавом блестящее от пота лицо, надул щеки и медленно выдохнул, а затем сел на сложенные штабелями пыльные ящики, на которых было небрежно намалевано краской «Гуано».

— Так, значит… — Фергус покосился на Роджера, — британцы захватят и Саванну, и Чарльстон?

— Да, на какое-то время. Не навсегда. Вообще-то… войну выиграем мы. Правда, это произойдет только через два года.

Фергус судорожно сглотнул, его худощавые предплечья покрылись мурашками.

— Бри думала, ты… э-э… знаешь, — осторожно сказал Роджер. — О Клэр. И… о нас. — Он сел рядом, приподняв полы черного сюртука, чтобы не испачкаться в пыли.

Фергус помотал головой, словно пытаясь утрясти полученную информацию.

— Я же говорил, что знаю много такого, о чем не напишешь в газете. — В глазах его заплясали веселые искорки. Выпрямившись, он упер ладонь — и крюк — в колени, а затем продолжил: — Я был с милордом и миледи во время Восстания. Тебе, наверное, рассказывали, что милорд нанял меня в Париже, чтобы я крал для него письма? Так вот я их читал — и слушал, о чем говорят милорд и миледи. Когда остаются наедине.

Мимолетная улыбка озарила его лицо.

— Поначалу я в это не верил. Пока не наступило утро перед битвой. Милорд дал мне бумаги, подтверждающие право собственности на Лаллиброх, и наказал передать их его сестре. Потом… миледи исчезла. — В его голосе звучала нежность, и Роджер вдруг впервые осознал, как сильно Фергус привязан к Клэр, заменившей ему мать, которой он не знал. — Но милорд никогда не говорил о ней как об умершей. Он вообще о ней не говорил — если только его не вынуждали.

— Сестра? — При мысли о Дженни Роджер не удержался от улыбки. Как и Фергус.

— Да. Он никогда не говорил, что Клэр умерла. Только что она уехала.

— А потом вернулась, — тихо продолжил Роджер.

— Oui. — Фергус задумчиво изучал лицо собеседника, словно хотел понять, что за человек перед ним. — Очевидно, вы с Брианной такие же, как миледи. — И вдруг, сраженный внезапной догадкой, округлил глаза. — Les enfants[200]. Неужели и они?

— Да. Оба.

Фергус разразился непереводимой тирадой на французском и надолго замолчал. Затем машинально потянулся к вороту рубашки и, просунув руку между пуговицами, коснулся медальона с изображением святого Дисмаса — покровителя воров.

Роджер тактично отвернулся и посмотрел на реку, на раскинувшуюся за ней гавань и на невидимое море за горизонтом. Как ни странно, чувство умиротворения, с которым он вышел из дома преподобного Селверсона, никуда не делось: оно присутствовало в подсвеченных закатными лучами облаках макрелевого неба и в тихом плеске прибрежных волн.

А также в неподвижной фигуре Фергуса. Его тень становилась все длиннее; лежащий на коленях крюк поблескивал на солнце. Мой брат… Спасибо, Господи, что послал мне его! — подумал Роджер. — Благодарю за все вверенные мне души. Помоги о них позаботиться!

— Что ж… — Расправив плечи, Фергус вынул из нагрудного кармана заляпанный чернилами платок и вытер лицо. — Значит, Уилмингтон? Или лучше Нью-Берн?

— Даже не знаю. — Роджер тоже достал платок, который с утра был тщательно выстиран, однако под конец дня стал похож на грязную ветошь. — Насколько я помню, там почти не было шотландцев… — сипло добавил он и закашлялся. В горле першило после многочасовых бесед — у него совершенно не осталось сил рассказывать о Фрэнке и тем более о его книге. — По-моему, британские войска пытались захватить Нью-Берн — командовал ими некий офицер Крейг (кстати, шотландец). Хотя это случится уже под конец войны.

— Говоришь, там мало шотландцев? — Фергус на мгновение приподнял бровь. — C’est bien faite[201]. В таком случае, возможно, Уилмингтон… А когда британцы захватят Чарльстон?

— Весной — где-то в мае. Не помню точно.

Закусив нижнюю губу, Фергус кивнул, очевидно приняв решение. И отнял руку от медальона.

— Значит, Уилмингтон. Только не сейчас. — Он встал и потянулся, выгибая стройное тело.

Несмотря на удушливый зной, Роджер почувствовал облегчение.

— Предлагаю чего-нибудь выпить — и ты расскажешь, где нам раздобыть ружья.

— Вообще-то ты на них сидишь. Но выпить нужно непременно.

73

Будь рядом[202]

Вскоре они вернулись в типографию. У Роджера был такой ошалелый и счастливый вид, что все принялись наперебой забрасывать его вопросами, не давая и слова вставить.

— Да, — сказал он наконец, сняв белый воротничок и аккуратно повесив его на одну из сушильных веревок, чтобы не потерять и не запачкать грязными пальцами. — Да! — снова повторил он, принимая бокал кулинарного хереса (более праздничного напитка в доме не нашлось). — Теперь это официально. Все трое старейшин дали согласие. Церемония пройдет чуть позже — возможно, придется подождать до весны, — но меня признали достойным рукоположения в сан.

— Ты будешь как папа римский? — с благоговением спросила Джоани, взглянув на дядю новыми глазами.

— Только вот мудреную шапку и пастуший посох мне не дадут, — пошутил Роджер, продолжая улыбаться. — В остальном — да. Почти. Slàinte!

Он чокнулся со всеми, начиная с Джоани, и осушил свой бокал.

— Между прочим… — глаза его слегка увлажнились, а голос осип, — я был на волосок от провала. — Роджер закашлялся и замахал рукой, отказываясь от протянутой бутылки. — Спасибо, мне уже хватит. Сначала все шло как по маслу — они проверили, насколько хорошо я знаю латынь, иврит, греческий и Священное Писание; признали мою репутацию практически безупречной… — Он с улыбкой посмотрел на Брианну. — Даже наличие жены-католички их не смутило. Пришлось только дать клятву, что никогда не позволю склонять меня к папистским практикам.

Брианна рассмеялась. Ее до сих пор потряхивало после инцидента на реке, который казался теперь таким неважным, но сердце ликовало от радости за мужа. Черные волосы Роджера поблескивали в свете очага, глаза вспыхивали зелеными искорками. Он просто сияет, — подумала Бри. — Как танцующий среди деревьев светлячок.

— Что еще за папистские практики? — Бри протянула ему свой недопитый бокал. — Или они думают, что католики приносят в жертву младенцев и пьют их кровь?

— Нет. Скорее их тревожит вероятность тайного сговора с папой.

— Какой смысл вступать с ним в сговор?

— Об этом лучше спросить у папы, — рассмеялся Роджер. — А если серьезно, единственной проблемой оказалось пение.

— Пение? — озадаченно спросила Бри. — Католики, конечно, поют… Но ведь и ты тоже?

— В том-то и дело. — Его веселость чуть померкла. — Каким-то образом они узнали, что я пою гимны во время служб в Ридже.

— Разве это запрещено? — нахмурилась Марсали. — Пресвитерианам нельзя петь?

— Можно, но не в церкви. По крайней мере, не сейчас.

Что-то неуловимое повисло в воздухе, стоило ему произнести последние слова. Не сейчас. Марсали с Фергусом переглянулись; в их взглядах читалось лишь веселое удивление, однако Брианну вдруг словно кольнуло в самое сердце.

Они знают. Хотя ни Роджер, ни она сама не обсуждали эту тему — Марсали и Фергус знают. Фергус жил с ее родителями еще до Восстания и оставался в Лаллиброхе после Каллодена — когда мама уже исчезла. Йен-младший с Дженни, разумеется, тоже в курсе. Интересно, знает ли Рэйчел?

Роджер как ни в чем не бывало продолжал цитировать высказывания старейшин по поводу воскресных песнопений — да еще и в стенах церкви! Он устроил настоящее представление, имитируя их голоса и манеру речи.

— И что ты ответил? — спросил Фергус. Щеки его разрумянились от смеха; оставшиеся без ленты волосы, прежде заплетенные в косу, струились по плечам темными волнами с примесью серебра. Острые черты лица, глубоко посаженные глаза… Он напоминал Брианне мудрого волшебника из сказки — например, молодого, еще не поседевшего Гендальфа.

— Рассказал о проблеме с голосом — и ее предысторию. — Он коснулся тонкого белого шрама на шее. — Признал, что допустил оплошность, но в оправдание сказал, что мои жалкие потуги вряд ли можно назвать пением. Пояснил, что мы пели поочередно, строку за строкой, — вполне законная практика в пресвитерианской церкви. Да и потом, кроме преподобного Селверсона, никто не выразил недовольства. Знаешь, что самое забавное? — Он протянул бокал за порцией того, что разливали из очередной бутылки. — Именно твой отец повлиял на исход дела.

— Кто бы сомневался, — проворчала Брианна. — Что он сделал на этот раз?

— Просто был самим собой. — Роджер отклонился на спинку, расслабив плечи, и посмотрел на жену. В глубине его веселых, но уставших глаз мелькнула нежность; ему хотелось поскорее остаться с Бри наедине. — Преподобный Томас привел железный довод: мол, поскольку я прихожусь полковнику Фрэзеру зятем, мое рукоположение в сан окажет благотворное влияние на полковника, а также на заблудшие души его многочисленных арендаторов. Выяснилось, что преподобный Селверсон знаком с твоим па и считает его достойным христианином — хотя и папистом. Так что… — Он жестом показал, как чаша весов склонилась в его пользу.

— Да уж… Па и впрямь не помешала бы помощь священника. Как никому другому, — пошутила Марсали, и все засмеялись, включая Брианну. Интересно, что сказала бы на это мама?

* * *

— Всего пара десятков стволов, — сказал Роджер перед ужином, скидывая свое черное облачение в комнатке на чердаке. — Зато это винтовки, а не мушкеты. Правда, о качестве судить невозможно: они смазаны жиром, завернуты в холст и погребены под двумя сотнями фунтов помета летучих мышей из Ямайки, однако… Ничего смешного!

— Я не смеюсь, — ответила она, хохоча. — Где они их только откопали? Давай-ка сюда свою одежду — схожу вниз и повешу ее проветриться. Чем это так пахнет? Похоже на…

— Помет летучих мышей, — кивнул он, вручая жене мятую и влажную сутану. — И пот. Много пота.

Брианна придирчиво взглянула на прилипшую к его торсу белую рубашку и нырнула в сундук за новой — ну или, по крайней мере, чистой.

— Я про ружья, — уточнила она, подавая мужу одежду.

— А-а. — Стянув промокшую рубаху, Роджер вздохнул с облегчением. Потом ненадолго застыл с разведенными в стороны руками, подставляя разгоряченную кожу освежающему бризу с реки. — О боже, какое блаженство! Насчет ружей… Помнишь, Фергус рассказывал, что мистер Брамби половину патоки импортирует законно, а половину везет контрабандой?

— Ну, и?

— Как выясняется, патока — не единственный контрабандный товар мистера Брамби.

— Неужели он и оружием занимается? — Глаза Бри расширились от изумления и восторга.

— Не только. Он занимается всем, что приносит прибыль, — усмехнулся Роджер, надевая свежую рубаху. — Твой потенциальный работодатель — один из крупнейших контрабандистов в обеих Каролинах, если верить месье Фосетту, который и сам порой промышляет сомнительными сделками.

— Но ведь лорд Джон считает Брамби верным тори!

— Вполне возможно, он и есть тори, — сказал Роджер, отворачивая манжету, — хотя насчет его верности у меня большие сомнения. Неизвестно, что он собирался делать с ружьями — вряд ли Брамби официальный поставщик британской армии.

Бри налила в рукомойник воды и подала мужу полотенце, а затем захлопнула сундук и села на крышку, наблюдая, как Роджер смывает с лица песок, соль и уличную пыль Чарльстона и высушивает полотенцем распущенные, пропитанные потом волосы.

— Говоришь, эти ружья — с острова Сент-Эстатиус?

— Так говорит месье Фосетт — щедрое вознаграждение в виде рома и золота быстро развязало ему язык. Уж не знаю, насколько можно доверять информации, полученной с помощью взятки. Но Фергус уверяет (и я с ним полностью согласен), что все настоящие контрабандисты — именно такие. То есть профессионалы. Во время войны большинство из них предпочитает сохранять нейтралитет и зарабатывать на чем угодно, нередко заключая сделки с обеими сторонами конфликта. К счастью, я дал Фергусу достаточно золота, чтобы умаслить месье Фосетта, а тот, в свою очередь… познакомил его с владельцем небольшого торгового судна, которое только что доставило в Чарльстон через Ямайку партию ружей с острова Сент-Эстатиус. И вуаля! — Роджер картинно взмахнул полотенцем.

— Поняяяяятно, — протянула Бри, улыбаясь во весь рот. — Если мистер Брамби и правда тайком снабжает американцев оружием, то пропажа не должна его огорчать: ведь мы украли ружья для па.

— Я стараюсь не слишком задумываться о моральной стороне вопроса, — сухо сказал Роджер, бросив сложенное полотенце на сундук рядом с Бри. — Успеть бы хоть сан получить, прежде чем пресвитерия Чарльстона обо всем узнает.

Брианна шутливо застегнула рот на невидимую «молнию».

— А вы с Марсали чем занимались? — спросил Роджер, чтобы сменить тему.

К его удивлению, заодно сменилось и выражение ее лица.

— Мы… Даже не знаю, с чего начать. — Бри искоса посмотрела на мужа. Вид у нее был одновременно озадаченный и пристыженный. Роджер присел на бочонок с лаком, взял руку жены в свою и обхватил ладонями ее холодные длинные пальцы. Он ничего не говорил — лишь с улыбкой смотрел ей в глаза.

Наконец она слегка приподняла уголки губ и отвела взгляд, переплетя изящные, измазанные чернилами пальцы с пальцами мужа.

— Мне так стыдно, — призналась Бри. — Я уже давно не испытывала страха перед мужчиной.

— Каким еще мужчиной? Тебя кто-то обидел? — Роджер еще крепче стиснул руку жены.

Она покачала головой, глядя в сторону. На щеках ее проступил румянец.

— Всего лишь парочка молодых придурков. И вдобавок лоялистов. — Она рассказала ему о вандалах, которые сорвали вывеску с таверны и напали на них с Марсали.

— Особого вреда нам не причинили. Один из ублюдков сшиб меня с ног, другой схватил за лодыжки, а потом они потащили меня к реке. Сказали, что бро… бросят в воду. — В ее голосе послышалась сдерживаемая ярость.

— Бри, но ведь их было двое. Ты бы никак не смогла их остановить. — Господи… Окажись я там, я бы…

Она содрогнулась и крепко сжала его ладонь.

— Именно так… — Не договорив, Бри сглотнула слюну и начала заново: — Именно так сказал па. После того как Стивен Боннет меня изнасиловал. Что я не смогла бы его остановить, даже если бы попыталась.

— Не смогла бы, — эхом повторил Роджер.

Бри посмотрела на свои пальцы, беспомощно зажатые в крепких мужских ладонях, словно пучок карандашей. Роджер смущенно кашлянул и ослабил хватку.

— Извини.

Она невесело усмехнулась и, немного помолчав, сказала:

— Па сделал примерно то же самое, только намеренно и в более жесткой форме. — Бри залилась краской, не сводя глаз со своих рук, сцепленных теперь на коленях. — Я хотела его убить.

— Стивена Боннета?

— Нет, па. — Горькая полуулыбка тронула ее губы. — Он решил меня спровоцировать, чтобы я, защищаясь, попыталась его убить — и поняла, что не могу. А значит, и тогда не смогла бы. Па унижал и пугал меня, заставляя поверить, что я не виновата в случившемся.

Бри смело встретила его взгляд.

— Я понимаю, что ты хочешь сказать. Правда! Просто… обычно даже мужчины передо мной отступали — хотя бы на время. Мне всегда удавалось переключить их внимание или вовсе заставить уйти. Потому что… — Она оглядела себя и махнула рукой. — Я выше большинства мужчин, да и сил у меня предостаточно. Поэтому я всегда могла дать отпор. Сегодня это не сработало, и я… растерялась. — Бри неожиданно замолчала.

В подобных ситуациях деликатничать ни к чему. Роджер постарался сдержать гнев; вразумить парней он не мог (попадись ему эти мелкие ублюдки, им бы точно не поздоровилось!), но вот Брианну… Можно хотя бы попытаться.

— В Ридже, — заговорил он, тщательно подбирая слова, — не только твое присутствие заставляло мужчин робеть. — Роджер коротко улыбнулся. — А еще и стоящая за тобой фигура отца. — Или мужа, — хотел было добавить он, однако лишь пожал плечами. — Выражаясь метафорически.

Брианна вспыхнула; лицо ее заметно напряглось. Роджер едва не пошел на попятную: Фрэзеры в гневе — испытание не для слабонервных (неважно, Мэнди это или Джейми). Правда, маленьких Фрэзеров можно сунуть под мышку, унести в тихое местечко и/или пригрозить ремнем.

По характеру Джейми и Клэр были полными противоположностями, но оба умели мыслить трезво и логично; к счастью, дочь унаследовала это качество. Что-то пробурчав, Бри тяжело вздохнула, и черты ее смягчились.

— Знаю, — сказала она, беспомощно подняв брови. — И в глубине души всегда знала.

— Но все-таки смогла прикончить Боннета, — резонно заметил Роджер. — Хотя он явно не боялся твоего отца.

— Ну да, смогла — после того как вы с па его схватили, а добросердечные жители Уилмингтона привязали к столбу посреди реки, — фыркнула она. — При этом сама чуть не померла от страха…

— Я видел. Я был там.

В тот день, сразу после полудня, он вез ее в маленькой лодчонке, взрезая веслами сверкающую коричневатую воду. Утлая посудина была покрыта рыбьей чешуей и бурым илом, придававшим реке такой же цвет.

Бри сидела напротив с пистолетом в кармане. Роджер отчетливо помнил твердую как камень руку, сжимавшую оружие; тоненькая жилка на шее трепыхалась, словно колибри. Ему хотелось вновь повторить, что она не обязана этого делать; что, если ей невыносимо видеть, как Стивен Боннет тонет, он сам его прикончит. Но Бри уже приняла решение, и отговаривать было бесполезно: она никогда бы не позволила кому-то другому делать за нее работу. Поэтому они плыли по направлению к гавани в оглушительной тишине, которую не могли нарушить ни крики птиц, ни плеск приливных волн, ни эхо пока не сделанного выстрела.

— Спасибо, — тихо сказала Брианна, сдерживая стоявшие в глазах слезы. Она ненавидела выглядеть слабой. — Что не пытался меня тогда отговорить.

— Я знал, что ты все равно не послушаешь, — ворчливо отозвался он. Хотя оба понимали — это неправда. Бри на мгновение сжала его руку и тяжело вздохнула.

— А потом еще был Роб Кэмерон… И ублюдки в Лаллиброхе, которые хотели похитить детей. Одна я бы с ними не справилась — слава богу, Эрни Бьюкен и Лайонел Мензис оказались поблизости! Правда, это я вырубила Кэмерона, огрев его по голове крикетной битой. — В устремленном на Роджера взгляде промелькнула тень улыбки. — Так-то вот.

— Ты молодец, — тихо сказал он, с трудом подавив злость на Кэмерона и чувство вины из-за того, что не был тогда рядом с женой. — Моя храбрая девочка.

Брианна рассмеялась и вытерла нос тыльной стороной свободной руки.

— Ты всегда был хорошим мужем. Но священник из тебя выйдет просто великолепный!

С такими словами она подалась вперед, и Роджер заключил ее в объятия, ощущая доверчивое тепло и тяжесть расслабленного тела.

— Спасибо, — произнес он, касаясь губами мягких и теплых волос. — Только в одиночку мне не справиться ни с одной из этих ролей.

Бри ответила не сразу. Отстранившись, она внимательно посмотрела на мужа. Ее заплаканное лицо было теперь серьезным — и прекрасным.

— Тебе и не придется, — сказала она. — Даже если Бога не окажется рядом, когда понадобится Его помощь, я буду там — прямо у тебя за спиной.

74

Личина зла

Поднявшись на чердак, Роджер застал жену ползающей по комнате на четвереньках.

— Что-то потеряла?

— Носок Мэнди, — ответила она и с легким стоном села на пятки. — Слышал выражение «гнуть спину»? Так вот это про стирку. Причем в буквальном смысле. А ты что искал?

— Тебя. — Он глянул через плечо, но внизу в типографии никого не было, и лишь из кухни доносились голоса. — Фергус попросил меня сходить с ним кое-куда и посоветовал взять нож. Вот я и подумал отдать это тебе — для сохранности. Вдруг мы идем на встречу с грабителем, чтобы взять у него интервью для первой полосы, — неловко пошутил Роджер.

Брианна явно не оценила шутку. Опершись о бочонок с лаком, она поднялась на ноги, не сводя с Роджера настороженных синих глаз. Продолжая сверлить мужа взглядом, взяла у него из рук сложенный лист бумаги, развернула и лишь потом опустила глаза.

— Что это?

— Складское свидетельство. Только не говори, что ты их раньше не видела! У твоего отца в сейфе таких целая стопка.

— Разумеется, видела. — Бри снова впилась в него взглядом. — Только не пойму, зачем тебе складское свидетельство, выписанное на адрес склада в Шарлотте.

— Потому что, насколько я знаю (и как утверждает Фрэнк Рэндолл), в этом городе не будет серьезных боев. Вот я и решил отправить… кхм… гуано в Шарлотт. Подумал, что никто не заметит — так и вышло.

Внимательно пробежав бумагу глазами, она заметила, что Роджер вписал и ее имя. В нынешних обстоятельствах это совершенно не внушало оптимизма.

— Мне пора, — тепло сказал он. — Вернемся к ужину. Кстати, носок Мэнди — под свечной гасилкой.

* * *

Рассудив, что без пяти минут священнику не подобает разгуливать у всех на виду в черном облачении с ножом на поясе, Роджер выбрал наряд попроще — довольно потертый коричневый сюртук с заштопанной прорехой на рукаве и деревянными пуговицами. Фергус окинул его одобрительным взглядом.

— Отлично! То, что надо. Теперь ты больше похож на делового человека. — По его тону было сразу понятно, о какого рода «делах» идет речь, однако Роджер предположил, что это шутка.

— Хочешь, чтобы я сыграл роль твоего оруженосца? — Он шагал по улице рядом с Фергусом, на котором был чуть более приличный, чем у него, синий сюртук поверх рабочей одежды.

— Надеюсь, до этого не дойдет, — задумчиво произнес Фергус. — Но лучше быть готовым ко всему.

Роджер резко остановился и потянул родственника за рукав.

— Можешь хотя бы сказать, с кем мы собираемся встречаться? И сколько их будет?

— Только один, насколько я знаю, — заверил Фергус. — Некий Персиваль Бошан.

Человек с таким именем вряд ли был гангстером из восемнадцатого века, опасным пиратом или контрабандистом, однако имена порой могут вводить в заблуждение.

— На прошлой неделе какой-то солдат принес записку, — пояснил Фергус. — Причем солдат британской армии, что показалось мне довольно странным. Правда, формы на нем не было, но глаз-то у меня наметанный.

В самом деле странно. В Чарльстоне иногда мелькали красные мундиры; обычно это были посыльные, направлявшиеся в штаб генерала Линкольна с грозными посланиями.

Отставив в сторону вопрос о личности гонца, Фергус продолжил:

— Записка была от месье Бошана, который сообщал, что находится в Чарльстоне проездом и просит оказать ему честь и встретиться с ним в его hôtel[203].

— Ты знаешь этого Бошана? — с любопытством спросил Роджер. Фамилия казалась смутно знакомой. — Он, случайно, не родственник Клэр?

Фергус оторопело уставился на собеседника.

— Нет, конечно, — сказал он, хотя и не вполне уверенно. — Это довольно распространенная французская фамилия. И да, я его знаю.

— Судя по всему, отношения у вас не самые сердечные. — Роджер коснулся висящего на поясе ножа; это был шотландский кинжал — подарок Джейми. Впечатляющий клинок около фута длиной с выгравированными на эфесе именем и изображением архангела Михаила. Роджера всегда восхищала способность католиков искренне стремиться к миру и в то же время признавать неизбежность насилия.

На хмуром лице Фергуса мелькнула саркастическая улыбка.

— Non. Знаешь… этот Бошан несколько раз пытался со мной поговорить, уверяя, что у него есть для меня много интересного — в частности, достоверные сведения о моих родителях.

Роджер глянул на него с удивлением.

— У любого сироты когда-то были родители. — Фергус пожал плечами. — Я о своих ровным счетом ничего не знаю. Сомневаюсь, что месье Бошану что-либо известно.

— Если так, то зачем он убеждал тебя в обратном?

— Это мы сейчас и выясним. — Преисполненный мрачной решимости, Фергус расправил плечи и хотел было отправиться дальше, но Роджер продолжал удерживать его за рукав.

— Зачем? — тихо спросил он. — Зачем тебе вообще с ним разговаривать?

Глядя Роджеру прямо в глаза, Фергус сглотнул; кадык на его худой шее дернулся вверх и снова опустился.

— Если я буду вынужден отсюда уехать или потеряю типографию, мне придется искать новое место и новый способ заработка. Чтобы кормить и оберегать семью, — искренне ответил он. — Возможно, месье Бошан подкинет идею.

* * *

Таинственный месье Бошан жил в большом особняке на Хейзел-стрит. Фергус постучал в дверь; на стук вышел дворецкий в ливрее, явно стоившей дороже печатного станка. Почтенный слуга не выказал ни малейшего удивления при виде двух бродяг на пороге хозяйского дома, однако стоило Фергусу назвать свое имя, низко поклонился и провел их внутрь.

На улице стояла жара, поэтому все окна были занавешены плотными бархатными портьерами, чтобы сохранить в доме прохладу. Правда, дневной свет тоже остался снаружи — гостиная, куда их провели, оказалась ужасно мрачной. Лишь единственная лампа на столике у окна сияла, словно жемчужина в устрице.

Роджер будто и сам попал внутрь огромной морской раковины, где повсюду скользкая, удушливая сырость и слизь. Конечно, в похожей на темницу комнате не было такого палящего зноя, как на раскаленной мостовой, но и прохлады здесь тоже не ощущалось.

— Нас словно решили запечь, вместо того чтобы поджарить, — шепнул он Фергусу, вытирая лицо платком с кружевными оборками, который забыл сменить на неприметную ситцевую тряпицу рабочего. Фергус непонимающе моргнул, но Роджер так и не успел пояснить свою мысль: дверь распахнулась, и в гостиную, сияя улыбкой, вошел Персиваль Бошан.

Хозяин оказался совсем не таким, как представлял его Роджер. Во-первых, Бошан не был французом. Когда он с величайшей любезностью их поприветствовал (после того как Фергус познакомил его с Роджером) и бурно поблагодарил за визит, по его манере речи стало очевидно, что это англичанин, получивший весьма неплохое образование — хотя и не в стенах Итона или Хэрроу. Роджер предположил, что едва заметный акцент мог принадлежать выходцу одного из лондонских предместий вдоль берегов Темзы — например, Саутуорка или Ламбета. Очевидно, одет он был по последней парижской моде: манжеты чуть не по локоть длиной, желтый шелковый камзол с вышитыми ласточками и море кружев. Парика Бошан не носил; его собственные волосы, темные и очень курчавые, были небрежно собраны в хвост и перевязаны шелковой лентой сливового цвета.

— Месье, еще раз благодарю вас обоих за оказанную честь. Позвольте, я пошлю за вином.

— Non, — остановил его Фергус. Он вынул из кармана платок и вытер пот, скопившийся над глубоко посаженными глазами. — Здесь настоящая турецкая баня! Месье, вы хотели мне что-то сказать. Я вас слушаю.

Бошан вытянул губы, будто собираясь присвистнуть, но потом вдруг расслабился. Не переставая улыбаться, он приглашающим жестом указал на обитые роскошной парчой кресла у пустого камина. Затем прошел к двери и, несмотря на отказ Фергуса, приказал принести напитки.

Когда подали целый поднос с пирожными и кувшин охлажденного негуса[204], хозяин попросил дворецкого наполнить бокалы и уселся напротив гостей. Мельком взглянув на Роджера, он сосредоточил все свое внимание на Фергусе.

— Месье, как я уже говорил во время нашей последней встречи, хочу сообщить вам некоторые сведения, касающиеся обстоятельств вашего рождения. Признаюсь, обстоятельства эти… весьма трагичны и могут вас расстроить. Заранее прошу прощения.

— Tais-toi![205] — рявкнул Фергус. Далее последовал поток незнакомых слов — насколько Роджер понял, Бошану предлагалось исторгнуть что-то (возможно, правду?) из отверстия пониже спины.

Персиваль Бошан слегка опешил. Потом откинулся на спинку кресла, глотнул вина и, вытерев губы, сказал:

— Вы сын графа Сен-Жермена. — Он сделал паузу, явно рассчитывая на реакцию. Однако Фергус лишь молча взирал на него исподлобья. Струйка пота стекала у Роджера по спине; он чувствовал себя тающим кубиком льда.

— А вашу мать звали Амели Элиза Левинь Бошан.

Фергус потрясенно охнул.

— Вам знакомо это имя? — спросил месье Бошан удивленно, но настойчиво. Он подался вперед, его напряженное лицо в свете лампы отливало перламутровым блеском.

— J’ai connu une jeune fille de ce nom Amélie, — ответил Фергус. — Mais elle est morte[206].

* * *

На мгновение воцарилось молчание, нарушаемое лишь отдаленными голосами прислуги.

— Это правда. Она мертва, — мягко произнес месье Бошан. Однако Фергус вздрогнул, словно его ужалила оса. Бошан издал протяжный тихий вздох и снова подался вперед. — Так, значит, вы ее знали?

Фергус нервно дернул головой в совершенно несвойственной ему манере.

— Только по имени. Я не знал, что она моя мать. — Заметив боковым зрением удивленный взгляд Роджера, он посмотрел на него, отвернувшись от глашатая печальных новостей. — Многие дети появляются на свет в борделях, mon frère, несмотря на все попытки это предотвратить. Малышей со смазливыми мордашками держат при заведении, чтобы через несколько лет начать на них зарабатывать.

— Что происходит с остальными? — Роджер не был уверен, что хочет услышать ответ.

— Моя мордашка показалась им достаточно смазливой, — продолжал Фергус. — К тому времени как меня перестали лупить, я научился добывать пропитание на улице.

Опустив взгляд, Роджер заметил, что Фергус зарылся носками туфель в ворс ковра.

— Шлюхи, недавно родившие — или потерявшие — ребенка, иногда кормили грудью чужих bébés. Если шлюху вызывали к клиенту, а ее малыш был голоден, она передавала его другой jeune fille[207]. Дети, росшие в борделе, называли всех шлюх Maman, — тихо добавил он, глядя в пол. — Всех, кто давал им еду.

Было видно, что он не настроен развивать тему. Роджер деликатно кашлянул, и месье Бошан посмотрел в его сторону, будто удивляясь, что он все еще здесь.

— От чего умерла Амели Бошан? И когда? — вежливо поинтересовался Роджер.

— От дифтерита во время эпидемии, — столь же вежливо ответил хозяин дома. — Я… то есть мы точно не знаем, когда это случилось.

— Понятно. — Роджер покосился на Фергуса, который все так же молча сверлил глазами причудливые узоры на ковре. — А… гм… месье граф?

Персиваль Бошан заметно расслабился.

— Этого мы тоже не знаем. Месье граф часто отлучался из Парижа: обычно на несколько дней или месяцев, порой на год, а то и больше. И никому не говорил, куда направляется. Но в последний раз его видели лет двадцать назад, причем обстоятельства его исчезновения позволяют утверждать, что на этот раз графу не удалось избежать смерти. Любой суд, несомненно, признал бы его погибшим, если бы наследник графа подал соответствующую петицию.

Взмокшие волоски на шее у Роджера слегка приподнялись. Услышав новость, Фергус вздернул голову.

— Насколько мне известно — если французское законодательство не поменялось за последние годы, — незаконнорожденные дети не могут претендовать на наследство. Или, говоря «наследник», вы имеете в виду кого-то другого?

Просияв, Бошан взял с подноса серебряный колокольчик и позвонил. Через мгновение дверь распахнулась, впуская долгожданные потоки воздуха и света, а также высокого джентльмена в дорогом сером костюме английского кроя. Под мышкой у незнакомца торчала кожаная папка, и выглядел он как типичный юрист.

— Мистер Бичем[208], — сказал вошедший, кивнув Персивалю. — А вы, сэр, должно быть, Клодель? Если, конечно, позволите называть вас настоящим именем.

— Не позволю. — Фергус резко выпрямился в кресле, явно собираясь уйти. Роджер мысленно одобрил эту идею и тоже привстал, но тут незнакомец примиряюще поднял ладонь, положил перед гостями папку и раскрыл ее.

Внутри лежал старинного вида документ на пожелтевшей, покрытой пятнами бумаге — с большой сургучной печатью и множеством затейливых подписей. Казалось, будто крошечный осьминог макнул все свои щупальца в чернила и пробежался по странице.

Однако надпись на французском вверху документа читалась довольно легко и была написана сухим канцелярским языком.

Брачный договор

Заключен сего дня, четырнадцатого августа, тысяча семьсот тридцать пятого года

От Рождества Христова, между девицей Амели Элизой Левинь Бошан

и Леопольдом Джорджем Симоном Жервазом Ракоци,

графом Сен-Жерменом

— Вы не бастард, сэр. — Персиваль Бошан тепло улыбнулся Фергусу. — Примите мои поздравления!

* * *

Нахмурив брови, Фергус уставился на документ, а затем покосился на Роджера. Тот издал деликатное «кхм», давая понять, что поддержит любое решение, однако не сдвинулся с места. Он смотрел на негус со льдом; графин и бокалы запотели, капельки воды скатывались по выпуклому стеклу. Как приятно было бы освежиться прохладным напитком в этой парилке!

Бошан с юристом держали в руках по бокалу подслащенного портвейна и выжидающе смотрели на потенциального наследника, готовые отпраздновать раскрытие тайны.

Наконец Фергус решительно выпрямил спину, очевидно намереваясь уйти.

— Что ж, джентльмены… Не знаю, бастард я или нет, — но уж точно не ребенок.

Идеальная фраза для завершения визита, — подумал Роджер, вставая. Однако Фергус остался в кресле. Более того — решительно протянул руку и, взяв наполненный бокал, поднес его к носу с видом короля, которого вынуждают нюхать содержимое ночного горшка.

— Месье, — обратился он к Бошану, наблюдавшему за его действиями с открытым ртом. — Поменяйтесь-ка со мной бокалами, s’il vous plaît[209]. — Говорил он подчеркнуто вежливо, но это не было похоже на просьбу. Изумленный Бошан подчинился. Фергус жестами показал Роджеру проделать такой же трюк с юристом. Какого черта? — в который раз подумал Роджер, исполнив пожелание.

Фергус удовлетворенно откинулся на спинку и поднял бокал.

— За честность, джентльмены! И воровскую честь!

Растерянно переглянувшись, Бошан с юристом нехотя последовали его примеру. Роджер молча отпил из своего бокала. Напиток не обманул ожиданий: восхитительная жидкость скользнула по пересохшему горлу, одновременно охлаждая и согревая изнутри.

— Regardez[210], — заговорил Фергус, когда все поставили бокалы. Salon наполнился ароматами рубинового портвейна и специй; спертый воздух больше не казался невыносимым. — Коль скоро вы, джентльмены, так хорошо осведомлены о моих личных делах, то должны знать, что в Париже я одно время работал на лорда Брох-Туараха, добывая для него секретные бумаги. Среди них не раз попадались такого рода «шедевры».

Он махнул бокалом в сторону лежащего на столе брачного договора.

— Милорд Брох-Туарах тоже порой создавал кое-какие документы, если того требовали обстоятельства. Я своими глазами видел, как это делается, так что позвольте усомниться в véracité[211] сего контракта.

Роджер отчасти восхищался устроенным Фергусом спектаклем, но в то же время смутно понимал, что Джейми Фрэзер никак не мог заниматься тогда подделкой бумаг: незадолго до описываемых событий тесть, переученный левша, травмировал правую руку. С другой стороны, Фергус и сам умел искусно подделывать документы — возможно, он просто не хотел, чтобы об этом узнали в Чарльстоне.

На юриста было жалко смотреть: бедняга выглядел как жертва таксидермиста. Бошан начал громко возмущаться, плюясь портвейном. Фергус глянул на Роджера, и тот как бы невзначай отвернул полу сюртука и положил руку на эфес кинжала, сохраняя невозмутимое выражение лица.

Сэр Персиваль застыл.

— Так-то лучше. — Фергус одобрительно кивнул. — Итак, джентльмены… предположим, кто-нибудь не столь проницательный поверил бы в подлинность документа и клюнул на вашу удочку. Каков был план? Возможно, наследнику месье графа пришлось бы оказать вам некую услугу?

Бескровное лицо Бошана немного порозовело, а юрист стал чуть менее похожим на чучело. Они переглянулись, очевидно приняв решение.

— Ну хорошо. — Персиваль Бошан выпрямился и промокнул губы льняной салфеткой. — Обрисую вам ситуацию.

По словам Бошана (юрист тоже вставил парочку дополнений), ситуация заключалась в следующем: граф Сен-Жермен, будучи очень богатым человеком, владел — формально говоря, все еще владеет — контрольным пакетом акций некоего синдиката, скупающего земли в Новом Свете. Главный актив синдиката — огромный участок земли в обширной области, известной как Северо-Западные территории.

Фергус делал вид, что прекрасно понимает, о чем речь, — возможно, так и было. Однако у Роджера имелись лишь обрывочные сведения о предмете разговора. Он смутно припоминал, что это большая территория далеко на севере, за нее в свое время бились французы с индейцами. В итоге, как известно, победили англичане.

Очевидно, французы придерживались другого мнения — по крайней мере, те «заинтересованные лица», на которых туманно ссылался Бошан.

Теперь, когда Франция официально вступила в войну на стороне американцев, «заинтересованные лица» Бошана начали предпринимать шаги с целью отхватить хотя бы клочок вожделенной территории.

— Убедив мистера Фрэзера заявить права собственности? — впервые подал голос Роджер, не в силах скрыть изумление. Юрист смерил его суровым взглядом, но месье Бошан любезно склонил голову.

— Да. Однако единичное прошение едва ли сумеет противостоять имперским амбициям американцев. Поэтому наши интересанты помогут мистеру Фрэзеру привлечь на его землю колонистов — франкоговорящих колонистов. Тогда у Франции появится больше оснований заявить права на эту территорию по окончании войны. А потом наши интересанты выкупят у вас землю — за внушительную сумму.

— Если американцы победят, — скептически заметил Фергус. — В противном случае, боюсь, ваши так называемые интересанты окажутся в незавидном положении. Впрочем, как и я.

— Они победят, — неожиданно вступил в разговор юрист, и Роджер вздрогнул, услышав его уверенный бас, так не похожий на вкрадчивый голос Бошана. — Вы ведь повстанец, мистер Фрэзер? — спросил он, приподняв бровь. — Судя по содержанию публикуемых вами статей. Неужели вы не верите в собственную победу?

Фергус осторожно почесал крюком за ухом.

— Полагаю, сэр, вы заметили, что на улицах полно солдат Континентальной армии. Вы хотите, чтобы я подвергал семью опасности, в открытую критикуя Британию со страниц газеты?

Не дожидаясь ответа, Фергус резко вскочил.

— Bonjour[212], месье. Теперь мне будет над чем подумать.

* * *

Роджеру хотелось поскорее убраться восвояси, поэтому он не стал задавать лишних вопросов, когда Фергус неожиданно нырнул в узкий проход между домами, пробежал по нему и юркнул в ворота. Судя по всему, они оказались на заднем дворе борделя: с веревок безвольно свисало постиранное белье характерных фасонов, две чернокожие служанки складывали высохшие простыни. К удивлению Роджера, Фергус тепло поприветствовал девушек, поднялся по ступеням заднего крыльца и без стука вошел в дом.

— Мистер Фергус! — воскликнула выбежавшая навстречу юная леди. Девушка (Боже правый, да ей не больше двенадцати!) бросилась Фергусу на шею и, поцеловав в щеку, кокетливо стрельнула глазками в Роджера: — О-о, вы привели друга!

— Мадемуазель, позвольте представить вам моего брата-проповедника. Преподобный, это — мадемуазель Маргаритка.

— Очаровательно, — пробормотал оторопевший Роджер с вежливым поклоном. Юная особа скромно потупила подведенные тенями глаза.

— Преподобные частенько сюда наведываются, сэр, — хохотнула она. — Так что не смущайтесь. Каждая из нас имела такой опыт.

— Такой опыт? — ошарашенно переспросил Роджер.

— Ну… со священником. — Девушка улыбнулась, и на щеках ее появились ямочки. — Хотя бы раз.

Наряд ее был довольно сдержанным — для борделя, мысленно добавил Роджер. Одежда полностью скрывала фигуру, а на ногах красовались кожаные ботинки. Он так и не успел определить, какого рода работу выполняла Маргаритка в заведении — судя по дорогому платью, она не была прислугой. Фергус вежливо, но твердо перешел к делу:

— Свободна ли гостиная на втором этаже, chérie?[213]

Роджер пригляделся к девушке: она была мулаткой с кофейного оттенка кожей и кудряшками цвета темной карамели. Причем старше, чем ему показалось вначале, — скорее всего, ей уже исполнилось восемнадцать. За внешней игривостью проглядывали сметливость и практичный ум.

— Если управитесь за час, — сказала она. — В четыре придет другой клиент.

— Часа вполне достаточно, — заверил ее Фергус. — Нам просто нужно где-то спокойно посидеть и собраться с мыслями. Как насчет бокальчика вина?

Пару мгновений она разглядывала его, склонив голову набок, — ни дать ни взять птичка, пытающаяся определить, не скрывается ли под опавшим листом жирный червячок. Затем деловито кивнула.

— Попрошу Барбару принести. Adieu, mon brave![214] — Поцеловав кончики своих пальцев, она легонько коснулась щеки удивленного Роджера и убежала по коридору, роскошью убранства не уступавшему предыдущему особняку. Правда, картины на стенах борделя были значительно лучше.

— Идем, — шепнул Фергус, тронув его за плечо.

Гостиная оказалась небольшой уютной комнатой с французскими окнами, выходящими на маленький балкон; длинные кружевные занавески почти не шелохнулись при их появлении.

— Это практически мой второй дом. — Фергус сел, небрежно махнув в сторону двери.

— Можешь не объяснять, — пробормотал Роджер.

Фергус рассмеялся.

— Думаешь, Марсали не знает? Конечно, у меня есть секреты от жены — как и у любого другого мужчины, — но этот не из их числа.

Немного успокоившись, Роджер выудил из кармана не слишком чистый носовой платок и вытер лицо. Он заметил, что старается обходить крошечный участок, которого касались пальцы мисс Маргаритки, и решительно потер его, прежде чем убрать платок.

— Мужчины, с которыми мы только что встречались… — заговорил Фергус, промокая потное лицо. — Я их узнал.

— Правда?

— Пижона зовут Персиваль Бошан, хотя прежде он использовал другое имя — возможно, у него их несколько. Он уже не в первый раз суется ко мне с этой дребеденью — что я, мол, отпрыск высокородного господина, обладателя титула и земель.

Фергус скорчил презрительную гримасу, и Роджер едва не прыснул: уж больно комично прозвучало исковерканное на французский манер слово «дребедень».

— Одно время, — Фергус придвинулся ближе и понизил голос, — Бошан был кем-то вроде адъютанта при графе Лафайете. Когда я в очередной раз послал его к черту (при первой встрече я тоже отказался с ним разговаривать), он вдруг начал мне угрожать. Chienne[215], — брезгливо добавил он.

— Chienne? — переспросил Роджер, старательно выговаривая все звуки. — Почему ты обругал его словом женского рода?

Фергус искренне удивился.

— Конечно, есть и другие подходящие слова… — Он наморщил лоб, старательно припоминая. — Но неужели ты и сам не заметил?

— Э-э… — Роджера вдруг бросило в жар — и знойная погода была тут ни при чем. — Вообще-то нет. Подумал, что он просто… гм… француз. Такой… изящный — понимаешь, о чем я?

Фергус покатился со смеху, и Роджер смущенно кашлянул.

— Хочешь сказать, Персиваль — один их тех, кого в Шотландии называют «Нэнси-голубок»? Какое отношение это имеет к нынешней ситуации?

Фергус, который все никак не мог успокоиться, тряхнул головой.

— Oui. Мужчинам с подобными пристрастиями — когда они настолько очевидны — нельзя доверять. Эти типы всегда боятся публичного разоблачения. За ним явно кто-то стоит.

Роджеру стало не по себе. Честно говоря, ему было не по себе с тех пор, как они переступили порог дома на Хейзел-стрит.

— У тебя есть какие-нибудь предположения?

Фергус бросил на него изумленный взгляд и укоризненно покачал головой.

— Знаешь, mon frère, тебе не помешало бы побольше узнать о человеческих грехах, раз уж решил податься в священники.

— Предлагаешь мне взять парочку уроков у мисс Маргаритки?

— Нет, конечно, — ответил Фергус с легким смешком. — Хотя твоя жена наверняка могла бы кое-чему у нее поучиться. Но я не об этом. Ты очень хороший человек, — он тепло улыбнулся растроганному Роджеру. — Однако не все твои прихожане столь же добродетельны, и чтобы направить их на путь истинный, тебе стоит поближе познакомиться со злом. Тогда поймешь, как непросто порой ему противостоять.

— Возможно, ты прав, — осторожно согласился Роджер. — Но я знаю немало священников, которые серьезно влипли, пытаясь расширить свой кругозор подобным образом.

Фергус невинно пожал плечами и рассмеялся.

— У шлюх есть чему поучиться, mon frère. Хотя ты прав: лучше не проводить такие уроки с глазу на глаз. Однако, — добавил он, посерьезнев, — когда я говорил о зле, то имел в виду нечто другое.

— Я так и понял. Ты сказал, что уже пересекался с этим Бошаном. С виду он не такой уж…

— Он просто шлюха, и возможно, с юных лет. — Фергус усмехнулся, заметив озадаченное выражение на лице Роджера. — Рыбак рыбака видит издалека. Так, кажется, говорят?

Роджера словно ударили под дых; желудок сжался. Как он мог забыть! Ведь ему было известно, чем приходилось заниматься маленькому Фергусу в парижском борделе до встречи с Джейми Фрэзером, который нанял его карманником.

— Месье Бошан уже староват, чтобы торговать своей задницей, но за деньги пойдет на многое. Исключительно по необходимости, — бесстрастно добавил Фергус. — Человек, привыкший так жить, перестает верить, что его ценность состоит не только в услугах, за которые ему платят.

Роджер молчал. Он думал не столько о Персивале Бошане, сколько о Фергусе. А также о Джейн и Фанни Покок.

— «Зло», о котором ты говоришь… — медленно начал он.

— Кроме нас, в той комнате было лишь два человека, — выпалил Фергус.

— О боже… — Роджер попытался вспомнить, какие слова или поступки высокого мужчины могли привести к такому умозаключению. Фергус определенно считал «юриста» воплощением зла. — Я даже не помню, как он выглядел.

— Как подсказывает опыт, дьявол редко представляется по имени, — сухо заметил Фергус. — Но я научился безошибочно распознавать зло — под любой личиной — и сразу увидел его в том типе.

Он подошел к окну, отдернул кружевные занавески и выглянул наружу. Затем вынул из кармана большой платок и вытер лицо.

— Чтобы не осталось чернильных пятен, — коротко пояснил он в ответ на взгляд Роджера.

— Что ты собираешься с этим делать? Просто забыть?

Фергус втянул воздух длинным французским носом и с шумом выдохнул.

— Ты говоришь, скоро город захватят британцы. То, что предлагают эти crétins, — просто бред сумасшедшего. Но… — Он предостерегающе поднял крюк, не давая Роджеру вставить слово. — У них есть деньги, и они не отступят от своих целей. Только вот не знаю, каких именно, — и не очень-то хочу выяснять, как нашептывает мне ангел-хранитель.

— Мудрый у тебя ангел-хранитель.

Кивнув, Фергус какое-то время молча смотрел на далекую реку, где плуты и пройдохи продолжали вести свои мутные делишки. Наконец он повернулся к Роджеру.

— Твоя жена сказала Марсали, что лорд Джон Грей обещал вам вооруженный эскорт до Саванны?

— Да. Правда, мы решили отказаться. Кому придет в голову связываться с полной повозкой детей и квашеной капусты?

— Я тут подумал… — Фергус сбросил сюртук и отлепил от груди мокрую от пота рубаху. — Попроси, пожалуйста, Брианну немедленно написать лорду Джону и договориться об эскорте. Мы едем с вами. Боюсь, печатный станок может привлечь ненужное внимание.

75

Нет дыма без огня

Проснувшись среди ночи, Брианна не сразу сообразила, где находится, — так бывает, когда засыпаешь в непривычном месте. Вроде ей снился какой-то сон. Сердце колотилось как ненормальное и в любой момент могло…

Черт! В груди началось знакомое трепыхание — словно стайка летучих мышей запуталась в ее сорочке. Бормоча проклятия, Брианна села и с силой ударила себя по груди в надежде привести сердцебиение в норму — иногда помогало. Только не в этот раз. Она спустила ноги с кровати и встала на холодные влажные половицы. Сделала глубокий вдох и закашлялась.

— Роджер! — позвала она шепотом, стараясь не разбудить детей, и потрясла мужа за руку. — Роджер! Вставай — дымом пахнет!

Бри наконец вспомнила, где они заснули: на чердаке. Как только остатки сна окончательно улетучились, она действительно увидела призрачные струйки белого дыма, которые бесшумно просачивались из щелей — с ужасающей скоростью.

— Господи Иисусе! — Роджер вскочил на ноги, взлохмаченный и обнаженный; его фигура едва виднелась в слабом свете луны, проникавшем сквозь щели под скатами крыши. — Проклятье! Скорей беги вниз и разбуди остальных. А я возьму детей, — сказал он, хватая рубашку, лежавшую на стопке дешевых Библий.

Снизу послышался душераздирающий крик, за которым последовало секундное молчание, после чего дом заполнился криками на французском, английском, гэльском и пронзительным плачем младенцев.

— Они уже проснулись. — Отпихнув Роджера, Брианна ринулась к Мэнди, которая сидела в куче одеял, сердито щуря глаза.

— Зачем ты так шумишь? — осуждающе заявила малышка. — Ты меня язбудила!

«На том свете отоспишься», — чуть было не брякнула ее мать, но вместо этого подняла Эсмеральду и сунула дочке в руки. Роджер в это время пытался растолкать Джемми, который спал без задних ног и вовсе не собирался просыпаться.

— Идем, — поторопила Бри. Мэнди невозмутимо убирала прилипшую к ночнушке пушинку. — Потом закончишь. Держись крепче!

С ноющей Мэнди на шее и зажатой в районе живота Эсмеральдой, Бри начала осторожно спускаться задом наперед по лестнице, цепляясь одной рукой и нащупывая босыми ногами гладкие перекладины. Запах дыма усилился, но хотя бы не вызывал удушья. Пока… Белые завитки медленно поднимались к потолку и клубились под балками, собираясь в небольшие облачка.

— На выход! Живо! — вопил кто-то не своим голосом, перекрикивая остальных. Спустившись, она обернулась и увидела Жермена. С перекошенным от страха и ярости лицом он тащил одну из визжащих сестренок за волосы к двери, одновременно выпинывая ползающую по полу вторую сестру, которая явно что-то искала. — Va-t’en, j’ai dit![216] — кричал он. — Шевелись, salope![217] Быстрей!

— Жермен!

Бледная как полотно Марсали стояла, прижимая к себе обоих младенцев и кожаную сумку. Жермен обернулся на крик матери; казалось, от ужаса и чувства ответственности он вдруг постарел лет на десять.

— Je ne laisserai pas ça se reproduir[218].

Он пихнул Фелисити к двери. Затем сгреб Джоани в охапку и вытолкал на улицу, не обращая внимания на сопротивление и отчаянные вопли. Тут раздался громкий треск и звук падения; обернувшись, Брианна увидела Роджера с Джемом на полу возле покосившейся лестницы. Одна из ступенек обломилась под их весом и болталась теперь на одном гвозде.

— Папа, вставай! Мама, мама! — Джем подбежал и прижался к ней. Она крепко обняла его одной рукой, а затем отпустила и подтолкнула к открытой двери. Влажный ночной воздух ворвался в комнату, принеся долгожданную прохладу — и смертельную опасность. От прикосновения холодного воздуха дым закружился в безумном вихре. Роджер привстал на одно колено, пытаясь подняться на ноги.

— Выведи Мэнди на улицу, — сказала Брианна Джему, растерянно стоявшему посреди комнаты. — Бегом!

Передав сыну Мэнди и Эсмеральду, она бросилась к Роджеру, закинула его руку себе на плечо и кое-как помогла ему подняться. Словно участники «трехногой гонки», они поковыляли к выходу, то и дело спотыкаясь, налетая на прилавки и опрокидывая столы, книги, бумаги…

Господи, дом сейчас вспыхнет, как факел.

Наконец они выбрались наружу к остальным. Все кашляли, рыдали и ощупывали друг друга, снова и снова пересчитывая присутствующих.

— Где Фергус? — хрипло спросил Роджер.

* * *

Несколько мгновений спустя Роджер обнаружил Фергуса в дальнем конце типографии: он затаптывал последние языки пламени небольшого костра, который кто-то развел под задней дверью. Сама дверь обуглилась снизу, но от пожара осталось лишь огромное черное пятно на полу, несколько тлеющих угольков, кучка пепла и ошметки полуобгоревшей бумаги, которые вились вокруг ног Фергуса, словно стайка черно-белых мотыльков.

— Merde, — выругался Фергус, заметив Роджера.

— Mais oui, — согласился Роджер, покашливая от дыма. — Кто-то из конкурентов? — Он кивнул на обгоревшую до половины дверь, где виднелись написанные известкой слова «До скорого!».

Фергус стиснул зубы и покачал головой. Он был взлохмаченный, в одной ночной рубахе — как и Роджер; правда, ему хватило ума надеть ботинки, прежде чем выбежать на улицу. Пламя погасло, но Роджер все еще чувствовал босыми ногами идущие от раскаленной двери потоки жара.

— Лоялисты, — буркнул Фергус и зашелся в кашле.

Едкий дым щекотал горло, и Роджер тоже кашлянул в надежде предотвратить приступ; кашлять было по-прежнему больно.

— Марсали с Брианной и дети в порядке, — сообщил он.

Фергус кивнул, прочистил горло и плюнул на кучку пепла.

— Знаю. — Его лицо с глубоко залегшими складками немного разгладилось. — Слышал, как они сыплют ругательствами. Les femmes sauvages[219].

Роджер не заметил ничего подобного, но не сомневался, что так оно и было.

— Это уже не впервые? — Он дернул подбородком в сторону исписанной двери. Фергус приподнял плечо жестом истинного галла.

— Были еще письма. Помои. Мешок дохлых крыс. Еще мешок с живой змеей — к счастью, там оказалась гремучая змея, а не щитомордник. Марсали вовремя услышала треск.

— Господи Иисусе, — вырвалось у него не то ругательство, не то молитва. Фергус кивнул: его устраивали оба варианта.

— Les enfants savent qu’il ne faut rien toucher prиs de la porte[220], — невозмутимо сказал он. Затем глубоко вздохнул и покачал головой, глядя на дверь. — Ты ведь знаешь — милорд и миледи наверняка рассказали. О том, что случилось… с малышом. Анри-Кристианом. — Он выговорил имя сына немного неуверенно, будто уже давно не произносил его вслух.

— Знаю. — Из-за стоявшего в горле комка голос прозвучал сдавленно и хрипло. Роджер откашлялся. — Чертовы трусливые недоумки!

— Если тебе угодно их так называть. — Губы Фергуса побелели. — Хотя они, конечно, трусы. Canaille![221] — Он так сильно пнул по двери, что та затряслась. Немного отойдя от шока и паники, Роджер тоже ощутил поднимавшуюся в душе ярость.

— Ублюдки! Устроить пожар в доме, где живет твоя семья, твои дети! — И мои тоже…

— Это более действенное предупреждение, чем просунутые под дверь анонимки, — тяжело дыша, прохрипел Фергус и тут же закашлялся, мотая головой. Затем поднял на Роджера красные от дыма глаза. — Если узнаю, кто это сделал, — засуну их в мешок, вывезу в открытое море и брошу на съедение акулам, клянусь именем Господа и la Virgine![222]

— Я помогу. — Придется помочь, ведь Фергус не сможет грести одной рукой.

— Merci. — Фергус мрачно глянул в сторону передней двери; вопли и плач испуганных детей на другой стороне улицы затихли, сменившись топотом бегущих ног и криками. — Я обязательно узнаю, — добавил он неожиданно спокойным голосом. — Но сейчас мне нужно к Марсали.

Господи, страшно представить, что творится сейчас на душе у Фергуса, Марсали… и девочек. Очередной пожар… Кровь застыла у Роджера в жилах. Взяв себя в руки, Фергус внимательно посмотрел на него и кивнул. А потом они вместе направились к женам и детям.

* * *

Неподалеку от типографии раздавались голоса. До рассвета оставалось не меньше часа, поэтому разглядеть Марсали, Брианну и детей в ночной темноте было не так-то просто. Они сгрудились на дальней стороне улицы, словно стадо карликовых бизонов.

Жермен (рядом с преисполненным отваги Джемми) стоял чуть впереди женщин и остальных детей. Кулаки его были сжаты, лицо напряжено, словно он никак не мог решить — расплакаться ему или кого-нибудь поколотить. Фергус облегченно выдохнул, похлопал сына по плечу и подошел к Марсали, чтобы забрать одного из близнецов, в которых она вцепилась мертвой хваткой. Он что-то тихонько сказал ей на французском, и Роджер тактично повернулся к Бри, сидевшей на дощатом тротуаре в окружении всех трех девочек. Физзи цеплялась за ее ночную сорочку и шмыгала носом, а Джоани, всегда отличавшаяся практичностью, заплетала волосы Мэнди в косички.

— У вас все в порядке? — Роджер положил руку Брианне на голову; ее волосы были прохладными и влажными от наползавшего с моря утреннего тумана.

— Никто не умер, — сказала она с нервным смешком. — Знаешь, почему это произошло?

— В общих чертах. Позже расскажу.

Начали подходить люди — некоторые выскакивали из домов в ночных сорочках, другие шли на работу или с работы: пекари, трактирщики, чернорабочие, рыбаки. Две шлюхи околачивались под деревом, о чем-то перешептываясь и переводя взгляд с типографии на столпившуюся на улице семью.

К удивлению Роджера, Фергус и не подумал что-либо утаивать. Он подробно рассказывал всем о случившемся — и о том, что сделает с maudit chiens[223], напавшими на его дом и семью.

Начинало светать, и Роджер с любопытством вглядывался в лица прохожих — вдруг кто-то будет злорадствовать или проявит излишнюю осведомленность. Однако все были искренне потрясены, а высокая красивая женщина средних лет — не иначе как хозяйка преуспевающей таверны, судя по дорогой одежде, — подошла к Марсали и настойчиво пригласила на завтрак.

— За счет заведения, — добавила она, глядя на детей и явно прикидывая, во сколько обойдется такая щедрость.

— Благодарю вас от всего сердца, мистрис Кенни, — ответила Марсали. Она посмотрела на Фергуса и смущенно кашлянула. — Мы только накинем какую-нибудь одежду, если позволите…

Только сейчас Роджер вдруг осознал, что стоит посреди улицы в одной рубахе и босой. Он помог собрать детей в кучу, и семейство выдвинулось в обратный путь к пострадавшему дому на противоположной стороне. Роджер заметил у Марсали под мышкой несколько линотипных строк[224] — очевидно, выхваченных впопыхах из наборной кассы[225] и ужасно тяжелых. Она с радостью позволила ему забрать их.

— Теперь понятно, что для тебя самое ценное, — пошутил он.

— Да уж. — Марсали поплотнее подоткнула одеяльце, в которое был завернут один из близнецов у нее в руках. — Пахнет чуть лучше квашеной капусты, как думаешь?

Четыре дня спустя…

Брианна поднесла к носу платье и подозрительно принюхалась. Оно проветривалось в сушильном шкафу вместе с рабочим платьем и фартуком Марсали. Сушильный шкаф представлял собой большой длинный ящик, напоминающий вертикально поставленный гроб, который крепился к стене спальни. Внутри имелись десятки отверстий, чтобы проникающий с улицы ночной воздух мог развеять запахи копоти, лака, чернил, топленого жира и младенческой отрыжки и одежда к утру стала вновь пригодной для носки.

— Ну как? — Марсали натянула выветрившуюся за ночь нижнюю сорочку, просунув в ворот взлохмаченную белокурую голову.

— Теперь от него не так сильно разит квашеной капустой, — сказала Бри, энергично втягивая носом воздух.

Хохотнув, Марсали нырнула в шкаф за простым рабочим платьем из домотканой материи желтовато-серого цвета, которое напоминало Брианне военную форму периода Гражданской войны.

— Ничего, по дороге выветрится — до Саванны путь неблизкий, — успокоила Марсали. — А солдатам будет наплевать.

Она протянула Брианне пару нижних юбок и продолжила одеваться, ловко управляясь с лентами, тесемками и пуговицами. Солнце еще не взошло, поэтому разговаривали шепотом, чтобы не разбудить детей раньше времени. Снизу доносился шорох шагов, приглушенные стуки и сдавленные смешки — Роджер с Фергусом готовились к предстоящему дню.

Солдаты, которых прислал лорд Джон, уже ждали снаружи; из окна чердачной комнаты, отведенной семейству Маккензи, Брианна заметила небольшую группку мужчин позади типографии. Расположившись немного поодаль от дома, они курили трубки (в темноте мелькали яркие огоньки) и переговаривались вполголоса. Лишь длинные темные очертания прислоненных к стене мушкетов выдавали в этих призрачных тенях солдат.

Из спальни их не было видно (за каждое установленное окно взимался налог, поэтому единственными окнами в доме были большие витрины типографии на первом этаже), однако слабый запах табачного дыма просачивался через отверстия в сушильном шкафу. Брианна резко выдохнула. Вонь от квашеной капусты выветрится еще не скоро — зато хоть не придется путешествовать до самой Саванны в компании смердящих бочек. Виски и оставшееся золото, надежно припрятанные в ящики под видом соленой рыбы, были предусмотрительно отправлены на склад, принадлежавший одному из Сынов Свободы. Конечно, она зашила в подклад несколько золотых пластинок, но столь скудное количество вряд ли вызовет подозрения, даже если кто-то обнаружит тайник.

Даже близко не хватит для покупки ружей, — подумала она и зябко поежилась, хотя Марсали только что расшевелила очаг и подбросила в него дров. Из соседней комнаты донесся приглушенный визг; Марсали отложила кочергу и поспешила к двери, на ходу расшнуровывая только что надетый корсет, чтобы освободить налитую молоком грудь — на нижней сорочке проступили влажные пятна. Бри прекрасно помнила эти ощущения, и ее собственные соски набухли из солидарности.

— Мама? — Джемми просунул голову в дверь. Пламя разгоревшегося очага подсветило его волосы, оттенив худое лицо, и Бри вдруг отчетливо представила сына во взрослом возрасте. В его чертах проглядывала горячность и неукротимость. Материнское сердце сжалось от тревоги.

Воин. О боже…

Она закрыла глаза, мысленно обратившись к Деве Марии с отчаянной молитвой. Прошу, убереги его от этой доли!

Словно в ответ на мольбу пришла успокаивающая мысль. Два года. Осталось два года до решающей битвы при Йорктауне и до конца войны. Всего два. Сейчас Джему девять — в свои одиннадцать он будет все еще слишком мал, чтобы сражаться. Она отогнала внезапно всплывший в подсознании образ юного барабанщика.

— Да, мой хороший? — отозвалась Бри, заправляя под корсет края нагрудной косынки. — Вы с Мэнди готовы?

Мальчик пожал плечами. Откуда ему знать?

— Папа спрашивает, возьмешь ли ты пистолет. — Вопрос прозвучал довольно буднично. Неудивительно: оружие было при ней с самого начала поездки, и это казалось совершенно естественным. Однако сейчас снаружи ждут солдаты — солдаты вражеской армии, — готовые увезти ее и детей.

— Скажи ему, что да, — ответила она. — Думаю, пистолет не помешает.

76

Как тать в ночи

Фрэзер-Ридж

Джейми проснулся среди ночи с бешено колотящимся сердцем. В голове роились обрывки снов. И смутное воспоминание о чувстве ярости: то ли он с кем-то дрался, то ли хотел подраться. Однако сейчас его переполняла вовсе не ярость — ну, или не совсем она. Кругом царила непроглядная мгла; ставни на окнах были закрыты, в теплом воздухе витал горьковатый запах пепла догоревшего очага.

— Ммпф… — Клэр заворочалась под боком, тихонько вздохнула и вновь провалилась в сон.

— Саксоночка, — шепотом позвал он и положил руку на теплую округлость ее бедра. Было немного совестно будить жену, но непреодолимая потребность одержала верх.

— Мм?..

— Мне нужно… — прошептал Джейми, уже пристраиваясь сзади и откидывая одеяло, ее пеньюар, свою рубаху… Рубаху он стянул через голову и бросил на пол, а затем снова лег, обхватил жену рукой и, задрав ей ночнушку, нетерпеливо прижал к себе.

Клэр удивленно охнула в полусне, но все же слегка шевельнула обнаженными ягодицами, впуская его, а затем снова расслабилась.

Она оказалась на удивление скользкой — может, ей снился тот же сладостный сон?.. Джейми вошел как можно медленнее и сразу понял, что сдержаться не получится.

— Извини, — шепнул он, двигаясь внутри нее, неспособный ни думать, ни говорить. — Мне нужно…

Джейми чувствовал, что Клэр еще не вполне проснулась, однако ее тело с готовностью откликалось на его натиск. Он молча зарылся лицом в кудри жены, крепко прижимаясь к горячей спине и раскачиваясь все сильнее. Холодная кожа у него на груди покрылась мурашками, а затем он почувствовал приближение огромной волны и поддался ее пульсирующему потоку, дрожа и задыхаясь от наслаждения.

— Извини, — прошептал он еще раз несколько мгновений спустя. Клэр погладила его ногу, зевнула, потянулась и снова задремала, уютно прижавшись голыми ягодицами к его теплым влажным бедрам.

Джейми тут же нырнул в сон, словно в глубокий колодец, и проспал без сновидений почти всю ночь, проснувшись перед самым восходом солнца — еще до петухов.

Он тихонько лежал, наблюдая за появлением слабой полоски света между ставнями и наслаждаясь редкими минутами полного покоя. Клэр еще спала, ее дыхание было медленным и ровным, а волосы разметались по подушке, словно клубы дыма. Ночная сорочка сползла, обнажив плечо. При взгляде на него Джейми вспомнил о своем ночном позыве, испытывая смешанное чувство стыда и ликования.

Его плечи замерзли, поскольку рубашка так и осталась лежать на полу, а очаг пока не разгорелся. Стараясь не разбудить жену — пусть еще поспит! — он накрыл их обоих одеялом и замер, опустив веки.

Мозг, как и тело, погрузился в ленивую негу. Мыслей не было; лишь обрывки воспоминаний и снов проплывали в сознании, словно осенние листья, уносимые течением горных ручьев. Вдруг среди этих несвязных образов он увидел лицо. Открытое, умное лицо в очках с черной оправой, взиравшее на него с книжной обложки.

И тут же появилось другое лицо, без очков: оно пытливо всматривалось в Джейми, надеясь поймать его взгляд, заставить увидеть. Увидеть, что…

Потрясенный, он открыл глаза. Снаружи послышался крик петуха.

* * *

— Почему ты никогда не говорила, что Фрэнк Рэндолл — вылитый Черный Джек? — резко спросил Джейми.

— Что?

Все утро ломала голову: что его так беспокоит? Джейми ушел не позавтракав, когда я еще лежала в постели. Уже и полдень позади; к обеду он так и не явился, зато теперь врывается в хирургическую, не поздоровавшись, и спрашивает об этом?

— Потому что… — Я лихорадочно пыталась собраться с мыслями: увильнуть от ответа явно не получится. — Начнем с того, что… вообще-то это не совсем так. Конечно, увидев Джека Рэндолла впервые (и еще несколько раз впоследствии), я была потрясена сходством, но со временем это ощущение исчезло. Узнав Джека Рэндолла поближе, я поняла, что у них нет — вернее, не было — ничего общего, кроме внешности. — По шее пробежал неприятный холодок, будто оба вышеупомянутых джентльмена стояли у меня за спиной, сверля глазами мой затылок. — Фрэнк был совсем другим.

Я внимательно присмотрелась к мужу. Ночью Джейми вел себя как обычно — ну, почти; хотя когда я была в полусне, он внезапно, как тать в ночи, придвинулся и занялся со мной любовью — молча, быстро и яростно, а затем прижал к груди и заснул, бормоча «Taing, mo ghràidh. Извини».

Я и сама почти сразу заснула, ощущая внутри приятное трение и чувствуя спиной мерные удары его сердца. Не то чтобы он не делал ничего подобного раньше, но это было так давно…

— И потом, — медленно произнесла я, — ты же видел фотографию Фрэнка на обложке книги. Разве их сходство не бросилось тебе в глаза?

— Нет.

Осознав, что навис надо мной, словно коршун, Джейми нетерпеливо подтащил один из моих табуретов и сел.

— Нет, — повторил он. — Теперь вот думаю: почему? Может, из-за твоих слов — ты говорила, что по лицу Фрэнка видно… было видно, что он за человек. Джек Рэндолл скрывал свою сущность, но стоило ему показать… истинное нутро — и с тех пор было уже невозможно смотреть на него иначе, как бы чинно он себя ни вел и в какие бы наряды ни облачался.

— Да. — Я невольно поежилась и накинула на плечи зеленую шаль, словно она могла защитить от воспоминаний об этом дьяволе во плоти. — Только почему их семейное сходство вдруг так потрясло тебя именно теперь?

— Гм… — Джейми беззвучно барабанил по колену оставшимися пальцами правой руки, напряженно подыскивая слова.

— Что-то случилось? — настороженно спросила я, вспомнив о торопливом ночном совокуплении. Больше ничего необычного не происходило. Правда, непонятно, какая тут связь.

Джейми вздохнул.

— Случилось. Возможно. Я пока не уверен. Просто… мне приснился сон. — Взглянув на мое встревоженное лицо, он сделал успокаивающий жест. — Нет, не один из тех кошмаров. Так, нелепица. Будто я читаю книгу. Если честно, я и правда читал ее перед тем, как лечь в кровать.

— Книгу Фрэнка?

— Да. То, что я прочел во сне, было похоже на бред — знаешь, как это происходит в сновидениях? Внезапно книга будто начала со мной говорить, а потом заговорил и сам автор — хотя помню лишь обрывки той беседы. Затем я опять читал и вдруг… словно куда-то переместился.

Джейми потер лицо, будто хотел прогнать сон — или, наоборот, вспомнить его во всех деталях.

— Я разглядывал его черты, смотрел в глаза за стеклами очков. Добрые. Честные. Слушал интересные рассказы об истории. А потом увидел Джека Рэндолла: он сидел за своим столом, такой вежливый и благодушный — будто только что спрашивал, класть ли сахар мне в чай. На самом деле он спрашивал, что я предпочту: предаться с ним содомии или быть высеченным до смерти.

Я взяла Джейми за руку; он обхватил мою ладонь холодными пальцами и с благодарностью сжал. Значит, сегодняшний сон и правда не был «одним из тех кошмаров», после которых муж просыпался в поту, не позволяя к себе прикасаться.

— Ты понимал, что спишь? То есть это не было… слишком реальным?

Джейми покачал головой, опустив глаза в пол.

— Нет. Но именно в тот момент я вдруг осознал, как сильно они похожи. И проснулся в недоумении: почему же ты никогда об этом не говорила.

— Если честно… — я невольно улыбнулась и продолжила: — Поначалу не видела в этом смысла, а потом подумала, что ты можешь… расстроиться. Или будешь волноваться, узнав, что мой муж выглядит точь-в-точь как Джек Рэндолл.

Он кивнул, обдумывая мои слова.

— Возможно, так бы и случилось. Но ты права: какой смысл? Ведь ты — моя.

Джейми поднял голову. Глаза его светились теплотой, однако рот был сурово сжат.

— Ох… — выдохнула я, неожиданно осознав, что именно происходило в жаркие мгновения предыдущей ночи. Он проснулся с мыслями о Фрэнке и решил немедленно заявить на меня права. — Так вот почему ты беспрестанно извинялся!

В его взгляде читалось смущение и некоторый вызов.

— Мне было совестно тебя будить, но… Я должен был… — Джейми недвусмысленно потер большим пальцем внутри моей ладони, заставив меня густо покраснеть.

— Ох… — повторила я. Забавно, что он даже не поинтересовался, не возражала ли я против столь внезапного натиска. Хотя зачем спрашивать? Мое согласие было очевидным. Я обхватила его большой теплый палец. — Что ж, понимаю.

Джейми улыбнулся и поцеловал меня в лоб.

— Клэр, ты — моя жизнь. Fuil m‘fhuil, cnàmh mo chnàimh, — с нежностью произнес он. «Кровь от крови, плоть от плоти моей». — Если Фрэнк испытывал те же чувства и знал, что я отнял тебя у него (а он не мог этого не знать), то у него была веская причина, чтобы попытаться мне навредить или желать смерти.

Я застыла от изумления.

— Ты думаешь, что… Нет! — Я отчаянно замотала головой. — Нет. Даже если ты прав насчет книги — хотя я в это не верю, — откуда Фрэнк мог знать, что Брианна возьмет ее с собой в прошлое и даст тебе прочесть? К тому же… чтение книг еще никого не убивало!

Выпрямив спину и сложив руки на коленях, я решительно добавила:

— И еще: что бы тебе там ни привиделось во сне, Фрэнк не имел ничего общего с Джеком Рэндоллом. Он был хорошим человеком. К тому же историком. Он не мог — в буквальном смысле! — написать заведомую ложь.

Джейми смотрел на меня с легкой улыбкой.

— Вижу, ты не отрицаешь, что Фрэнк ценил тебя не меньше, чем я.

Я бы многое отдала за способность издавать подходящий шотландский звук, чтобы ответить на эти слова. Увы, некоторые вещи мне неподвластны. Поэтому я лишь обхватила ладонями его изувеченную кисть, ласково коснувшись толстого белого шрама на месте безымянного пальца. Затем, откашлявшись, сказала:

— Ты отправил меня к нему. — Я с трудом сдерживала дрожь в голосе. — Когда решил, что мне и нашему ребенку опасно здесь оставаться. А он знал, что ты выжил. И ничего мне не сказал. — Я поднесла его руку к губам и поцеловала.

— Я сожгу эту книгу к чертям собачьим.

77

Город братской любви[226]

Филадельфия

Йен нашел нужный дом именно там, где сказал дядя Джейми, — в самом конце неровной грязной дороги, примыкающей к главному тракту до Филадельфии. Жилище и впрямь оказалось очень убогим. И заброшенным. В небе беспорядочно кружились первые снежинки, однако дым из трубы не шел. Двор зарос бурьяном, крыша прохудилась, половина черепиц расслоились или загнулись по краям, а дверь выглядела так, будто жильцы открывали ее пинком.

Он спешился и остановился в нерешительности. Инструкции дяди были вполне понятными, как и его невысказанные намеки: миссис Хардман порой принимала у себя опасных типов, и Йен не хотел нарваться на неприятности.

Привязав мерина к низкорослому ильму, кренившемуся над дорогой, словно пьянчуга, он скользнул в кусты. Йен решил обойти дом и прислушаться, есть ли кто живой; но как только завернул за угол, до его слуха донесся плач младенца. Причем звук раздавался не из дома, а из полуразрушенного сарая неподалеку.

Едва он направился в ту сторону, крик внезапно прекратился, оборвавшись на самой высокой ноте. Йен давно убедился на собственном опыте: унять разбушевавшегося младенца можно, только сунув ему что-то в рот — грудь, пропитанную сахарной водой тряпицу или палец. А еще он сильно сомневался, что это сама миссис Хардман прячется с грудничком в сарае.

Выходит, его заметили — раз кто-то заставил младенца умолкнуть. Он вынул из-за пояса предусмотрительно заряженный и взведенный пистолет.

— Не стреляйте! — послышалось сдавленное шипение где-то в районе его колен.

Глянув в направлении звука, он с изумлением увидел скорчившуюся под кустом девочку в накинутой на плечи дырявой шали.

— Ой… Ты, должно быть, мисс Хардман? — спросил он, пряча пистолет за пояс. — Которая из них?

— Я Пейшенс Хардман. — Девочка опасливо втянула голову в плечи, но взгляд не отвела. — А ты кто такой?

Значит, он попал по адресу. Йен по-приятельски опустился на корточки рядом с девчушкой.

— Меня зовут Йен Мюррей. Мой дядя Джейми — друг твоей матери. Ты ведь дочь Сильвии?

Девочка продолжала на него смотреть, однако при упоминании Джейми на лице ее застыло неприязненное выражение.

— Уходи, — выпалила она. — И скажи своему дяде, чтобы больше не появлялся.

Йен внимательно присмотрелся к девочке: на сумасшедшую вроде не похожа. Невзрачная, как дощатый забор, но вполне смышленая.

— Возможно, мы с тобой говорим о разных людях. Я имею в виду Джейми Фрэзера из Фрэзер-Риджа в Северной Каролине. Он останавливался у вас на пару дней. Это было… — Йен мысленно отсчитал примерное время, — где-то за две недели до битвы при Монмуте. Помнишь такого?

Очевидно, помнила, потому что тут же начала выбираться из кустов, задевая ветки влажными каштановыми волосами и потрепанной шалью. И наконец предстала перед Йеном, с ног до головы усыпанная опавшими листьями.

— Джейми Фрэзер? Здоровенный шотландец с рыжими волосами и больной спиной?

— Он самый, — улыбнулся Йен. — А мама дома? Дядя попросил меня навестить ее и убедиться, что все в порядке.

Словно окаменев, девочка метнула взволнованный и одновременно испуганный взгляд на стоящий позади дом и на сарай.

— Пейшенс, с кем ты говоришь? — похожая на Пейшенс малышка в чепце высунула голову из сарая, близоруко щурясь. Вероятно, это была Пруденс Хардман. — Честити съела все яблоки, но никак не хочет успокаиваться.

В доказательство ее слов из сарая вновь раздался пронзительный вой, и Пруденс юркнула внутрь.

Значит, плачет не грудничок: Честити уже родилась, когда приезжал дядя Джейми. Сейчас ей должно быть около двух.

— Так твоя мама сейчас в доме? — спросил Йен, решив, что Честити может и подождать.

— Да, Друг, — ответила Пейшенс, сглотнув. — Только… она занята.

— Ничего, я подожду.

— Нет! Тебе лучше уйти. Возвращайся попозже — непременно! — но сейчас уходи.

— Вот как? — Он с любопытством взглянул на дом. Ему показалось, что изнутри доносятся приглушенные звуки, только из-за шумящих на ветру деревьев было сложно разобрать, что там происходит. Хотя нетрудно догадаться по мерзнущим в сарае девчушкам.

Если Сильвия Хардман сейчас развлекает клиента, лучше дождаться, когда тот уйдет. Однако не хочется бросать малышек в таком состоянии. Может, хоть накормить их?..

Пока он колебался, Честити взяла дело в свои руки: взвыла, как пума, и, судя по звукам возни, пнула сестру по ноге.

— Ай! Честити! Ты меня укусила! — раздался вопль Пруденс.

Пейшенс подскочила как ужаленная и метнулась к сараю, взволнованным голосом повторяя «Тише! Тише!» и испуганно оглядываясь через плечо.

Дверь дома с грохотом распахнулась, ударившись о стену, и на пороге появился полуголый здоровяк в расстегнутых бриджах — с кожаным ремнем в руке и с перекошенным от ярости лицом.

— Чертова мелюзга! А ну идите сюда! Я вам сейчас задам!

— Мистер Фредерикс! Пожалуйста, возвращайтесь в дом! Девочки не хотели…

Ни секунды не раздумывая, мистер Фредерикс повернулся и с размаху ударил стоявшую за спиной женщину ремнем по лицу.

Пейшенс закричала и, не помня себя от ярости, рванула к дому. Йен ухватил ее за талию и поставил позади себя.

— Ступай к сестрам, — велел он и подтолкнул ее к сараю. — Бегом!

— Ты еще, черт побери, кто такой? — Громила спустился с крыльца и направился в сторону Йена. Всклокоченные светлые волосы Фредерикса напоминали львиную гриву, а свирепое выражение на широком красном лице безошибочно выдавало его намерения.

Йен направил на него пистолет.

— Проваливай! — рявкнул он. — Сейчас же!

Взметнув ремнем, Фредерикс мигом выбил пистолет. Йен даже не заметил, как это произошло, лишь почувствовал удар по руке. Пистолет отлетел в сторону, но Йен не стал за ним нагибаться, а вместо этого ухватился за конец ремня, занесенного для очередного удара, и рванул Фредерикса на себя, боднув его в лицо. К сожалению, по носу не попал: Фредерикс со всего маху врезался ему челюстью в лоб. Из глаз брызнули слезы.

Он поставил Фредериксу подножку, однако тот вцепился в него, так что оба с глухим ударом рухнули на землю, усыпанную осенней листвой. Йен сгреб рукой листья и сунул в лицо противнику, метя в глаза; и едва успел поднять ногу, чтобы не получить коленом в пах.

Воздух звенел от криков. Йен схватил Фредерикса за ухо и принялся выкручивать, одновременно пинаясь и уворачиваясь. Он пригибался, перекатывался по земле, снова вскакивал на ноги, а затем вцепился ублюдку в горло. Шея у того была ужасно толстая, к тому же скользкая от пота — попробуй ухвати! Тем более когда тебя молотят по ребрам огромными кулачищами. «Шутки в сторону», произнес его внутренний могавк. Тогда Йен убрал руки с горла Фредерикса, подобрал с земли крепкую палку и вонзил здоровяку прямо в глаз.

Фредерикс застыл с раскинутыми в стороны руками, пару раз прохрипел и умер.

Йен медленно отполз от мертвого тела. Сердце выпрыгивало из груди. Палец дико болел (видимо, прищемил во время драки), а рука была в какой-то слизи. Он вытер ее о штаны, слишком поздно сообразив, что это его лучшая пара.

Крики внезапно смолкли. Йен сел и замер, пытаясь отдышаться. Падающие с неба снежинки таяли, едва коснувшись лица, словно крошечные ледяные поцелуи.

Услышав приближающиеся шаги, он открыл глаза и увидел присевшую рядом женщину.

На лице у нее алел широкий след от удара ремнем; струйка крови из рассеченной верхней губы стекала по подбородку. В покрасневших глазах застыл ужас, но, слава богу, она не кричала.

— Кто… — Женщина осеклась и поднесла запястье к разбитому рту.

Она смотрела на мертвого мужчину на земле и качала головой, словно не веря собственным глазам, а затем перевела взгляд на Йена.

— Зря ты это сделал, — сказала она тихим, взволнованным голосом.

— У вас было предложение получше? — спросил Йен, немного отдышавшись.

— Он бы потом ушел. — Женщина оглянулась через плечо, будто ожидая неминуемого возмездия. — После того как… закончит.

— Теперь он точно закончил, — успокоил ее Йен и осторожно поднялся на колени. — Полагаю, вы и есть миссис Хардман.

— Да, я Сильвия Хардман. — Она не сводила глаз с мертвого тела.

— Мамочка, это племянник Друга Джейми, — послышался вдруг звонкий голосок. Все три девочки стояли позади матери; они жались друг к другу и выглядели испуганными. Даже малышка молча таращила глазенки, сунув палец в рот.

— Джейми? — Сильвия Хардман растерянно покачала головой. Вскоре ее взгляд стал более осмысленным. Она промокнула опухшую губу кончиком истрепанной накидки. — Джейми… Фрэзер?

— Да, — кивнул Йен и встал на ноги. Побитое тело затекло, но боль была не такой уж и сильной. — Он попросил меня вас проведать.

Сильвия недоверчиво посмотрела на Йена, потом на Фредерикса и снова на Йена… и вдруг разразилась смехом. То был не обычный смех, а высокий, тонкий, истеричный хохот. Она прикрыла рот рукой, чтобы остановиться.

— Думаю, нужно поскорее избавиться от этого… — Он ткнул Фредерикса ногой в бедро. — Его будут искать?

— Наверняка. — Сильвия постепенно приходила в себя. — Это Чарльз Фредерикс. Судья. Судья Фредерикс из Окружного суда Филадельфии.

* * *

Йен посмотрел на мертвого судью, а затем перевел взгляд на миссис Хардман. За исключением краткого приступа неконтролируемого смеха в ее поведении не было ничего истерического; несмотря на побледневшее лицо — белее изношенной сорочки, — держалась она на удивление спокойно. Не просто спокойно, отметил он с любопытством. Сильвия взирала на распростертое на земле тело с мрачной сосредоточенностью.

— Поможешь его спрятать? — спросила она, подняв глаза.

Йен кивнул.

— За ним могут прийти? Я имею в виду — сюда? — Дом стоял на отшибе, до других жилищ было не меньше мили, а до города — все пять.

— Не знаю, — честно ответила Сильвия, встретив его взгляд. — В последние пару месяцев судья наведывался один-два раза в неделю. К тому же он болтун — то есть был им. Как только получал… то, за чем пришел, напивался и молол всякую чушь. В основном о себе, но порой упоминал знакомых мужчин и высказывался на их счет. Как правило, не вдаваясь в подробности.

— Думаете, он мог… сболтнуть кому-то о своих визитах?

Она удивленно хохотнула.

— Сюда? Нет. Хотя мог рассказать, что трахает квакерскую вдовушку. Некоторые люди… знают обо мне. — Лицо и шея Сильвии покрылись красноватыми пятнами. Взглянув на них, Йен заметил темные отметины синяков.

— Мамочка? — Девочки дрожали от холода. — Теперь можно пойти в дом? Мы ужасно замерзли.

Встрепенувшись, миссис Хардман встала перед распростертым на земле телом, пытаясь заслонить его от детских глаз.

— Да. Ступайте в дом, девочки. Разведите огонь. Там в саквояже есть немного еды. Поешьте и накормите Честити. Я приду через… минутку. — Сильвия сглотнула подкативший к горлу ком: то ли от внезапной тошноты, то ли от разыгравшегося при упоминании еды голода. Ее ребра просвечивали сквозь тонкую ткань сорочки.

Бочком пробравшись мимо тела (Пейшенс прикрыла Честити глаза), девочки забежали в дом. Пруденс задержалась было на пороге, но вскоре тоже скрылась за дверью, повинуясь прогоняющему жесту матери.

— Нельзя просто закопать тело, — сказал Йен. — Если сюда придут, свежая могила сразу привлечет внимание. Сможете его одеть?

Круглыми от удивления глазами Сильвия посмотрела на труп, а затем перевела взгляд на Йена. Ее рот беззвучно открылся и тут же закрылся.

— Смогу, — выдохнула она еле слышно.

— Тогда за дело.

Йен поднял глаза: в тусклом небе цвета золы кружили редкие снежинки. Скоро их станет больше — он чувствовал затылком приближение Северного Ветра.

— Я вернусь ближе к вечеру, — сказал он, поворачиваясь к своему коню. — Соберите вещи. А это, по-видимому, конь судьи? — Под облетевшим тюльпановым деревом стоял, прядая ушами, великолепный гнедой мерин; такой никак не мог принадлежать семейству Хардман.

— Да.

— Пригодится, чтобы перевезти тело. Я приведу еще одного для вас с ребятишками.

Сильвия моргнула и заправила за ухо выбившуюся прядь.

— Куда мы поедем?

Йен широко улыбнулся — надеясь, что это ее подбодрит.

— Знакомиться с моей матушкой.

* * *

Йен потратил уйму времени, обследуя дорогу в сторону Филадельфии. Подходящих мест попадалось немало, но большинство из них были слишком неприметными — а ведь ему, скорее всего, придется действовать в темноте. Наконец он нашел то, что нужно: небольшой лесок из молодых дубов и сосен, позади которого возвышалась одинокая сосна — ее будет отлично видно даже на фоне ночного неба. Спешившись, Йен пошарил по земле, нашел что-то и запихнул в седельную сумку. А после пришпорил коня и поскакал до Филадельфии.

На одной из ферм в паре миль от города он нанял крепкую лошадку с кротким взглядом и вместе с ней вернулся к Хардманам, которые уже ждали его, нацепив на себя все, что было, и завернув нехитрый скарб в стянутое бечевкой лоскутное одеяло. К своему удивлению, Йен заметил у миссис Хардман за поясом грубо сделанный кухонный нож с обмотанной шнуром рукояткой. Немного необычно для Друга. Скорее всего, это был ее единственный нож, которым она чистила овощи, разделывала мясо и работала в саду. Вряд ли ей приходило в голову кого-нибудь пырнуть.

Иначе ублюдок уже давно был бы мертв, рассуждал Йен, пыхтя от натуги, когда они с Сильвией тащили судью до коня и переваливали через седло.

— Отлично, — сказал он, покрепче затягивая веревку. — Миссис Хардман…

— Зови меня Сильвия, Друг. А ты — Йен?

— Да, — кивнул он, ласково коснувшись ее плеча. — Йен Мюррей. Сильвия, ты умеешь ездить верхом?

— Уже несколько лет не ездила, — ответила она, кусая губу и разглядывая предназначенную для нее лошадь. — Но смогу.

— Хорошо. Лошадка с виду смирная и не будет нестись во весь опор, так что не беспокойся. Пруденс сядет за тобой, а Честити впереди. — Йен подумал, что они втроем весят меньше его, а он вовсе не отличался крупным телосложением.

— Погоди-ка. Думаю, тебе стоит это взять. — Сильвия подняла с земли кожаный саквояж. Он был уже не новым, но в свое время определенно стоил немалых денег. От саквояжа пахло яблоками.

Йен охнул, пронзенный догадкой. Затем взглянул на коня судьи: гнедому мерину явно не нравилось тащить столь тяжелую ношу, однако протестовать он вроде бы не собирался. Во всяком случае, пока.

— Это его сумка?

— Да. Он… приносил нам еду. Каждый раз.

Ее глаза на мгновение задержались на бесформенной туше, хотя лицо оставалось непроницаемым.

— Неплохая эпитафия, — отметил Йен, принимая саквояж. — Надеюсь, когда придет мой срок, обо мне скажут не хуже. Забирайся в седло. А с этим я разберусь.

Он помог ей сесть, затем поднял визжащую от восторга Пруденс и Честити, которая лишь таращила глаза, энергично посасывая большой палец.

— Пейшенс, ты поедешь со мной, хорошо? — Йен приторочил к седлу узел с пожитками, подсадил Пейшенс и вскочил на коня позади нее, держа в руке веревку, привязанную к уздечке гнедого мерина. Затем цокнул языком, понукая лошадей, и маленькая унылая кавалькада неспешно тронулась в путь. Падал легкий снежок. Никто из Хардманов не обернулся.

Йен все же глянул назад, полагая, что место, в котором люди прожили столько лет, заслуживает хотя бы прощального слова.

Дом был маленький, серый и обшарпанный, с холодным, давно погасшим очагом. Тем не менее здесь жила семья, здесь проходила встреча генералов Континентальной армии, здесь Джейми нашел временное укрытие, в котором так нуждался.

— Bidh failbh ann a sith, — тихонько сказал он дому. — Возвращайся с миром к земле. Ты хорошо послужил.

Пейшенс мертвой хваткой вцепилась в луку седла; несмотря на несколько слоев хилой одежонки, ее пробирала дрожь.

— Ты когда-нибудь ездила верхом?

Девочка судорожно кивнула.

— Папа иногда катал нас с Прю на своей кляче. Но мы только ходили по кругу во дворе.

— Уже кое-что. Э-э… твой папа, как я понимаю, погиб?

— Наверное, — грустно сказала она. — Мама думает, что его застрелили ополченцы, решив, что он лоялист. А мы с Прю считаем, что папу похитили индейцы. Он исчез еще до рождения Честити, так что, скорее всего, его уже нет в живых. Ведь если бы он сбежал, то обязательно вернулся бы к нам!

— Конечно, — заверил он ее. — Знаешь, индейцы тоже бывают хорошими. Я и сам могавк.

— Ты? — Она резко повернулась в седле и уставилась на Йена со смешанным выражением ужаса и любопытства во взгляде.

— Да. — Он постучал пальцем по татуировкам на щеках. — Индейцы приняли меня в свое племя, и я долго жил среди них. Причем по доброй воле, — но потом все же вернулся к семье. Может, и твой папа сделает так же.

Если подобное случится, подумал Йен, глядя на маячившие впереди призрачные силуэты Сильвии Хардман и ее дочерей, то как он поступит, узнав, через что пришлось пройти жене во время его отсутствия?

И через что пришлось пройти Эмили, когда она осталась без мужчины? Но у нее хотя бы было племя… В отличие от Сильвии Хардман, женщина из племени могавков никогда не останется совсем одна. Эта мысль немного успокаивала.

Когда они выехали на главный тракт до Филадельфии, Йен осторожно спешился, подвел коня к лошади Сильвии и привязал веревкой к седлу — на случай, если Пейшенс выронит поводья.

— Поезжайте вперед, — сказал он Сильвии, махнув в сторону видневшейся в сумерках широкой, чистой и пустой дороги. — Вас не должно быть поблизости, когда я буду заниматься мистером Фредериксом.

Она вздрогнула, услышав это имя, и испуганно обернулась на сгорбленный силуэт, перекинутый через седло третьей лошади.

— Если все пройдет удачно, через полчаса я вас догоню, — сказал Йен. — Хотя луны нет, но небо светлое от снега; думаю, вы сумеете разглядеть дорогу даже в полной темноте. Если кто-нибудь станет приставать, скажешь, что муж едет следом, и смело двигайся дальше. Отдай им узел с вещами, если потребуют. Только не позволяйте скинуть вас с лошадей.

— Хорошо. — От страха ее голос сорвался на фальцет, и она покашляла, чтобы снизить тембр до нормального. — Мы так и сделаем. То есть ни за что не позволим. Спасибо, Йен.

* * *

Около полумили он ехал с ними в сторону Филадельфии — хотел проверить, смогут ли его подопечные управляться с лошадьми. Пока животные вели себя смирно, но в любой момент может произойти все, что угодно. Йен предупредил, что нужно быть начеку и не отпускать поводья.

Глаза Пейшенс округлились от ужаса, когда он соскочил на землю и сунул поводья ей в руки.

— Одна? — пролепетала девочка. — Я поеду… одна?

— Совсем недолго, — успокоил он. — К тому же твоя лошадь привязана к маминому седлу. Я вернусь, как только смогу.

Затем Йен отвязал коня судьи и повел его в обратном направлении, не сворачивая на тропу к дому Хардманов. Начался снег; ветер гонял по плотно утрамбованной дороге хороводы мелких колючих снежинок, рисуя на земле тонкие белые линии.

Разгуливать у всех на виду со свежим трупом всегда неуютно, особенно когда есть вероятность наткнуться на белых людей, которые вечно суют нос в чужие дела. К счастью, благодаря холодной погоде тело не распухло и не начало издавать странные звуки.

Вот и высокая сосна на фоне снежного неба. В прошлый раз он протоптал здесь тропинку и теперь осторожно вел по ней коня сквозь заросли кустарника к просвету между двумя молодыми деревцами. Мерин чуял неладное, но все же послушно брел за Йеном. Одно деревце не выдержало напора и с треском надломилось, освобождая проход.

— Отлично, a charaid, — пробормотал Йен. — Потерпи еще немного, хорошо?

За лесом из молодых дубков и сосен скрывался небольшой овраг, поросший кустарником и низкими корявыми деревцами. Йен порадовался, что еще днем догадался сосчитать шаги до края — не хотелось бы ухнуть туда в темноте.

Он привязал мерина на безопасном расстоянии от края провала и стащил Фредерикса с седла; тело рухнуло на землю с глухим стуком, словно туша убитого буйвола. Йен отволок покойного судью к оврагу, а затем вернулся за сухой веткой, запримеченной у подножия большой сосны. Палка, которую он использовал ранее, явно была от фруктового дерева; Йен выдернул ее и убрал в сумку, чтобы потом избавиться.

Как бы ему сейчас пригодилось гэльское заклинание или молитва для сокрытия тела убитого врага! Увы, на ум не приходило ничего подобного. У могавков были похожие молитвы, хотя они особо не церемонятся с мертвецами.

— Спрошу потом у дяди Джейми, — пробормотал он, обращаясь к Фредериксу. — Если такая молитва существует, я прочту ее для тебя. Ну а пока ты уж как-нибудь сам.

Он нащупал на холодном, окоченевшем лице пустую глазницу и со всей силы всадил в нее заостренную ветку. Царапнув по кости, покрытая корой древесина провалилась во что-то мягкое, и руки Йена усеялись мурашками.

Затем Йен подтащил тело к краю обрыва и столкнул. На мгновение ему показалось, что ничего не произойдет; потом тело медленно заскользило по сосновой хвое и лениво покатилось вниз. Перевернулось раз, другой и, наконец, с глухим треском исчезло в зарослях кустарника на дне оврага. Наверху почти ничего не было слышно из-за поднявшегося ветра.

Расставаться с мерином не хотелось — ведь в случае чего всегда можно было сказать, что нашел потерявшегося коня на дороге. Но оставлять его себе слишком опасно: если их увидят в Филадельфии в компании Сильвии Хардман и ее детишек, это вызовет ненужные подозрения. Он вывел мерина на дорогу и пустил вскачь, хлопнув на прощание по крупу. Посмотрел ему вслед, а затем развернулся и трусцой побежал в сторону города. Снег повалил огромными хлопьями.

78

От тебя пахнет кровью

Йен появился бесшумно — как настоящий индеец, подумала Рэйчел, — когда было уже за полночь. Присел на корточки возле кровати и тихонько подул жене в ухо, чтобы не напугать ее и не разбудить Огги. Торопливо проверив малыша, Рэйчел спустила ноги с кровати и обняла мужа.

— От тебя пахнет кровью, — прошептала она. — Кого ты убил на этот раз?

— Зверя, — шепнул он в ответ и прикоснулся ладонью к ее щеке. — Мне пришлось это сделать, но я ничуть не жалею.

Рэйчел кивнула. Острый, тяжелый ком царапнул горло изнутри.

— Идем со мной, mo nighean donn. Мне нужна твоя помощь.

Она снова кивнула и повернулась, чтобы нащупать накидку, которую использовала вместо пеньюара. За мрачностью Йена проглядывало что-то еще, и она никак не могла понять, что именно.

Рэйчел надеялась, что ему хватило ума не тащить труп домой, чтобы похоронить или спрятать с ее помощью. Ясно одно: Йен убил живое существо, которое посчитал воплощением зла, и, возможно, опасался погони.

Поэтому она была совершенно ошарашена, когда, проследовав за мужем в крошечную гостиную их съемной квартирки, увидела тщедушную женщину с разбитым лицом и трех грязных, полуголодных детей в лохмотьях. Сидя на диване, они жались друг к дружке, как стайка перепуганных совят.

— Друг Сильвия, — тихо сказал Йен. — Это моя жена, Рэйчел.

— Друг? — На сердце у Рэйчел сразу потеплело. — Ты из квакеров?

Женщина неуверенно кивнула.

— Да. — Ее голос звучал тихо, но отчетливо. — Мы все. Я Сильвия Хардман, а это мои дочери: Пейшенс, Пруденс и крошка Честити.

— Им нужна какая-нибудь еда, mo chridhe. А еще, наверное…

— Немного горячей воды, — выпалила Сильвия Хардман. — Пожалуйста! Чтобы смыть грязь.

Рэйчел бросила взгляд на ее стиснутые на коленях руки, комкающие выцветшее домотканое платье, — может, Сильвия тоже принимала участие в убийстве? Твердый ком снова царапнул горло, но Рэйчел в ответ лишь кивнула, погладив по голове младшую из девочек — хорошенькую круглолицую малышку в возрасте от года до двух, дремавшую на коленях у сестры.

— Сию секунду, — пообещала она. — Йен, позови свою матушку.

— Я здесь. — В раздавшемся за спиной голосе Дженни звучали тревога и любопытство.

* * *

Рэйчел нашла в буфете хлеб, сыр и яблоки, которые поровну разделила между старшими девочками; малышка уже заснула — пришлось взять ее на руки и отнести в кровать, где мирно посапывал Огги. Девчушка была худенькая и чумазая, со спутанными волосами, однако выглядела вполне здоровой, а ее милое личико светилось детской невинностью, давно стершейся с лиц ее сестер.

Вскоре Рэйчел узнала, почему так произошло.

Дженни принесла Сильвии Хардман горячую воду, мыло и полотенце. Сильвия мылась неторопливо и тщательно, хмуро глядя в одну точку.

Йен мельком взглянул на нее и вкратце обрисовал ситуацию — просто и откровенно, не смущаясь присутствия детей. Покосившись на маленьких девочек, Рэйчел удивленно приподняла брови, но Йен лишь бросил: «Они все видели» — и продолжил рассказ.

— Я избавился от тела, — подытожил он. — Вам не следует знать, где и как.

Одна из девочек тихонько вздохнула — не то от облегчения, не то от усталости.

— Понятно, — сказала Дженни. — Ты не мог оставить их там из опасения, что того человека будут искать и найдут слишком близко от их дома.

— Отчасти поэтому. — Несмотря на поздний час и весьма активно проведенные полтора дня, Йен выглядел абсолютно бодрым и полностью владел собой. Он улыбнулся матери. — Дядя Джейми сказал, что, если Друг Сильвия окажется в беде, я должен о ней позаботиться.

Сильвия Хардман начала смеяться. Очень тихо, но явно на грани истерики. Дженни присела рядом, положив руки ей на плечи, и смех резко прекратился. Рэйчел заметила, как дрожат мокрые, скользкие от мыла руки.

— Рэйчел, ты веришь в ангелов? — спросила Сильвия. Голос звучал низко и слегка неестественно из-за опухшей губы.

— Если ты имеешь в виду Йена или Джейми — они бы категорически не согласились с таким определением, — ответила Рэйчел с ободряющей улыбкой, стараясь не отводить взгляд от широкого кровоподтека, словно отделявшего глаза Сильвии от нижней половины лица. — Хотя мне кажется, Бог частенько использует их в этой роли.

79

Слишком много женщин

Утром Дженни взяла детей на себя, чтобы Рэйчел сходила с Сильвией на встречу с «важными Друзьями» (максимально высокий статус в квакерском сообществе), организующими Годовое собрание квакеров Филадельфии. Возможно, община сможет хоть чем-то помочь Хардманам — с жильем, работой или деньгами. Йен хотел пойти с ними, но женщины единодушно заявили, что в его присутствии нет необходимости.

— Им незачем знать об убитом тобой «звере», — сказала Рэйчел, оставшись с мужем наедине. — Поэтому твое выступление может принести больше вреда, чем пользы. К тому же у тебя вроде были какие-то личные дела, разве нет?

— Не совсем личные, — ответил Йен, целуя жену. — Я обещал тетушке Клэр сходить в бордель по ее поручению.

Ни один мускул не дрогнул у нее на лице.

— Только не приводи домой шлюху, — посоветовала она. — У тебя здесь и так уже слишком много женщин.

Элфрет-элли была не самой плохой улицей в городе. Хотя и не самой чистой, подумал Йен, обходя чью-то рвоту. Ширина дороги позволяла проезжать повозкам, двери некоторых домов сияли отполированными медными ручками. Как и задняя дверь заведения матушки Эббот — в борделях эти двери используются порой чаще, чем парадные.

На ступеньках, завернувшись в накидки, сидели две молодые шлюхи — то ли завлекали таким образом клиентов, то ли просто вышли подышать. На улице было холодно; когда девушки говорили, изо рта у них вылетали белые облачка пара. Заметив Йена, они замолчали.

Та, что повыше, быстро глянула на него и, облокотившись на ступеньку, приспустила накидку с плеча, демонстрируя полоску розовой кожи над платьем и соблазнительную округлость груди. Йен улыбнулся девушке.

Вдруг она изменилась в лице — должно быть, заметила татуировки. Однако взгляд не отвела, хотя и насторожилась.

— Доброго вам дня, миссис, — поздоровался Йен. Услышав шотландский акцент, девушка удивленно взметнула брови. Ее подруга выпрямила спину и уставилась на него. Подойдя ближе, Йен запрокинул голову и посмотрел на добротное трехэтажное здание из красного кирпича.

— Неплохой дом. Что скажете? — спросил он. Шлюхи переглянулись; та, что пониже, пожала плечами, уступая потенциального клиента подруге. Высокая девушка села прямо, но не стала поправлять небрежно распахнутую накидку. Под тонким хлопком проступали круглые, затвердевшие от холода соски.

— Да, сэр. Очень хороший, — ответила она, улыбаясь дежурной улыбкой. Затем подобрала ноги, собираясь встать. — Не хотите зайти и выпить чего-нибудь согревающего?

— Может быть. — Йен улыбнулся девушке. — Но я имел в виду, хорошо ли здесь вам, леди.

Они непонимающе уставились на него, изумленно открыв рты. Невысокая девушка — блондинка с растрепанными волосами — первой пришла в себя.

— Уж точно лучше, чем делать это на улице или работать на сутенера, который отправляет тебя обслуживать кабаки или боксерские состязания. Вот и все, что я могу сказать.

— Трикси! — Высокая шатенка шутливо пнула товарку и с улыбкой поднялась на ноги. — Я Мэг. Это хорошее, чистое заведение, сэр. Все девушки чистые. Здоровые… и хорошо накормленные. — В доказательство она взяла в ладонь пышущую здоровьем грудь.

Он кивнул и вытащил из кармана кошелек, туго набитый монетами.

— Я тоже парень хоть куда, малышка.

Блондинка вскинула голову.

— Это еще неизвестно. Все говорят, что шотландцы ужасные скряги.

Высокая снова пнула ее, на этот раз сильнее.

— Ай!

— Шотландцы практичные, а вовсе не скупые, — продолжал Йен, не обращая внимания на их стычки. — Мы не любим швырять деньгами. Но если попадается что-то стоящее… — Он подбросил кошелек на ладони; послышался звон монет.

Шатенка спустилась по ступенькам и подошла к нему почти вплотную. Йен невольно представил, как холодные соски прижимаются к его обнаженной коже. Волоски у него на груди встали дыбом.

Прости, Рэйчел, подумал он.

— О, сэр, я обещаю вам нечто стоящее, — улыбнулась она, выдыхая струйки пара. — Все, что пожелаете.

Йен добродушно кивнул, беззастенчиво оглядывая ее с ног до головы.

— Мне нужна девушка с большим опытом.

Мэг изменилась в лице — очевидно, он ее немного напугал. Что ж, может, это и к лучшему.

— Есть у вас девушки, которые работают здесь уже… лет пять, к примеру?

— Пять лет? — выпалила блондинка, вскакивая на ноги. Йен решил, что девушка хочет уйти, но та лишь хотела получше рассмотреть необычного шотландца. Она оглядела его с не меньшей беззастенчивостью, которая показалась ему очаровательной.

— Чему такому особенному шлюхе нужно учиться целых пять лет? — В голосе блондинки звучало искреннее любопытство, и Йен взглянул на нее с интересом. Наверняка приняла его за извращенца. Но выглядела она очень соблазнительно, и Йен с изумлением осознал, что эта малышка возбуждает его куда больше, чем Мэг с ее сосками. Он смущенно кашлянул.

— Я бы тоже хотел получить ответ на этот вопрос, красавица, — улыбнулся Йен. — Но сейчас меня больше интересует, есть ли среди вас девушка, которая знала Джейн Покок.

80

Нет такого слова

На улицах Филадельфии было полно еды — по крайней мере, когда город не занимали британские войска. Например, как сейчас. Всевозможные пироги (мясные и фруктовые); напоминающие кольцебросы немецкие Bretzeln[227] на палочке — огромные, с крупинками соли; жареная рыба, обсыпанные сахаром пончики из заварного теста, голубцы, ведерки с пивом — все это в изобилии продавалось в двух шагах от здания, где квакерская община Филадельфии проводила большинство встреч Годового собрания.

К сожалению, большинство представленных продуктов совершенно не годились для того, чтобы швырять ими в стену. Рэйчел раздраженно обвела взглядом торговые ряды и направилась к прилавку с яблоками.

— Держи, — сказала она, протягивая один из желто-розовых плодов Сильвии Хардман.

Удивленная Сильвия нерешительно поднесла его ко рту. Рэйчел покачала головой:

— Нет. Смотри!

Развернувшись, она со всей силы метнула яблоко в мощный ствол огромного дуба, который рос в парке, куда они пришли, чтобы собраться с мыслями. Яблоко разлетелось на кусочки, брызжа соком. Рэйчел удовлетворенно вздохнула.

— Представь, что это голова Друга Шарплесса, — посоветовала она Сильвии. — Или этого олуха Финеаса Кэдуолладера.

— Точно, лучше его! — Разрумянившись, как спелая ранетка, Сильвия с усилием швырнула фрукт в дерево, но промазала.

Рэйчел сбегала за яблоком, а потом подвела Сильвию поближе к дубу.

— Обхвати пальцами — вот так. Затем отведи руку назад и наметь глазами точку, в которую хочешь попасть. Потом бросай — только взгляд не отводи.

Кивнув, Сильвия половчее обхватила яблоко, встала напротив дерева, пылая гневом, который не смела проявить в присутствии Друга Кэдуолладера. А потом бросила.

— Ого! — удивленно выдохнула миссис Хардман. — Не думала, что смогу. — Она рассмеялась, опасливо поглядывая через плечо. — Наверное, грешно так обращаться с едой, но…

— Белки бы с тобой не согласились, — возразила Рэйчел, кивнув на пушистого зверька, ринувшегося вниз по стволу сразу после первого удара и теперь набивающего живот фрагментами разорвавшихся «снарядов». Сильвия посмотрела на беличий пир и огляделась. Не менее дюжины белок неслось к ним со всех сторон, решительно распушив хвосты.

— Ну, тогда ладно, — сказала она, заметно успокоившись. — Ты права. Мне и впрямь полегчало.

— Отлично. Есть хочешь? Я умираю с голоду! Давай съедим по куску пирога и обсудим, что делать дальше.

Спокойствие вмиг улетучилось с лица миссис Хардман, сменившись встревоженной бледностью. Однако Сильвия послушно кивнула и направилась к выходу из парка вслед за Рэйчел.

— Не стоило мне приходить, — вздохнула она, пару раз откусив от пирога с мясом и луком. — И так было ясно, что они скажут.

— Зря я тебе не верила. — Рэйчел хмуро жевала свой пирог. — В голове не укладывается, что люди, которые на всех углах трубят о благотворительности и христианской любви, могут повести себя подобным образом! Неудивительно, что твой муж от них отрекся.

— Габриэль терпеть не мог, когда кто-то пытался «лезть в его жизнь», — подтвердила Сильвия с горькой усмешкой. — Но разве они не правы? Ведь, по сути, я и есть шлюха.

Рэйчел хотела было возразить и даже открыла рот, однако вместо этого предпочла откусить очередной кусок пропитанного мясным соком слоеного теста.

— У тебя не было выбора, — сказала она, прожевав и проглотив.

— Очевидно, мистер Кэдуолладер думает иначе, — съязвила Сильвия. — Мне следовало снова выйти замуж…

— Ты ведь не знала наверняка, что твой муж умер! Как ты могла вступать в новый брак?

— …или поехать в город, чтобы найти работу прачки или швеи…

— На эти деньги ты не смогла бы прокормить себя, не говоря уже о дочках!

— Вероятно, Другу Кэдуолладеру пока не представился случай побольше разузнать о жизни прачки, — усмехнулась миссис Хардман. Она доела пирог, и ее костлявые плечи немного расслабились, греясь в лучах послеобеденного солнца. — Полагаю, мы все равно должны постараться отыскать в его душе свет — как и в душе Друга Шарплесса.

— Да, — неохотно согласилась Рэйчел. — Только боюсь, мне потребуется еще несколько яблок и бутылка пива, чтобы поиск увенчался успехом.

Сильвия рассмеялась, и у Рэйчел потеплело на сердце. Несомненно, жизнь потрепала Сильвию Хардман, но еще не сломила.

— Все-таки было приятно вновь побывать на собрании, — вздохнула миссис Хардман. — Я уже много лет не чувствовала такого единения и поддержки.

Рэйчел проглотила последний кусок пирога и взяла новую подругу за руку. Тонкая ладонь Сильвии была покрыта мозолями, на загрубевшей коже виднелись шрамы и следы от ожогов — последствия изнурительной работы и мелких бытовых происшествий.

— Где двое или трое собраны во имя Мое, там Я посреди них[228], — процитировала Рэйчел. Затем поочередно ткнула пальцем на Сильвию и на себя. — Один. Два.

Сильвия невольно улыбнулась, и в усталом взгляде вдруг промелькнула ее истинная натура — добросердечная и смешливая.

— Значит, моим собранием будешь ты, Рэйчел. Мне крупно повезло.

* * *

Йен возвращался с Элфрит-элли в мрачной задумчивости, не обращая внимания на крики молочниц и продавцов пива.

Вопреки опасениям, ему не пришлось тратить кучу времени и денег, чтобы развязать языки обитательницам борделя, — при одном лишь упоминании Джейн Покок на него обрушился целый поток сплетен — Йен будто смыло за борт и вынесло на берег вместе с морской пеной и обломками корабля.

Он пожалел, что в свое время не отнесся с должным вниманием к портрету сестры Фанни.

Миссис Эббот — мадам — во всеуслышание заявила, что Джейн Покок была странной (очень странной), полоумной и наверняка практиковала сомнительные ритуалы. Просто чудо, что никого из них не зарезали в собственной постели! Йен подумал, что девушка с такими способностями вряд ли стала бы работать в борделе, но благоразумно промолчал.

Через некоторое время обсуждение убийства капитана Харкнесса стало сходить на нет, однако Йен Мюррей знал, как вести себя в борделе: как только разговор иссяк, он тут же заказал еще две бутылки неприлично дорогого шампанского.

После этого беседа возобновилась и тон ее сменился на более миролюбивый. Через полчаса миссис Эббот удалилась в свое святилище, а девушки погрузились в состояние молчаливой созерцательности. Йен обнаружил себя сидящим на софе из красного бархата (типичный предмет обстановки в подобных заведениях) между Мэг и Триксабеллой.

— Трикс дружила с Арабеллой — то есть Джейн, — пояснила Мэг. Трикс печально кивнула.

— Теперь жалею, — сказала она. — Девчонке вечно не везло, а с неудачниками лучше не связываться — не то сам таким станешь. Что за линии у тебя на лице?

— Думаешь, невезение заразно? — Йен коснулся скулы. — Это татуировка племени могавков.

— О-о, — заинтересованно протянула Трикс. — Индейцы держали тебя в плену? — Она рассмеялась своей незатейливой шутке.

— Не-а, я жил с ними по собственной воле, — невозмутимо ответил он.

— Я здесь тоже по собственной. — Трикс вздернула подбородок и обвела комнату широким жестом, вероятно желая привлечь внимание к роскошной обстановке своего места работы. — В отличие от Арабеллы. Они с сестрой достались миссис Эббот от какого-то капитана, который не смог наскрести денег на оплату счета. Девочки были вынуждены отрабатывать долг.

— Вот как? Давно это произошло? Хотя ты, наверное, и сама здесь не больше года или двух… — Вообще-то, судя по истасканному виду, Трикси проработала в борделе никак не меньше десяти лет. Но приятные комплименты были частью негласного этикета в искусстве ведения pourparlers[229]. Девушка рассмеялась и в привычной манере кокетливо взмахнула ресницами.

— Насколько я помню, это было лет шесть-семь назад. Как там говорят? Когда тебе весело, время летит незаметно.

— Tempus fugit[230]. — Йен любезно подлил ей шампанского и с легким звоном коснулся бокала Трикс своим. Она одарила его очаровательной дежурной улыбкой и продолжила рассказ:

— Между прочим, я всего на пару лет старше Джейн… — Взмах ресниц. — Не будь они обе такими красотками, миссис Эббот ни за что не стала бы с ними возиться. К тому же, как оказалось, Джейн уже достаточно взрослая, чтобы… кхм… начать.

Йен быстро прикинул в уме: шесть лет назад Джейн было примерно столько же, сколько сейчас Фанни. Достаточно взрослая…

Терпеливо выслушав несколько историй о мучительных первых шагах в профессии, он вновь перевел разговор на Джейн и Фанни:

— Ты сказала, девочек продал в бордель какой-то капитан. Кто-нибудь из вас помнит его имя?

Мэг покачала головой.

— Я тогда здесь не работала. А ты, Трикс?.. — Она вопросительно посмотрела на подругу; та слегка нахмурилась и сжала губы.

— Он потом еще когда-нибудь приходил? — спросил Йен, внимательно наблюдая за Трикси. Девушка казалась испуганной.

— Я… В общем, да. Правда, я видела его всего два раза, причем это было так давно, что вряд ли правильно вспомню его имя.

Йен вздохнул, пристально посмотрел на девушку и дал ей золотую гинею.

— Васквез, — уверенно заявила она. — Себастьян Васквез.

— Васк… он был испанцем? — спросил Йен, мысленно исправив ее искаженную версию на «Себастьян Васкес».

— Не знаю, — честно ответила Трикс. — У меня ни разу не было испанца — по крайней мере, ни один из клиентов мне об этом не сообщал. Я не знаю, как звучит их язык.

— В постели все они звучат одинаково. — Мэг выразительно посмотрела на Йена. Трикси смерила подругу испепеляющим взглядом.

— Он определенно говорил с иностранным акцентом. Но точно не как француз — те вечно гнусавят. У меня было три француза, — не без гордости пояснила она. — Их тут хватало, пока Филадельфию занимали британские войска.

— Когда Васкес приходил сюда в последний раз?

— Два… Нет, скорее три года назад.

— Он тогда выбрал Джейн?

— Нет, он выбрал меня, — огорошила его Трикс и скорчила гримаску. — От него воняло порохом, как от артиллериста. Правда, у артиллеристов руки всегда черные от пороха, а Васкес был чистый. Однако пахло от него так, будто он недавно стрелял из пистолета.

Йена вдруг осенило — хотя думать становилось все труднее. Тело начало активно реагировать на присутствие девушек, а возбуждение обычно плохо сказывается на мыслительных способностях.

— Думаешь, он все еще служит во флоте? — спросил он.

Девушки озадаченно молчали.

— Может, он упоминал название корабля или говорил, что набирает команду? От него, случайно, не пахло морем? Или… рыбой?

Последний вопрос рассмешил собеседниц.

— Нет, только порохом, — ответила Трикс, отсмеявшись. — Матушка Эббот называла его «Капитан», — добавила она. — А значит, он точно не был простым солдатом.

Еще пара вопросов — и обе бутылки опустели. Очевидно, девушки рассказали ему все, что знали. По крайней мере, у него теперь есть имя. В доме стало шумно: послышался звук открываемых дверей, тяжелые шаги, гул мужских голосов и приветственный женский щебет; день клонился к вечеру, и в заведение начали подтягиваться клиенты.

Йен встал, невозмутимо привел себя в порядок и с любезным поклоном поблагодарил девушек за помощь.

Он уже спустился по лестнице, как вдруг услышал оклик и поднял голову: Трикс стояла на площадке верхнего этажа, перегнувшись через перила.

— Да? — отозвался Йен.

Девушка глянула вокруг, удостоверилась, что поблизости никого нет, а затем стремительно сбежала по ступенькам и ухватила его за рукав.

— Я знаю еще кое-что, — сказала она. — Когда матушка Эббот собралась продать девственность Арабеллы, выяснилось, что та ее уже потеряла. Пришлось использовать пузырь с куриной кровью.

* * *

Сильвия вручила девочкам полный поднос еды и отправила их ужинать в спальню, а затем села за стол. Дженни с Рэйчел приготовили на ужин фасоль с беконом и подали к ним нарезанный толстыми ломтями хлеб — его можно было использовать вместо тарелок, которых оказалось всего две (по количеству снимаемых комнат), да и те деревянные и покореженные.

Йен едва не лишился чувств от запаха еды — он уже и не помнил, когда ел в последний раз. Кажется, вчера; у него было слишком много дел, чтобы обращать внимание на подобные мелочи. Отломив краешек хлеба, сдобренный приличной порцией тушенной с беконом и луком фасоли, он запихал его в рот и невольно застонал от удовольствия, обратив на себя взгляды всех трех женщин.

— Сынок, ты рычишь, как оголодавший волк, — заметила его мать, вскинув брови.

Рэйчел рассмеялась, а Сильвия осторожно улыбнулась. Ела она тоже осторожно — из-за разбитой губы — и жевала как-то неуверенно. Йен заподозрил, что пара зубов у нее шатается после удара. Если бы он и испытывал угрызения совести по поводу убийства судьи Фредерикса, они испарились бы в тот же момент.

С не меньшим негодованием он отнесся к так называемым Друзьям из Годового собрания. Благодаря рассказам жены Йен давно понял, как устроены квакерские встречи. Любой может приходить и участвовать в совместной молитве, но по-настоящему стать частью сообщества дано не каждому: новичков принимают только после долгих обсуждений и совещаний.

Как и шотландские кланы, квакерские общины основывались на схожем принципе взаимных обязательств. Йен понимал, что Друзья Филадельфии просто не могли встретить Сильвию с распростертыми объятиями. Но не мог не презирать их за это.

— Считается, что Друзья должны проявлять сострадание, миролюбие и честность, — сказала Рэйчел, нахмурившись. — Только это не дает им право осуждать других, хотя никто не говорит, что они не могут иметь собственное мнение и свободно его высказывать.

— А сплетничать им не запрещено? — спросил Йен.

Рэйчел вздохнула.

— Нет. То есть мы не одобряем намеренное злословие и распускание слухов с целью опорочить человека — однако собрания проходят таким образом, что все в итоге знают про всех.

— Ясно. — Последним куском хлеба Йен подчистил со стенок горшка остатки фасолевого рагу. — Так или иначе, у них нет права совать нос в дела Друга Сильвии. Вы уже решили, что будете делать или куда хотите поехать? — обратился он к гостье. — Конечно, я в любом случае вам помогу.

— Я хочу поехать с вами, — выпалила Сильвия. Ее тонкая шея вдруг покраснела, а лицо пошло пятнами. — Понимаю, что не имею права об этом просить, — и все же прошу.

Рэйчел и Дженни посмотрели на Йена. В конце концов, он был мужчиной, к тому же все они оказались в подобной ситуации по его вине. Вполне справедливо, что именно ему теперь предстоит решить, какое количество женщин он посчитает допустимым.

— Я не хочу оставаться в Филадельфии, — продолжила Сильвия. Она сумела взять себя в руки, и ее голос зазвучал более уверенно. — Членам Годового собрания известно мое имя и репутация, — добавила она с оттенком горечи. — Меня здесь никогда не примут. На какое бы собрание я ни пришла, рано или поздно они поймут, что допустили ошибку, разрешив мне присутствовать. Конечно, я могу устроиться в бордель и стать настоящей шлюхой, но не хочу такой жизни для своих дочерей.

— Да уж… Полагаю, вы правы, — неохотно признал Йен. — Однако мы направляемся в штат Нью-Йорк, в маленький городок под названием Канаджохари, где живут могавки.

— Думаю, я смогу найти для нас с девочками подходящее место еще до того, как мы туда приедем. Если же не получится… Как могавки относятся к шлюхам? — спросила она, сдвинув брови.

— Вообще-то у них нет такого слова, — сказал Йен. — А раз у них его нет, выходит, они не придают этому значения.

Огги, который на протяжении всего разговора увлеченно общался со своими пальчиками на ногах, внезапно повернул голову, отчетливо произнес «па» и продолжил прежнее занятие.

Йен улыбнулся, обреченно вздохнул и обратился к сыну:

— Три женщины и три девочки. Не сомневаюсь, a bhalaich, что всегда могу рассчитывать на твою помощь. Но тут ничего не поделаешь. Нам нужен третий мужчина.

81

В опасной близости

Был один из тех прекрасных осенних деньков, когда солнце в зените светит ярко и ласково, но на рассвете и в сумерках становится прохладно, а по ночам — так стыло, что хочется развести хороший огонь, юркнуть в кровать под хорошее толстое одеяло и прижаться к хорошему мужчине, у которого хватит тепла на двоих.

Подходящий хороший мужчина удовлетворенно потянулся и со вздохом откинулся на кровати, наслаждаясь редкими минутами отдыха. Я погладила лежавшую на моем бедре руку и подкатилась поближе, согнав развалившегося в ногах Адсо; с возмущенным «мяу!» кот спрыгнул на пол, недовольный поведением хозяев, которые все никак не могут застыть в неподвижности.

— Саксоночка, чем ты сегодня занималась весь день? — спросил Джейми, поглаживая мое бедро. Он смотрел на меня из-под полуприкрытых век, разомлев от приятного тепла.

— Ох, дай бог памяти… — Казалось, с рассвета прошла целая вечность. Потянувшись, я расслабилась от его нежных прикосновений. — В основном домашними делами. Но утром приходил некий Герман Мортенсон с мельницы Вулэмов — я вскрыла и удалила пилонидальную кисту у него на копчике. Ох и воняло от нее! Примерно как от дохлого кабана, которого Блубелл однажды притащила в дом. Зато потом… — добавила я в попытке сгладить впечатление. Наверное, не стоило начинать наше рандеву в этот приятный осенний вечер на такой ноте. — Я провела полдня в саду: выдергивала кусты арахиса и собирала последние бобы. Ну и, конечно, говорила с пчелами.

— Что же они тебе рассказали, саксоночка?

Поглаживания превратились в приятный массаж ягодиц с весьма благотворным побочным эффектом: выгнув спину, я слегка прижалась к мужу грудью. Затем свободной рукой ослабила завязки сорочки, вынула одну грудь и потерлась соском о его сосок. Джейми сжал мой зад и пробормотал что-то на гэльском.

— Ммм… а как прошел твой день? — спросила я, прервавшись.

— Если ты еще раз так сделаешь, саксоночка, за последствия я не ручаюсь, — сказал он, почесывая свой сосок, будто его только что укусил гигантский комар. — Насчет того, чем я занимался, — ставил новые ворота в загоне для опороса. Я про свиней[231].

— Про свиней… — медленно повторила я. — Гм… а в свинарник ты, случайно, не заходил?

Под свинарник мы приспособили небольшую пещеру на склоне известнякового утеса над домом.

— Нет. А что? — Его рука спустилась чуть ниже, обхватывая мою левую ягодицу.

— Совсем забыла рассказать — ты тогда на целую неделю уехал в Теннесси, чтобы встретиться с мистером Севьером и полковником Шелби. Так вот, я ходила туда неделю назад — захватить кувшин со скипидаром, который оставила там, когда гоняла глистов у свиней. И вдруг… Помнишь — пещера немного изгибается влево?

Он кивнул, не отрывая взгляда от моего рта, словно читая по губам.

— Так вот, я завернула за угол, а там — они.

— Кто?

— Белая Свинья собственной персоной и, полагаю, две ее дочери или внучки. Те, хоть оказались и не белыми, явно состояли с ней в родственных отношениях, судя по одинаковому — гигантскому! — размеру всех троих.

Обычно дикие кабаны имеют высоту в холке около трех футов и весят не более двух-трех сотен фунтов. Белая Свинья принадлежала к породе домашних мясных свиней, однако была намного старше своих собратьев и отличалась от них ненасытностью и буйным нравом. Что касается веса, я бы с ходу сказала, что в ней не меньше шести сотен фунтов, — но Джейми, конечно, сумел бы определить точнее. Ее отпрыски были не менее впечатляющих габаритов.

Я тогда застыла на месте от ужаса; моя кожа и сейчас моментально покрылась мурашками при воспоминании о пугающе осмысленном взгляде маленьких красных глазок, взиравших на меня с огромной бледной туши в тенистой глубине пещеры.

— Она не пыталась тебя преследовать? — Джейми обеспокоенно провел рукой по гусиной коже на моем плече. Я покачала головой.

— Как ни странно, нет. Я медленно пятилась к выходу, ожидая, что она вот-вот вскочит на ноги (все трое вроде как… полулежали на соломе) и погонится за мной. Только они просто смотрели. — Я нервно сглотнула, вновь покрывшись мурашками.

Затем прижалась к его теплой груди и закончила рассказ:

— Так или иначе, меня не съели. Возможно, она вспомнила, что я когда-то кормила ее объедками. Хотя вряд ли она питает столь же дружеские чувства к тебе.

— В следующий раз возьму с собой ружье, — пообещал Джейми. — Если увижу их — запасемся мясом на всю зиму.

— Смотри, осторожно! — предупредила я, слегка ущипнув его за плечо. — Пока будешь стрелять в одну из них, другие могут на тебя наброситься. И вообще — не стоит ее убивать. Мне кажется, это не к добру.

— Ерунда! — беспечно заявил Джейми и перекатился, пригвоздив меня к набитому перьями матрасу, со свистом прогнувшемуся под тяжестью тел. Затем принялся легонько покусывать мне мочку уха. Я сдавленно завизжала и начала извиваться.

— Расскажи мне о пчелах, — шепнул он, обдав мое ухо теплым дыханием. — Может, тогда ты успокоишься и сосредоточишься на действительно важных вещах, вместо того чтобы думать о свиньях.

— Ты сам спросил, — ответила я с видом оскорбленного достоинства, отказываясь уточнять, о каких таких «важных вещах» идет речь. — Что касается пчел… Я думала, с наступлением холодов они впадают в спячку, но Майерс говорит, зимой они не засыпают, а просто сидят в ульях. Однако некоторые поздние цветы еще цветут в саду, так что пчелы продолжают трудиться. Например, сегодня вечером, уже собираясь возвращаться в дом, поскольку начинало темнеть, я обнаружила в цветке мальвы двух обсыпанных пыльцой пчелок. Они лежали рядышком, держась за лапки.

— Мертвые?

— Нет.

Джейми слез с меня, по-прежнему оставаясь в опасной близости. Его мягкие растрепанные волосы отливали медью и серебром в свете очага; я заправила их ему за уши.

— Поначалу тоже так думала — когда увидела подобное впервые. Но потом еще не раз замечала лежащих в цветах пчелок и поняла, что они просто спят. Утром, согревшись на солнышке, просыпаются и улетают. — Немного помолчав, я добавила: — Может, для них это вроде ночевки в палатке, или от усталости им не хватает сил долететь до улья. Или же они просто засыпают где придется, застигнутые врасплох темнотой. Хотя обычно мне попадались только одиночные пчелки. Увидеть обнявшуюся пчелиную парочку было… так мило.

— Мило, — эхом отозвался он и, сплетя пальцы с моими, нежно поцеловал меня в губы. Я ощутила вкус дыма, пива и хлеба с медом.

— Знаешь, почему крестоносцы считали этот цветок священным?

— Нет, но полагаю, ты расскажешь. — Погладив мне шею своей большой ладонью, Джейми легонько сжал мой сосок. Я оказала ему ту же любезность, ощущая пальцами жесткие волоски у него на груди.

— Крестоносцы привезли мальву в Англию, потому что из ее корня можно приготовить целебную мазь, которая очень помогает при травмах скакательных суставов у лошадей. Очевидно, крестовые походы не лучшим образом сказывались на их здоровье.

— Ммм… Не сомневаюсь.

— Так вот, — прошептала я, чуть надавив ногтем большого пальца. — Священный он потому, что его привезли из Святой Земли.

— Хм…

— И к тому же лечебный. Ну как, что ты на это скажешь?

Он вздрогнул всем телом, лег сверху и просунул руки под мои бедра. Его теплое дыхание щекотало мне ухо.

— Скажу, что хотел бы заснуть с тобой в цветке, саксоночка, держа тебя за лапки.

Я задула свечу и сосредоточилась на действительно важных вещах, погрузившись в самое сердце ночи, согретой пламенем очага.

* * *

Я спала как убитая, утомившись от работы в саду и наслаждаясь заслуженным отдыхом. Неудивительно, что снились мне сорняки. Я выдергивала их из земли на широкой грядке цветущего душистого горошка и бросала через плечо; падая, они позвякивали, как монеты. Потом я вдруг осознала, что идет дождь…

Медленно вынырнув из сновидения об улитках и омытых дождем овощах, я обнаружила, что Джейми встал и отошел подальше к окну, чтобы воспользоваться ночным горшком. Памятуя о том, что его дед, Старый Лис, страдал от аденомы простаты, я тактично прислушалась. К счастью, никаких подозрительных признаков не наблюдалось: струя была сильной и уверенной. Когда Джейми вновь забрался в кровать, я закрыла глаза и сделала вид, что только проснулась.

— Мм?.. — промычала я, погладив его по плечу. Он со вздохом лег рядом и взял меня за руку.

— Какой сегодня день? — спросил он. — Или какой настанет, когда взойдет солнце?

— Какой?.. Ты имеешь в виду число? Седьмое октября. Я точно знаю, потому что вчера после ужина делала записи в своем черном блокноте и проставила дату — «шестое октября». А что?

— Хорошо. Значит, у нас есть еще несколько дней до одиннадцатого.

— А что случится одиннадцатого?

— Если верить твоему чертовому мужу, в этот день американцы оставят Саванну. — Он издал горлом низкое, раздраженное рычание. — Зачем я только отпустил туда нашу дочь!

Я немного помолчала, не зная, как лучше ответить.

— Но ведь город не будет захвачен, — сказала я не вполне уверенно. Если верить книге Фрэнка, а верить ей все-таки стоит… — И потом, ты ведь все равно не смог бы ее удержать.

— Смог бы, — упрямо возразил Джейми. — Если не ее, то хотя бы Роджера Мака, — выдал он более правдоподобную версию. — Без него она бы не поехала. А теперь вся семья там, черт побери! — Он нетерпеливо елозил ногами под одеялом.

— Верно, — сказала я со вздохом. — Они там. Включая Уильяма.

Джейми вдруг перестал ерзать и шумно выдохнул через нос.

— Да, — нехотя согласился он. — Все-таки мне не стоило этого делать — отправлять Брианну навстречу опасности. Даже ради Уильяма.

С деревьев послышался хриплый крик полусонной голубки, возвещая наступление рассвета. Успокаивать Джейми не было смысла — он уже все равно не смог бы заснуть, даже если бы захотел. Его беспокойство передалось и мне. Я понимала, что его опасения преувеличены, ведь мы все обговорили заранее. Роджер с Брианной знали, когда произойдет битва, — они также знали, что город не будет захвачен. Даже если бы это случилось, у них оставалось достаточно времени, чтобы уехать в более безопасное место. И потом… несмотря на нынешнюю размолвку, Джейми все же верил, что Джон Грей позаботится об их безопасности — насколько возможно в такое неспокойное время.

— Джейми, — заговорила я наконец, ласково коснувшись его руки. — Сейчас нигде не безопасно. Ни в Саванне. Ни в Солсбери или Салеме. Ни здесь.

Джемми застыл неподвижно. Ни здесь.

— Ты права, — негромко сказал он и сжал мои пальцы. — Ни здесь.

82

«ДФ»

Джейми вошел в хирургическую, прижимая к себе локтем три бутылки виски и неся в свободной руке еще одну.

— О, подарки? — просияла я.

— Вот эта — для тебя. Ну, или для твоих пациентов. — Он поставил ту бутылку, что нес в руке, посреди стола, на котором уже были разложены пучки высушенных трав, пузырьки с маслом, квадратики марли и ступка с пестиком. Отряхнув руки от частичек толченого желтокорня, я взяла бутылку, вынула пробку и осторожно понюхала.

— Полагаю, это не «Особое виски Джейми Фрэзера», — сказала я, закашлявшись, и вернула пробку на место. — Пахнет растворителем для краски.

— Обижаешь, саксоночка, — улыбнулся он. — К счастью, это не моя работа.

— А чья?

— Мистера Паттона. Мужа Мэри Паттон, которая производит порох в округе Теннессии.

— Правда? — Я покосилась на квадратную приземистую бутылку. — Наверное, после целого дня работы на пороховой мельнице любому хочется принять чего-нибудь покрепче и впасть в блаженное забытье. Надеюсь, они не делают этого до работы — для успокоения нервов.

— Кстати, сам он виски не пьет, — сообщил Джейми, расставляя на столе остальные бутылки. — Только пиво. Подозреваю, из-за вкуса этого пойла. Продает его клиентам, которые приходят за порохом. Если верить ему на слово.

Я взглянула на мужа.

— Думаешь, на самом деле он продает его индейцам? — Пороховой приток реки Ваутауга, где стояла мельница Паттонов, находился неподалеку от границы земель чероки. Джейми пожал плечом.

— Даже если нет, то скоро будет. Разве что жена ему запретит. Мэри куда благоразумней своего муженька — и большая часть денег принадлежит ей. На них она покупает землю.

— Что ж, действительно мудрое вложение. — Я посмотрела на три бутылки, стоявшие на моем хирургическом столе. — Тоже продукция мистера Паттона?

— Нет, — ответил он с оттенком гордости и сожаления. — Это как раз таки «Особое виски Джейми Фрэзера». Последние три бутылки. Правда, есть еще пара бочонков в винном погребе и один или два — в леднике. На этом — все, пока я не смогу возобновить производство.

— О боже… — Солодовня пала жертвой банды ублюдков, напавших на Ридж. При воспоминании об этом внутри у меня все сжалось. Дистиллятор тоже был поврежден, но Джейми уже давно занимался его починкой в промежутках между строительными работами. — Ему ведь еще нужно настояться.

— Ладно, не бери в голову. — Он откупорил бутылку своего фирменного виски, налил немного в одну из моих мензурок и протянул мне. — Наслаждайся, пока можешь, саксоночка.

Я послушалась совета, хотя мысль о том, что наш главный источник дохода почти иссяк, несколько омрачала наслаждение. Возможно, у него еще оставалось виски менее удачного года. Интересно, указывают ли на бутылках виски год урожая? Скорее всего, нет.

Джейми прервал мои размышления, вынув из споррана маленькую деревянную вещицу:

— Чуть не забыл. Ты просила сделать такую штуковину.

Вещица представляла собой сужавшийся к одному концу цилиндр три дюйма длиной и около двух дюймов в диаметре. Он был тщательно отполирован и до блеска натерт маслом.

— Ой, Джейми, какая прелесть! Спасибо! — Джейми вырезал его из горного клена; линии текстуры дерева красиво извивались, повторяя изгибы цилиндра.

— Да не за что, саксоночка, — сказал он, явно польщенный моими восторгами. — Кстати, ты так и не сказала, что это за штука. Игрушка для Аманды? Или прорезыватель зубов для малыша Огги?

— Нет. Это… — Я так и не договорила, заметив вдруг на плоском конце цилиндра гравировку — «ДФ». Джейми любил помечать инициалами изделия собственного производства.

— Что-то не так, a nighean? — Он подошел и развернул мою ладонь, сжимавшую деревянную втулку.

— Э-э… да так, ничего. Просто… — Мои уши горели огнем. — Видишь ли, это… гм… подарок для Старой Мамаши.

— Правда? — Джейми ошарашенно уставился на цилиндр.

— Помнишь, Роджер как-то ходил к ним и разговаривал со Старой Мамашей и та жаловалась, что во время посещения уборной ее… матка… вываливается ей в руку?

Он недоуменно посмотрел на меня и вновь перевел взгляд на вещицу в моей ладони.

— В общем, это называется «пессарий». Если вставить его в…

— Можешь не продолжать, саксоночка. — Он глубоко вдохнул и медленно выпустил воздух, вытянув губы.

— Получилось очень красиво, — заверила я его. — Просто идеально. Только… Что, если, увидев твой фирменный знак, она почувствует себя неловко? — А еще мне пришло в голову, что Старая Мамаша, будучи немного не в себе, может, наоборот, возгордиться — ведь ее отметил сам Хозяин! Казалось бы — что в этом плохого? Но вдруг она на радостях начнет прилюдно вынимать пессарий, чтобы похвастаться?

Джейми метнул на меня взгляд, протянул руку и аккуратно подхватил изделие двумя пальцами.

— Поверь, саксоночка, мне будет куда более неловко, чем ей. Пойду отшлифую наждаком.

83

Перо из крыла виргинского филина

Королевская колония Нью-Йорк

Начало октября 1779 года

Рэйчел завязывала узел на пеленке Огги, но из-за дрожи в пальцах один ее конец выскользнул из левой руки, и сверток развалился. Оказавшись на холоде, маленький пенис Огги мгновенно напрягся и выпустил струю горячей мочи на добрых три фута вверх, едва не попав ей в лицо.

Полуголый Йен, сидевший на кровати рядом с сыном, захохотал как ненормальный. Рэйчел с досадой посмотрела на мужа. Смех оборвался, но ухмылка с лица не исчезла. Он взял влажную салфетку из ее руки, сполз на пол и начал вытирать лужу, что-то говоря Огги на мохоке. Слова закопошились у Рэйчел под кожей, вызывая чесотку.

Йен все чаще разговаривал с Огги на языке могавков с тех пор, как они пересекли границу колонии Нью-Йорк и приближались к Канаджохари. Не то чтобы она винила его. Даже Пейшенс и Пруденс, очарованные звучанием языка, теперь знали несколько полезных фраз, в том числе «Не убивайте меня», «Дайте мне поесть», «Нет, я не хочу с тобой возлечь» и «Я путешествую с Братом Волка из Волчьего клана каньенкехака, и он кастрирует тебя, если не отстанешь».

Рэйчел слышала, как они со всей серьезностью повторяют эти реплики в соседней комнате, где Дженни помогала Сильвии всех одеть в лучшее из имеющегося. Сегодня они прибудут в Канаджохари.

Рэйчел не покидало ощущение, будто она проглотила полпинты мушкетных пуль, которые теперь тяжело перекатывались у нее в животе. Они боялись — точнее, она боялась — столкнуться в пути со стихийными сражениями, дезертирами и другими отбросами общества. Однако благодаря Божьей помощи, способности Йена предвидеть неприятности и обходить их стороной, а также, без сомнения, слепой удаче они преодолели семьсот миль без серьезных происшествий. Сегодня они наконец доберутся до Канаджохари и, возможно, встретят Работающую Руками.

Она была очаровательна. Я повстречал ее у заводи, где разливается вода и на поверхности нет даже ряби, но все равно чувствуешь, как в ней движется дух реки.

Мушкетные пули одна за другой падали Рэйчел в живот, когда она вспоминала слова мужа.

Она была очаровательна…

А еще у нее трое детей, один из которых, возможно, от Йена.

Рэйчел закрыла глаза и с горячностью вознесла краткую покаянную молитву с просьбой об усмирении разума и духа. Произнося ее, она положила руку на извивающееся тельце Огги и сразу же ощутила душевный покой. Уж он-то истинный сын Йена, и Рэйчел не сомневалась в любви Йена к нему — или к ней.

— Ifrinn! — воскликнул муж. Рэйчел почувствовала, как по ладони растекается горячая влага, а воздух наполняет ужасная вонь. — Такими темпами мы тут надолго застрянем, парень!

Рэйчел занималась лужей на полу, когда Йен, торопливо обтиравший и заново пеленавший Огги, внезапно повернулся, поцеловал жену в лоб и улыбнулся. Его глаза над татуировками лучились нежностью.

Спасибо, — поблагодарила она Господа и улыбнулась мужу в ответ.

— Помнишь, я говорила тебе, что Друзья не следуют никаким догмам?

— Да, помню. — Йен выжидательно склонил голову набок.

Рэйчел приподняла бровь и протянула ему одну из проволочных застежек для пеленки (Брианна называла их английскими булавками).

— Однако это не значит, что мы одобряем любое поведение лишь потому, что так принято у других.

— Ммхм. И… что же такое принятое у других ты не одобряешь?

— Я имела в виду полигамию.

Йен рассмеялся, и Рэйчел вновь воспрянула духом.

* * *

Они добрались до Канаджохари во второй половине дня, и Йен нашел для них две комнаты на небольшом, относительно чистом постоялом дворе. Затем он отправил записку на мохоке Джозефу Бранту, одному из самых влиятельных предводителей могавков (и родственнику Эмили), в которой представился и попросил об аудиенции. Еще до наступления темноты пришел ответ — на английском языке: «Приходи на чай после обеда. Буду рад познакомиться».

— Надо же, он владеет английским, — заметила Дженни, разглядывая текст послания и скрепленную сургучом бумагу (очень красивую), на которой оно было написано.

— Тайенданегеа бывал в Лондоне, мам, — ответил Йен. — Возможно, он говорит по-английски лучше тебя.

— Ну, это мы еще посмотрим, — сказала она, а Пейшенс и Пруденс захихикали и принялись петь: «Где ты была сегодня, киска? — У королевы у английской».

— А он тоже навещал королеву в Лондоне? — прервавшись, спросила Пейшенс.

— Вот твоя мама у него и узнает, — ответил Йен, и Сильвия покраснела до ушей.

Огги решили взять с собой: Рэйчел ни за что не согласилась бы надолго оставить малыша. Сильвия же заверила, что Пруденс и Пейшенс запросто присмотрят за Честити. И если в гостинице произойдет что-нибудь непредвиденное, например внезапный пожар или вторжение медведей, можно быть уверенными, что девочки успеют унести ноги и прихватят с собой сестру.

Сильвия с Дженни не возражали остаться, как и Рэйчел, однако Йен был неумолим: они все должны пойти с ним.

— Неприлично мне являться одному, будто у меня нет семьи. Тайенданегеа сочтет меня нищим.

— Вот как? — Дженни заинтересованно приподняла бровь. — Значит, если ты в состоянии прокормить кучку женщин и детей, это доказывает, что у тебя есть деньжата?

— Именно, — подтвердил Йен. — Или хотя бы клочок земли. Надень свои серебряные часы, мам, хорошо? И если ты не против, Друг Сильвия, накинь запасной плащ Рэйчел.

Ни у одной из женщин не было яркой одежды. Дженни все еще носила вдовье одеяние, у Сильвии имелось только одно платье без дырок, а в скромном дорожном гардеробе Рэйчел единственным богатым украшением оказалась меховая подкладка ее лучшего плаща. На ней настоял Йен: в данном случае речь шла скорее о выживании, чем о тщеславии. Но, по крайней мере, одежда была чистой и приличной, из добротной шерсти, а корсаж у Дженни — из плотного черного шелка.

— Зато у нас под ногтями нет грязи или ошметков животных, — заметила Дженни. — И чепцы хорошие, хотя немного кружев не повредило бы.

Добродушно покачав головой, Йен надел поверх рукавов куртки три браслета — два серебряных и один из полированной меди. Затем наклонился и заглянул в предоставленное хозяйкой крохотное зеркало для бритья, чтобы поправить в прическе яркие синие и красные перья, которые ему достал Джон Куинси Майерс. Тот утверждал, что они от попугая ара, хотя саму птицу описать не смог, потому что никогда ее не видел, не считая горстки перьев.

— Йен, скажи еще раз, как произносится имя этого джентльмена, — попросила Рэйчел, безуспешно пытаясь совладать с волнением.

— Тай-ЕН-да-не-геа. — Занятый своей головой, Йен не отрывался от зеркала. — Хотя это не имеет значения; его английское имя — Джозеф Брант.

— Брант, — повторила Рэйчел и сглотнула.

— А моя… женщина, которую мы приехали навестить, — Вакьотейеснонса, — добавил он с показной небрежностью и ухмыльнулся отражению Рэйчел. — Просто чтобы ты знала, когда мы будем о ней говорить.

Дженни фыркнула и увела Рэйчел в соседнюю комнату, оставив маленькую тесную спальню в распоряжение Йена.

— С ней-то поговорить нам вряд ли удастся, — прошептала она Рэйчел, едва они перешли в крохотную гостиную. — А то я спросила бы, как будет на мохоке «Пошла прочь, бесстыжая шлюха». Хотя, наверное, это не совсем вежливо.

— Пожалуй, — согласилась Рэйчел, чувствуя, как на душе немного полегчало. — Но если узнаешь, скажи мне. На всякий случай.

Дженни покосилась на невестку.

— А еще Друг, — сказала она с притворным неодобрением. — Хотя полагаю, свет Христа внутри не мешает женщине быть бесстыжей шлюхой… — Она сжала запястье Рэйчел свободной рукой. — Не переживай, дочка. Парень тебя любит. Уж тебе, конечно, это известно?

— Ни капельки не сомневаюсь, — заверила она Дженни. Так и было, правда. Ее беспокоили дети. Дети Эмили.

Однако выбирать Йену, и только ему. В этот момент он вышел из спальни во всем своем великолепии. Несмотря на внешнее спокойствие мужа, Рэйчел буквально слышала, как от волнения у него бурлит кровь, и застыла с плащом в руках.

— Возможно, мне лучше остаться с детьми. Не сходить ли тебе сначала одному? К… к…

— Нет, — сказал он тоном, не терпящим возражений, и подхватил Огги на руки. — Нас пригласили на чай.

* * *

К ее безграничному удивлению, это и в самом деле оказалась чайная церемония: официальный прием в элегантной гостиной, которая вполне могла принадлежать успешному бостонскому негоцианту. Джозеф Брант и одет был как негоциант — в солидный костюм, хотя синее сукно чуть выше локтя стягивал широкий серебряный браслет, а со шнурка в заплетенных волосах свисали два маленьких ярко-красных пера.

Рэйчел подумала, что никакому костюму не скрыть истинную сущность его хозяина. Роста он был невысокого, зато широк в плечах; на массивном лице выделялись квадратная челюсть, твердо очерченные мясистые губы и густые черные брови.

— Благодарю тебя за проявленную доброту и согласие нас принять. — Рэйчел с улыбкой взглянула Бранту в глаза. Друзья не кланялись и не приседали в реверансе, поэтому она протянула руку. Он низко склонился над ней, затем встал с заинтересованным выражением лица и спросил:

— Ты Друг?

— Да, — ответила Рэйчел и кивнула на Сильвию, — как и моя подруга Сильвия Хардман.

— Добро пожаловать, — произнес Брант, низко кланяясь каждой даме по очереди и еще ниже — Дженни. — Мадам, для меня большая честь.

— Ну, лично я не Друг, сэр, — сказала она, разглядывая его перья и украшения. — Но с дружескими намерениями.

Пока что, — явственно читалось у нее на лице.

Брант улыбнулся в ответ — искренняя улыбка заиграла и в его глазах.

— Рад это слышать, мадам. Пожалуй, лучше не иметь врага в вашем лице.

— Определенно, — с невозмутимым видом заверил Йен. — К счастью, мы все пришли с миром. Мой дядя шлет вам знак своей дружбы.

Джейми с Йеном вместе выбрали подарок для Бранта, и Йен заказал его в Филадельфии: красивую чернильницу из тяжелого хрусталя. На серебряной окантовке были выбиты четыре треугольника, символизирующие воздух, землю, огонь и воду, а на крышке — еще два, один поверх другого, указывающие в разные стороны, что означало «все сущее». К чернильнице прилагалось перо из крыла виргинского филина, которое раздобыл Джейми, также отделанное серебром.

Брант с интересом глянул на перо, потом на Йена. Это было первое перо из крыла: более короткие бородки на передней кромке делали его длинный изгиб зазубренным, а заостренные бородки на задней кромке напоминали гребень для волос. Именно они позволяли филину летать бесшумно, никак не обнаруживая свое присутствие, пока он камнем не падал из темноты на добычу. В качестве подарка такое перо могло означать комплимент или предупреждение. Совы — не только символ мудрости, но и предвестники чего-то недоброго или опасного.

В широком дверном проеме позади Бранта появилась улыбающаяся женщина — темноволосая и хорошенькая, в европейском платье из красного ситца с узором в виде веточек; белую косынку на груди скрепляла золотая брошь-бабочка.

— Дорогая, — с поклоном обратился к ней Брант, демонстрируя элегантные лондонские манеры, — позволь представить тебе Огвахо, йататеконах, а также его жену и мать. И их спутницу, — добавил он, кланяясь Сильвии. — Моя жена Кэтрин. — Брант махнул в сторону женщины в красном. Пронзив его взглядом, та вновь улыбнулась и присела в реверансе перед гостями.

Когда ни одна из женщин не ответила тем же, Кэтрин Брант удивленно глянула на мужа, словно спрашивая, заметил ли он эту неучтивость.

— Они квакеры, — слегка пожал плечами Тайенданегеа, и жена вздохнула свободнее.

А Дженни Мюррей не стала бы кланяться и английскому королю, не говоря уже о человеке, которого считает убийцей-роялистом, — подумала Рэйчел, при этом лицо ее оставалось непроницаемо приветливым.

Дженни хотя и могла напустить на себя непроницаемый вид, когда требовалось, в настоящий момент не стала утруждаться. Бросив на нее неуверенный взгляд, миссис Брант решила, что с молодыми женщинами будет легче найти общий язык, и повернулась к ним, приглашая сесть за накрытый к чаю стол.

— Среди вас, случайно, нет переговорщиков? — с улыбкой спросила она, занимая свое место.

— Не думаю, — осторожно ответила Рэйчел и посмотрела на Сильвию. Та покачала головой.

— Нет, хотя я о них слышала. — Она повернулась к Рэйчел и пояснила: — Поскольку Друзья известны своей беспристрастностью и приверженностью миру, иногда их приглашают вести переговоры между… конфликтующими сторонами, — закончила Сильвия, с сомнением взглянув на Кэтрин Брант.

— Да, верно. — Миссис Брант налила чай через серебряное ситечко с цветочным орнаментом, и призрак полузабытого аромата поднялся из чашки.

— Чай! — невольно вырвалось у Рэйчел, и она тут же покраснела. Тайенданегеа широко улыбнулся ей сквозь пар.

— Он самый. — Хозяин вздернул бровь. — Полагаю, вы теперь нечасто видите чай?

Вопрос был деликатный, однако Йен заранее это предусмотрел. Он сказал Рэйчел, что не намерен утаивать свои политические взгляды, так как неизвестно, сколько Тайенданегеа уже знает.

— Нет, — просто ответил Йен, беря булочку с цветастой фарфоровой тарелки, поднесенной ему слугой. — Мой дядя от него чихает.

Вокруг глаз Бранта собрались веселые морщинки.

— Наслышан о вашем дяде, — заметил он. — «Девятипалый» — так его прозвали среди ирокезов?

Рэйчел слышала это впервые, а вот Йен либо уже знал, либо сумел скрыть удивление.

— Да. Тсалаги называют его «Убийца медведей».

— Человек с несколькими именами, — довольно изрек Брант. — А генерал Вашингтон, полагаю, называет его своим другом.

— Он друг свободы, — пожал плечами Йен.

— У вас прекрасный чай, что и говорить, — вдруг обратилась Дженни к миссис Брант, хотя и поставила чашку недопитой. — И красивый дом. Давно вы здесь живете?

Рэйчел гадала, являлось ли слово «свобода» условным сигналом между матерью и сыном или же оно естественным образом всплыло в разговоре, балансирующем на грани политики и светской учтивости. Как бы то ни было, Кэтрин Брант ответила на вопрос Дженни, и женщины легко перешли к обсуждению дома и убранства, а затем от узоров на фарфоре — к еде, после чего беседа стала по-настоящему теплой.

Несмотря на искренний интерес к кукурузному супу и жареным хлебцам, Рэйчел прислушивалась к мужскому разговору, который легко перескакивал с английского на мохок и обратно. Время от времени она различала имена, например могавское имя Смотрящего на Луну и Оуневатерика — прозвище, данное индейцами генералу Ли. И тут ее ухо уловило имя, которого она ждала: Вакьотейеснонса.

Рэйчел старалась не слушать и заставляла себя не смотреть на Йена. Она скорее почувствовала, чем увидела пристальный взгляд Дженни на сына.

Что бы ни говорили об этой женщине, разговор продолжался недолго, ибо вскоре Брант повернулся к Рэйчел и спросил о ее брате Дензиле, которого повстречал в Олбани, после чего турбулентные потоки застольной беседы слились в единое плавное течение.

Теперь, когда с Работающей Руками на ближайшее время было покончено, Рэйчел могла перевести дух и поразмыслить над неординарностью застолья и его хозяина — в настоящий момент тот любезнейшим образом болтал с Сильвией Хардман.

Неужели они сидят здесь и ведут самые обычные разговоры с человеком, который, по слухам, убивал сам и приказал убить множество людей?

Ты ведь не только садишься обедать с Джейми Фрэзером, ты любишь и уважаешь его, — заметил ее внутренний свет. — Разве он не делал того же?

Не с невинными людьми, — упрямо подумала Рэйчел. Хотя вообще-то она прекрасно знала, что о человеке могут говорить разное и это не всегда соответствует истине.

Полагаю, они оба поступали так, потому что идет война… Ее внутренний свет был настроен скептически, однако отошел в тень при внезапной смене темы.

Брант что-то небрежно сказал Йену на мохоке и бросил на Рэйчел косой взгляд, от которого у нее по коже головы побежали мурашки. Йен намеренно отвернулся, чтобы жена не могла видеть его лица, и произнес что-то на том же языке — ответ рассмешил Бранта.

Рэйчел заметила, как сузились глаза сидящей рядом Дженни. Кэтрин Брант в свою очередь наблюдала за ними поверх чашки с чаем, подняв одну бровь. Увидев, что Рэйчел смотрит в ее сторону, она поставила чашку и подалась вперед.

— Он сказал, если Брат Волка не может содержать двух жен, пусть имеет в виду, что Работающая Руками владеет от своего имени восьмьюдесятью пятью акрами хорошей поймы и знает толк в фермерстве. Но пусть Брат Волка не опасается за твое будущее, — улыбнулась она Рэйчел. — Хороший переговорщик — всегда желанный гость в любом доме, и Тайенданегеа с радостью тебя оставит.

Несмотря на всю выдержку, у Рэйчел отпала челюсть.

— Ох, не в этом смысле, — заверила Кэтрин. — Он имеет в виду, что будет тебя содержать как ценного члена своей семьи, а не в качестве любовницы.

— А-а, — еле слышно произнесла Рэйчел.

Не успела она придумать вежливый отказ от любого предложения, как из передней, где открылась входная дверь, повеяло холодом и в коридоре послышались тихие шаги.

Все повернулись к вошедшему. Рэйчел увидела пожилого мужчину-могавка, все еще стройного и с прямой спиной; его седые волосы были затейливо украшены серебряными пуговицами, а на вплетенном в косу синем шнурке болталась пара крыльев странствующего голубя. Складки и темные глаза на сильно обветренном лице выдавали человека уверенного в себе и обладающего чувством юмора. Он поклонился дамам, не скрывая интереса.

— А, вот и ты, — весело сказал Джозеф Брант. — Я должен был догадаться, что ты не упустишь таких гостей. — Он встал и кивнул дамам. — Мадам Мюррей, другая мадам Мюррей и мадам… Хардман? Право, как странно… Позвольте представить вам сахема[232], моего дядю.

— Очарован, сударыни, — сказал сахем, чей акцент колебался между интеллигентным английским и французским. — Ты, стало быть, Огвахо, йататеконах, — добавил он, тепло кивнув Йену, а затем поблагодарил двух слуг, которые принесли дополнительный стул, сервировочные тарелки, столовые приборы и льняные салфетки. Сахем сел между Рэйчел и Дженни, улыбаясь то одной, то другой.

Рэйчел гадала, было ли появление сахема рассчитано на то, чтобы развлечь женщин, пока Йен говорил о политике с Брантом. Однако беседа с ним украсила бы любую гостиную, и через несколько мгновений их половина стола оживилась благодаря наблюдениям, комплиментам и рассказам на любой вкус.

Рэйчел привыкла наблюдать за людьми и слушать их, и сахем произвел на нее приятное впечатление: он задавал умные вопросы и с интересом следил за ответами, а когда спрашивали его мнение, высказывался достаточно остроумно и занимательно, чтобы отвлечь (ну, или почти) ее от размышлений насчет слов Бранта о нескольких женах.

— У вас есть имя, сэр? — поинтересовалась Дженни. — Или вы просто родились сахемом и все?

Рэйчел вопросительно посмотрела на свекровь. Она прекрасно знала, что Дженни известно слово «сахем»: на протяжении всего пути от Филадельфии до Канаджохари Йен описывал могавков и объяснял их образ жизни. Лицо мужа сияло от воспоминаний и предвкушения встречи, так что Рэйчел разрывалась между радостью за него и недостойным желанием, чтобы он не выглядел таким довольным при мысли о возвращении к этим людям. Которые как-никак были его народом, строго напомнила она себе.

— О, конечно же, человек имеет право более чем на одно имя, — ответил сахем с усмешкой во взгляде. — Уверен, у вас тоже есть другие имена, кроме Мюррей, ведь оно, должно быть, принадлежало вашему мужу.

От неожиданности Дженни растерялась, но затем смекнула, что сахем неплохо знаком с европейскими обычаями и понял все по ее вдовьей одежде. Либо так, — весело подумала Рэйчел, — либо он хороший отгадчик.

Однако ее веселье тут же испарилось, когда сахем взял ладонь Дженни и как ни в чем не бывало заявил:

— Он все еще рядом… ваш муж. Просит передать вам, что ходит на двух ногах.

Дженни открыла рот, и Рэйчел тоже.

— Да, я таким родился, — улыбнулся сахем, выпуская руку Дженни. — Мое человеческое имя — если вы предпочитаете его — Окаракарах’ква. Оно означает «Солнце, Сияющее на Снегу», — добавил сахем, и вокруг его глаз вновь собрались морщинки.

— Благословенный Михаил, спаси и сохрани нас, — произнесла Дженни себе под нос на гэльском. — Да, — сказала она уже громче и, выпрямив спину, изобразила подобие любезной улыбки. — «Сахем» пока сгодится. Меня зовут Дженет Флора Арабелла Фрэзер Мюррей. Если хотите, можете называть меня миссис Дженет.

84

Жареные сардины с острой горчицей

Если сахем и знал еще что-нибудь обескураживающее, то держал это при себе. Отвечая на вопросы, он поведал, что ездил с племянником в Лондон в качестве компаньона и советника — отсюда его знание английского языка и любовь к чаю и жареным сардинам с острой горчицей.

Обед был долгим и насыщенным. К тому времени, когда подали кукурузный пудинг с сушеной клубникой, Рэйчел ощутила нарастающее покалывание в груди, которой стало тесно в корсете. Огги, понемногу привыкающий к твердой пище, теперь реже сосал грудь, и ощущение, что ее вот-вот разорвет, не возникало уже давно.

Рэйчел отогнала эту мысль: если подумать об Огги еще минуту, потечет молоко. На всякий случай она положила в корсет подкладки из свернутой ткани, однако они не сдержат молоко надолго. Она поймала взгляд Кэтрин и коротко вопросительно кивнула в сторону двери.

Кэтрин тотчас встала и, нежно коснувшись плеча мужа, кивком поманила Рэйчел за собой.

— Огги… мой малыш, — сказала Рэйчел в коридоре. — Где он?

Ее уговорили оставить Огги под присмотром молодой девушки из могавков, пока они пили чай, и Рэйчел понятия не имела, куда та могла его унести.

— Хм… — Кэтрин слегка нахмурилась. — Некоторое время назад я видела, как Бриджит вышла с ним на улицу. Не волнуйся, — мягко добавила она, увидев лицо Рэйчел. — Он тепло укутан, и я уверена, они скоро вернутся.

«Скоро» — понятие растяжимое: молоко у Рэйчел начинало течь при одной только мысли об Огги.

— В таком случае, — сказала она, стараясь сохранить достоинство, — не затруднит ли вас показать мне, где уборная?

Ухоженное кирпичное строение находилось снаружи, и Кэтрин с улыбкой оставила гостью. Поблагодарив хозяйку, Рэйчел торопливо свернула за угол постройки: уединение уединением, а она не собиралась сцеживать молоко в выгребную яму.

Рэйчел едва успела совладать с корсетом. При одной мысли о податливой тяжести сына и внезапной настойчивости, с какой он сосал грудь, молоко брызнуло в два ручья, оросив ободранные побеги дикого винограда, увившего стену уборной. Рэйчел облегченно вздохнула и закрыла глаза, но тут же открыла: с другой стороны послышался скрип входной двери, а затем шаги на дорожке.

Едва она успела прикрыть одеждой обнаженную грудь, из-за угла появился мужчина и замер как вкопанный при виде нее.

— Фу-ты! — сказал он, вытаращив глаза.

Незнакомец был белым, хотя и очень смуглым, как Йен. У него не было татуировок, однако его наряд представлял собой сочетание индейской и европейской одежды, как у Джозефа Бранта, правда, куда более низкого качества. Мужчина сильно хромал и опирался на палку.

— Если ты не возражаешь, Друг, я была бы признательна за минутку уединения, — сказала Рэйчел со всем возможным достоинством.

— Что? — Он с трудом оторвал взгляд от ее груди. — Ох. Конечно. Прошу прощения… э-э… мадам.

Мужчина медленно попятился, торопливо свернул за угол уборной и почти сразу столкнулся с кем-то быстро идущим навстречу. Рэйчел услышала удар, женский вскрик, проклятие мужчины на мохоке, а затем…

— Габриэль! — удивленно воскликнула Сильвия Хардман.

— Сильвия!

Рэйчел замерла. Теплое молоко стекало по пальцам.

— Что ты здесь делаешь? — враз произнесли оба с обвиняющей ноткой в голосе.

— Господи, помилуй, — прошептала Рэйчел и, сделав два шага, осторожно выглянула из-за угла.

* * *

— Я… я… — Лицо Габриэля побледнело от потрясения. Рэйчел видела на нем следы тяжелой работы, долгих месяцев пребывания на солнце и голодания в не столь далеком прошлом. — Я… Сильвия? Это ты? Правда ты?

Плечи Сильвии под серым плащом тряслись. Женщина подняла дрожащую ладонь к лицу, словно спрашивая себя, действительно ли это она.

— Это… я, — с сомнением произнесла Сильвия, опуская руку. Затем сделала несколько шагов к мужу и остановилась, оглядывая его. Когда она наклонила голову и посмотрела вниз, Рэйчел заметила, что помимо палки, которую он уронил, мужчина одной рукой опирается на костыль, а нога и ступня с этой стороны у него странно искривлены.

— Что с тобой случилось? — прошептала Сильвия, протягивая к нему руку. Габриэль сделал едва заметное судорожное движение навстречу, но тут же отдернул ладонь.

— Меня… взяли в плен. Шауни. Они привели меня на север; однажды ночью я сбежал. Это их разозлило, и они… разрубили мне ногу. — Он сглотнул. — Топором.

— Господи, помилуй!

— Да. — Габриэль выдавил робкую улыбку. — Меня не убили. Я все еще представлял ценность в качестве раба. Что…

— Ты здесь в качестве раба? — Сильвия постепенно овладевала собой: в ее голосе наравне с потрясением зазвучало негодование.

Габриэль покачал головой:

— Нет. Господь уберег. Шауни продали меня могавкам, у которых был священник-иезуит, — они сопровождали его в канадскую миссию. Он говорил только по-французски, и я понимал лишь немногое. Он делал мне перевязки и компрессы на рану, а я показал ему, что умею писать и считать. Он убедил моих похитителей, что состоятельный человек заплатит за меня больше, чем стоит обычный батрак.

— Значит, мистер Брант?.. — Судя по голосу, Сильвия была в ужасе — и Рэйчел тоже.

— В конечном счете — да. — В голосе Габриэля вдруг послышалась усталость, а морщины на лице проступили резче. — Но я здесь не раб. Я… свободен.

Свободен.

Слово повисло в холодном воздухе, блестящее и острое, как сосулька. Некоторое время все молчали, но невысказанные слова прозвучали для Рэйчел с отчетливостью крика.

Тогда почему ты не вернулся домой? Или хотя бы не сообщил, что жив?

— Ты… Тебе хорошо жилось, Сильвия? — Габриэль стоял неподвижно, опираясь на костыль. На нем не было парика, и холодный ветер приподнимал его тонкие редеющие волосы, превращая их в некое подобие светящегося ореола.

Сильвия рассмеялась высоким, полуистерическим хохотом.

— Нет, — ответила она, резко оборвав смех. — Не хорошо. Я осталась без денег и помощи. Но кормила своих девочек как могла.

— Девочки… Прю и Пейшенс, они с тобой? Здесь?

Волнение в голосе Габриэля было неподдельным, и Рэйчел немного расслабилась. Возможно, ему не позволили уйти, хотя он больше и не раб.

— Пруденс, Пейшенс и малышка Честити, — сказала Сильвия со стальной ноткой в голосе. — Да, они со мной.

На мгновение он застыл, пристально всматриваясь в ее лицо. Даже со спины Рэйчел легко представила, что на нем написано: стыд, вызов, надежда… и страх.

— Честити, — медленно повторил Габриэль. — Когда она родилась?

— Четвертого февраля семьдесят восьмого, — отчеканила Сильвия, теперь уже с открытым вызовом, и лицо Габриэля окаменело.

— Я так понимаю, ты снова вышла замуж, — сказал он. — Твой… муж… с тобой?

— Я не вышла замуж, — процедила она сквозь зубы.

Габриэль выглядел потрясенным.

— Но… но…

— Я уже сказала. Мне пришлось кормить детей.

Рэйчел чувствовала, что не должна быть свидетельницей столь тягостных откровений между Хардманами. Однако ее платье цеплял высохший побег жимолости, а ноги запутались в пожухлых стеблях томатов. Ветер внезапно стих, и она никак не смогла бы уйти незамеченной посреди этой жуткой тишины.

— Понятно, — наконец произнес Габриэль бесцветным голосом.

Несколько мгновений он стоял, сцепив руки перед собой и явно собираясь с духом. Гнев, жалость, стыд и замешательство сменяли друг друга на его лице; наконец оно застыло в твердой решимости.

— А я женился, — тихо сказал он. — На женщине из могавков, племяннице сахема. Он…

— Я знаю, кто он. — Голос Сильвии звучал слабо и отстраненно.

Повисла еще одна долгая пауза, и Рэйчел услышала тихий щелчок, когда Габриэль облизал губы.

— У… могавков другое представление о браке, — проговорил он.

— Воображаю. — Голос Сильвии по-прежнему звучал так, будто она находилась за сто миль и участвовала в разговоре с помощью дымовых сигналов.

— Я… я мог бы… иметь двух жен. — Однако, судя по виду, перспектива двоеженства его не слишком прельщала.

— Нет, не мог бы, — холодно заявила Сильвия. — Не думай, что я стану одной из них.

— Вот уж не думал, что ты меня осудишь, — сухо сказал Габриэль. — Я ни словом не упрекнул тебя за…

— Все написано на твоем лживом лице! — Потрясение прошло, и голос Сильвии сорвался от ярости. — Как ты смеешь, Габриэль! Сколько времени ты провел здесь, имея возможность написать и связаться со мной, но не послал ни слова? Будь я законной вдовой или не порви ты с Ежегодным собранием и другими Друзьями в Филадельфии, я бы снова вышла замуж, как бы глубоко ни оплакивала тебя.

Ее голос сорвался, и она шумно вздохнула, пытаясь восстановить самообладание.

— Но никто не знал, то ли ты умер, то ли схвачен, то ли… то ли что! Я не могла выйти замуж. У меня не осталось ничего… ничего… кроме того дома. Крыши над головой. Армия забрала моих коз и вытоптала огород. Я продала все, кроме кровати и стола. А потом…

— Честити, — уничижительным тоном произнес Габриэль.

Сильвия стояла прямо, как молодой дубок, сжав кулаки и дрожа от ярости. Однако, когда она заговорила, ее звонкий голос звучал спокойно.

— Я развожусь с тобой, — сказала она. — Я вышла за тебя по доброй воле, любила и утешала тебя, родила тебе детей. И ты бросил меня, ты поступил со мной бессовестно и намерен продолжать в том же духе. Наш брак окончен. Я развожусь и отрекаюсь от тебя.

Габриэль выглядел ошеломленным. Рэйчел знала, что развод между Друзьями возможен, но не знала никого, кто прошел бы через это. Неужели подобное в самом деле только что случилось на ее глазах?

— Ты? Разводишься со мной?.. — Его лицо впервые покраснело от гнева. — Уж если кому и объявлять наш союз недействительным…

— Не я обманывала своего супруга. Не я совершила двубрачие. Но я заявляю, что наш брак расторгнут, и ты не в силах мне помешать.

Рэйчел непроизвольно нырнула за угол и прижала ладонь ко рту, словно боясь возгласом протеста нарушить разыгравшуюся сцену. Она уже собиралась улизнуть, когда Габриэль вновь заговорил:

— Разумеется, я оставлю Пейшенс и Пруденс при себе.

Рэйчел замерла. Она просто обязана снова осторожно выглянуть из-за уборной — по крайней мере, чтобы убедиться, что Сильвия не упала замертво от потрясения или ярости.

Однако Сильвия все еще стояла на ногах, вполоборота к ней; судя по налитому кровью лицу, ее душили слова, из которых она никак не могла выбрать подходящие.

— Я ужасно скучал по девочкам. — Похоже, Габриэль говорил серьезно.

— Разумеется, ты не скучал по Честити. — Голос у Сильвии дрожал — от ярости, Рэйчел в этом не сомневалась. А вот Габриэль, на чьем лице мешались жалость и раздражение, вряд ли правильно оценил настрой жены.

— Я… не осуждаю тебя, — сказал он. — Будь то… изнасилование или… или выбор, ты…

— О, конечно, выбор, — прошипела Сильвия. — Раздвинуть ноги или наблюдать, как голодают дети, — вот выбор, который ты мне оставил!

Габриэль напрягся.

— Что бы… какова бы ни была причина ее рождения, ребенок в этом не виноват, — проговорил он. — Она несет в себе свет Христа, как и все люди, но…

— Но ты, я полагаю, не хочешь признать Христа в ней или во мне!

Габриэль со всей силы сжал челюсти и какое-то время вел внутреннюю борьбу, явно пытаясь совладать с переполнявшими его чувствами.

— Ты не дала мне договорить, — ровно произнес он. — Я сказал, что оставлю Пейшенс и Пруденс при себе. Они будут счастливы, в безопасности, и о них хорошо позаботятся. Я дам тебе денег, чтобы содержать себя и… ребенка.

— Ее зовут Честити, — так же ровно сказала Сильвия. — И ты знаешь почему, хотя она, даст Бог, никогда не узнает. — Женщина шумно втянула воздух и медленно, словно дракон, выдохнула облачко белого пара. — Можешь не сомневаться, я оставлю ее себе — и ее сестер тоже. Я не буду говорить им дурное о тебе. Пусть думают, что отец их любил, они этого заслуживают, — произнесла она с легким нажимом на слове «думать».

— Ты не имеешь права забирать их у меня. — Казалось, Габриэль больше не сердится, пытаясь рассуждать прагматично. — Дети принадлежат отцу, таков закон.

— Закон, — с презрением повторила Сильвия. — Чей закон? Твой? Короля? Конгресса? — Впервые она огляделась на раскинувшиеся темные поля, голые деревья и окутанные дымкой дома вдалеке. — Разве не ты сказал, что у могавков иное представление о браке? Что ж, хорошо. — Она снова метнула в мужа твердый как камень взгляд. — Я поговорю с твоим хозяином, и мы посмотрим.

* * *

Выдвинув этот ультиматум, Сильвия повернулась и решительно зашагала к дому. Габриэль Хардман устремился следом, постукивая костылем, но если Сильвия и заметила попытки мужа ее догнать, то оставила их без внимания.

Оказавшись в одиночестве, Рэйчел хорошенько встряхнулась, чтобы избавиться от воспоминаний последних минут и хоть как-то привести чувства в порядок. Она вошла в уборную, опустила щеколду и, несмотря на стоявшую внутри сырость и вонь, погрузилась в приятное уединение и тишину. Слаженная и уверенная работа собственного тела тоже дарила некоторое утешение. Ее брат Денни как-то сказал, что у евреев — весьма набожного народа — даже имеются специальные краткие молитвы, которые следует читать в подобных случаях в благодарность Создателю за безотказную работу мочевого пузыря и кишечника. Тогда она рассмеялась, но теперь подумала, что в этом есть зерно здравого смысла.

Нарастающее покалывание в медленно набухающих грудях заставило Рэйчел вспомнить и о других насущных потребностях. Выйдя на морозный воздух, она поблагодарила Господа за своего ребенка.

— И за малышку Честити и ее сестер тоже, — добавила она вслух, внезапно осознав, что ужасная сцена между Хардманами, свидетельницей которой она стала, наверняка вовлечет в свой водоворот трех невинных детей. — Господи, они еще даже не знают об отце!

Рэйчел с тревогой посмотрела на дом, но ни Сильвии, ни ее бывшего мужа видно не было. Дверь, однако, открылась, и вышел ее собственный муж. При виде жены Йен просветлел лицом.

— Вот ты где! — В несколько больших шагов он добрался до Рэйчел и сжал ее в объятиях. — Я уж думал, не наткнулась ли ты на змею в уборной, так долго тебя не было. — Он вдруг пристально посмотрел на нее с внезапным беспокойством. — Все в порядке? Съела что-нибудь не то?

— Еда здесь ни при чем, — сказала Рэйчел. Ей хотелось прижаться к мужу, но груди так остро реагировали на любое прикосновение, что она отстранилась. — Йен…

— Мальчонка тебя зовет. — Он качнул головой в сторону дома. И правда: с того места, где они стояли, Рэйчел услышала плач Огги; из груди тут же потекло молоко. Она побежала к двери, Йен — следом.

— Видишь, — сказал он Огги, когда Рэйчел подхватила того на руки, — я же говорил, что Mammaidh не даст тебе умереть с голоду.

Они были в комнате для гостей, отведенной для них Кэтрин, когда Брант передал послание от Вакьотейеснонсы. Рэйчел опустилась на кровать, одной рукой расшнуровывая корсет. Огги тут же заглотил свободный сосок, как голодный аллигатор, и вопли резко прекратились.

— А сахему приглянулась мама, — сказал Йен во внезапно наступившей тишине. — Он вызвал ее посостязаться — на пистолетах с десяти шагов.

— Посостязаться или на дуэль? — спросила Рэйчел и с блаженным облегчением прикрыла глаза, когда потекло молоко. Со свободной груди капало, но ей было все равно.

— Не важно. Я поставил пять против одного на маму, — рассмеялся Йен. — Мой дед научил ее стрелять, а дядя Джейми и отец, когда были мальчишками, водили ее на болота охотиться на кроликов и куропаток. Из хорошего пистолета она попадет в шестипенсовик с десяти шагов.

— С кем ты поспорил? С Джозефом Брантом или сахемом?

— С Тайенданегеа, конечно. В чем дело, малышка?

Открыв глаза, Рэйчел увидела лицо мужа совсем рядом, почувствовала тепло его тела в холодной комнате и прижалась ближе.

— Я так понимаю, ты не в курсе, что муж Друга Сильвии здесь?

Йен удивленно моргнул.

— Что?.. Разве он не умер?

— К сожалению, нет. Он здесь. Они встретились только что, возле уборной.

— К сожалению?.. — медленно повторил Йен и поднял одну бровь. — Почему ты считаешь, что ему лучше умереть?

Рэйчел тяжело вздохнула, и Огги, испустив недовольный возглас, вцепился еще сильнее.

— Ой! Я не против, чтобы бедолага оставался в живых. Трудность в том, что он здесь.

Рэйчел коротко пересказала случившееся.

— И что насчет Пейшенс и Пруденс? — спросила она, усаживая Огги к себе на колени. — Судя по тому, что ты рассказал о вашей первой встрече, им прекрасно известно, в какое затруднительное положение попала их мать и как нелегко ей пришлось. Девочки явно любят и поддерживают ее, несмотря ни на что. Но теперь вернулся их отец, которого они тоже любят!

— То есть они еще не знают, что он жив и находится здесь?

— Нет. — Рэйчел закрыла глаза и поцеловала шелковистый пушок темных волос на круглой макушке Огги. — Я все думала, как помочь им и Другу Сильвии, однако не нашла достойного выхода. Может, у тебя есть какие-нибудь мысли?

— Не знаю. — Йен подошел к окну и выглянул наружу. — Не вижу никого из них. Правда, я не знаю, как выглядит этот человек, но…

— Он сильно хромает и опирается на костыль. Схватившие его шауни перерубили ему ступню топором.

— Господи. Неудивительно, что он не отправился домой.

— Сильвия сказала, что поговорит с его… хозяином. Полагаю, она имела в виду Джозефа Бранта. Может, они с ним?

Йен покачал головой:

— Нет. За этим я тебя и искал: Тайенданегеа уехал. Я рассказал ему о цели нашего визита, и когда мы закончили чаепитие, он вызвался съездить к Вакьотейеснонсе и устроить нам встречу. — Йен дернул подбородком в сторону окна, в которое проникал бледный послеполуденный свет. — Он сказал, дотуда восемь миль, но он вернется к ужину.

— А-а… — Новость огорошила Рэйчел: она совсем забыла о таком маленьком нюансе, как бывшая жена Йена. — Очень… любезно с его стороны.

Йен пожал плечом.

— Ну, если визит официальный… как в нашем случае, — прибавил он, взглянув на жену, — о нем принято известить. Хотя ты права: отправившись лично, Тайенданегеа проявил уважение. Не знаю только к кому — к дяде Джейми или к Вакьотейеснонсе.

— Выходит, он высокого о ней мнения. — Рэйчел попыталась скрыть вопросительную интонацию, однако Йен улавливал малейшие колебания голоса.

— Она из его людей, из его семьи, — просто сказал он. — И была с ним в Унадилле, когда я видел ее в последний раз. Задолго до того, как мы с тобой поженились. — Йен снова повернулся к окну, рукой прикрывая глаза от света. — Куда, по-твоему, отправилась Сильвия?

Над ответом долго думать не пришлось.

— За дочерьми, — уверенно заявила Рэйчел.

Йен вытаращился на нее.

— А она в состоянии ехать верхом?

— Точно нет. — От волнения Рэйчел выпрямилась, и Огги вонзил пальчики ей в грудь. — Ой!

— Тогда мне лучше ее найти. Передай миссис Брант мои извинения за ужином.

85

Поспешный отъезд

Йен задержался, чтобы надеть куртку из медвежьей шкуры: хотя в небе висела только легкая дымка, ее бледно-лиловый цвет предвещал снегопад, а воздух быстро стыл. Однако он не взял никакого оружия в дополнение к ножу на поясе. Даже если Габриэль Хардман больше не квакер, вряд ли калека на костылях доставит много хлопот. Йен порадовался, что не подстриг волосы: если придется ехать в Канаджохари и обратно по холоду и снегу, собственная шевелюра сослужит ему хорошую службу.

Он вышел из дома и направился к сараю, где они оставили лошадей. Сильвия была не лучшей наездницей, а если бы и смогла оседлать и взнуздать лошадь в одиночку, далеко бы не уехала.

Услышав пистолетные выстрелы, Йен вначале не обратил внимания, однако его привлек материнский оклик. Она и сахем устроили свое состязание: к огромному стволу дуба был приколот грязный носовой платок, весь в опаленных и почерневших дырках.

Дженни раскраснелась от холода; откидывая капюшон плаща, она смахнула чепец и теперь пыталась нашарить его за головой. Мать смеялась над какими-то словами сахема, и Йен неожиданно для самого себя увидел в ней девчонку, несмотря на серебристую седину в волосах.

— Огвахо, йататеконах, — обратился сахем к Йену и с широкой улыбкой глянул на Дженни. — Твоя мать смертельно опасна.

— Если вы про пистолет, то я не удивлен. — Йен слегка прищурился. — Хотя она и со шляпной булавкой ловко управится — только дай повод.

Сахем рассмеялся, а Дженни лишь довольно фыркнула, выгнув бровь. Затем вдруг внимательно посмотрела на сына, уловив что-то в его выражении.

— Что случилось? — спросила она, мгновенно изменившись в лице.

Йен вкратце поведал. Ему пришло в голову, что старый сахем не только дядя Тайенданегеа, но и, очевидно, имеет на него влияние.

Сахем не перебивал, не задавал вопросов и демонстрировал почтительное внимание, однако Йену показалось, что рассказ его позабавил. Дойдя до конца истории, он вдруг подумал, что сахем, пожалуй, хорошо знает Габриэля Хардмана и, возможно, питает к нему расположение.

Пока он говорил, мать задумчиво чистила свой пистолет, водя тряпкой по стволу с крошечным шомполом. Теперь она сунула пистолет обратно за пояс, сложила испачканную ткань и убрала в патронташ.

— Мы заключили пари, не так ли? — спросила она сахема.

Тот качнулся на пятках, все с тем же едва заметным намеком на улыбку в уголках губ.

— Да.

— И вы, разумеется, признаете, что я выиграла. Вы ведь честный человек?

Улыбка обозначилась явственнее.

— А как же иначе. Какую неустойку вы требуете?

Дженни кивнула в сторону дома.

— Чтобы вы пошли с моей подругой Сильвией поговорить с мистером Брантом. И убедились, что справедливость восторжествует, — как бы невзначай прибавила она.

— Я не в таком большом долгу перед вами, — с легким упреком произнес сахем. — Но поскольку она ваша подруга, очевидно, вы пойдете с ней. А так как вы еще и моя подруга… Я прав? — прервал он себя, приподняв седую бровь.

— Да, если это убедит вас пойти с ней, — нетерпеливо проговорила Дженни.

— Тогда я пойду с вами, — сказал сахем с поклоном. — Куда вам вздумается.

* * *

Подобный обмен любезностями пришелся Йену не по нутру, однако, направляясь к сараю, он лишь метнул на сахема быстрый взгляд, означавший: «Только тронь мою маму, и я выпотрошу тебя, как рыбу». Дженни тоже это заметила и, похоже, сочла забавным; сахем же сохранил подобающее случаю невозмутимое выражение лица.

Сильвия действительно была в амбаре с пегим мерином по кличке Генри, на котором приехала из Филадельфии. Она стояла, прислонившись к теплому лошадиному боку и уткнув лицо в руки, а Генри тем временем спокойно щипал сено из подвесной сетки и жевал с успокаивающим чавканьем. Седло и уздечка лежали на земле у ног женщины.

При звуке шагов Йена Сильвия подняла взгляд. Ее лицо пошло пятнами от слез, чепец съехал набок, а мягкие каштановые волосы разметались с одной стороны и висели возле уха. Она тотчас нагнулась, чтобы схватить узду с земли.

— Я… ждала… Он ел, и я не могла его обуздать, пока… — Она беспомощно махнула на сбрую и медленно жующие челюсти Генри.

— Куда ты собралась? — вежливо спросил Йен, хотя и так было ясно. Однако вопрос вывел Сильвию из ступора. Она выпрямилась с заплаканными и горящими глазами.

— Забрать и увезти моих девочек. Поможешь мне?

— А куда потом, подруга? — Йен протянул руку к уздечке, но Сильвия с отчаянием вцепилась в нее.

— Пусти! Не беда, место найду!

— Рэйчел говорит, ты хотела пойти с этим делом к Тайенданегеа.

— Да. — Сильвия положила руку на лошадиную шею. — Я все думала, дождаться ли его возвращения и просить о решении нашего с Габриэлем спора… или поехать на постоялый двор, взять девочек и сбежать. — Она дышала как загнанная лошадь и теперь сделала паузу, чтобы вытереть лицо и сглотнуть. — Если я буду ждать… Габриэль, возможно, найдет помощь и пустится в погоню. Если он нас поймает, боюсь, я не смогу ему помешать забрать у меня девочек. И… что, если Брант встанет на его сторону? — вдруг осенило ее. — Считают ли могавки детей собственностью отца?

— Нет, — успокоил Йен. — Если женщина выгоняет мужа из дома или он уходит сам, дети остаются с ней.

— Тогда… — Сильвия внезапно опустилась на седло и дрожащей рукой убрала выбившиеся волосы. — Тогда… возможно?..

— Возможно, решать не Тайенданегеа, — сухо заметил Йен. — То, что происходит между мужем и женой, остается между мужем и женой. Если только это не мешает жизни других людей. Я хочу сказать, если ты застрелишь своего мужа, могут возникнуть некоторые осложнения. Хотя не думаю, что ты поступишь подобным образом, будучи Другом и все такое.

— Хм… — Какое-то время Сильвия сидела, глядя на усыпанную сеном землю у своих ног. Йен ждал. — Пожалуй, стоило бы застрелить Габриэля, — сказала она и еще немного помолчала, плотно сжав губы. Затем качнула головой и неуверенно встала на ноги. — Однако ты прав. Я этого не сделаю.

С глубоким вздохом Сильвия потянулась к уздечке в руке Йена.

— Сейчас мне нужны рядом мои девочки. Поможешь мне съездить за ними?

Свет быстро мерк; ветер дохнул в сарай вечерней прохладой и зашевелил солому, разбросанную по утрамбованному земляному полу. Йен лишь кивнул и наклонился поднять седло.

— Сходи за своим плащом, подруга. Не то замерзнешь.

* * *

До гостиницы было меньше часа езды, но солнце уже скрылось за грядой облаков, хлебной опарой поднявшихся из-за деревьев. Пошел снег.

Йен посадил Сильвию впереди — отчасти под тем предлогом, чтобы она не запутала веревку, на которой вели вторую лошадь. А еще он чувствовал острую потребность защитить женщину: хотя она уже и не голодала, все равно была тоненькой, как сосулька, и такой же хрупкой.

Ветер, слава богу, стих, однако снег валил густо и бесшумно, заглушая все звуки и пригибая ветви сосен и елей. Хотя дорога под копытами лошади хорошо просматривалась, Йен все же поторапливал Генри. Он не хотел сбиться с пути на чужой земле и провести ночь в лесу с Сильвией.

— Я встретила Габриэля в Филадельфии, — вдруг заговорила она. — Мои родители тогда еще были живы, и мы с ним принадлежали к одному собранию. Для меня выбрали другого жениха — кузнеца со своей кузней. Солидного человека старше меня на десять лет. И доброго, — прибавила она после некоторой паузы. — С домом и имуществом. Габриэль же был одного со мной возраста, работал клерком и едва мог содержать себя, не говоря о жене.

— Ну, когда я встретил Рэйчел, то был всего лишь индейским разведчиком, — сказал Йен, наблюдая, как пар от дыхания Генри струится вокруг лошадиной шеи. — И убийцей к тому же. Впрочем, у меня была земля, — честно добавил он.

— И семья, — тихо промолвила Сильвия. — Мои родители умерли от оспы один за другим в течение года, и я осталась совсем одна. Без братьев, без сестер. Габриэль порвал со своими родными, когда стал Другом — он был им не по рождению, как я.

— Значит, вы были только вдвоем.

— Да. — Женщина ненадолго замолчала. — Потом у нас появились девочки, — произнесла она так тихо, что Йен едва расслышал. — И мы были счастливы.

* * *

Когда они подъехали к постоялому двору, снег уже кончился; все вокруг покрывала легкая изморозь, сверкающая золотом в свете лампы из окна и серебром в неверном лунном сиянии, пробивающемся сквозь облака. Сильвия позволила снять себя с лошади, но когда Йен попытался войти с ней, остановила, положив руку ему на грудь.

— Благодарю тебя, Йен, — тихо сказала она. — Мне нужно поговорить с дочерьми наедине. Тебе лучше вернуться к Рэйчел и сыну.

Ее худое, изможденное лицо в игре света и тени казалось то расслабленным, то напряженным от беспокойства.

— Я подожду, — твердо произнес он.

К его удивлению, Сильвия рассмеялась — искренне, хотя и тихим, усталым смехом.

— Обещаю, что не сгребу девочек в охапку и не сбегу в метель, — сказала она. — Я все спокойно обдумала и помолилась, пока мы ехали, спасибо тебе за это. Мне стало ясно, что я должна позволить Пейшенс и Пруденс увидеть отца. Однако сначала нужно с ними поговорить и объяснить… случившееся. — Голос женщины чуть дрогнул на последнем слове, и она кашлянула.

— Тогда я заночую в таверне.

— Нет, — сказала она так же твердо. — Я чувствую по запаху, что хозяйка готовит ужин. Мы с девочками поедим, поговорим и ляжем спать, а утром причешу их, одену в чистое и договорюсь с трактирщиком, чтобы нас отвезли обратно в повозке. Не беспокойся за меня, Йен, — мягко добавила она. — Я буду не одна.

Он пристально вгляделся в нее. Похоже, Сильвия говорила серьезно. Йен вздохнул и вытащил кошелек.

— Тебе понадобятся деньги на повозку.

86

Непрошеное пророчество

Было холодно; утренний воздух звенел, как битое стекло, и так же резал легкие. На рассвете Йен отправился на охоту с Тайенданегеа: они шли по следу росомахи. Преследовали, а не охотились. Ночью выпал свежий снег (он и теперь летел, правда уже редкий), и зверька было видно издали — крошечное черное пятнышко на посеревшем снегу. Росомаха двигалась не изящными размашистыми прыжками, а неспешно, плавно, будто терпеливо выжидала. Она тоже кого-то преследовала.

— Ska’niònhsa[233]. — Тайенданегеа кивнул на участок грязного снега, на котором отпечатался изгиб копыта.

— Похоже, ранен, — кивнул Йен. Росомаха не нападет на здорового лося (да и мало кто посмеет), однако раненого будет выслеживать несколько дней, дожидаясь, пока тот ослабеет, чтобы обломать ska’niònhsa рога, так сказать. — Лишь бы волки не нашли его первыми.

— На все воля случая, — философски заметил Тайенданегеа, снимая винтовку с ремня. Однако Йен счел замечание не совсем философским и неопределенно качнул головой.

— Мой дядя — азартный человек, — сказал он. Правда, употребленное им выражение на мохоке имело несколько иной оттенок, чем на английском. Скорее оно означало «тот, кто идет напролом» или «тот, кто не дорожит своей жизнью» — в зависимости от контекста. — Он говорит, что человек должен рисковать, но только дурак идет на риск, не зная, в чем он состоит.

Тайенданегеа взглянул на спутника с легкой усмешкой. И немного настороженно, — подумал Йен.

— Как же это узнать?

— Задавать вопросы и слушать ответы.

— И ты приехал послушать меня?

— Я приехал повидать Вакьотейеснонсу, — вежливо ответил Йен. — Но если столь умудренный опытом человек желает со мной поговорить, грех было бы уйти, не выслушав.

Смешок, раздавшийся в ответ, принадлежал скорее Джозефу Бранту, чем Тайенданегеа, как и понимающий взгляд.

— Твоего дядю, конечно, может заинтересовать то, что я скажу?

— Возможно, — не меняя интонации, заметил Йен. При нем был старый мушкет, годившийся для любой дичи, которая могла им встретиться. Они шли через заросли огромных елей; под колючими ветвями, куда снег почти не попадал, ноги скользили по толстому слою хвои. — Он велел мне решать, говорить ли вам то, что ему известно.

— Полагаю, ты решил сказать, — откликнулся Брант, развеселившись еще больше. — А ему точно известно? Или это только его домыслы?

Йен пожал плечами, глядя на росомаху вдалеке.

— Он знает.

После обсуждений дядя в итоге предоставил ему решить, как об этом рассказать. Выдать ли за сведения, полученные во время работы Джейми индейским агентом, благодаря связям как с британским правительством, так и с Континентальной армией, или сказать правду. Брант был единственным военачальником, кому можно сообщить эту конкретную правду, хотя не факт, что он поверит. И все же он могавк, несмотря на жену ирландских кровей и образование в колледже.

— Жена моего дяди… — начал Йен, наблюдая, как слова вылетают в виде маленьких облачков белого пара. — Arennowa’nen[234], только могущественнее. Она встречалась с призраком каньенкехака и прошла сквозь время.

Тайенданегеа резко, по-совиному, повернул голову. Йен, которому нечего было скрывать, хранил невозмутимый вид. Мгновение спустя Тайенданегеа кивнул, хотя плечи его не расслабились.

— Война, — прямо сказал Йен. — До сих пор вы связывали свою судьбу с британцами, и не зря. Но сейчас мы говорим вам, что американцы победят. Конечно, вам решать, что лучше для вашего народа в свете этих знаний.

Темные глаза Тайенданегеа моргнули, и циничная улыбка тронула уголок его рта. Йен не торопил с ответом, спокойно шагая дальше. Снег скрипел под сапогами; мороз крепчал.

Йен поднял голову и принюхался; в прозрачном воздухе он чувствовал приближающийся снегопад, слабую вибрацию далекой бури. Кроме того, легкий ветерок донес запах крови.

— Там! — тихо промолвил он, хватая Тайенданегеа за рукав.

Росомаха на миг исчезла. Затем они увидели ее прыгающей с камня на камень — плавно, словно текущая в гору вода; она остановилась на возвышении, сосредоточенно глядя вниз.

Без единого слова мужчины пустились трусцой, а следом потянулся белый шлейф выдыхаемого ими пара.

Лось стоял на коленях под сенью темных сосен; смолистый аромат деревьев мешался с резким запахом крови. Скоро здесь появятся волки.

Тайенданегеа коротким взмахом поторопил Йена. Теперь вопрос был не в храбрости или мастерстве, а в скорости. Животное сломало заднюю ногу — она торчала под неестественным углом, из шерсти выглядывала треснувшая белая кость; снег вокруг обагрился кровью.

Ослабевший лось поднялся и угрожающе выпятил грудь — молодой самец в первую зиму. Хорошо. Значит, мясо нежное.

Однако молодое и ослабленное животное все же было взрослым и очень опасным. Йен отбросил идею перерезать ему горло и быстро прикончил выстрелом из мушкета промеж глаз. Издав странный глухой крик, лось с остекленевшим взглядом покачнулся, а затем рухнул на землю.

Тайенданегеа удовлетворенно кивнул, повернулся и крикнул в тишину леса позади них. Поутру вместе с ними вышли на охоту несколько мужчин; теперь они разбрелись, предоставив им двоим поговорить наедине, но, скорее всего, еще не ушли далеко. Нужно разделать тушу до того, как появятся волки.

— Приведи их, — бросил Тайенданегеа Йену, вытаскивая нож. — Я перережу ему горло и постерегу от росомахи. — Он вздернул подбородок, указывая на высокую скалу, откуда за ними наблюдали глаза-бусинки.

Йен повернулся, чтобы уйти, и услышал, как Тайенданегеа почти небрежно произнес:

— Расскажи сахему.

Что ж, по крайней мере, он воспринял это всерьез. Йен испытал мрачное удовлетворение, хотя слишком не надеялся.

Не успев пробежать и ста ярдов, он услышал за поворотом тропы лошадиную поступь и лицом к лицу столкнулся не с кем иным, как с Габриэлем Хардманом. Тот ехал на большом костлявом муле, взгляд которого выдавал непокорный нрав. Йен сделал шаг назад, подальше от зубов животного.

— Я убил лося, — коротко бросил он и ткнул большим пальцем за спину. — Ступай помоги там.

Кивнув, Хардман чуть помедлил, словно хотел что-то сказать, но не решился и хлестнул по шее мула поводьями.

* * *

Мужчины возвращались вместе, нагруженные мясом и возбужденные холодом и кровью. Когда они подошли к дому, утро было уже в разгаре; высматривающая их из окна Рэйчел помахала и исчезла.

Йен увидел Хардмана — тот вышел из сарая, где помогал с разделкой мяса.

— Могу я спросить, — начал Хардман, в упор глядя на Йена, — как получилось, что вы путешествовали с моей… с Сильвией и девочками? Насколько понимаю, ни вы, ни Сильвия не знали, что я здесь.

— Нет. Я приехал повидать женщину, которая когда-то была моей женой. — Йен не видел смысла это скрывать: в Канаджохари к полудню все и так узнают, если уже не узнали. — Мне сказали, она с детьми была в Осекуа во время нападения и ее мужа убили. Но никто из моих друзей ничего не знал о ее состоянии. Поэтому я решил приехать и посмотреть.

— Вот как? — Габриэль Хардман приподнял одну бровь.

— У меня новая жена, — спокойно сказал Йен в ответ на бровь. — Она со мной, и наш сын тоже.

— Понимаю. Я слышал, она Друг?

— Да, и она мне сказала, что Друзья не поддерживают полигамию, — продолжил Йен. — У меня этого и в мыслях не было, иначе я не взял бы ее с собой.

Хардман одарил его колючим взглядом и усмехнулся:

— Значит, Сильвия вам рассказала. Почему она с вами? Зачем вы привезли ее сюда?

Йен в свою очередь вперил взгляд в собеседника.

— Она оказала большую услугу моему дяде, и он послал меня убедиться в ее благополучии. Если ты хочешь знать, в каком состоянии я нашел ее с дочерьми, пожалуй, тебе стоит послушать, приятель.

Хардман отпрянул, как будто его ударили в грудь.

— Я… я не мог… не мог вернуться в Филадельфию, — выпалил он. — Я был пленником… рабом!

Йен на это ничего не ответил и лишь внимательно огляделся — на дом, лес и открытую дорогу.

— Я оставлю тебя здесь. Ступай с Богом, — сказал он и ушел.

87

В которой Рэйчел раскрашивает лицо

Брант виделся с Работающей Руками накануне вечером и передал Йену, что она будет ждать его визита сегодня после обеда.

— Ты поедешь со мной, — твердо сказал Йен Рэйчел. — Ты и мальчонка. Я приехал убедиться в ее благополучии, а не свататься; моя семья должна быть рядом. Кроме того, — добавил он, внезапно расплывшись в улыбке, — не хочу оставлять тебя тут одну, чтобы ты палила из пистолета с сахемом, воображая меня привязанным к дереву.

— С чего бы вдруг? — спросила Рэйчел, пряча ответную улыбку. — Разве у меня есть повод беспокоиться из-за того, что ты навещаешь бывшую жену наедине?

— Нет. — Йен легонько поцеловал ее. — О том и речь.

Рэйчел обрадовалась предложению поехать вместе и, если честно, не ощущала никакого беспокойства по поводу встречи с женщиной, делившей с ее мужем не только постель, но и немалую часть его души, судя по тому немногому, что он рассказал о своих мертвых детях.

Ага, — думала она. — Значит, я подойду к этой женщине, неся на руках большого, здорового, красивого сынишку Йена… Очевидно, он хочет, чтобы она увидела… и я тоже хочу, как ни стыдно в этом признаться. Однако неправильно показывать ей мои сокровенные чувства. Я здесь не для того, чтобы торжествовать над ней или заставить ее пожалеть о решении отказаться от Йена.

И вовсе не из тщеславия она размышляет о том, что лучше надеть по такому случаю, уверяла себя Рэйчел. Просто ей хотелось выглядеть… подобающе.

У нее было только два платья; значит — индиго. А насчет остального…

Кэтрин отвела гостью к сахему. Тот, внимательно выслушав просьбу, посмотрел на Рэйчел с тем же пристальным интересом, какой она видела на лице Клэр Фрэзер (и Денни, если уж на то пошло), когда они сталкивались с необычным медицинским явлением вроде тератомы — полой опухоли с зубами или волосами внутри. Однако сахем лишь кивнул и весьма подробно показал ей, как сделать краску из горсти темных сушеных ягод, вымоченных, судя по запаху, в оленьей моче и перетертых в синюю пасту, а затем смешать ее с белой глиной.

Когда приготовленные пигменты были одобрены сахемом, Кэтрин, наблюдавшая за процессом, отвела Рэйчел в свой будуар, где та могла с помощью зеркала аккуратно нанести их кистью из кроличьей лапки.

Рэйчел тщательно зачесала и стянула волосы сзади, затем раскрасила верхнюю часть лица, от линии роста волос до нижних век, сплошь белым цветом, а под ним, поразмыслив, нанесла узкую синюю полосу поперек переносицы. Йен сказал ей несколько месяцев назад (и Кэтрин Брант, хотя и с некоторым удивлением, подтвердила), что белый цвет означает мирные намерения, а синий — мудрость и доверие.

Рэйчел хотела спросить, считает ли Кэтрин такое решение мудрым, но не стала. Она прекрасно знала, что это глупость, однако синяя полоса служила воззванием для тех, кто ее видел, как и для нее самой.

— Готово? — спросила Рэйчел в очередной раз только лишь для собственного успокоения. — Женщины красят лица так же, как и мужчины?

— О да, — заверила Кэтрин. — Не для битвы, разумеется, а по особым случаям — в честь свадьбы, визита вождя, Клубничного фестиваля…

— По особым случаям, — уверенно повторила Рэйчел. — Да, это он и есть.

— Замечательно, — довольно сказала Кэтрин, глядя поверх плеча Рэйчел на ее отражение в зеркале. — С такими темными бровями и ресницами у тебя просто… убийственный взгляд. В хорошем смысле, разумеется, — поспешно добавила она, похлопывая Рэйчел по плечу.

* * *

У Вакьотейеснонсы был скромный, но добротный фермерский дом на своей земле, а за ним, как и у Тайенданегеа, на опушке леса стоял длинный общий дом — строение из дерева, шкур и кожаных ремней будто сливалось с деревьями.

Как большое животное, притаившееся в засаде, — подумала Рэйчел.

Встретив гостей во дворе перед домом, женщина пригласила их внутрь и угостила молоком, виски и маленьким сладким печеньем. Она вполне искренне восхищалась Огги и проявила деликатное уважение к Рэйчел, хотя слегка оторопела при виде ее раскраски и все время отводила взгляд.

Она и правда была очаровательна. В обычных для могавков рубашке и штанах из мягкой оленьей кожи, увешанная дюжиной маленьких серебряных колец; невысокого роста и все еще гибкая, несмотря на то что произвела на свет троих живых детей и Йексу, мертворожденную дочь Йена. Рэйчел решила, что они с ней одного возраста, хотя суровый климат и невзгоды оставили след на лице Работающей Руками. Зато ее живые глаза лучились теплом; она часто и открыто встречала взгляд Йена.

Вошли дети в сопровождении пожилой женщины, которая улыбнулась Йену. Младшие, девочки лет четырех и двух от роду, были прелестны, с мягкими темными глазами, как у матери, и серьезными красивыми лицами, вероятно унаследованными от покойного отца. Рэйчел постаралась не слишком пристально вглядываться в старшего мальчика лет семи-восьми и поборола искушение перевести взгляд с лица мальчика на лицо Йена.

Похож на своих сестер, однако не настолько, как они друг на друга, — подумала она. Высокий для своего возраста, худощавый, с живыми чертами лица: скорее обаятельный, чем красивый. Его глаза не походили на материнские — темные, но с ореховым оттенком, которого не было у девочек.

— А это мой старший сын, — с гордой улыбкой сказала Эмили, представляя детей. — Мы зовем его Тотис.

Тотис с любопытством оглядел гостей, однако больше всего заинтересовался Огги и по-английски спросил его имя.

— У него еще нет имени. — Йен улыбнулся мальчику. — Мы назвали его в честь губернатора Джорджии, человека по фамилии Оглторп, пока не появится настоящее имя.

Детей увели, и взрослые разговорились за едой. После того как они поели, Работающая Руками сообщила, что ей нужно ненадолго сходить в длинный дом, и пригласила Йена — наверное, он давно не бывал в подобном месте. Она ничего не сказала о Рэйчел, предоставив ей самой решать, идти ли с ними. Вежливо кивнув, Рэйчел сказала, что покормит Огги, а затем, возможно, придет.

— Признаюсь, мне любопытно. — Она открыто улыбнулась Работающей Руками. — Хотела бы я увидеть место, которое мой муж так долго называл домом.

Рэйчел прекрасно поняла мотивы, побудившие Вакьотейеснонсу пригласить Йена в длинный дом. Именно в этой обстановке Йен когда-то увлекся ею, там они жили вместе. От подобной мысли сердце у Рэйчел забилось чаще.

Она впервые задалась вопросом, не для того ли Йен взял ее, чтобы обезопасить себя.

— Бог его знает, — сказала она Огги, расшнуровывая корсет. — Но мы сделаем все возможное, правда?

* * *

Йен почувствовал запах задолго до того, как она отдернула медвежью шкуру, висевшую на входе. Дым и пот с примесью мочи и фекалий. Но в основном пахло огнем и едой — мясом, жареной кукурузой и тыквой, резким пивным духом и мехами. Он изо всех сил старался забыть холодное прикосновение зимы к своей коже и мускусный запах гладкого женского тела на меховой подстилке. Отбросив воспоминание в сторону с легкостью давней привычки, Йен вошел внутрь. Однако тяжелый воздух коснулся его — будто чья-то легкая ладонь легла на спину — и последовал за ним в темноту.

Дом был небольшой — всего на два очага. Рядом с одним из них две женщины присматривали за котелками, а в тени играли трое маленьких детей; запищавший было младенец тут же умолк, припав к материнской груди.

От этого звука волоски на шее у Йена непроизвольно поднялись. Еще одно воспоминание, вычеркнутое из памяти: тихие слезы Эмили в темноте после потери каждого из детей, когда ночью она слышала в длинном доме хныканье младенцев. Огги был старше и громче. Гораздо громче. И сильнее. Эта мысль его успокоила.

Она провела Йена в свой спальный закуток и села на лежанку, жестом велев ему сесть рядом на темную мягкую массу свернутых мехов.

Женщины снаружи находились достаточно далеко и не могли их услышать, если только они не начнут кричать, хотя до этого вряд ли дойдет. Однако света от костров хватало, чтобы разглядеть ее прекрасное лицо: еще молодое, но серьезное и омраченное чем-то, чему он не мог дать названия. Йен ощутил тревогу.

Эмили долго смотрела на него, не говоря ни слова.

— Ты больше не узнаешь этого человека? — тихо сказал он на мохоке. — Этот человек теперь незнакомец?

— Да, — ответила она с едва заметной улыбкой. — Но, кажется, я все-таки его знаю. А ты знаешь этого человека? — Ее ладонь, бледная и изящная, как мотылек в полумраке, коснулась собственной груди.

— Вакьотейеснонса, — прошептал он, беря ее ладонь в свои. — Я всегда узнаю творение твоих рук.

Здесь считалось грубостью спрашивать у кого-то напрямик, о чем он думает, кроме тех случаев, когда мужчины планировали войну или охоту. Поэтому Йен положил руку Эмили ей на колено и терпеливо ждал, пока она соберется с мыслями или с силами.

— Дело в том, Огвахо, йататеконах, — наконец произнесла Эмили его официальное имя и взглянула на него в упор, — что человек выйдет замуж за Джона Уайтуотера. Весной.

Что ж. Очевидно, Уайтуотер уже побывал в ее постели: от мехов за спиной несло другим мужчиной. Йен ощутил абсурдный укол ревности, а следом — чувство вины при мысли о Рэйчел, и на миг задумался, почему, собственно, его задело имя этого мужчины.

— Человек желает тебе счастья и крепкого здоровья, — сказал он.

Это было формальное заявление, но он дал понять, что говорит серьезно. Эмили перевела дыхание, немного расслабилась и вдруг улыбнулась ему в ответ — настоящей улыбкой, в которой сквозило признание того истинного, что было между ними, и сожаление о том, чего уже не будет.

Она импульсивно протянула ладонь; Йен взял ее, поцеловал — и отпустил.

— Дело в том, — повторила Эмили, и улыбка уступила место серьезности, — что Джон Уайтуотер — хороший человек, только он видит сны о моем сыне.

— О Тотисе? Что ему снится?

Очевидно, ничего хорошего.

— Ему приснилось, что, когда луна начинает расти, он видит мальчика там, — Эмили указала подбородком на вход в свой спальный закуток, — на фоне лунного света, проникающего через дымовое отверстие. Лица мальчика не видно, но ясно, что это Тотис. Он ждет. Ему снится, что ребенок приходит ночь за ночью и свет позади него становится все ярче, а сам он растет. И Джон Уайтуотер знает, что на полную луну мой сын, уже взрослый, придет убить его.

— Да уж, это явно не к добру, — сказал Йен по-английски. — Тебе самой такой сон не снился?

Эмили поморщилась и покачала головой, и живое существо, извивающееся в позвоночнике Йена, успокоилось. Он не спросил, верит ли она, что Уайтуотер действительно видел это во сне, — очевидно, что да. Если бы ей снилось то же самое, все было бы куда серьезнее. Хотя и так не до шуток.

— Я не разделяла его сон, — проговорила она едва слышно. — Но когда он мне сказал… следующей ночью я тоже увидела сон. Мне приснилось, что он убил Тотиса. Сломал моему сыну шею, как кролику.

Живое существо прыгнуло Йену прямо в горло — и, к счастью, помешало ему говорить.

— Сон являлся дважды, и этот человек молился, — тихо сказала она, переходя на язык каньенкехака. — Человек молился, — повторила она, глядя Йену в лицо, — и вот ты здесь.

Он не почувствовал потрясения, только слегка удивился. Быстрейший из Ящериц однажды передал ему слова старой Тевактеньон о том, что он сын Йена по духу. Очевидно, Вакьотейеснонсе она поведала то же самое — или же Эмили все рассказала старухе.

— Я думала о том, чтобы отправить сына к сестре в Олбани. Но у нее сейчас нет мужа и трое детей на шее. Я боюсь, — просто сказала Эмили. — Все очень опасно. Со слов Тайенданегеа, война скоро закончится, правда, глаза его жены говорят, что он в это не верит.

— Его жена не ошибается. — Теперь они оба шептались, хотя он различал бормотание женщин в дальнем конце дома. — Жена моего дяди…

Все слова для обозначения магии и предвидения, какие он использовал в разговоре с Тайенданегеа, казались сейчас неподходящими.

— Она видит будущее. Вот почему я пришел. Я встретил Смотрящего на Луну и Росомаху в том месте, где живу, и они рассказали о бойне в Осекуа и о смерти твоего мужа. Они не знали, по-прежнему ли ты с людьми Тайенданегеа и как вы с детьми поживаете. И вот я пришел посмотреть, — просто закончил Йен.

Эмили слушала затаив дыхание и только сейчас сделала долгий глубокий выдох — воздух коснулся его лица.

— Спасибо, — сказала она. — Теперь, когда ты знаешь, ты возьмешь Тотиса?

— Да, — ответил Йен без колебаний, хотя и подумал, как, черт возьми, он объяснит это Рэйчел.

Облегчение Эмили тронуло его; она крепко прижала ладонь Йена к своей груди.

— Если твоя жена не захочет оставить его у своего очага, — продолжила она, и в ее голосе вновь прозвенела тревожная нотка, — ты найдешь женщину, которая позаботится о нем?

Такое иногда практиковали: если у мужчины умирала жена, а новая не ладила с его детьми, он искал женщину, которая либо становилась его второй женой, либо, если была замужем, заботилась о детях, а он в обмен снабжал ее мясом и шкурами.

— Может, твоя мать? — спросила Эмили с надеждой, к которой примешивалось сомнение.

— Ни моя жена, ни мать не допустят, чтобы ребенок умер с голоду, — заверил Йен, хотя воображение оказалось бессильно представить, что скажет каждая из них. Он нежно сжал руку Эмили и отпустил. Он уже знал, что не способен объяснить Эмили Рэйчел, а теперь понял, что никогда не сможет объяснить Рэйчел Эмили, и криво усмехнулся про себя.

— Моя жена — Друг, понимаешь? И она нанесла на лицо цвет мудрости.

— Я ее побаиваюсь, — честно призналась Эмили. — Ты пойдешь и расскажешь ей? Спросишь ее… прямо сейчас?

Он встал.

— Пойдем со мной.

Только когда они вышли на бледный от снега и тумана свет, Йен кое о чем подумал и повернулся к ней.

— Ты сказала, что молилась, Эмили. — Она дрогнула, услышав имя, которым он ее называл. — Кому ты молилась?

Он спросил из любопытства; некоторые могавки были христианами и молились Иисусу или Богородице, но Эмили христианкой никогда не была, насколько он знал.

— Всем, — просто ответила она. — Я надеялась, что кто-нибудь услышит.

* * *

Когда они отодвинули шкуру над входом, Йен увидел Рэйчел, идущую с Огги к длинному дому. Эмили сразу же вышла к ней, приглашая войти.

Рэйчел на мгновение замерла, вглядываясь в темноту; потом ее глаза отыскали Йена, и она улыбнулась, прочтя на его лице то, что хотела. Улыбка лишь слегка угасла, когда Рэйчел повернулась к Эмили, и на мгновение совсем исчезла, когда Йен рассказал о Тотисе. Она сглотнула, и Йен представил, как жена обращается к своему внутреннему свету.

— Да, конечно, — заверила она Эмили и с потеплевшим взглядом повернулась к мальчику. — Он навсегда останется твоим сыном, но для меня большая честь, что он будет и моим тоже. Я обязательно накормлю его у своего очага — мальчик ни в чем не будет нуждаться.

Йен вдохнул полной грудью; стянувшийся в животе узел ослаб. Тотис с любопытством и без страха смотрел на Рэйчел, потом перевел взгляд на мать; та кивнула. Тогда мальчик приблизился к Рэйчел, взял ее за руку и поцеловал ладонь.

— Ох, — тихо произнесла Рэйчел, погладив ребенка по голове.

— Тотис, — позвала Эмили. Он повернулся и подошел к матери. Она крепко обняла и поцеловала его в макушку. Йен увидел сверкнувшие слезы, которые Эмили не прольет, пока сын не уйдет по-настоящему. — Дай ему сейчас, — прошептала она на мохоке и указала подбородком на Йена.

Йен был слишком поглощен разговором и воспоминаниями, чтобы обращать внимание на обстановку в закутке, но когда Тотис кивнул и побежал к большой корзине с крышкой, наполовину скрытой в нише, он внезапно понял, что в ней.

— Вставай! — сказал Тотис, сдвинув крышку и наклонившись к корзине. Из глубины донеслась тихая возня и долгий, похожий на скрип звук зевоты. А потом Тотис встал с большим серым пушистым щенком на руках и с широкой улыбкой, в которой не хватало двух зубов.

— Один из многочисленных внуков твоего волка, Огвахо, йататеконах, — сообщила Эмили, улыбаясь под стать сыну. — Мы подумали, тебе снова нужен компаньон. Ну же, — подбодрила она Тотиса. — Дай ему.

По-прежнему улыбающийся Тотис обратил взгляд на Йена. Однако, подойдя ближе, он повернулся к Огги и поднял щенка со словами: «Он твой, мой брат». Мальчик говорил на мохоке, но Огги понял жест, если не сами слова, и с радостным визгом выгнулся в руках у Рэйчел, изъявляя желание потрогать собаку. Йен схватил сына и сел с ним на пол. Тотис отпустил извивающегося щенка. Тот прыгнул на Огги и начал топтать его лапами, облизывать лицо и вилять хвостом одновременно. Огги не плакал, а хихикал, брыкался ногами и визжал в отсветах костра. Тотис не выдержал и присоединился к потасовке, смеясь и толкаясь.

На мгновение вид у Эмили сделался потерянный, но когда Йен сказал: «Спасибо тебе», она снова улыбнулась.

— Итак, — произнесла женщина, — ты назвал моего сына. Позволь мне сделать то же самое для твоего.

Эмили говорила со всей серьезностью, по-английски, переводя взгляд с лица Йена на лицо Рэйчел и обратно.

Йен ощутил напряжение жены и испугался: вдруг это уже слишком для ее внутреннего света? В жарком воздухе длинного дома синяя краска начала оплывать с ее лица вместе с потом, расползаясь по щекам маленькими голубыми потеками и капельками, будто пустившая ростки лоза. Рэйчел открыла рот, но не смогла вымолвить ни слова. Она лишь расправила плечи и кивнула Эмили, которая серьезно кивнула в ответ, прежде чем обратить свое внимание на Огги.

— Нарекаю его Хантером[235], — сказала она.

И под лозой на лице Рэйчел медленно расцвела улыбка.

88

В которой ситуация не проясняется

Йен отклонил приглашение остаться на ночь в длинном доме, к явному облегчению Рэйчел. Он сжал ее ладонь и, когда никто не смотрел, поднес к губам.

— Tapadh leat, mo bhean, mo ghaol[236], — прошептал он.

Рэйчел немного понимала по-гэльски; напряжение спало с ее раскрашенного синим и белым лица, и оно вновь сделалось миловидным.

Сжав ладонь мужа в ответ, она прошептала:

— Хантер Джеймс… и как там на мохоке будет Маленький Волк?

— Остонха Огвахо, — сказал он. — Решено.

Йен повернулся, чтобы попрощаться.

Тотиса оставили с матерью до отъезда Мюрреев в Ридж, поэтому в дом Джозефа Бранта они возвращались втроем в своей повозке, окутанные холодной вечерней тишиной. Буря миновала, и легкий снег растаял; в свете луны перед ними тянулась раскисшая от грязи дорога.

Йен еще раз поблагодарил Рэйчел за согласие взять Тотиса, но она только покачала головой.

— Я выросла сиротой в доме людей, приютивших меня из долга, а не из любви. Хотя какое-то время рядом был Дензил, я больше всего на свете хотела иметь большую семью, свою собственную. И все еще хочу. Кроме того, — будто бы невзначай добавила она, — как я могу его не любить? Он похож на тебя. У тебя есть чистый носовой платок? Боюсь, краска течет у меня по шее.

Дом словно ждал гостей: во всех окнах горел свет, а из трубы вылетали искры.

— Как думаешь, Сильвия с дочерьми уже приехали? — спросила Рэйчел. — Я про них совсем забыла.

Йен почувствовал, как у него екнуло сердце. Он тоже про них забыл.

— Думаю, да. Однако дом все еще стоит. Полагаю, это хороший знак.

* * *

Похоже, все собрались в задней части дома; вдалеке звучали разговоры и смех, в воздухе аппетитно пахло ужином, но поблизости не было никого, кроме впустившей их служанки.

Рэйчел попросила мужа извиниться за нее; ей хотелось лишь накормить Огги (который всю дорогу домой спал у нее на руках, как маленькое увесистое полено, а теперь подал признаки жизни) и лечь в постель.

— Послать к тебе кухарку с чем-нибудь съестным? Я чую запах жареного лосося и грибов.

— Грибы ты учуешь, только если они окажутся у тебя под носом. — Она зевнула. — И да, будь добр.

Когда Рэйчел ушла наверх, Йен повернулся, чтобы пойти и сообщить об их прибытии. Однако тут услышал шаги на лестничной площадке и, обернувшись, увидел Сильвию с Пруденс и Пейшенс. Безукоризненно опрятные, в чепцах и с туго заплетенными косами, они так и сияли.

— Рад встрече, Друзья, — улыбнулся Йен девочкам, и те пожелали ему доброго вечера, однако все трое явно пребывали в смятении.

— Я могу чем-то помочь? — тихо спросил Йен у подошедшей Сильвии. Она покачала головой, хотя от него не укрылось, что женщина натянута как струна.

— Все хорошо. — Она нервно сглотнула, все еще крепко сжимая фалду юбки. — Мы… собираемся встретиться с Габриэлем. В гостиной.

Пейшенс и Пруденс изо всех сил старались держаться с подобающим приличием, но было видно, что они кипят от возбуждения, смешанного с боязливостью.

— Правда? — Йен посмотрел на Сильвию и понизил голос: — Значит, ты поговорила с ними?

Кивнув, женщина оправила свой чепец.

— Я рассказала им, что случилось с их отцом и как он попал сюда. — Она на мгновение поджала вытянутую верхнюю губу. — Об остальном расскажет им сам.

Или нет, — подумал Йен.

Он поклонился всем троим и проводил их до гостиной. У Пруденс вырвался тихий смешок, и она прикрыла рот рукой.

К удивлению Йена, Сильвия открыла дверь, жестом указала девочкам войти и тут же затворила ее за ними, а сама привалилась к стене. Глядя на мертвенно-бледное лицо и закрытые глаза, Йен решил, что лучше не оставлять женщину, и выжидательно прислонился к противоположной стене, скрестив руки.

— Папа? — донесся из гостиной полушепот одной из девочек. Ее сестра сказала громче: «Папа», и тут уж обе завопили: «Папа, папа, папа!» Раздался топот по деревянному полу и скрежет ножек стула под натиском тел.

— Пруди! — Сдавленный голос Габриэля переполняла радость. — Пэтти! О, мои милые, о мои родные девочки!

— Папа, папа! — продолжали восклицать они, сыпя вопросами и перебивая друг друга. Габриэль повторял их имена снова и снова, словно заклинание, чтобы не дать им исчезнуть. Все трое плакали.

— Мне вас так не хватало, — хрипло сказал он. — О мои малышки. Мои милые, дорогие малышки.

Сильвия тоже плакала, тихонько, прижимая ко рту скомканный белый носовой платок. Потом она сделала знак Йену, он взял ее под руку и повел по коридору; женщина шла будто пьяная, натыкаясь на стены и на него. Сильвия захотела выйти на улицу — Йен схватил с крючка у двери плащ и торопливо накинул ей на плечи, помогая спуститься по деревянным ступеням.

Он подвел женщину к дереву, которое его мать и сахем использовали в качестве мишени, и рассеянно заметил, что они — или кто-то другой — вновь здесь упражнялись: у носового платка из розового ситца не хватало оторванного угла, а нижний край превратился в коричневую бахрому с подпалинами. Тут имелась скамья, куда Йен и усадил Сильвию, а сам присел рядом; он ощущал, как вздрагивает ее плечо, пока она плакала.

Через несколько минут плач прекратился. Сильвия затихла, теребя в руках мокрый носовой платок.

— Я все пытаюсь придумать способ, — хрипло сказала она. — Но не могу.

— Способ?.. — осторожно поинтересовался Йен. — Позволить девочкам остаться с отцом?

Она медленно кивнула. Взгляд ее не отрывался от земли, где тонкий, истоптанный слой снега превратился в смесь грязи, снежной каши и полузамерзшей воды.

— Но я не могу, — снова сказала она и высморкалась.

Йену не понравился удручающий вид мокрого носового платка, который она прикладывала к воспаленному красному носу, и он протянул ей сухой — правда, испачканный краской — платок из своего рукава.

— Две моих дочери от Габриэля, только у меня их три. Даже если…

Йен издал тихий гортанный звук, и Сильвия с тревогой посмотрела на него.

— Что?

— Я уверен, он и сам сообщил бы тебе, если бы вы не играли в молчанку… — сказал Йен. — Сегодня утром Тайенданегеа поведал мне, что у Габриэля есть два малыша от женщины, с которой он… хм…

Она бы все равно узнала, — молча убеждал он себя. Да, все так. И тем не менее его душило чувство вины, и ощущение не улучшилось при виде неприкрытого потрясения на ее лице.

— Поможет, если выругаться вслух? — произнесла она наконец.

— Ну да. Наверное. А ты разве знаешь какие-нибудь ругательства?

Сильвия нахмурилась, припоминая.

— Я знаю несколько слов, — сказала она. — Мужчины, которые приходили ко мне домой, часто говорили ужасные вещи, особенно если приносили выпивку или… если их было больше одного и они ссорились.

— Mac na galladh, — пробормотал он.

— Это шотландское ругательство? — Она выпрямилась, все еще скручивая платок в руках. — Возможно, мне будет легче браниться на другом языке.

— Нет, ругательства на гэльском не такие. Они… ну, ты выдумываешь их в каждом конкретном случае. У нас нет бранных слов. Можно сказать что-то вроде: «Чтоб у тебя черви в животе развелись, а потом полезли из глотки и удушили!» Не самый лучший вариант, — добавил он извиняющимся тоном. — Так, просто первое в голову пришло. Вот дядя Джейми даже без подготовки может загнуть такое, что уши в трубочку свернутся. Мне до него далеко.

Сильвия издала тихий хрип, не очень похожий на смех, но хотя бы не плач.

— А что ты сказал до этого? — спросила она после минутного молчания. — На гэльском.

— Mac na galladh? Просто «сукин сын». Что-то вроде характеристики, наверное. Или если не можешь придумать ничего лучше, но нужно что-то сказать, иначе взорвешься.

— Тогда mac na galladh, — сказала Сильвия и замолчала. — Тебе незачем сидеть тут со мной, — добавила она спустя несколько мгновений.

— Не глупи, — дружелюбно отозвался Йен, и некоторое время они сидели молча. Потом открылась задняя дверь и на миг из света выступила черная фигура человека на костылях. Когда дверь закрылась, Йен встал. — Да благословит тебя Господь, Сильвия, — тихо сказал он и на прощание коротко сжал ей плечо.

Далеко он, естественно, не ушел. Только в тень ближайшей лиственницы.

— Сильвия? — позвал Габриэль, вглядываясь в темноту. — Ты здесь? Миссис Брант сказала, что ты вышла.

— Я здесь, — ответила та совершенно будничным тоном, и Йен подумал, чего ей это стоило.

Ее муж проковылял по усыпанной сеном грязи к дереву-мишени и наклонился, приглядываясь к женщине в темноте.

— Могу я сесть? — спросил он.

— Нет, — отрезала она. — Говори, что хотел.

Коротко фыркнув, он положил костыли на землю и выпрямился.

— Что ж, ладно. Хочу, чтобы девочки остались здесь. Они тоже этого хотят, — добавил он, помолчав.

— Разумеется, — произнесла Сильвия бесцветным голосом. — Они любили тебя. И все еще любят, у них преданные сердца. Ты сказал им, что снова женился, что у тебя есть другая семья?

Наступила тишина. Мгновение спустя Сильвия с горечью рассмеялась.

— Сказал, что не хочешь иметь ничего общего с их сестрой? Или ты передумал насчет Честити?

— А ты передумала насчет нашего брака? Я могу иметь двух жен, как я уже говорил. Возможно, ты могла бы найти поблизости место, где жила бы с… ребенком, а Пруденс и Пейшенс навещали бы тебя. И я, конечно, — добавил он.

— Нет, не передумала, — сказала она холодным, как ночь, голосом. — Я не буду твоей наложницей и не позволю Пейшенс и Пруденс остаться здесь.

— Я вовсе не богат, но я могу… смогу… позволить себе расходы, — начал Габриэль, однако жена оборвала его и, вскочив на ноги, ступила в пятно льющегося из дома слабого света.

— К черту «расходы», — яростно прошипела она. — После всего сказанного ты ждешь, что я…

— Что я сказал? — спросил он. — Если я и выразил потрясение…

— Ты сказал, что я шлюха.

— Я не использовал этого слова!

— Тебе и не пришлось! Смысл был и так ясен.

— Я не имел в виду… — начал Габриэль.

Сильвия повернулась к нему, сверкая глазами.

— О, ты именно это имел в виду! И что бы ты сейчас ни сказал, ты по-прежнему будешь иметь это в виду. Ляг я с тобой в постель, ты изведешься при мысли о других мужчинах и еще сильнее будешь злиться на меня за то, что навлекла на тебя позор.

Она фыркнула, выпустив пар из ноздрей.

— Будешь думать, а не лучше ли они тебя. Не вспоминаю ли я о ком-то из них, когда прикасаюсь к твоему телу, не считаю ли тебя слабым и омерзительным. Я знаю тебя, Габриэль Хардман, и теперь-то знаю немало о других мужчинах тоже. И ты смеешь!.. — Ее крик наверняка было слышно из амбара. — Смеешь заявлять, что благочестиво и приемлемо брать в свою постель более одной женщины только потому, что живешь с людьми, у которых так принято!

Габриэль побледнел от гнева, однако взял себя в руки. Он хотел заполучить дочерей.

— Прошу прощения за свои слова, — проговорил он сквозь стиснутые зубы. — Я не отдавал себе отчета. Как ты можешь обвинять меня в этом?

— Ты вполне хладнокровно заявил, что заберешь у меня Пруденс и Пейшенс, — ответила Сильвия.

— Я им отец и буду их содержать!

— Нет, не будешь, — ровно сказала она и повернулась к дереву, за которым стоял Йен. — Будет?

Йен вышел из-за дерева.

— Нет, — мягко согласился он. — Не будет.

Габриэль облизал губы и тяжело вздохнул.

— Как же нам поступить, Сильвия? — Он явно пытался успокоиться. — Девочки хотят остаться со мной так же сильно, как я с ними. Что бы ты ни думала обо мне теперь, как ты можешь быть настолько бессердечной, чтобы отнять их у меня?

— Надеюсь, другие твои дети тебя утешат, — сказала Сильвия самым язвительным тоном, какого Йен прежде от нее не слышал. Она с силой потерла лицо ладонью, тоже стремясь обрести спокойствие. — Нет. По крайней мере в этом ты прав. Я знаю, как сильно они тебя любят, и никогда не скажу им ничего такого, что очернило бы тебя в их глазах. Но, думаю, тебе следует рассказать им о твоих здешних детях. Они поймут. А вот чего не поймут, так это почему ты скрываешь от них правду. А они рано или поздно узнают, пускай и не от меня.

Габриэль тоже вышел на свет, подволакивая хромую ногу. Причудливые пятна света и тени делали его похожим на старую березу с отслоившейся корой.

— Я не уеду отсюда без них, — проговорила Сильвия, обретя контроль над своими эмоциями. — Но я сообщу тебе, когда мы найдем дом, и ты сможешь их навестить. Помогу им написать тебе. Возможно, они снова приедут сюда повидаться с тобой, если это будет безопасно.

Сильвия выпрямила спину и разгладила передник.

— Я прощаю тебя, Габриэль, — тихо сказала она. — Однако впредь я тебе не жена.

89

Филатура

Саванна

30 сентября 1779 года

Альфред Брамби не походил на контрабандиста, во всяком случае такого, какими их представляла Брианна. Хотя надо признать, что среди ее знакомых единственными профессиональными контрабандистами были отец и Фергус. Мистер Брамби оказался солидным и красиво одетым джентльменом среднего роста; при встрече он запрокинул голову, приложил ко лбу ладонь козырьком и посмотрел на Бри снизу вверх, затем отвесил поклон и рассмеялся.

— Вижу, лорд Джон знает толк в хороших художниках, — сказал он с улыбкой. — Надеюсь, вы не берете плату за каждый дюйм, мадам? Иначе, боюсь, мне придется продать карету, чтобы позволить себе ваши услуги.

— Я действительно беру деньги за дюйм, сэр, — вежливо ответила Бри и кивнула на его миниатюрную жену. — Только в зависимости от размера картины, а не художника.

Брамби от души рассмеялся, а вслед за ним — и его весьма юная супруга.

Господи, — подумала Брианна, — ей же от силы восемнадцать, если не меньше! Хозяин меж тем повернулся к Роджеру, пожимая ему руку и вовлекая в оживленную беседу, в то время как его жена Анджелина, не заботясь о своем красивом платье, опустилась на колени и заговорила с Мэнди и Джемом, затем вскочила на ноги и пригласила их пойти взглянуть на мастерскую их матери.

Договоренность, предложенная гостеприимным мистером Брамби, состояла в том, что Маккензи будут жить в его доме как члены семьи столько времени, сколько потребуется Брианне для выполнения заказа. К ужину гости незаметно для себя влились в большое и веселое домашнее хозяйство Брамби с кучей слуг, отличной кухаркой и Хенрике, крупной и очень сноровистой служанкой-немкой. Прежде она была няней Анджелины и после замужества девушки настояла на том, чтобы переехать с ней в дом мистера Брамби.

— Как вы собираетесь проводить время, мистер Маккензи, пока ваша супруга занята живописью? — спросил мистер Брамби, когда подали вкуснейшее жаркое из свинины под яблочным соусом с бренди.

— Займусь кое-какими делами, сэр, — ответил Роджер. — Пресвитерия Чарльстона доверила мне доставить несколько писем, а еще у меня ряд мелких поручений от имени моего тестя, полковника Фрэзера.

— В самом деле? — Глаза мистера Брамби сверкнули за стеклами очков. — Наслышан о полковнике Фрэзере — да и кто нет? — однако не знал, что он делает отличный виски. — Хозяин дома кивнул на бутылку, подаренную Роджером перед обедом; он прихватил ее с собой к столу и делал маленькие глоточки из серебряной рюмки, которую дворецкий часто наполнял во время трапезы. — Если он заинтересован в расширении рынка…

Роджер улыбнулся и заверил мистера Брамби, что Джейми делает виски только для личного пользования. Мистер Брамби громко рассмеялся, преувеличенно подмигнул Роджеру и приложил палец к носу.

— Весьма разумно, — сказал он, — весьма разумно. С учетом нынешних таможенных и акцизных сборов предприятие вряд ли окупится, разве что по грабительской цене… и в этом, конечно, есть свои трудности.

Брианна наслаждалась ужином и пребывала в восторге от дома, построенного архитектором с хорошим вкусом. Однако необходимость одобрительно кивать каждому из Брамби по очереди ее утомила (оба они говорили без умолку и часто одновременно). Воспользовавшись появлением сигар и бренди для джентльменов, Бри извинилась и пошла проверить, на месте ли дети.

Их уложили на раскладных кроватях в просторной гардеробной, которая примыкала к изящно обставленной гостевой спальне, отведенной для Маккензи. Когда Бри заглянула в комнатку, оба крепко спали, умытые и накормленные заботами кухарки, миссис Аптон.

— К такому легко привыкнуть, — сказал Роджер, когда вошел позже, зевая и снимая сюртук. — Не подумаешь, что город под вооруженной осадой, правда?

Дом Брамби располагался на Рейнольдс-сквер, напротив филатуры — фабрики для выращивания шелковичных червей, — и густая растительность, в том числе большая роща белых тутовых деревьев, необходимых для питания упомянутых шелкопрядов, дарила ощущение замкнутости и пасторального покоя.

— Значит, ты следишь за календарем? — Натягивая сорочку через голову, Бри принюхалась и решила завтра поговорить с прачкой Брамби. — Через сколько дней тут все полетит к чертям?

— Меньше чем через три недели. — Он посерьезнел. — Твой отец не раскрыл подробностей битвы, но мы знаем, что американцы потерпят поражение. Осаду снимут одиннадцатого октября.

— И ты будешь здесь, в безопасности, верно? — Она подняла брови. Роджер с улыбкой взял ее ладонь и поцеловал.

— Да, — пообещал он.

90

Болотный лис

Саванна

8 октября 1779 года

Роджер оделся соответственно случаю. К счастью, черный костюм из тонкого сукна с длинными полами и оловянными пуговицами годился для обоих поручений — другого у него все равно не было. Брианна тщательно заплела и уложила ему волосы, а на чисто выбритом подбородке саднило кожу. Образ респектабельного (как он надеялся) священника завершал высокий белый воротничок вокруг шеи. Британские часовые у баррикады на Уайт-Блафф-роуд равнодушным кивком пропустили его дальше. Он понадеялся, что американских часовых отличает такое же отсутствие интереса к священнослужителям.

Роджер отъехал на приличное расстояние от города, прежде чем повернуть на восток и сделать круг обратно к линиям осады американцев, оказавшимся в его поле зрения только за полдень.

Американский лагерь был примитивным, но организованным: на площади в акр трепыхались на ветру парусиновые палатки, напоминая пойманных в ловушку чаек, а на реке за ними стояли поразительно большие французские военные корабли. Из них время от времени вырывались залпы артиллерийского огня в сопровождении огромных облаков белого дыма, который плыл над болотами вместе со стайками чаек и куликов, потревоженных шумом.

В кустах остролиста стояли дозорные. Один из них выскочил как чертик из табакерки и деловито направил мушкет на Роджера.

— Стой!

Роджер натянул поводья и, чувствуя себя глупо, поднял палку с привязанным к концу белым носовым платком. Однако сработало. Дозорный свистнул товарищу; тот вскочил рядом и, по кивку первого, вышел вперед, чтобы взять под уздцы лошадь Роджера.

— Как вас зовут и что вам нужно? — подозрительно щурясь, спросил мужчина.

Одет он был как житель глубинки — в обычные бриджи и охотничью рубаху, но в армейских сапогах и причудливой форменной фуражке, напоминающей расплющенную епископскую митру. Медный значок на воротнике гласил: «Сержант Брэдфорд».

— Меня зовут Роджер Маккензи. Я пресвитерианский священник и привез генералу Линкольну письмо от генерала Джеймса Фрэзера, служившего под командованием генерала Вашингтона при Монмуте.

Брови сержанта Брэдфорда скрылись под фуражкой.

— Генерал Фрэзер… — проговорил он. — Монмут? Тот самый, который бросил своих солдат, чтобы заботиться о жене?

Произнесенная насмешливым тоном фраза будто вонзилась Роджеру в живот. Вот, значит, как в Континентальной армии восприняли драматическую отставку Джейми, ставшую притчей во языцех? В таком случае нынешняя миссия может оказаться немного более деликатной, чем ожидал Роджер.

— Генерал Фрэзер — мой тесть, сэр, — спокойно сказал он. — Честный человек и очень храбрый солдат.

Презрительное выражение не исчезло с лица мужчины, однако он коротко кивнул и дернул подбородком, призывая Роджера следовать за ним, если тот изволит.

Возле большой генеральской палатки из потрепанной зеленой парусины стоял флагшток, на котором долетавший с реки ветер развевал Континентальный флаг с красными и белыми полосами. Сержант Брэдфорд что-то пробормотал караульному у входа и, коротко кивнув, оставил Роджера.

— Преподобный Маккензи, значит? — Караульный скептически оглядел его с головы до ног. — С письмом от генерала Джеймса Фрэзера, если я правильно понял?

Господи.

Интересно, Джейми знает, какие о нем ходят разговоры? Роджер вспомнил секундное замешательство тестя, когда тот вручил ему письмо. Вероятно, знает.

— Да, все верно, — твердо сказал Роджер. — Генерал Линкольн примет меня?

Он собирался оставить письмо и вернуться за ответом (если таковой вообще будет) после разговора с Фрэнсисом Мэрионом, но теперь решил выяснить, разделяет ли Бенджамин Линкольн это явно негативное мнение о действиях Джейми.

— Ждите здесь.

Солдат — из регулярных Континентальных войск, в капральской форме — нырнул под полог, опущенный для защиты от холодного ветра. Сквозь щель Роджер на секунду увидел широкую спину крупного мужчины в синем мундире, свернувшегося калачиком на койке. До ушей Роджера донесся слабый рокот храпа. Очевидно, капрал не собирался будить генерала Линкольна: проведя внутри минуту (ради проформы, предположил Роджер), капрал появился вновь.

— Боюсь, генерал в настоящее время занят, мистер…

— Преподобный, — твердо повторил Роджер. — Преподобный Роджер Маккензи. Если генерал Линкольн недоступен, возможно, я могу поговорить с… — Черт, какое сейчас звание у Мэриона? — С капитаном Фрэнсисом Мэрионом?

— Полагаю, вы имеете в виду подполковника Мэриона, — как ни в чем не бывало поправил капрал. — Поищите его на еврейском кладбище. Некоторое время назад я видел, как он шел туда с chasseurs[237]. Знаете, где это? — Он махнул на запад.

— Найду. Спасибо.

Караульный, казалось, вздохнул с облегчением, избавившись от него. Роджер зашагал в указанном направлении, придерживая широкополую шляпу от порывов ветра.

Кипучая атмосфера лагеря разительно отличалась от той, что царила в палатке спящего командира. Мужчины деловито сновали туда-сюда; вдалеке Роджер увидел большое скопление лошадей — кавалерия, понял он. Интересно, чем они заняты?

Построением. Изготовкой.

Слова прозвучали у него в голове буднично, в присущей Джейми манере, и желудок у Роджера сжался.

Сегодня восьмое октября. Если верить книге Фрэнка Рэндолла, осада Саванны, начавшаяся шестнадцатого сентября, будет снята одиннадцатого октября.

И что тебе с того, болван. В тысячный раз Роджер укорил себя за то, что не узнал больше, не прочел всего, что можно, о Войне за независимость. Но, несмотря на упреки, он понимал: шансы сопоставить книжные знания и реальный опыт стремились к нулю.

Вдалеке небольшой эскадрон пеликанов синхронно опустился над водой и безмятежно парил над самыми волнами, не обращая внимания на корабли, пушки, лошадей, людские крики и быстро набегающие на небо облака.

Здорово, наверное, — подумал Роджер, наблюдая за ними. — Ни о чем не думать, кроме того, где появится следующая рыба…

Раздавшийся у него за спиной мушкетный выстрел вырвал облачко перьев у одного из пеликанов, и птица с распростертыми крыльями камнем упала в воду. Последовавшие за этим возгласы и свист резко смолкли: разъяренный офицерский голос отчитывал стрелка за растрату патронов.

Ладно, я все понял.

Словно вторя выстрелу, вдалеке загудело, затем еще. Осадная пушка. При этой мысли по спине у него пробежала неконтролируемая дрожь возбуждения. Пристреливаются.

Он едва не заблудился, но проходивший мимо капрал показал дорогу и дошел с ним до кладбища с большими каменными воротами.

— Подполковник Мэрион вон там, преподобный, — махнул провожатый. — Когда закончите с ним свои дела, кто-нибудь из его людей отведет вас обратно в палатку генерала Линкольна. — Мужчина повернулся было уйти, однако помедлил и в качестве предупреждения добавил: — Не бродите в одиночку, преподобный. Это небезопасно. И не покидайте лагерь. У дозорных приказ стрелять в любого, кто попытается уйти без пропуска от генерала Линкольна.

— Хорошо, — сказал Роджер. — Не буду.

Но капрал, не дожидаясь ответа, уже спешил обратно в центр лагеря, хрустя сапогами по белым устричным раковинам.

Значит, вот-вот… Все намного ближе, чем он думал. Роджер чувствовал, как лагерь гудит от напряжения, готовится. Конечно, еще слишком рано для…

Роджер прошел через высокие каменные ворота кладбища, перемычку которых украшала звезда Давида, и глазам его предстал подполковник Фрэнсис Мэрион со шляпой в руке и накинутом на плечи сине-желтом мундире, увлеченно беседующий с тремя-четырьмя другими офицерами.

Совсем не к месту Роджеру на ум пришло слово «марионетка». Джейми назвал бы Фрэнсиса Мэриона коротышкой — рост его не превышал пяти футов четырех дюймов, по оценке Роджера. Он был щуплым, с тонкими икрами и выдающимся французским носом. Не совсем тот образ, который рисовало в воображении романтическое прозвище Болотный Лис.

Его внешний вид немного скрашивало новомодное произведение парикмахерского искусства: тонкие пряди волос были аккуратно зачесаны в пучок поверх лысеющей макушки, а по обеим сторонам головы располагались еще два довольно больших пучка, похожих на наушники. Роджер с любопытством подумал, как должны выглядеть уши этого человека, раз потребовалась такая маскировка, но усилием воли отбросил подобные мысли и терпеливо ждал, пока подполковник закончит дела.

Chasseurs, сказал капрал. Значит, французские войска. Это сразу бросалось в глаза: очень опрятные синие мундиры с зеленой окантовкой, белые гетры и щегольские желтые кокарды из перьев, торчащих из треуголки, как бенгальские огни по случаю Четвертого июля. Они, разумеется, говорили по-французски, многие из них одновременно.

Но солдаты были… черными, чего Роджер совсем не ожидал.

Мэрион поднял руку, и разговоры стихли, хотя люди то и дело переминались с ноги на ногу, всем видом выражая нетерпение. Мэрион подался вперед, обращаясь снизу вверх к офицеру, который был выше его на добрых шесть дюймов; остальные перестали ерзать и вытянулись, внимая.

Роджер не слышал слов, зато отчетливо чувствовал наэлектризованность, исходящую от группы, — ту же самую, которая ощущалась во всем лагере, только более сильную.

Христос Всемогущий, они готовятся к бою. Прямо сейчас.

Он никогда не участвовал в настоящей битве, но ходил по местам былых сражений с отцом. Преподобный Уэйкфилд, увлеченный военный историк и хороший рассказчик, мог возродить ощущение беспорядочной, панической битвы на открытом поле при Шерифмуре и атмосферу обреченной бойни на заселенной призраками пустоши Каллодена.

Примерно такое же чувство поднималось теперь от тихой кладбищенской земли по телу Роджера; он сжал кулаки, испытывая острое желание ощутить оружие в руке.

Со стороны моря долетали слабые раскаты грома, от висевшей в прохладном воздухе влаги на коже выступала испарина. Роджер видел, как Мэрион вытер лицо большим грязным носовым платком, затем нетерпеливым жестом убрал его и шагнул к офицеру, повысив голос и мотнув головой в направлении реки позади них.

Что бы Мэрион ни сказал — а говорил он по-французски, и Роджеру, стоявшему слишком далеко, удавалось разобрать только отдельные фразы, — chasseurs, по-видимому, успокоились. Они что-то забормотали и согласно закивали, затем собрались позади своего офицера и пустились трусцой к кораблям. Мэрион проследил за ними, вздохнул и сел на одно из надгробий.

Роджеру казалось нелепым обращаться к нему со своими вопросами в подобных обстоятельствах, но Мэрион заметил его и вопросительно вздернул подбородок. Не оставалось ничего другого, кроме как поздороваться.

— Добрый день, сэр. — Роджер отвесил легкий поклон. — Прошу прощения, что прервал вас. Я вижу, что… — Не найдя подходящих слов, он махнул рукой в сторону лагеря.

Мэрион рассмеялся низким искренним смехом.

— Что ж, да, — произнес он с акцентом, слегка напоминавшим французский, на котором он только что говорил. — Все очевидно, не так ли? Однако вы, похоже, не знали, иначе бы… — Одна бровь вопросительно приподнялась.

— Иначе бы меня здесь не было, — закончил Роджер.

Мэрион пожал плечами.

— Вдруг вы пришли добровольцем. Континентальная армия непривередлива. Хотя священники, которые к нам обычно попадают, не надевают перед сражением свой лучший наряд. — Он развеселился еще сильнее, оглядев Роджера с головы до ног. — Итак, зачем вы здесь, сэр?

— Меня зовут Роджер Маккензи, и я зять генерала Джеймса Фрэзера, служившего в…

— Вот как?.. — Обе брови взлетели на запредельную высоту. — Фрэзер отправил вас в качестве переговорщика к генералу Линкольну, а там вас послали ко мне, потому что Бенджамин спит?

— Не совсем.

Лучше сказать все начистоту. Невзирая на репутацию Джейми в Континентальной армии, у него к Мэриону достаточно простое дело.

— Насколько я понимаю, вам известно, что генерал Фрэзер подал в отставку после битвы при…

— Монмуте, да. — Мэрион поерзал на камне тощими ягодицами. — Думаю, все это знают. Правда ли, что он грязью написал заявление об отставке на спине подчиненного и отправил его к Ли?

— Вообще-то кровью жены, — сказал Роджер, — но в остальном верно.

Веселье исчезло из глаз Мэриона. Он еле заметно кивнул, и скудный пучок седых волос на его макушке шевельнулся на поднявшемся ветру, словно потревоженный скрытыми под ним мыслями.

— Я не знаю месье Фрэзера лично, однако разговаривал с теми, кто знает. — Мэрион посмотрел на Роджера, склонив голову набок. — Чего он от меня хочет?

— Он собирает ополчение, — так же прямо ответил Роджер. — Партизанский отряд. Он больше не хочет связываться с Континентальной армией — и насколько могу судить, это взаимно, — но он намерен воевать.

— Полагаю, другого выхода нет. — Трезвая констатация факта, произнесенная здесь, в вибрирующем опасностью грозовом воздухе, поразила Роджера, как удар в грудь.

— Да.

— И он, вероятно, хочет поддерживать liaison… связь с армией, только неформальную. На всякий случай.

Губы Мэриона, тонкие и бескровные, плотно сжались, исчезнув совсем и сделав его похожим на марионетку с откидной челюстью.

— Он тоже знает о вас, — осторожно сказал Роджер. — Что у вас есть опыт формирования отрядов ополчения и их эффективного использования в… официальном военном контексте.

— Гораздо эффективнее использовать их вне этого контекста, — откликнулся Мэрион, глядя на кладбищенскую стену.

Теперь, когда замолчали пушки, послышался нарастающий шум лошадей и людей. Большие темные глаза Мэриона сфокусировались на лице Роджера.

— Передайте ему вот что: пусть держится подальше от армии. Разумеется, они воспользуются его ополчением, им нужен каждый, кого они только смогут найти. Но риск — для него лично — очень велик. Если бы не суд над Ли и доброе слово Лафайета, Фрэзер сам бы предстал перед военным трибуналом после Монмута; возможно, его даже повесили бы.

Хотя Мэрион говорил обыденно, Роджер почувствовал, как скрытый под высоким белым воротничком шрам на шее сжимается и горит. У него возникло внезапное неконтролируемое желание вскинуть руки, стряхнуть воспоминания о веревке и беспомощности.

Роджер глотнул воздуха и попытался заговорить, но слова не шли. Тогда он резко повернулся на каблуках, схватил с земли камень и швырнул его в каменную стену. Звук удара прозвучал мушкетным выстрелом, и сидевшая на стене чайка с воплем вспорхнула, уронив на землю между двумя мужчинами большую кляксу фекалий.

Мэрион обеспокоенно посмотрел на собеседника.

Роджер кашлянул и сплюнул на землю. Он не извинился — просто ничего не мог сказать.

— Я передам ему, — наконец хрипло выдавил Роджер. — Спасибо за совет, сэр.

Он дрожал. Чувство грядущей неизвестности не исчезло, а только продолжало расти. Казалось, земля вибрирует у него под ногами, хотя, скорее всего, дрожал он сам.

В ворота со звездой Давида вошел молодой лейтенант, лицо его светилось страхом и волнением.

— Вас ждут, подполковник.

Мэрион кивнул парню и встал.

— Боюсь, вы не сможете уйти, — извиняющимся тоном сказал он Роджеру. — Скоро начнется. Вы хотите сражаться? Могу выдать вам хорошую винтовку.

— Я… нет. — Роджер коснулся воротничка у горла. Внимание Мэриона было приковано к звукам за кладбищенской стеной. Нет, это не его воображение; земля и в самом деле вибрировала. Лошади. Те, которых он видел… — Но я… хотел бы помочь. Если смогу.

— Bon[238], — тихо, почти рассеянно проговорил Мэрион.

Он сунул руки в рукава мундира, натянул его на плечи и, не глядя, застегнул нижние пуговицы. На миг его внимание снова обратилось к Роджеру.

— Тогда возвращайтесь в лагерь, — приказал он. — И ждите. Если не выгорит, поможете нам с похоронами. Если выгорит — тоже.

Мэрион посмотрел на ворота и слегка покачал головой.

— У меня недоброе предчувствие на этот счет, — сказал он как бы про себя и ушел; молодой лейтенант двинулся следом.

После секундного колебания Роджер нагнал их размашистым шагом.

— Я не умею обращаться с винтовкой. Но если дадите мне шпагу, я пойду с вами.

Мэрион быстро глянул на него, кивнул и сделал жест лейтенанту.

— Bon. Тогда идемте.

91

На осадном положении

Брианна резала на кухне жареного цыпленка для Мэнди, когда раздалось постукивание в окно. Подняв глаза, она с удивлением увидела снаружи лорда Джона в военной форме. Кивком и мимикой он дал понять, что хотел бы войти и укрыться от дождя.

— Что вы здесь делаете? — спросила она, открывая ведущую в сад дверь. После приезда Бри дважды пила с ним чай, однако неформальный визит стал для нее неожиданностью.

— Хотел с вами повидаться. — Лорд Джон переступил порог и взял предложенное ему полотенце. — Но у меня нет времени любезничать с мистером и миссис Брамби. Спасибо, дорогая.

Сняв шляпу, он вытер лицо, смахнул капли с плеч синего плаща и вернул полотенце.

— Я пришел сообщить вам, что осада скоро закончится, — негромко произнес Грей, покосившись на Джема, Мэнди и кухарку, миссис Аптон.

— Правда? Это… — Взглянув ему в лицо, Бри резко умолкла. — Почему… с чего вы решили? — осторожно спросила она. Гость коротко улыбнулся.

— Американцы перемещают свои орудия.

— Неужели? Самое время! — вставила миссис Аптон, продолжая взбивать яйца. — Хозяин так прямо и сказал, что французы со своими кораблями скоро уйдут, если не захотят, чтобы их разнесло на куски ураганами.

— Ураганы? — оживился Джем. — Здесь бывают ураганы?

— Еще какие, мастер Джем! — Миссис Аптон многозначительно кивнула на забрызганное дождем окно. — Видите дождь? По нему ясно, насколько сильный дует ветер, — видите, как капли бегут наискось по стеклу? В это время года ветер порой не унимается по несколько дней.

— Я знаю, у вас мало времени… — Брианна пристально глянула на Джона. — Но, может, пройдем в мою мастерскую? Мне нужно ваше мнение по одному вопросу.

— С удовольствием. Bonsoir[239], месье, мадемуазель.

Грей кивнул Джемми, затем торжественно склонился над пухлой ручкой Мэнди, не обращая внимания на вилку с курицей, и с величайшей деликатностью поцеловал, отчего малышка взвизгнула и захихикала.

— В определенном смысле миссис Аптон права, — сказал он Бри, когда они очутились одни в коридоре. — Д’Эстен в самом деле не хочет потерять половину своего флота из-за урагана. Но он также не готов уплыть, не попытавшись заполучить то, для чего прибыл.

— То есть?

— Американцы действительно перемещают свои немногочисленные орудия, только не на корабли. К южным окраинам города по болотам продвигаются большие массы солдат, сжимая кольцо. Лично я не стал бы этого делать… впрочем, у них свои командиры.

Бри усилием воли заставила себя разжать безотчетно стиснутые кулаки.

— Вы хотите сказать, что они попытаются… захватить город? Сейчас?

— Несомненно, попытаются, — заверил ее Джон. — Не думаю, что у них выйдет, однако людей у американцев гораздо больше, чем у нас, и, очевидно, это вселяет в них оптимизм. Вот, на всякий случай…

Он откинул плащ, вынул из висевшего на плече походного мешка небольшой сверток — перевязанную веревкой материю — и протянул Бри.

— Американский флаг. Хэл конфисковал у одного пленного. Если… Я хочу сказать, вероятность крайне мала… Но если американцы войдут в город, вывесьте его в окно или прибейте ко входной двери.

Брианна сглотнула.

Роджер.

Он собирался навестить какого-то старика — отошедшего от дел пресвитерианского священника, живущего в крошечном поселении Брайан-Нек. Есть надежда, что сейчас мужа и близко к Саванне нет. Правда, еще он упоминал о возможной встрече с Фрэнсисом Мэрионом по поручению Джейми, если Болотный Лис окажется в американском лагере… но… ведь не теперь же… Сердце у Бри пустилось в галоп, и она положила руку на грудь, чтобы его усмирить.

— Вы сказали, у них больше людей. Сколько?

Лорд Джон, который уже собирался уходить и поправлял плащ, поднял глаза.

— Около трех-четырех тысяч. Приблизительно.

— А у вас?

— Не так много, но мы — армия Его Величества и знаем толк в подобных делах. — Он улыбнулся и, слегка привстав на носочки, поцеловал Бри в щеку. — Не волнуйтесь, дорогая. Если случится что-нибудь серьезное, я приду за вами, если смогу.

Он почти дошел до задней двери, когда Бри наконец стряхнула с себя оцепенение и побежала за ним.

— Лорд Джон!

Тот резко повернулся, вопросительно приподняв брови, и на мгновение она подумала, как молодо он выглядит. Разгоряченный близостью битвы.

Роджер. Господи, Роджер…

— Мой муж, — выдавила Брианна, не в силах вдохнуть. — Он должен вернуться домой с… с поручения. Он рассчитывал успеть к ужину…

Лорд Джон покачал головой.

— Если его до сих пор нет, то и не будет. — Заметив выражение ее лица, Грей добавил: — То есть он не сможет попасть в город. Дорога перекрыта, а город окружен засекой. Я сообщу капитану стражи. Напомните, как зовут вашего мужа и как он выглядит?

— Роджер, — сказала она, борясь с комом в горле. — Роджер Маккензи. Высокий, темноволосый и выглядит… как пресвитерианский проповедник. — Слава богу, ты сегодня надел парадное облачение, — с горячностью подумала она об отсутствующем муже.

Лорд Джон, отнесшийся к ее словам со всем вниманием, улыбнулся.

— В таком случае я уверен, никто его не застрелит. — Он взял ее руку и коснулся губами. — Au revoir[240], моя дорогая.

— Хорошо… — машинально начала Брианна и тут же умолкла. Лорд Джон тактично сделал вид, что не заметил, нежно коснулся ее щеки и вышел под дождь, пониже натянув шляпу.

* * *

На следующее утро ее разбудил мягкий солнечный свет. Какое-то время Бри лежала в замешательстве. Что-то не так…

— Мама, мама!

В поле зрения возникла маленькая черная головка с кудряшками и горящими карими глазами, и Бри заморгала, пытаясь сфокусироваться.

— Мамочка! Миссис Аптон говорит, что на завтрак оладьи и каша! Вставай!

Мэнди исчезла. По лестнице прогрохотали шаги обоих детей, очевидно уже одетых и обутых. И в самом деле: из обеденной залы снизу плыли соблазнительные запахи еды и кофе.

Брианна села, свесив ноги с кровати, и тут ее осенило. Тишина. Орудия умолкли. Последние пять дней в предрассветной темноте их будили звуки бомбардировки с далеких французских кораблей, а сегодня дом проснулся среди мирной тишины; солнце раннего утра просачивалось сквозь туман в безмятежном спокойствии.

— Слава богу, — пробормотала она и, перекрестившись, вознесла короткую молитву за Роджера и еще раз за своего отца — первого из двух. Она верила написанному в его книге: осада Саванны потерпит неудачу. Но нелегко всецело поверить в историю, когда та бушует вокруг тебя.

— Спасибо, папуля, — сказала Бри и потянулась за корсетом.

92

Пролитую воду не соберешь[241]

Болота на окраинах Саванны

Через час после полуночи

9 октября 1779 года

Перо — тупой огрызок с засаленным опахалом — совсем пришло в негодность от жадных рук тех, кому не терпелось напоследок черкнуть весточку. За вечер Роджер составил не одно такое послание для людей, которые не умели писать или не знали, что сказать. Теперь, сидя посреди спящего чутким сном лагеря, он сам столкнулся с подобной проблемой.

«Бри, любимая», — вывел Роджер и помедлил, собираясь с духом. Напрашивалось только одно слово, и он добавил: «Прости». Но она имела право знать больше, и постепенно он нашел слова.

Я не хотел здесь оказаться, но у меня сильнейшее чувство, что именно тут мое место. Никто не говорил: «Кого Мне послать и кто пойдет для Нас?»[242], однако я ощутил нечто в этом роде — и откликнулся.

Бог даст, скоро увидимся. Сейчас и навсегда твой любящий муж,

Роджер

Последние несколько слов едва проступали на клочке грубой, усеянной дождевыми каплями бумаги; его имя и вовсе превратилось в цепочку царапин: чернила иссякли. Тем не менее Роджер не сомневался, что Бри поймет, от кого это.

Он подождал, пока чернила высохнут, и аккуратно сложил записку. Только тут он понял, что отправить ее не получится, да и чернил, чтобы написать адрес, нет. Остальные письма унес клерк Мэриона, теперь храпевший под одеялом у одного из многочисленных костров, безымянный среди сбившегося в кучу спящего стада.

Медленно Роджер сунул бумагу в нагрудный карман сюртука. Если утром он умрет, возможно, кто-нибудь обнаружит записку. Фрэнсис Мэрион переживет битву, так что на крайний случай можно попросить его отправить послание Джейми.

Роджер лег на хлюпающую землю, вручил душу Господу и уснул.

* * *

За два часа до рассвета

9 октября 1779 года

В небе на востоке забрезжил свет, но на болотах лежал такой плотный туман, что город пропал из виду. Легко было поверить, что его вообще там нет, а они заблудились в темноте и теперь смотрят в обратном от берега — и Саванны — направлении. И когда прозвучит приказ, они с воем, как банши, бросятся прямо на мирные поля, распугивая спящих коров и занятых трудом рабов.

Но вот влажный, густой воздух колыхнулся, и до Роджера вдруг долетел запах свежего хлеба из городских пекарен Саванны — слабый, но такой головокружительный, что в пустом желудке заурчало.

Брианна.

Она была где-то там, в тумане, вместе со свежеиспеченным хлебом.

Он услышал невнятную французскую речь — слишком тихо, слов не разобрать. Похоже, говорящий отпустил какую-то остроту: раздался хохот, и напряжение на миг спало.

Теперь шли четырьмя колоннами, по восемьсот человек в каждой. Какой смысл таиться, если англичане и так знают об их приближении. С одного из редутов на окраине города послышались крики, разнесшиеся в тумане причудливым эхом. Спринг-Хилл, так его называли. Где-то слева находился еще один редут, но его названия Роджер не помнил.

Несмотря на холод раннего утра, пот струился у него по лицу, и он вытерся, ощутив под ладонью колючую щетину. Офицеры побрились еще до рассвета и надели свои лучшие мундиры, словно тореадоры перед выходом на арену; солдаты же встали с одеял и спальных мешков потрепанные, как чучела. Зато в ясном сознании. И полной готовности.

Но это не тот день. Как пить дать не тот…

Роджер яростно замотал головой. Он ведь тоже историк… или был им. Кому, как не ему, знать, сколько неточностей содержит история. Вот, например, они стоят на рассвете в клубах тумана перед невидимым вооруженным городом. Не в тот день.

Он сделал глубокий, судорожный вдох.

Здесь мы потерпим поражение.

Так сказал Фрэнк Рэндолл.

Желудок свело, правда не от голода.

Господи, помоги мне совершить предназначенное Тобой, но во имя Христа, Твоего Сына, позволь мне пережить это.

— Потому что в противном случае Тебе придется отвечать перед моей женой, — пробормотал Роджер и коснулся рукояти позаимствованной шпаги.

Генерал Мэрион, нагнувшись в седле, говорил по-французски с двумя офицерами из Сан-Доминго — даже в тумане были видны ярко-желтые лацканы и офицерские кокарды. Словно желтоперые дятлы, — подумал Роджер.

Их речь тоже больше напоминала чириканье. Теоретически Роджер знал язык, но такой французский, полный шипящих и гортанных смычек, разобрать не мог.

Никто не утруждался вести себя тихо. Все, включая британский гарнизон, отдавали себе отчет в том, что должно произойти. Американцы и их союзники оставили свои позиции на окраинах и, перетащив громоздкую пушку через болота по темноте, окружили Саванну; армия объединилась напротив двух позиций, где собирались прорвать оборону города, к югу от Луисвилл-роуд.

Господи, помоги им. Помоги мне помочь им. Пожалуйста, защити нас.

Роджер знал, что молитва напрасна, и все же молился от всей души.

— Les abatis sont en feu![243] — услышал он сквозь грохот, гул голосов и лязг оружия. Надежда молнией пронзила его сердце.

Кто-то умудрился поджечь засеку! Новость разнеслась по болотам, и Мэрион встал на стременах, вглядываясь в туман.

Роджер облизнул губы и ощутил на языке соль. Британцы умели защищаться от осады: весь город по суше окружали траншеи с частоколом из заостренных бревен, вбитых в землю острыми концами кверху.

В воздухе поплыл запах гари, не похожий на дым от жаровен или городских печей — более резкий и тяжелый.

Потом ветер сменил направление, и дым рассеялся. Роджер услышал стоны и проклятия на нескольких языках: очевидно, огонь погас, то ли потушенный англичанами, то ли не занявшийся из-за сырости — кто знает?

Но засеки никуда не делись, как и пушка, целящаяся с земли между редутами. Роджер зачарованно смотрел, как они медленно проступают в тающем мареве. Зазвучали приказы, разнесся слабый звук волынки: в редуте были горцы. Черные дула орудий выглядывали из поредевшего тумана, и Роджер учуял другой запах: медленно тлеющего фитиля от готовой выстрелить пушки.

Время пришло; стук сердца эхом отдавался у него в ушах.

Мэрион нагнулся с лошади.

— Возвращайтесь, если хотите, преподобный. — В холодном воздухе Роджер видел его дыхание. — Вас здесь не держит ни клятва, ни деньги.

— Я останусь.

Возможно, он не произнес этого вслух, а только подумал, однако Мэрион выпрямился в седле, достал шпагу из ножен и положил на бедро. На голове у него была голубая треуголка, в завитках волос, прикрывающих уши, виднелись капельки росы.

Роджер покрепче ухватил позаимствованную шпагу, хотя одному Господу известно, что он будет с ней делать. И Господь знает. На мгновение утешившись подобной мыслью, он сделал глубокий вдох.

«Может спасти вам жизнь, — сказал вчера лейтенант Монсеррат, вручая шпагу. — Даже если вы не собираетесь сражаться».

Я не собираюсь сражаться. Зачем я здесь?

Потому что они здесь. Все эти мужчины, покрывшиеся испариной вопреки холоду, чующие запах смерти вперемешку с ароматом свежеиспеченного хлеба.

По полю разнесся дружный рев первой колонны, и Роджера охватила паника.

Я не знаю, что делать.

Ближайшие мортиры выстрелили с внезапным «ба-бах!». Он вдруг ощутил дрожь в коленях и руках и острое желание помочиться.

Ты не знал, что делать, когда медведь убил Эми Хиггинс, — произнес у него в голове голос, возможно его собственный. — И все равно что-то делал. Не сделай я этого, было бы еще хуже, вот и все. Я должен идти.

Вдруг первая колонна побежала, но не ровными рядами, а толпой, устремившись к редуту на треск мушкетного огня, вопя изо всех сил; одни стреляли, другие просто бежали с криками, с ножами в руках, продираясь через засеку, и падали под градом пуль, а остальных, словно кегли для боулинга, сбивали пушечные ядра. Внезапно из клочка жесткой пожелтевшей травы у ноги Роджера выскочила перепуганная лягушка и скрылась в луже.

— Не нравится мне это, — сказал Мэрион во время краткого затишья между взрывами и покачал головой: — Ох, не нравится. — Он поднял свою шпагу. — Да пребудет с вами Господь, преподобный.

* * *

За неимением Господа рядом, Роджер мысленно обратился к майору Гарету Барнарду, одному из друзей отца, бывшему военному капеллану. Барнард был высоким мужчиной с вытянутым лицом и проседью в волосах, разделенных по центру на пробор, что делало его похожим на старую гончую. Однако он любил черный юмор и относился к тринадцатилетнему Роджеру как ко взрослому.

— Вам случалось кого-нибудь убивать? — однажды спросил Роджер у майора, когда они сидели за столом после ужина и старики рассказывали истории о войне.

— Да, — без колебаний ответил тот. — Мертвый я не послужил бы своим людям.

— Что вы для них делали? — полюбопытствовал Роджер. — Я имею в виду, что требуется от капеллана на поле боя?

Майор Барнард переглянулся с преподобным, тот кивнул. Тогда Барнард наклонился вперед и скрестил руки на столе перед собой. Роджер увидел у него на запястье татуировку: птицу, раскинувшую крылья над свитком с надписью на латыни.

— Быть с ними, — тихо проговорил майор, со всей серьезностью глядя Роджеру в глаза. — Успокаивать их. Говорить, что Бог с ними. Что я с ними. Что они не одни.

— Помочь им, если можешь, — тихо сказал отец, глядя на потертую серую клеенку, покрывавшую стол. — Если нет — держать их за руку и молиться.

Роджер видел — в буквальном смысле видел — пушечный залп. Ярко-красная вспышка величиной с его голову расцвела в тумане подобно фейерверку с громким «БУМ!», а потом исчезла. Взрыв разогнал утреннюю дымку, и на секунду, не более, Роджер отчетливо разглядел черный корпус орудия и круглое зияющее жерло с плотными клубами над ним: туман водяным облаком оседал на землю, а пар от горячего металла мешался с дымом. У орудия, словно разъяренные синие и бурые муравьи, копошились артиллеристы, которых в следующее мгновение заволокло белыми завихрениями.

А потом мир вокруг полетел в тартарары. Пушечные залпы сопровождались выкриками офицеров — Роджер знал это лишь потому, что стоял достаточно близко к Мэриону и видел, как он открывает рот. Однако все перекрыл рев бросившихся в атаку людей из его колонны, безрассудно устремившихся к неясным очертаниям редута впереди.

Издав нечленораздельный вопль, Роджер со шпагой в руке тоже побежал.

В тумане слабо светились факелы. Солдаты пытаются поджечь засеку, — мельком подумал он.

Мэрион исчез. Кто-то пронзительно заголосил йодлем — может, сам генерал, а может, и нет.

Пушки… Сколько? Он не знал точно, но явно больше двух. Стрельба шла не смолкая: кости у него сотрясались от грохота каждые полминуты или около того.

Роджер заставил себя остановиться и, хватая воздух ртом, согнулся, уперев руки в колени. Кажется, он расслышал мушкетную стрельбу — приглушенный ритмичный треск между пушечными залпами. Слаженная работа британской армии.

— Заряжай!

— Огонь!

— Назад! — раздался внезапный окрик офицера в тишине между одним и другим взрывом, как между двумя ударами сердца.

Какой из тебя солдат. Если погибнешь… им никто не поможет. Назад, идиот.

Поначалу Роджер находился в конце шеренги, с Мэрионом. Теперь его окружил водоворот людей, толкающихся и бегущих кто куда. Звучали отрывистые приказы, и кое-кто даже им следовал; со всех сторон неслись крики; какой-то чернокожий паренек, на вид не старше двенадцати, с мрачным упорством пытался зарядить мушкет, превышающий его рост. На нем был темно-синий мундир, а в рассеявшемся на миг тумане мелькнул ярко-желтый платок.

Роджер споткнулся о лежащего на земле человека и упал на колени, болотная вода просочилась сквозь штаны. Он уперся ладонями в мужчину; внезапное прикосновение заледеневших пальцев к теплому телу поразило его и привело в чувство.

Мужчина застонал, и Роджер отпрянул, затем, овладев собой, потянулся к руке раненого. Кисть отсутствовала — ладонь Роджера наполнилась потоком горячей крови, а в нос ударил запах скотобойни.

— Господи, — прошептал он и, вытирая руку о штаны, другой стал шарить в сумке, где лежали тряпки. Выдернув какой-то белый лоскут, Роджер попытался обвязать его вокруг… он лихорадочно нащупывал запястье — его тоже не было. Он торопливо ощупал рукав снизу вверх, но добрался до плоти плеча уже после того, как человек умер: тело под пальцами внезапно обмякло.

Он все еще стоял на коленях с непригодившейся тряпкой в руке, когда кто-то споткнулся уже об него и с громким всплеском растянулся на земле. Роджер встал и, пригибаясь, подошел к упавшему.

— Вы в порядке? — наклонившись, крикнул он. Вдруг что-то просвистело над головой, и Роджер плашмя рухнул на мужчину.

— Господи Иисусе! — воскликнул тот, яростно отпихиваясь. — Да слезь же с меня, чертов извращенец!

Какое-то время они боролись в грязной жиже, пытаясь использовать другого в качестве упора, чтобы подняться, а пушка не смолкала. Наконец Роджер оттолкнул мужчину и кое-как встал на колени в грязи. За спиной кто-то звал на помощь, и он повернулся в ту сторону.

Взрывы почти разогнали туман, но белый дым от орудий низко стелился над изрытой землей, изредка являя в просветах цветные движущиеся пятна.

— Помогите! На помощь!

Роджер увидел мужчину на четвереньках, подволакивающего одну ногу, и пошлепал по лужам к нему. Крови немного, хотя нога явно перебита; он подставил человеку плечо, поднял на ноги и как можно быстрее повел от редута, подальше от досягаемости…

Воздух снова раскололся, землю качнуло… Роджер лежал в грязи, а человек, которому он помогал, лежал на нем с оторванной челюстью; горячая кровь вперемешку с осколками зубов заливала ему грудь. В панике Роджер выбрался из-под дергающегося тела — Господи, о Господи, он еще жив — и тут же упал на колени рядом с ним, поскальзываясь в грязи, хватаясь рукой за его грудь, где сердце все еще билось в одном ритме с выплескивающейся кровью.

Господи, помоги мне!

Он лихорадочно подыскивал слова. Ничего. Все слова утешения, которые он тщательно готовил, весь его запас…

— Ты не один, — выдохнул Роджер, прижимая руку к вздымающейся груди, словно мог удержать человека на земле, в которой тот утопал. — Я здесь. Я тебя не оставлю. Все хорошо. С тобой все будет хорошо.

Он повторял это снова и снова, крепко прижимая руки, а затем посреди бурлящей вокруг бойни почувствовал, как жизнь покидает тело.

Она просто… ушла.

Роджер сидел на корточках, хватая ртом воздух, не в силах сдвинуться с места. Рука застыла на неподвижном теле, будто приклеенная. А потом зазвучали барабаны.

Слабая пульсация среди ритмичных звуков выстрелов. Он безотчетно ощущал ее волны всем телом: вот схлынула первая шеренга стрелков, затем к краю редута прилила вторая; началась стрельба. Что-то подсознательно заставляло его отсчитывать: один… два…

— Какого черта, — тряхнув головой, хрипло сказал Роджер и поднялся.

Рядом он увидел троих мужчин: двое все еще лежали на земле, третий пробовал встать. На нетвердых ногах Роджер подошел к нему, подал руку и, не говоря ни слова, потянул вверх. Один из двух других явно был мертв, второй еще нет. Роджер отпустил того, которого держал, рухнул на колени рядом с умирающим и заключил его холодное лицо в свои ладони.

— Я здесь, — произнес он в затуманенные от страха и кровопотери темные глаза. Слова утонули в грохоте пушечного выстрела.

Барабаны. Теперь он отчетливо слышал их и еще — пронзительный вопль множества мужских голосов. А потом — грохот, хлюпанье, всплески и вдруг со всех сторон — топот коней… Скачущих на чертовы редуты с кучей орудий.

Грохнули выстрелы, кавалерия разделилась: половина лошадей рванула назад, остальные разбежались в стороны. Гарцуя среди упавших людей и стараясь не наступать на тела, они дергали большими головами и рвали поводья.

Роджер не бежал — не мог. С болтающейся у ноги шпагой он медленно брел по полю и останавливался у тех, кто лежал на земле. Одним он подносил воды или зажимал рану, пока кто-то из товарищей накладывал повязку. Другим помогал словом и благословением. Когда попадались мертвые, он возлагал на них руку в знак прощания и с краткой молитвой вручал их души Господу.

Он нашел раненого паренька и в дыму, по лужам отнес его подальше от пушки.

Снова гул голосов. Четвертая колонна побежала по изрытой земле, чтобы броситься в бой у редута. На его глазах офицер с флагом достиг редута: он что-то кричал, а потом упал с простреленной головой. Маленький черный солдатик в синем и желтом схватил флаг и скрылся из виду за массой тел.

— Боже правый, — произнес Роджер, потому что ничего другого сказать не мог. Он чувствовал, как под промокшей тканью мундира бьется сердце раненого парнишки. Потом оно остановилось.

Кавалерийская атака была полностью разбита. Лошадей отогнали или увели; некоторые из них, огромные и мертвые, лежали на болотистой земле, другие с паническим ржанием пытались подняться.

Какой-то офицер в яркой форме отползал от дохлой лошади. Роджер опустил тело мальчика и тяжело подбежал к мужчине. Кровь текла по его бедру и лицу. Роджер стал рыться в кармане, но ничего не нашел. Мужчина согнулся пополам, сжал руками пах и произнес что-то на незнакомом Роджеру языке.

— Все хорошо, — сказал он офицеру, беря его за руку. — Все будет хорошо. Я с тобой.

— Bòg i Marija pomóżcie mi[244], — выдохнул тот.

— Да, верно. Господь тебя не оставит.

Он перевернул раненого на бок, вытащил и оторвал подол рубахи, скомкал его и затолкал мужчине в штаны, прижимая к горячей влаге. Он надавил на рану обеими руками, и мужчина закричал.

Группа кавалеристов, говорящих враз на нескольких языках, оттолкнула Роджера с дороги, подняла офицера на руки и унесла прочь.

Стрельба по большей части стихла. Пушка молчала, но в ушах будто звенели пожарные колокола; голова раскалывалась.

Роджер медленно сел в грязь и почувствовал, как дождь стекает по лицу. Он закрыл глаза. И спустя некоторое время слова вернулись к нему.

— Из глубины взываю к Тебе, Господи. Господи, услышь голос мой![245]

Хотя его все еще трясло, он встал и, шатаясь, побрел к болотам, чтобы помочь похоронить убитых.

93

Портрет мертвеца

В воздухе все еще висела гарь, а к привычному запаху болот вечерний ветер с берега примешивал легкое зловоние смерти. Однако битва завершилась поражением американцев. Лорд Джон явился после полудня — испачканный пороховой копотью, но в приподнятом настроении — и заверил, что все закончилось благополучно.

Бри не помнила, чтобы кричала, однако лицо Грея, черное от пятен пороха, застыло. Он крепко сжал ей руку, сказал: «Я его найду» — и ушел.

На следующий день Брианна получила записку, в которой говорилось: «Я обошел все поле со своими людьми. Мы не нашли его ни среди мертвых, ни в числе раненых. Взято около сотни пленных — среди них его тоже нет. Хэл направил официальный запрос генералу Линкольну».

Ни среди мертвых, ни в числе раненых, — шептала она себе под нос снова и снова в течение дня, чтобы самой не броситься прочесывать чертово поле, переворачивая каждую песчинку и травинку. Вечером опять явился лорд Джон, измученный и уставший, но с улыбкой на уже вымытом лице.

— Вы сказали, ваш муж хотел поговорить с капитаном Мэрионом — кажется, теперь он подполковник, — поэтому я с белым флагом отправился на его розыски в американский лагерь. Мэрион и в самом деле говорил с Роджером; ваш муж ушел с ним с поля боя целым и невредимым и собирался помочь с погребением павших американцев.

— Слава богу.

Бри села, ощущая слабость в коленях и неразбериху в чувствах. Он не умер, не ранен. Ее захлестнула волна облегчения, но вместе с ним — сомнения, вопросы и непреодолимый страх. Если он жив, то почему не здесь?

— Где? — наконец спросила она. — Где… их хоронят?

— Не знаю. — Лорд Джон слегка изогнул бровь. — Я выясню, если желаете. Вероятно, похороны уже завершены: хотя крови пролилось немало, по подсчетам подполковника Мейтленда, убитых не более двухсот. Он командовал редутом, — добавил Грей, заметив непонимание на ее лице, и прочистил горло.

— Полагаю… не исключено, — сказал он неуверенно, — что ваш муж отправился с армейскими хирургами, чтобы помочь раненым.

— Ох. — Бри наконец удалось вдохнуть полной грудью — первый раз за последние три дня. — Да. В этом… есть логика.

Но почему, черт возьми, он не прислал мне записку?

Собравшись с силами, Бри встала и в знак благодарности протянула лорду Джону руку. Он взял ее за руку, приблизил к себе, и впервые после ухода Роджера Брианна ощутила тепло чьих-то объятий.

— Все будет хорошо, моя милая, — тихо сказал он, похлопал ее по спине и отступил назад. — Я в этом уверен.

* * *

Брианна разрывалась между такой же уверенностью и полнейшей неуверенностью, однако совокупность фактов все-таки указывала на то, что Роджер а) жив и б) относительно невредим, и этого полуубеждения хватило, чтобы она вернулась к работе с острым желанием растворить свои сомнения в скипидаре.

Работа над портретом Анджелины Брамби напоминала ей не то попытку поймать бабочку без сачка, не то ночную засаду у водопоя в ожидании появления пугливого дикого зверя на несколько секунд, в течение которых, если повезет, можно его запечатлеть.

— Все бы сейчас отдала за свой «никон», — пробормотала Бри себе под нос.

Сегодня она приступила к волосам. Анджелина провела почти два часа в руках самого известного парикмахера Саванны и наконец вошла в мастерскую с облаком тщательно уложенных кудрей и локонов, напудренных дальше некуда и ко всему прочему украшенных там и сям дюжиной бриллиантов. Из-за огромности конструкции создавалось впечатление, что Анджелина несет на голове грозовую тучу, сопровождаемую вспышками молний.

При этой мысли Брианна улыбнулась, и Анджелина, до сей поры слегка робевшая, приободрилась.

— Вам нравится? — с надеждой спросила она, осторожно ощупывая прическу.

— Да, — заверила Бри. — Позвольте, я помогу…

Анджелина то ли не могла, то ли не захотела наклонить свою пышную голову, чтобы взглянуть под ноги, и едва не споткнулась о маленькую платформу, на которой стояло кресло натурщицы.

Усевшись, девушка вновь стала собой: без конца сыпала вопросами, рассуждала вслух, постоянно отвлекалась и ни минуты не сидела смирно, взмахивая руками, вертя головой и удивленно раскрывая глаза. Запечатлеть ее на холсте было непросто, и вместе с тем Бри получала удовольствие, наблюдая за ней, и разрывалась между раздражением и восхищением. Как бы поймать эту беспечную бабочку и заставить ее замереть на пять минут, не втыкая булавку в грудь.

Однако за неполных две недели она неплохо изучила Анджелину и теперь, поставив на стол вазу с искусственными цветами, твердо наказала девушке не спускать с нее глаз и пересчитать лепестки. Затем перевернула песочные часы, отмерявшие две минуты, и призвала свой объект не говорить и не двигаться до истечения времени.

Подобный прием, повторенный несколько раз, позволил ей обойти вокруг Анджелины с блокнотом в руке и сделать наброски головы и шеи, а заодно наметить мелкие детали вроде локона, спускающегося вдоль изгиба шеи, или упругого завитка над одним из ушей Анджелины. Подсвеченное заглянувшим в окно утренним солнцем, оно приобрело очаровательный розовый оттенок, и Бри хотела его поймать.

Возможно, стоит заняться руками… От волос она до поры до времени получила все необходимое, а мягкая серая накидка из шелка как раз приоткрывала руки Анджелины до локтей.

— О-о! Вы будете рисовать меня прямо сейчас? — Анджелина выпрямилась, сморщив нос от запаха свежего скипидара.

— Совсем скоро, — заверила Брианна, раскладывая палитру и кисти. — Если вы желаете немного размяться, теперь самое время.

Девушка без уговоров спустилась с платформы, одной рукой придерживая сооружение на голове, растопырив пальцы другой для равновесия, и исчезла в задней части дома. Брианна слышала, как она вышла во двор и окликнула Джема с Мэнди, играющих в мяч с соседским мальчишкой Хендерсоном.

Бри глубоко вздохнула, наслаждаясь кратким одиночеством. Хотя в окно светило яркое солнце, в воздухе сильно чувствовалась осень; одинокий шмель с ленивым жужжанием влетел в комнату, покружил над не оправдавшими надежд восковыми цветами и снова вылетел.

В горах скоро наступит зима. Брианна ощутила укол тоски по высоким утесам и свежему благоуханию бальзамических елей, снега и мокрой земли, теплому запаху животных в загоне. Но еще больше — по родителям, по тому чувству, когда все родные рядом. Поддавшись внезапному порыву, она перевернула страницу альбома для рисования и попыталась набросать отцовское лицо — всего пару линий в профиль, прямой длинный нос и волевой лоб. И маленький изгиб в уголке рта, намекающий на скрытую улыбку.

Пока этого достаточно. Успокоенная его присутствием рядом с собой, Бри открыла коробку, в которой хранила самодельные трубочки из свинцовой фольги с загибкой на концах, чтобы держать их закрытыми, а также маленькие баночки с растертым вручную пигментом, и приготовила свою немудреную палитру. Свинцовые белила, немного ламповой сажи и капельку краплака. После секундного полебания она добавила тонкую желтую полоску окиси свинца и пятно темно-синей смальты — самое близкое подобие кобальтовой сини, которое удалось получить (пока что, — упрямо подумала она).

Размышляя о тенях, Брианна подошла к небольшой коллекции холстов, прислоненных к стене, открыла незаконченный портрет Джейн и поставила на стол, где на него падал утренний свет.

— Вот в чем загвоздка, — пробормотала она. — Может…

Свет. Она писала Джейн, воображая источник освещения справа, чтобы подчеркнуть тонкую линию подбородка. Но Бри так и не определилась с природой этого света. Тени, отбрасываемые утренним светом, имели зеленоватый оттенок, полуденные были темными, с легким коричневым тоном под цвет кожи, а вечерние — голубыми и серыми или темно-лиловыми. Какое время суток подходит загадочной Джейн?

Сдвинув брови, Брианна взирала на портрет, пытаясь почувствовать девушку, понять ее, опираясь на слова и впечатления Фанни.

Джейн была проституткой. Фанни сказала, что оригинальный рисунок сделал один из клиентов в борделе. Тогда, наверное, он сделан ночью? Значит, свет очага… или свечи?

Ее размышления были прерваны смехом Анджелины, шагами в коридоре и оживленным мужским голосом. Мистер Брамби. И чем сейчас заняты его мысли? Доволен ли он исходом битвы или разочарован?

— Хенрике, мистер Соломон в моем кабинете, — бросил он через плечо, входя в мастерскую. — Будь добра, принеси ему что-нибудь поесть. А, миссис Маккензи. Доброе утро, мэм. — Альфред Брамби с улыбкой остановился в дверях. Сияющая Анджелина повисла у него на руке, осыпая рукав бутылочно-зеленого сюртука белой пудрой, однако супруг, похоже, этого не замечал. — Позвольте спросить, как продвигается работа?

Он говорил с отменной учтивостью, словно и в самом деле просил разрешения поинтересоваться, а не требовал отчет о проделанной работе.

— Очень хорошо, сэр.

Бри отступила и сделала знак рукой, чтобы он вошел и сам увидел готовые к тому моменту наброски, разложенные веером на столе: голова и шея Анджелины с разных ракурсов, линия роста волос крупным планом, сбоку и спереди, различные мелкие детали локонов, завитков и бриллиантов.

— Чудесно, чудесно! — воскликнул мистер Брамби, наклоняясь над рисунками, затем вынул из кармана лупу и стал рассматривать. — Она точно уловила тебя, моя дорогая… Признаюсь, я не представлял, как это возможно без ножных кандалов.

— Мистер Брамби! — Анджелина шлепнула его, однако рассмеялась и заалела, как июньская роза.

Господи, какой цвет! Жаль, невозможно задержать его подольше, чтобы изучить… Надо запомнить и попробовать позже. Брианна бросила вожделенный взгляд на манящий мазок краплака на свежей палитре.

Однако мистер Брамби дорожил своим временем, а значит, и ее. Отпустив еще несколько лестных замечаний, он поцеловал жене руку и ушел, чтобы встретиться с мистером Соломоном.

— Присаживайтесь, — сказала Бри, торопливо приглашая Анджелину, щечки которой все еще очаровательно алели. — Посмотрим, сколько мы успеем сделать до одиннадцати.

Благоговение перед настоящими масляными красками — возможно, усиленное парами скипидара и льняного масла, — казалось, усмирило миссис Брамби. И хотя она застыла в неестественной для себя позе, в настоящий момент это не имело большого значения. Мастерская временно погрузилась в умиротворяющую тишину, наполненную слабыми звуками: голоса детей на улице, сопение и почесывание собак, приглушенный стук кастрюль и разговоров на кухне, топот ног и бормотание голосов наверху, где служанки выметали очаги, опорожняли ночные горшки и проветривали постельное белье, звяканье колокольчиков и цокот от проезжающих по улице повозок.

С дуновением бриза в окно издали донеслось одиночное «бум». Брианна на миг замерла, но, поскольку ничего больше не произошло, снова погрузилась в работу, на сей раз представляя, как Роджер парит над ее левым плечом и наблюдает за движениями кисти. На мгновение она вообразила руку мужа у себя на талии, и волоски на затылке приподнялись в ожидании его теплого дыхания.

Часы на камине в гостиной властно пробили одиннадцать; Бри почувствовала, как от предвкушения у нее заурчало в животе. Завтракали в шесть, и она бы не отказалась от кусочка торта и чашки чая.

— В рбтте нд мм ртм? — произнесла миссис Брамби, на всякий случай стараясь поменьше двигать губами.

— Нет, можете говорить, — заверила ее Брианна, пряча улыбку. — Только не шевелите руками.

— О, конечно! — Рука, бессознательно поднявшаяся было потеребить густо уложенные кудри, камнем упала на колени, но девушка тут же хихикнула. — Я слышу поступь Хенрике. Попросить ее подать одиннадцатичасовой чай?

Хенрике весила около четырнадцати стоунов[246], и приближение служанки они услышали задолго до того, как та вошла в мастерскую: деревянные каблуки туфель размеренно стучали по голым половицам коридора, напоминая удары в большой барабан.

— Пожалуй, я все же нарисую тут циновки, которые вы просили… — Бри поняла, что сказала это вслух, только когда Анджелина рассмеялась.

— О, пожалуйста, — защебетала она. — Я хотела вам сказать, что мистер Брамби предпочитает узор с ананасами. Не могли бы вы подготовить их к среде? Он собирается устроить важный ужин для генерала Прево и его офицеров. Ну, знаете, в благодарность за доблестную защиту города. — Она нерешительно помолчала, высунув розовый кончик языка. — Как думаете… э-э… не хочу быть… то есть…

Медленным движением Брианна сделала длинный мазок — бледно-розовую полосу с добавлением кремового, чтобы запечатлеть сияние на нежной округлости предплечья.

— Все нормально, — сказала она, почти не слушая. — Не двигайте пальцами.

— Нет-нет! — Анджелина виновато пошевелила пальцами, пытаясь вспомнить, как они лежали.

— Все хорошо, замрите!

Анджелина повиновалась, и когда Хенрике тяжелой поступью вошла в комнату, Бри как раз успела закончить сероватые тени между пальцами. Однако, к ее удивлению, не послышалось ни звяканья кофейных принадлежностей, ни намека на пирог, который она учуяла, одеваясь утром.

— Что такое, Хенрике? — Анджелина по-прежнему сидела прямо и, хотя ей разрешили говорить, не сводила глаз с вазы с цветами. — Где наш утренний кофе?

— Da ist ein Mann[247], — зловеще понизив голос, сообщила Хенрике своей госпоже.

— Ты хочешь сказать, кто-то пришел? — Анджелина с любопытством покосилась на дверь мастерской и тут же вернула глаза в прежнее положение. — Что за человек?

Хенрике поджала губы и кивнула на Брианну.

— Ein Soldat. Er will sie sehen[248].

— Военный? — Анджелина перестала позировать и с изумлением посмотрела на Брианну. — И хочет видеть миссис Маккензи? Ты уверена, Хенрике? Может, все-таки ему нужен мистер Брамби?

Хенрике, обожавшая юную госпожу, не стала закатывать глаза и лишь повторно кивнула на Бри.

— Она, — сказала женщина по-английски. — Er sagte, ‘die[249] «леди ху-дош-ник».

Сцепив руки под фартуком, Хенрике терпеливо ждала дальнейших указаний.

— О… — Анджелина явно растерялась и совершенно забыла о неподвижности.

— Мне пойти и поговорить с ним? — Брианна сполоснула беличью кисть в скипидаре и обернула ее влажной тканью.

— Нет… Хенрике, будь добра, приведи его сюда.

Анджелине явно хотелось узнать причину визита. И предстать во всей красе в столь волнующий момент, как написание ее портрета, — подумала Бри и про себя улыбнулась, глядя, как Анджелина торопливо поправляет волосы.

Упомянутый военный оказался весьма молодым человеком в форме Континентальной армии. При виде него Анджелина ахнула и выронила из левой руки перчатку.

— Кто вы, сэр? — требовательно спросила она, усаживаясь как можно прямее. — И зачем пришли, позвольте спросить?

— Я прибыл под белым флагом, чтобы передать сообщение. Лейтенант Хэнсон, к вашим услугам, мэм, — с поклоном ответил молодой человек. — И к вашим, мэм, — повернулся он к Брианне. Затем вынул из-за пазухи запечатанную записку и снова поклонился. — Осмелюсь спросить — вы миссис Роджер Маккензи?

Бри показалось, что ее, онемевшую от холода и ослепшую, столкнули в ледяную бездну. Среди путаных воспоминаний о пожелтевших телеграммах из фильмов о войне и об осадных орудиях выплыла мысль: Где же Роджер?

— Да… это я, — прохрипела она.

Анджелина и Хенрике мигом оценили ситуацию, и Анджелина бросилась на выручку.

— Что произошло? — яростно спросила она, обняв Бри за талию и взирая на солдата. — Говорите немедленно!

Руки Хенрике сжались на плечах Бри, и она услышала позади шепот на немецком: Mein Gott, erlöse uns vom Bösen…[250]

— Э-э… — Молодой человек (да ему не больше шестнадцати, — смутно подумала Бри) явно опешил. — Я… э…

Обретя контроль над голосовыми связками, Бри сглотнула.

— Он погиб в бою? — спросила она по возможности спокойнее. Боже, как сказать детям, я не смогу этого сделать… Господи…

— В общем… да, мэм. — Солдат заморгал. — Но как вы узнали?

Он все еще держал записку в полупротянутой руке. Брианна стряхнула с себя женщин и выхватила листок, лихорадочно пытаясь сломать печать.

Перед глазами поплыли слова, написанные незнакомым почерком; ее взгляд упал на подпись. Доктор… Боже мой… Затем она вернулась к приветствию.

«Друг Маккензи…»

— Что? — Бри подняла глаза на молодого солдата. — Кто, черт возьми, это написал?

— Э-э… доктор Уоллес, мэм, — ответил тот, потрясенный ее манерой выражаться. Затем до него дошло. — Он квакер, мэм.

Впрочем, Бри не обратила внимания и продолжила читать.

«Твой муж просит передать наилучшие пожелания и сказать, что он воссоединится с тобой в Саванне через три дня, если будет на то Божья воля».

Брианна закрыла глаза и сделала такой глубокий вдох, что закружилась голова.

«Он хотел сообщить об этом собственноручно, но из-за легкого вывиха большого пальца не в состоянии нормально писать.

Он отправляется по небольшому, но срочному поручению подполковника Мэриона и спрашивает, не приедешь ли ты тем временем в американский лагерь под Саванной (тебя сопроводит солдат, который принес это под белым флагом), чтобы оказать услугу художественного рода во имя великодушия и сострадания.

Один из самых уважаемых командиров американской кавалерии пал в бою, и генерал Линкольн желал бы иметь какую-нибудь вещь на память о генерале Пулавском. Друг Роджер даровал утешение друзьям погибшего и услышал сетования генерала Линкольна на то, что ему нечего оставить в память о погибшем. Поскольку ты находишься неподалеку, он предположил, что ты согласишься прийти и нарисовать упомянутого джентльмена перед его похоронами».

К этому моменту изумление начало брать верх над потрясением, и Брианна задышала медленнее. Голова до сих пор шла кругом, а сердце трепыхалось (она непроизвольно положила руку на грудь), но строчки на листке уже не прыгали.

Пулавский. Фамилия вроде знакомая: наверняка она слышала ее в школе. Европейский доброволец, разделявший идеи американцев. Кажется, в Нью-Йорке в его честь даже что-то названо. И вот теперь — сегодня, а не двести лет назад — он умер.

Бри вспомнила о присутствии Анджелины, Хенрике и молодого солдата — все они смотрели на нее с разной степенью заинтересованности и беспокойства.

— Все в порядке, — сказала она дрогнувшим голосом, откашлялась и тряхнула головой в попытке избавиться от головокружения. — Все в порядке, — повторила она уже тверже. — С мужем все хорошо.

— О-ох… — На лице Анджелины проступило облегчение, и она всплеснула руками. — Ох, я так рада, миссис Маккензи!

За спиной девушки Хенрике торжественно перекрестилась, страх исчез из ее глаз. Солдат кашлянул.

— Да, мэм, — начал он извиняющимся тоном. — Я должен был сказать сразу. Только я не думал…

— Ничего, — успокоила Бри.

Она взяла относительно чистую тряпку, чтобы вытереть вспотевшие ладони, затем аккуратно сложила записку и сунула в карман. Сердце билось ровно, голова снова заработала.

— Миссис Брамби… Анджелина… Мне нужно пойти с этим джентльменом. Всего на несколько часов, — быстро добавила она, увидев, как в больших карих глазах Анджелины снова вспыхнула тревога. — Это просьба моего мужа; я должна сделать для него кое-что срочное. Но я постараюсь вернуться как можно скорее. Вот только дети… Не могли бы вы?..

Она извиняющимся взглядом посмотрела на Хенрике — экономка энергично закивала.

— Ja, я присмотрю за ними. Я… — Ее прервал стук медного дверного молотка, и она резко обернулась: — Ах! Mein Gott!

Хенрике решительным шагом вышла из мастерской, бормоча под нос. Брианна не смогла разобрать, что именно, но, судя по всему, нечто в духе: «Час от часу не легче…»

— Я попрошу кухарку положить вам с собой еды. Миссис Маккензи понадобится лошадь? — Анджелина резко повернулась к молодому солдату, и тот покраснел.

— Я… привел для дамы хорошего верхового мула, мэм, — сказал он. — Тут не так уж далеко… до лагеря.

— Лагерь? — непонимающе спросила Анджелина, прервав свои мысленные приготовления. — То есть американский лагерь? Вы же не хотите сказать за линией осады?

Да уж, щекотливая ситуация…

— Это дружеская просьба, Анджелина, — твердо сказала Бри. — Мой муж — священник; он знает много людей по обе стороны, и его друг, хирург по фамилии Уоллес, попросил меня приехать.

— Уоллес… О!.. Вы про доктора Уоллеса, который оперировал губернатора? — Анджелина округлила глаза. Чрезвычайность ситуации одновременно пугала и будоражила ее.

— Я… возможно, — ошеломленно сказала Брианна. — Я еще с ним не встречалась. Уверена, что…

— Я желаю поговорить с миссис Маккензи, — долетел из коридора низкий мужской голос. — Мой друг хочет нанять портретиста. Лорд Джон Грей порекомендовал нам обратиться к ней. Он наш общий знакомый. Пожалуйста, сообщите ей, что я принес рекомендательное письмо и…

— Mein Gott, — пробормотала Бри себе под нос. Джон Грей? Что вообще…

Джентльмен (судя по голосу, образованный англичанин) встретил сопротивление со стороны Хенрике. Брианна уже выбирала карандаши и угольные палочки, укладывая коробку с вещами, которые, возможно, понадобятся ей для портрета мертвеца. Как не вовремя…

— Анджелина, — сказала она через плечо. — Не могли бы вы передать, что меня вызвали по срочному делу? Пусть вернется завтра или, может, послезавтра, — с сомнением добавила она. Неизвестно, сколько времени это займет.

— Разумеется!

Анджелина устремилась в холл, а Брианна закрыла глаза и попробовала собраться с мыслями. Во-первых, дети. По крайней мере, она могла сказать им, что папа скоро придет. Далее… что надеть по такому случаю? По всей видимости, простое рабочее платье, учитывая поездку на муле и неизвестно какие условия в осадном лагере. Интересно, а окопы у них есть?

Голоса в коридоре зазвучали громче, и их стало больше. Анджелина и Хенрике спорили уже вроде бы с двумя мужчинами, и оба, судя по всему, твердо вознамерились увидеться с миссис Маккензи любой ценой.

Ни раньше, ни позже. В раздражении Бри вышла в холл, намереваясь отвадить посетителей. Через открытую входную дверь лилось утреннее солнце, вырисовывая контуры группки теней: черные тела, безликие головы, очертания двигающихся конечностей в ярком свете. Это было одно из тех внезапных, прекрасных видений, которые случаются без предупреждения. Бри на секунду замерла, чтобы запечатлеть сцену в памяти. Потом высокая фигура повернулась, и Брианна увидела очертания того же длинного прямого носа, того же высокого лба, которые совсем недавно рисовали ее пальцы.

— Подождите! — окликнула она.

Бри не помнила, как шла по коридору, но внезапно очутилась лицом к лицу с мужчиной. Тень больше не скрывала его: в свете утреннего солнца на нее пристально смотрели голубые раскосые глаза, до ужаса знакомые.

— Черт возьми, — сказал он, совершенно пораженный. — Вы!

* * *

— Ваш брат? — Анджелина разволновалась сверх всякой меры. — И вы не знали, что он здесь, и он про вас тоже? До чего поразительно!

— Да, — сказала Бри. — Да, поразительно.

Как в тумане, она робко протянула ему руку. Уильям моргнул, склонился и легонько поцеловал тыльную сторону ладони. От прикосновения теплого дыхания к прохладной от скипидара коже волоски на предплечье у Брианны встали, и она сжала его кисть. Уильям выпрямился, но руки не отнял, а накрыл ее пальцы.

— Я не хотел вас беспокоить, — сказал он. Бри увидела (и почувствовала), что глаза молодого человека изучают ее лицо точно так же, как она изучала его.

— О, никакого беспокойства, — произнесла она, имея в виду совсем обратное. Уильям понял это, слегка улыбнулся и отпустил ее руку. — Я… вы сказали, вас послал лорд Джон?

— Да, старый паскудник. Э-э… прошу прощения, мэм.

Он на мгновение отвел взгляд и повернулся ко второму джентльмену — высокому широкоплечему молодому человеку смешанных кровей, с выдающейся копной коротко остриженных тугих кудрей мягкого рыжевато-коричневого цвета.

— Позвольте представить моего друга, мистера Джона Синнамона, — сказал Уильям.

Анджелина и Хенрике тут же присели в облаке юбок, отчего мистер Синнамон пришел в ужас, судя по его виду. Однако, бросив быстрый взгляд на Уильяма, он низко поклонился и пробормотал:

— Ваш покорнейший слуга… мэм. И… мэм.

— Мэм? Миссис Маккензи? — Лейтенант Хэнсон, оттесненный на второй план Уильямом и мистером Синнамоном, каждый из которых был на добрый фут выше его, мужественно пытался привлечь внимание Брианны. — Мы должны идти, мэм, иначе не прибудем вовремя по вашему… э-э… делу. — Он прочистил горло.

— А вы, позвольте спросить, кто? — Уильям хмуро оглядывал сине-желтую форму лейтенанта. — И, собственно, что вы здесь делаете?

Бри громко прокашлялась.

— Лейтенант Хэнсон пришел за мной по срочному поручению, — сказала она. — Я… он прав. Нам нужно идти, только соберу принадлежности и переоденусь. И сообщу детям. Вы… не откажетесь пойти со мной в мастерскую? Мы могли бы поговорить, пока я укладываю вещи.

* * *

По негласной договоренности Уильям пошел один, оставив своего друга и лейтенанта Хэнсона на милость Анджелины и Хенрике, которые уже щебетали о пирожных, кофе и что-то о ломтиках холодной ветчины.

Желудок Брианны заурчал при мысли о сэндвичах с ветчиной, но она до поры до времени отбросила ее и вернулась к Уильяму.

Мой брат.

— Я хотела вам сказать, — выпалила Бри, закрывая дверь и прижимаясь к ней спиной. — При нашей первой встрече. Помните? На набережной в Уилмингтоне. Со мной был Роджер, мой муж, и Джем с Мэнди. То есть… Я хотела, чтобы вы с ними встретились, увидели их, пусть даже не зная, что мы… родня.

Уильям отвел взгляд и положил руку на стол, касаясь дерева лишь кончиками пальцев. Брианна ощущала лопатками твердую поверхность двери — сейчас она особенно нуждалась в физической поддержке.

— Родня? — тихо спросил он, оглядывая разбросанные по столу бумаги и кисти.

— Наверное, из вежливости мне следовало добавить «только если мы вам нужны», — сказала Бри. — Но…

— Немного поздновато, — закончил Уильям, настороженно и вместе с тем прямо взглянув на нее. — Скрывать правду, я имею в виду. — Уголок его рта чуть приподнялся, хотя Брианна не называла бы это улыбкой. — Особенно когда она столь же очевидна, как нос на вашем лице. И на моем.

Она рефлекторно дотронулась до собственного носа и с легкой нервозностью рассмеялась. Нос Уильяма в точности напоминал ее, и глаза тоже. Только кожа у него была загорелой, а собранные в косу волосы — темно-каштановыми, и хотя лицо брата очень походило на лицо ее — их — отца, губы он унаследовал от кого-то еще.

— Что ж… Приношу свои извинения. За то, что не сказала вам.

Уильям смотрел на нее без всякого выражения в течение нескольких мгновений — Брианна отчетливо различила четыре слабых удара сердца.

— Я принимаю ваши извинения, — сухо проговорил он. — Хотя, если честно, рад, что вы мне тогда не сказали. — Он помолчал, затем, чтобы не показаться неучтивым, добавил: — Я бы не знал, как реагировать на такое откровение. В то время.

— А теперь?

— И теперь, черт возьми, не знаю, — честно ответил Уильям. — Как недавно заметил мой дядя, по крайней мере, я не вышиб себе мозги. В семнадцать я мог бы.

Кровь прилила к ее щекам. Он не шутил.

— Какое счастье.

Чтобы не смотреть на него, Брианна отвернулась и стала наводить порядок в своем этюднике. Она услышала, как молодой человек тихонько фыркнул себе под нос, а затем совсем рядом — его шаги.

— Прошу прощения, — тихо произнес он. — Я не имел намерения выказать пренебрежение… вам или вашей семье…

— И вашей тоже, — сказала она, не оборачиваясь. Серебряный карандаш? Нет, уголь и графит; карандаш для более деликатных вещей.

Уильям прочистил горло.

— Я говорил исключительно о моем собственном положении, — церемонно заявил он. — Что не имеет никакого отношения к…

Уильям резко замолчал. Обернувшись, Бри увидела, что он уставился на прислоненный к стене портрет Джейн так, словно заметил привидение. Молодой человек побледнел под своим загаром и сжал кулаки.

— Где вы ее взяли? — спросил он хрипло и с усилием прочистил горло. — Ту картину. С девушкой.

— Я ее написала, — просто ответила она. — Для Фанни.

Уильям на мгновение зажмурился, затем открыл глаза, по-прежнему не сводя их с картины. Наконец он отвернулся и с трудом сглотнул — Бри заметила, как дернулся его кадык.

— Фанни, — проговорил он. — Фрэнсис. Значит, вы ее знаете. Где она? Как поживает?

— С ней все в порядке, — твердо сказала Бри и, преодолев разделявшие их несколько футов, положила руку ему на плечо. — Она с моими родителями в Северной Каролине.

— Вы с ней виделись?

— Да, конечно. Хотя, вообще-то, я не видела ее с начала сентября. Мы ненадолго останавливались в Чарльстоне, чтобы навестить моего сводного брата и Марсали, она вроде как моя сводная сестра, но они не совсем…

В глазах Уильяма снова мелькнула настороженность, однако молодой человек не отстранился, и Брианна чувствовала тепло его руки сквозь ткань сюртука.

— Эти люди тоже мои родственники? — спросил он, словно опасаясь, что услышит в ответ «да».

— Думаю, да. Папа усыновил Фергуса — он француз, но… в общем, не важно. Он был сиротой в Париже. Потом папа женился… хотя это тоже не имеет значения, просто Марсали, жена Фергуса, и ее сестра Джоан — папины падчерицы, так что… ну… а дети Фергуса и Марсали — их сейчас пятеро, — они…

Уильям сделал шаг назад и поднял руку.

— Хватит, — твердо сказал он и наставил на нее длинный указательный палец. — С вами я еще могу смириться. Но больше ни слова. Не сегодня.

Брианна рассмеялась и взяла ветхую шаль, которую хранила в мастерской для работы в холодные утренние часы.

— Не сегодня, — согласилась она. — Мне нужно идти, Уильям. Не могли бы мы…

— Ах да, ваше поручение, — сказал он и тряхнул головой, словно пытаясь прийти в себя. — В чем оно заключается?

— Ну, если вам так интересно, я еду в американский осадный лагерь, чтобы нарисовать мертвого командира кавалерии.

Уильям моргнул, его взгляд скользнул к портрету Джейн. Солнце ушло, и картина оказалась в тени. Брианна замерла с наполовину накинутой шалью в руках, испуганная выражением его лица. Однако это длилось не более секунды, затем молодой человек повернулся, взял ее этюдник и сунул себе под мышку.

— Специализируетесь на портретах мертвых? — спросил он с легким раздражением.

— Пока нет, — ответила она в том же тоне. — Дайте сюда мой этюдник.

— Я его понесу. — Уильям протянул руку, чтобы открыть перед ней дверь. — Я иду с вами.

94

Эскорт

Туман над рекой наконец-то рассеялся, и пригрело солнце.

К облегчению Брианны, мул, которого привел для нее лейтенант Хэнсон, оказался высоким, поджарым, с кроличьими ушами и дружелюбным нравом. Она-то уж представляла, как едет на иссохшем осле, загребая ногами землю, а рядом возвышаются мужчины на больших лошадях. На деле же у ее брата и Джона Синнамона были крепкие, но ничем не примечательные мерины; сам лейтенант с несчастным видом ехал на другом муле, куда меньших габаритов.

— Я не отпущу сестру в военный лагерь без сопровождения, — заявил Уильям, отвязывая свою лошадь возле дома Брамби.

— Mais oui[251]. — Мистер Синнамон наклонился, чтобы подсадить Брианну в седло.

— Но… ведь ее сопровождаю я! Генерал Линкольн поручил мне доставить к нему миссис Маккензи!

— Будет ему миссис Маккензи, — заверила Брианна лейтенанта, оправляя юбки и беря вожжи. — Хотя, видимо, с эскортом.

Лейтенант Хэнсон взирал на Уильяма с глубоким недоверием, чему Бри совсем не удивилась. Несмотря на потрепанный, испачканный в дорожной пыли костюм отнюдь не щегольского вида и вальяжную позу в седле, даже человек гораздо менее опытный, чем лейтенант Хэнсон, с первого взгляда узнал бы в нем военного. И не простого солдата, а офицера, привыкшего отдавать приказы. Невязавшиеся с заурядной одеждой выговор и осанка Уильяма, вероятно, еще больше сбивали с толку.

По всей видимости, Уильям тоже прочел мысли лейтенанта, однако лицо брата оставалось вежливо бесстрастным. Может, он офицер в штатском? Или шпион? Или перебежчик, который хочет поступить на службу в Континентальную армию? Мистер Хэнсон зыркнул на внушительную фигуру Джона Синнамона и тут же отвел глаза. А что насчет него?

Но выбора не было: лейтенанта Хэнсона послали за художницей, и он не мог вернуться без нее. Втянув голову в плечи, молодой человек развернул своего мула в сторону Уайт-Блафф-роуд.

— Расскажите мне о генерале Пулавском, — предложила Брианна, поравнявшись с ним. — Его убили только сегодня утром?

— Э-э… нет, мэм. То есть, — поспешил уточнить Хэнсон, — он действительно умер сегодня утром на корабле…

— На корабле? — удивленно переспросила она.

— Да, на «Осе», кажется. — Хэнсон бросил быстрый взгляд через плечо и понизил голос. — Генерала подстрелили два дня назад, когда он вел свою кавалерию против двух батарей…

— Он повел кавалерийскую атаку… на пушку?

Очевидно, лейтенант Хэнсон говорил недостаточно тихо, потому что вопрос исходил от ехавшего позади Уильяма. В голосе молодого человека звучало сомнение и легкая насмешка; обернувшись, Бри сердито посмотрела на него.

Сделав вид, что не заметил, Уильям подъехал к Хэнсону. Лейтенант, державший в руке белый флаг, инстинктивно выставил его перед собой, будто рыцарское копье.

— Я не хотел оскорбить генерала, — примирительно сказал Уильям, небрежно подняв руку. — Весьма лихой и смелый маневр.

— Да, — коротко ответил Хэнсон.

Он слегка приподнял свой флаг и отъехал от Уильяма, предоставив брату с сестрой продолжать путь бок о бок. Джон Синнамон замыкал группу. Брианна бросила на Уильяма красноречивый взгляд, недвусмысленно намекающий, что ему следует держать рот на замке. Какое-то время он взирал на нее, затем отвернулся с подчеркнуто скучающим выражением лица.

Ей в равной мере захотелось рассмеяться и ткнуть его чем-нибудь острым, однако, не имея под рукой белого флага, она ограничилась громким фырканьем.

– À vos souhaits, — раздался позади вежливый голос мистера Синнамона.

— Merci, — ответила Бри ему в тон.

Теперь уже фыркнул Уильям.

– À tes amours, — весело сказал мистер Синнамон.

После все хранили молчание, и через несколько минут они подъехали к окраине города. Конец улицы охранялся отрядом шотландских горцев, хотя сама улица находилась под защитой двух больших редутов, вырытых англичанами чуть в стороне, у реки. При виде солдат в килтах и звуках гэльского языка, на котором те переговаривались, у Брианны внутри что-то шевельнулось. На небольшом костерке кипел походный чайник; от запаха кофе и поджаренного хлеба у нее потекли слюнки. После завтрака пошло много времени, а они в спешке забыли еду, уложенную Хенрике.

Должно быть заметив ее жадный взгляд в сторону евших у костра мужчин, Уильям придвинулся к ней на лошади и пробормотал:

— Я позабочусь о том, чтобы вас накормили, как только мы доберемся до лагеря.

Брианна кивнула в знак благодарности. Теперь она не замечала в его поведении насмешки или небрежности. Уильям по-прежнему сидел в седле расслабленно и свободно держал поводья в руке, пока лейтенант Хэнсон разговаривал с командиром шотландцев, но глаза его не отрывались от солдат.

Через заставу они прошли молча. Бри кожей чувствовала взгляды солдат, и волосы у нее на голове зашевелились. Враг…

Американские осадные линии находились не более чем в четверти мили от них, а лагерь — примерно на полмили дальше, однако лейтенант Хэнсон повел их по суше вглубь, чтобы обогнуть американские редуты и французскую артиллерию, стянутую с кораблей на берег. Слава богу, орудия молчали, и тем не менее Бри отчетливо видела, как темные очертания выплывают из утреннего тумана, все еще густого здесь, у реки.

— Вы говорили о генерале Пулавском, — напомнила она, подъезжая к лейтенанту. Ей не хотелось смотреть на пушку и думать об оставленных в городе Джеме и Мэнди или о ближайших к реке домах с продырявленными стенами и обгоревшими крышами. — Вы сказали, он был на корабле?

Выехав из Саванны, лейтенант немного расслабился и с удовольствием поведал об ужасной, но благородной смерти Казимира Пулавского.

— Да, мэм. Как я упомянул, это произошло на «Осе». Когда генерала подстрелили, подчиненные, конечно, тут же принесли его назад, но было ясно, что ранение серьезное. Когда доктор Лина — он лагерный хирург, мэм, — извлек картечь, генерал Пулавский сказал, что хочет попасть на корабль. Не знаю почему…

— Потому что французы надолго не задержатся, — перебил Уильям. — Скоро сезон ураганов, и Д’Эстен нервничает. Полагаю, Пулавский тоже это понимал и не хотел застрять тут с ранением, если… то есть когда американцы снимут осаду.

Хэнсон, побледнев от ярости, повернулся в седле.

— Да вы-то что смыслите в таких делах, щеголь недоделанный?

Уильям посмотрел на него как на жужжащего комара, однако ответил достаточно вежливо:

— У меня есть глаза, сэр. Если я правильно понимаю, генерал Пулавский является — то есть являлся — командующим всей американской кавалерией. Так?

— Да, — буркнул Хэнсон сквозь стиснутые зубы. — И что с того?

Вопрос был чисто риторический, даже Бри это поняла. Уильям лишь пожал плечами.

— Я хочу послушать о кавалерийской атаке генерала, — заинтересованно сказал Джон Синнамон и тактично добавил: — Уверен, у него имелась веская причина. Но зачем он это сделал?

— Да, я тоже хотела бы послушать, — торопливо вставила Бри.

Лейтенант Хэнсон одарил Уильяма и Джона Синнамона свирепым взглядом, пробормотав что-то вроде «…парочка игроков в нарды…». Он выпрямил спину и немного подался назад, так чтобы Брианна могла ехать рядом с ним по узкой дорожке. Местность за городом была равнинной и открытой, но песчаная земля густо поросла жесткой травой с колючками, которая цеплялась за копыта лошадей.

Однако, по всей видимости, дорогой в последнее время усиленно пользовались. В раскисшей грязи виднелся конский помет, следы копыт, башмаков и колес, а обочины были вытоптаны поспешными переходами войск. Внезапно ветер изменился; по спине у Брианны пробежал холодок: она уловила запах армии. Животный запах пота и плоти, металла и оружейного масла, смешанный с вонью щелочного мыла, навоза, полусгоревшей еды и пороха.

Полностью завладев вниманием слушателей, мистер Хэнсон немного расслабился и объяснил, что американцы и их французские союзники спланировали и осуществили наступление на британские войска у редута Спринг-Хилл («Его видно отсюда, мэм», — указал он в сторону моря). Предполагалось, что в рамках этого штурма кавалерия генерала Пулавского последует за атакой пехоты, «чтобы вызвать переполох в рядах противника».

Очевидно, кавалерийская атака достигла скромной цели, однако общее наступление провалилось, а сам Пулавский попал под перекрестный огонь двух британских батарей и погиб.

— Весьма прискорбно, — сказал Уильям без всякого сарказма.

Лейтенант Хэнсон, скосив на него глаза, принял замечание коротким кивком.

— Да. Я слышал, что капитан «Осы» намеревался похоронить генерала по морскому обычаю, но один из его друзей, который был с ним на борту, выразил несогласие и на баркасе переправил тело погибшего на берег сегодня, едва рассвело.

— Почему друг генерала не захотел, чтобы генерала похоронили в море? — спросила Брианна, старательно избегая критикующей интонации.

— Из-за его людей, — с твердой уверенностью ответил Уильям, опередив лейтенанта Хэнсона. — Он их командир. Они захотят с ним попрощаться. Как подобает.

Лейтенант слегка приподнялся на стременах, готовый возмутиться, что его прервали, но, услышав ответ Уильяма, умолк и коротко кивнул Брианне.

— Так точно, мэм, — сказал он.

* * *

В обход артиллерии они пробирались мимо забрызганных грязью палаток и солдат; в воздухе причудливым образом соединялись запахи моря, осенней гнили с убранных полей и едкая нотка пороха. Брианна поглубже втянула носом, принюхиваясь, и тут же выдохнула. Туалетные траншеи.

Их путь лежал к нескольким большим палаткам (должно быть, полевому штабу генерала Линкольна), которые вздымались и шевелились в утреннем воздухе, напоминая друзей, склонивших друг к другу головы во время разговора. Однако приятная иллюзия тут же развеялась: позади грянула артиллерийская батарея.

Брианна вздрогнула и натянула поводья. Ее мул, очевидно привыкший к подобному, лишь нетерпеливо мотнул головой. Мул лейтенанта Хэнсона и лошади, куда менее флегматичные, яростно шарахнулись от резкого звука, раздувая ноздри.

— Не поздновато ли сегодня? — обратился Уильям к Хэнсону, водя лошадь по кругу, чтобы ее успокоить.

И кто научил тебя ездить верхом, братец? — подумала Бри, наблюдая за ним. Лорд Джон, безусловно, хороший наездник, зато Джейми Фрэзер служил конюхом в поместье, где вырос Уильям.

— Туман, — коротко ответил Хэнсон. — Пушечные залпы его рассеивают. — Он направил мула к одной из больших палаток. — Следуйте за мной. Капитан Пинкни ждет вас.

Когда они возобновили свое медленное продвижение, Брианна оказалась рядом с Уильямом и, наклонившись к нему, тихо проговорила:

— В каком смысле «поздновато»? Вы имели в виду артиллерийские обстрелы?

— Да. — Уильям взглянул на нее, приподняв темную бровь. — Вам не о чем волноваться; они это делают для отвода глаз.

— Я вовсе не… — начала Бри и осеклась. Вообще-то она волновалась. Вдруг отец ошибся и осада продолжится? — Ну ладно, немного, — уступила она. — Что вы имеете в виду под отводом глаз?

— Они проиграли. — Уильям коротко глянул на лейтенанта Хэнсона. — Но официально осада не снята. Скорее всего, генерал Линкольн и д’Эстен не сошлись во мнениях.

Бри уставилась на него.

— Похоже, вы чертовски много об этом знаете для хлыща, который только что объявился в городе.

— Хлыща? — Бровь взметнулась выше, однако он тут же ее опустил, выкинув это слово из головы. — К вашему сведению, я служил в армии. И знаю, что такое военный лагерь и каким он должен быть. Здесь же… — Уильям обвел рукой неровные ряды палаток, — они не признают поражения, отсюда и обстрел, но… Держите поводья, сейчас будет еще один.

Снова грянул дерзкий артиллерийский залп, однако на этот раз мулы и лошади, не застигнутые врасплох, лишь перетаптывались и фыркали.

— Но?.. — сказала Бри, аккуратно возвращаясь на свое место рядом с братом.

Уильям искоса улыбнулся ей.

— Они знают, что конец близок, — закончил он. — А что до моей осведомленности, признаюсь, дело не только в наблюдениях. Мой от… — Мимолетная гримаса недовольства исказила его лицо и тут же исчезла. — Лорд Джон рассказал мне о битве. Он не сомневался в исходе, и я тоже.

— Значит, осаду вот-вот снимут? — не отставала Брианна, стремясь к определенности.

— Да.

— Уф, хорошо. — Со вздохом облегчения она расслабила плечи. Уильям одарил ее странным внимательным взглядом, но ничего не добавил и пришпорил лошадь.

* * *

Капитан Пинкни, мужчина лет тридцати, пожалуй, мог бы считаться привлекательным, если бы не изможденный от бессонницы и поражения вид. Он слегка оторопел, когда Бри без посторонней помощи слезла со своего мула и повернулась для приветствия, возвышаясь над ним на четыре-пять дюймов. Капитан на мгновение закрыл глаза, затем снова глянул на нее и поклонился с безукоризненной учтивостью.

— Ваш покорнейший слуга, миссис Маккензи. Мне поручено передать вам самые искренние комплименты от генерала Линкольна и войск. Также примите его глубокую признательность и благодарность за вашу любезную помощь.

Он говорил как англичанин, хотя ей почудилась южная мягкость в его гласных. Бри не стала приседать в реверансе, а просто поклонилась в ответ.

— Очень рада помочь, — сказала она. — Я понимаю всю безотлагательность… э-э… ситуации. Не могли бы вы показать мне, где находится генерал Пулавский?

Капитан Пинкни скосил глаза на Уильяма и Джона Синнамона, которые спешились и передали поводья ординарцу капитана.

— Уильям Рэнсом, к вашим услугам, сэр. — Уильям поклонился и, выпрямившись, кивнул на Синнамона. — Мы с другом сопровождаем мою сестру. Мы останемся и проводим ее обратно, когда поручение будет выполнено.

— Вашу сестру? Что ж, хорошо. — Капитана Пинкни, похоже, весьма обрадовало, что не придется нести единоличную ответственность за Брианну. — К вашим услугам, сэр. Следуйте за мной.

Снова нестройно грянули пушки. На этот раз Бри не вздрогнула.

* * *

Мертвый генерал лежал в маленькой неказистой зеленой палатке на берегу реки, в стороне от лагеря. Вероятно, в знак уважения, однако не в последнюю очередь из практических соображений: Брианна поняла это, когда капитан Пинкни вытащил из рукава мятый, но чистый носовой платок и передал ей, прежде чем галантно приподнять для нее полог палатки.

— Спасибо… Боже правый.

Несколько осенних мух лениво поднялись с трупа в шлейфе расходящейся вони, которая окутывала покойника плотнее, чем чистая простыня на лице и верхней части тела.

— Гангрена, — пробормотал Уильям у нее за спиной. — Господи…

Джон Синнамон тяжело кашлянул и больше не издал не звука.

— Прошу прощения, миссис Маккензи, — проговорил Пинкни. Он схватил Бри за локоть, как будто боялся, что она либо сбежит, либо упадет в обморок.

— Я… все в порядке, — выдавила она, прижимая к носу свернутый в несколько слоев платок.

Брианна слукавила, однако выпрямила спину, задержала дыхание и приблизилась к самодельным носилкам, на которые положили Казимира Пулавского. Уильям тоже подошел и встал рядом. Он ничего не сказал и не прикоснулся к ней, но Бри была рада его присутствию.

Бросив косой взгляд и убедившись, что она не упадет в обморок, капитан Пинкни откинул простыню.

Глаза генерала были закрыты, на бледной коже проступили едва заметные багровые пятна, а линия подбородка имела зеленоватый оттенок. Придется это подправить. Возможно, они хотели получить посмертный портрет, однако Бри сомневалась, что им действительно нужен реалистичный образ мертвеца — скорее… мертвеца в романтическом понимании. Она сглотнула и ощутила густой, омерзительно сладкий воздух даже сквозь ткань. Закашлявшись, Брианна с усилием задышала через нос и придвинулась ближе.

Романтический — подходящее слово, — подумала она.

У генерала был высокий лоб с небольшими залысинами и темные усики, аккуратно нафабренные воском так, чтобы концы подкручивались кверху. Черты его лица представляли собой интересное сочетание силы и нежности. Оно ничего не выражало: похоже, генерал впал в беспамятство перед смертью (и хорошо, если так, бедняга…).

— У него есть жена? — спросила Бри, вспомнив, как на миг подумала, что Роджер…

— Нет. — Пинкни не отводил взгляда от лица Пулавского. — Он никогда не был женат. Не было денег. Да и женщины его мало интересовали.

— Его семья в Польше? — предположила Брианна. — Может, мне написать портрет и для них?

Капитан Пинкни поднял глаза, но лишь для того, чтобы переглянуться с лейтенантом Хэнсоном.

— Он не упоминал о них, мэм. — Лейтенант закусил губу, глядя на мертвеца, потом громко сглотнул. — Он всегда с теплотой говорил, что мы… его семья.

— Понятно, — тихо сказала она. — Тогда для вас?

Брианна оглядела покойника, рассеянно подмечая детали чистой парадной формы, в которую его одели, и с нездоровым любопытством подумала, куда именно и как он был ранен. Можно ли о таком спрашивать?

На голове Пулавского виднелся глубокий порез, начинавшийся чуть выше одного виска. Рана была красновато-черной, с крошечными частичками почерневшей кожи по краям. Присмотревшись к тому месту под волосами, где исчезала рана, Бри вроде бы заметила… Машинально она протянула палец и почувствовала, как холодный череп шевельнулся под ее легким прикосновением. Капитан Пинкни резко вздохнул, и она поспешно убрала палец.

— Картечь? — поинтересовался Уильям.

— Да, сэр, — ответил капитан Пинкни с мрачной укоряющей ноткой, очевидно в адрес Брианны. — Несколько попаданий в тело и голову.

— Бедняга, — тихо сказала Бри.

Она почувствовала сильное желание снова прикоснуться к нему — нежно положить руку на грудь, скрытую под красным лацканом с серебряной тесьмой (мундир был с высоким воротником из белого меха… нет, из овечьей шерсти, подбитой грязным розовым бархатом). Однако она не посмела под придирчивым взглядом капитана.

— Доктор — наш доктор — думал, что его можно спасти. — Пинкни почтительно понизил голос, обращаясь непосредственно к Уильяму. — Генерал был в сознании и говорил. Он настоял на том, чтобы его взяли на борт «Осы», и судовой врач… — Капитан резко откашлялся и глубоко вздохнул. — Рана в паху стала смертельной, по крайней мере мне так сказали.

— Весьма сожалею, сэр. — Уильям говорил вполне серьезно. — Очень мужественный джентльмен.

— Да, сэр, — подтвердил капитан, очевидно проникаясь симпатией к Уильяму.

— Насколько я понимаю, моя сестра должна сделать портрет генерала. — Бри подняла глаза. Он кивнул ей и склонил голову в сторону капитана. — Не могли бы вы сообщить капитану Пинкни, что вам для этого нужно, сестрица?

У Брианны непривычно потеплело на душе: он назвал ее сестрой…

— И пока здесь идут приготовления, — добавил Уильям, не успела она открыть рот, — нельзя ли ее накормить — ведь мы явились по первому зову генерала Линкольна.

— Ох. Конечно. Безусловно. — Капитан оглянулся через плечо. — Лейтенант Хэнсон, не могли бы вы найти что-нибудь для дамы и ее сопровождающих?

— Мы бы поели в другом месте, — твердо сказал Уильям.

* * *

Первым делом — свет. И место, где сесть. Где расположить свои принадлежности. Чашка воды.

— Вот все, что мне нужно, — сказала Бри, оглядев безмолвную палатку. Она мгновение поколебалась и добавила: — Не знаю, чего именно вы желали… то есть я имею в виду… нечто вроде портрета краской или только рисунок — или несколько рисунков? В записке говорилось о сходстве, и я могу сделать все, что вам угодно, хотя сегодня, боюсь, вынуждена ограничиться только набросками и заметками для более точного сходства.

— Хм. — Пинкни глубоко вздохнул и нахмурился, на миг отведя глаза в сторону. Затем снова посмотрел на Бри и расправил плечи. — Боюсь, это еще не решено, миссис Маккензи. Но уверяю вас, вы получите адекватную компенсацию за любую… форму, которая потребуется. Я лично это гарантирую.

— Ох. Я вовсе не о том беспокоюсь. — Брианна слегка покраснела от смущения. — Я и не ждала, что мне заплатят… э-э… то есть я с самого начала намеревалась сделать это просто в качестве жеста… доброй воли. В поддержку армии, я имею в виду.

Все четверо мужчин уставились на нее с разной степенью удивления. Румянец у нее на лице запылал еще сильнее.

Ей и в голову не приходило, что лорд Джон не сказал Уильяму, что она на стороне повстанцев. Доктор Уоллес, несомненно, знал о ее политической приверженности, но, возможно, счел благоразумным не упоминать об этом. К тому же она жила и работала в доме известного лоялиста в городе, находящемся под британской оккупацией.

Что ж, правда выплыла наружу. Она спокойно встретила взгляд Уильяма и подняла одну бровь. Он поднял бровь в ответ и отвел глаза.

Было за полдень; свет уже уходил, через пару часов совсем стемнеет. Капитан Пинкни заверил ее, что в свечах недостатка не будет. Или она предпочитает фонарь?

— Возможно, — откликнулась Бри. — Я сделаю столько набросков, сколько смогу. Э-э… как долго?

Учитывая исходящее от мертвеца зловоние, наверняка его хотят закопать как можно скорее.

— Мы похороним его с должными почестями завтра утром, — ответил капитан Пинкни, верно истолковав ее вопрос. — Сегодня вечером, после ужина, придут люди, чтобы засвидетельствовать свое почтение. Эм… вас это не побеспокоит?

Представив себе поток посетителей, Брианна на миг смешалась.

— Да, все в полном порядке, — твердо сказала она. — Их я тоже нарисую.

95

Pozegnanie[252]

Брианна сидела в тени — неприметная фигура со склоненной головой. Мягкое шуршание древесного угля тонуло в покашливаниях и шорохе одежды. Она наблюдала, как мужчины поодиночке, по двое и трое ныряют под открытый полог палатки и подходят к генералу. Они останавливались рядом и смотрели на его лицо, умиротворенное в свете свечей, а она по мере возможности подмечала все, что отражалось на их собственных лицах: горе, печаль, тень страха в глазах или пустой от потрясения и усталости взгляд.

Многие плакали.

Уильям и Джон Синнамон в почтительном молчании стояли чуть сзади, по обе стороны от нее. Ординарец генерала Линкольна предложил им табуретки, но они вежливо отказались. Бри находила странное утешение и поддержку в их присутствии.

Солдаты приходили ротами, одно обмундирование (в некоторых случаях только значки ополченцев) сменялось другим. Джон Синнамон время от времени переминался с ноги на ногу и глубоко вздыхал или прочищал горло. Уильям стоял молча.

Интересно, чем он занят? Считает солдат? Оценивает состояние американских войск? Они были потрепанными, грязными и неопрятными, и, несмотря на уважительное поведение, далеко не все роты имели хоть какое-то представление о порядке.

Впервые Брианна задумалась, какие мотивы побудили Уильяма поехать с ней. Обрадовавшись их встрече, она приняла за чистую монету его заявление о том, что он не отпустит свою сестру в военный лагерь без сопровождения. Однако говорил ли он искренне? Из слов лорда Джона Бри знала, что Уильям оставил военную службу, но это не значит, что он перешел на другую сторону. Или что его не интересует состояние осаждающих. Вдруг он передаст какие-либо сведения, добытые во время визита? «Я служил в армии», — сказал Уильям. Очевидно, брат все еще имел связи среди британских военных.

При этой мысли по плечам у Бри побежали мурашки; ей захотелось обернуться и посмотреть на него. Мгновение поколебавшись, она так и поступила. Уильям стоял с серьезным лицом, глядя на нее.

— Все хорошо? — спросил он шепотом.

— Да, — сказала она, успокоившись. — Просто стало интересно, не спите ли вы стоя.

— Еще нет.

Брианна улыбнулась и открыла рот, чтобы извиниться за то, что по ее милости он и его друг весь вечер на ногах. Уильям остановил ее легким движением пальцев.

— Все в порядке, — тихо сказал он. — Делайте то, зачем пришли. Мы останемся и сопроводим вас домой утром. Я говорил серьезно, что не оставлю вас одну.

Бри сглотнула.

— Знаю, — сказала она так же тихо. — Спасибо.

Снаружи возникло оживление. Шарканье солдат смолкло. Она села прямо, ощущая присутствие двух мужчин за спиной, и уловила шепот Уильяма:

— Полагаю, это генерал Линкольн.

Джон Синнамон вопросительно фыркнул, но ничего не сказал. Спустя мгновение полог палатки откинули далеко назад и внутрь, хромая, вошел очень толстый, коренастый мужчина в треуголке и полной военной форме Континентальной армии. Его сопровождала тесно сбитая группа офицеров в разной форме. Начался дождь, и вместе с ними в палатку ворвалось желанное дуновение прохладного сырого воздуха.

Брианна сунула свои наброски в ящик и достала несколько чистых листов, но не сразу вернулась к работе; она не хотела привлекать к себе внимания. Прямо перед ней вершилась история.

Ее сердце этим вечером вело себя смирно, однако теперь забилось быстрее и весьма неприятно; она забеспокоилась, что вот-вот потеряет над ним контроль. Бри сильно прижала ладонь к планке корсета и мысленно приказала «Тихо!», как будто сердце было большой непослушной собакой.

Генерал остановился возле покойника, кашлянул — запах усиливался, несмотря на ночную прохладу, — и медленно снял шляпу. Он повернулся и прошептал что-то стоявшему рядом человеку — французу? Бри показалось, что Линкольн говорит на французском, хотя и весьма скверном. Она вновь уловила запах ночного дождя и увидела в пыли следы капель, которые генерал стряхнул со своей шляпы.

Линкольн поманил к себе троих мужчин. Французы, — подсознательно отметил беспристрастный наблюдатель у Бри в голове, пока она делала быстрые карандашные штрихи и грубые наброски вышивки, эполетов, широкополых синих мундиров, красных жилетов и бриджей.

Трое мужчин — морские офицеры? — шагнули вперед. Один, стоявший чуть впереди, торжественно прижимал к груди шляпу, богато украшенную золотым галуном. Она услышала сзади тихое гортанное хмыканье Уильяма. Неужели это сам адмирал д’Эстен?

Брианна чуть наклонилась вперед, не делая набросков, а запоминая, откладывая в памяти игру света от уличного костра на лице офицера, капли дождя на брезентовой крыше. Адмирал — если это он — был худощавым, но круглолицым, с двойным подбородком, по-детски распахнутыми глазами и пухлыми маленькими губами. Он пробормотал несколько формальностей по-французски, затем наклонился и положил руку на грудь генерала Пулавского.

Генерал выпустил газы.

Долгий, громкий, раскатистый звук наполнил ночь зловонием — настолько омерзительным, что Брианна выдохнула весь воздух из легких в тщетной попытке избавиться от него.

Кто-то от неожиданности пронзительно хихикнул. На миг Бри подумала, что она сама, и зажала рот ладонью. В палатке раздавались смущенные, сдавленные смешки, которые перемежались со вдохами и кашлем. Гнилостный запах внутренностей генерала Пулавского заполнил воздух. Адмирал д’Эстен поспешно отвернулся, и его стошнило в углу.

Ей нужен глоток воздуха… Брианна поперхнулась, как от удара под дых; желудок сжался, точно она вдохнула прогорклое сало, и теперь мерзкая жирная субстанция скользила в носу и в горле.

— Давайте-ка. — Уильям схватил сестру под одну руку, Джон Синнамон — под другую, и они бесцеремонно вытащили ее из палатки, оттеснив генерала Линкольна.

На улице шел сильный дождь, и Бри глотала воздух вместе с водой, делая глубокие вдохи.

— О боже, боже, боже…

— Как думаешь, это было хуже, чем мертвый медведь в лесу над Гареоном? — задумчиво спросил Уильяма Джон Синнамон.

— Гораздо, — заверил Уильям. — Господи, меня сейчас стошнит. Подождите… — Он наклонился, обхватил руками живот и какое-то время тяжело глотал воздух, потом выпрямился. — Нет, все в порядке. А вы как? — спросил он Брианну.

Она покачала головой. По ее лицу текла холодная вода, рукава прилипли к рукам, но ей было все равно. Она бы прыгнула в ледяную прорубь, лишь бы только очиститься. Слизь с привкусом гнилого лука, казалось, прилипла к небу. Бри тяжело откашлялась и сплюнула на землю.

— Мой этюдник, — сказала она, вытирая губы и глядя в сторону палатки.

Произошло всеобщее поспешное бегство, и люди расходились кто куда. Адмирал д’Эстен со своими офицерами быстро шел по тропинке к большой палатке вдалеке, светящейся зеленым, как неограненный изумруд. Генерал Линкольн в промокшей от дождя шляпе беспомощно озирался по сторонам, пока его адъютанты и ординарцы тщетно пытались зажечь факел. Место пребывания генерала Пулавского, напротив, опустело и погрузилось в кромешную темноту.

— Свечи потухли. — Уильям коротко усмехнулся. — Хорошо, что палатка не взорвалась.

— Вот было бы забавно, — произнес Синнамон с явным сожалением. — Весьма в духе нашего героя. И все же рисунки вашей сестры… Бросим жребий, чтобы решить, кто за ними пойдет.

Он порылся в кармане и достал шиллинг.

— Решка, — тут же сказал Уильям.

Синнамон подбросил монету, поймал на тыльную сторону ладони и уставился на нее.

— Не могу разглядеть.

Дождевые тучи затянули луну, и непроглядная сырая ночь окутала все мокрым черным одеялом.

— Сейчас. — Брианна протянула руку и провела кончиками пальцев по влажной холодной поверхности монеты. На ней было лицо, хотя она не могла сказать чье. — Орел.

— Stercus, — коротко выругался Уильям, развязал мокрый шейный платок, обмотал им нижнюю часть лица и устремился по тропинке к темной палатке.

— Stercus? — повторила Бри, поворачиваясь к Джону Синнамону.

— «Дерьмо» на латыни, — объяснил индеец. — Или вы не католичка?

— Вообще-то да, — удивленно сказала она. — И я немного знаю латынь. Но почти уверена, что «stercus» не упоминается в мессе.

— Ни в одной из тех, что я слышал, — заверил Синнамон. — Думал, вы не из католиков. Как и Уильям.

— Нет. — Брианна помолчала, спрашивая себя, сколько этому человеку известно о брате и о сложностях их родства. — Вы… э-э… давно путешествуете с Уильямом?

— Несколько месяцев. Хотя он мне о вас не говорил.

— Я так и подумала.

Бри не знала, стоит ли спросить, что рассказал ему Уильям, если вообще что-нибудь рассказал.

Не успела она решить, как вернулся ее брат с этюдником под мышкой. С усилием втягивая воздух и подавляя рвотные позывы, он вручил вещь хозяйке, сорвал платок с лица, отвернулся в сторону, и его стошнило.

— Filius scorti[253], — сказал Уильям, задыхаясь и сплевывая. — Это было худшее…

— Миссис Маккензи? — прервал раздавшийся из темноты знакомый голос. — Мэм?

Лейтенант Хэнсон, промокший до нитки, держал в руке темный фонарь. Дождь стучал по металлу, в узкой полоске света поднимался водяной пар.

— Сюда! — позвала она. Фонарь повернулся в их сторону, выхватывая из темноты серебристые нити дождя.

— Идемте со мной, мэм, — приблизившись, обратился к ней лейтенант Хэнсон. — Я нашел укрытие для вас и ваших… хм…

— Слава богу, — сказал Уильям. — Спасибо, лейтенант, — добавил он с поклоном.

— Конечно. Сэр, — неуверенно произнес Хэнсон.

Он поднял фонарь, указывая путь. Бри поблагодарила его и пошла вперед в сопровождении Уильяма и Синнамона. Однако, услышав тихий шум за спиной, она обернулась. Лейтенант Хэнсон глядел на палатку, где в темноте лежал Казимир Пулавский.

Хэнсон немного поднял фонарь в знак приветствия и тихим четким голосом сказал: Pozegnanie. Затем решительно повернулся к своим подопечным.

— Означает прощальное напутствие по-польски, — сообщил он Бри. — Генерал говорил это нам, когда желал спокойной ночи.

96

Единственная ценность

Лейтенант Хэнсон проводил их к небольшому деревянному строению. Вероятно, изначально оно служило курятником, — подумала Брианна, ныряя под хлипкую притолоку. Теперь же в нем обитали люди: на полу она увидела два простых тюфяка с одеялами, а между ними — щербатый испачканный глиняный кувшин и таз, а также эмалированный оловянный ночной горшок в гораздо лучшем состоянии.

— Прошу прощения, мэм, — в десятый раз повторил лейтенант Хэнсон. — Но половину наших палаток снесло ветром, и мужчины теснятся в остальных. — Он поднял фонарь, с сомнением разглядывая темные пятна влаги, сочащейся сквозь доски одной из стен. — Кажется, не слишком сильно течет. Пока что.

— Все в полном порядке, — заверила его Бри, отступая в сторону, чтобы двое рослых сопровождающих могли протиснуться следом. Четырем людям внутри сарая буквально негде было развернуться, не говоря уже о том, чтобы лечь, и она сжимала свой этюдник под плащом, опасаясь, как бы его не растоптали.

— Мы перед вами в долгу, лейтенант. — Уильям, согнувшийся почти вдвое под низким потолком, умудрился кивнуть Хэнсону. — Что насчет еды?

— В скором времени, сэр, — заверил его Хэнсон. — Огня нет, сожалею, но, по крайней мере, вы здесь укрыты от дождя. Спокойной ночи, миссис Маккензи… И еще раз спасибо.

Он протиснулся мимо огромного Джона Синнамона и исчез в ветреной ночи, прижимая к голове шляпу.

— Занимайте эту, — сказал Уильям Брианне, дергая подбородком в сторону лежанки у дальней стены. — Мы с Синнамоном будем спать на другой по очереди.

Брианна слишком устала, чтобы спорить. Она поставила этюдник, встряхнула одеяло и, убедившись, что из него не посыпались ни клопы, ни вши, ни пауки, села, чувствуя себя марионеткой, у которой перерезали нити.

Закрыв глаза, Бри слушала, как Уильям и Джон Синнамон обсуждают дальнейшие действия; их низкие голоса наплывали на нее вместе со звуками ветра и дождя. Перед внутренним взором мелькали образы: притоптанная трава на тропе вдоль берега, подозрительные лица горцев на городской окраине, постоянно меняющийся свет на лице мертвеца, брат, дергающий подбородком точно так же, как ее — их — отец… темные потеки воды и белые пятна куриного помета на посеребренных светом фонаря досках… Свет… Словно тысяча лет миновала с тех пор, как она смотрела на маленькое прелестное ушко Анджелины Брамби, светящееся розовым в лучах утреннего солнца… и Роджер… по крайней мере, Роджер жив, где бы он сейчас ни был…

Она почувствовала руку на плече и открыла глаза.

— Не засыпайте, пока не поедите, — весело сказал Уильям. — Я обещал вас накормить — не хочу нарушать свое слово.

— Еда? — Брианна заморгала и тряхнула головой.

Внезапно за спиной Уильяма вспыхнуло мягкое свечение, и она увидела, что индеец зажег огарок свечи. Он перевернул глиняный горшок, наклонил свечу над донышком, а потом воткнул ее в расплавленный воск и держал, пока воск не затвердел.

— Извините, вначале следовало спросить, не хотите ли вы облегчиться. — Синнамон виновато поглядел на нее. — Только здесь больше некуда поставить свечку.

— Нет, — сказала она и тряхнула головой, чтобы прояснить мысли. — Все в порядке. Есть что-нибудь попить?

Бри почти ничего не пила весь день и теперь, несмотря на всепоглощающую сырость, чувствовала сухость в горле.

Лейтенант Хэнсон раздобыл несколько бутылок пива, ломтики холодной жареной свинины с прослойкой жира, буханку сухого темного хлеба, горшочек крепкой горчицы и большой кусок раскрошившегося сыра. Ничего вкуснее Брианна в жизни не ела.

Никто не разговаривал: мужчины жевали с такой же сосредоточенностью. Проглотив последнюю крошку, она распласталась на одеяле, закуталась в плащ и уснула, не проронив ни слова.

Брианна грезила между сном и явью, будто в лихорадке. Ей снились мужчины. Мужчины-тени, застывшие от горя. Мужчины за работой — пот стекает по голым рукам, спины покрыты шрамами. Мужчины идут шеренгами, их мундиры черны от сырости и грязи, так что неясно, кто они. Крошечный мальчик приник к ее груди, не подозревая, что все тщетно.

Время от времени она ненадолго просыпалась, не выныривая на поверхность, и вновь погружалась в сон, чувствуя запахи людей и куриц; человек с такими же, как у них, странными короткими крыльями летел вверх, к солнцу…

Бри медленно проснулась от ощущения трепета крыльев в груди.

— Проклятье, — тихо сказала она и сильно прижала ладонь к грудной клетке. Как обычно, это не помогло, и какое-то время она неподвижно лежала на боку, делая неглубокие вдохи в надежде, что все прекратится. В футе от себя она различила в темноте лицо брата, спящего на другом тюфяке.

Дождь перестал, ветер стих, и было слышно, как с карниза капает вода. Лунный свет лился сквозь щели в стене, то появляясь, то исчезая за наплывающими облаками. Трепет в груди ослаб: два-три глухих удара — и сердце вернулось к обычному ритму.

Брианна осторожно вдохнула и медленно села, чтобы не разбудить Уильяма, но он спал как убитый, его рослое тело обмякло от усталости.

— Хотите пить? — раздался тихий голос справа. — Есть вода.

— Пожалуйста. — Язык Бри с сухим щелчком отлепился от нёба.

Она потянулась к огромной тени, в которой угадывался Джон Синнамон. Он сидел на перевернутом ночном горшке; наклонившись вперед, индеец вложил ей в руку маленькую фляжку.

Вода была свежая и прохладная, с приятным металлическим привкусом, и она жадно пила, едва не опустошив фляжку. Бри неохотно вернула ее и вытерла рот тыльной стороной ладони.

— Спасибо.

Он хмыкнул в ответ и откинулся на стену сарая — доски протестующе скрипнули. Брианна поняла, что теперь ей действительно нужно облегчиться. Без этого никак.

Она неуклюже встала на ноги. Синнамон тоже поднялся, гораздо грациознее, и поддержал ее за руку, чтобы она не упала.

— Я… просто… выйду на минутку.

— А-а. — Он отпустил ее и нерешительно обернулся к перевернутому ночному горшку, словно хотел поставить его подобающим образом.

— Нет, все в порядке. Дождь прекратился.

Дверь сарая, разбухшая от сырости, застряла; Джон толкнул ее ладонью. Внутрь ворвался свежий холодный воздух, и Бри услышала, как зашевелился Уильям.

— Я пойду вперед, — прошептал Синнамон ей на ухо, ухитрившись проскользнуть мимо. — Подождите, пока не позову.

— Но…

Однако он уже исчез, оставив дверь слегка приоткрытой. Брианна быстро глянула на Уильяма — тот снова погрузился в сон; из темноты донесся слабый храп, вызвавший у нее улыбку.

Как можно тише Бри толкнула ветхую дверь и выглянула наружу. Над головой раскинулось тихое ночное небо, на котором четко вырисовывались облака, плывущие мимо яркого полумесяца.

Здесь отчетливее было слышно, как капает вода с кроны большого дерева, росшего возле курятника. Кроме того, она различила более ровное журчание и снова улыбнулась. Джон Синнамон воспользовался случаем, чтобы незаметно облегчиться самому.

Бри отошла в другую сторону и в тени дерева, не обращая внимания на капающую с листьев воду, без церемоний справила нужду.

— Я здесь, — сказала она, появившись как раз вовремя, чтобы предупредить оклик Синнамона. Индеец резко повернулся от двери и, завидев ее, вопросительно кивнул в сторону сарая, но Бри покачала головой.

— Пока нет. Хочу немного подышать.

Она запрокинула лицо кверху и вдохнула, радуясь ночной свежести и звездам, то вспыхивающим, то исчезающим на черном небе в просветах между плывущими облаками.

Джон Синнамон составил ей компанию, хотя и молчал. Присутствие его большой фигуры дарило покой.

— Давно вы знаете моего… брата? — спросила она наконец.

Он неопределенно пожал плечом.

— И да, и нет. Мы провели вместе зиму в Квебеке… когда же?.. Года три тому. Я был его проводником, лазутчиком. Три месяца назад мы снова случайно встретились.

— Где на этот раз? — полюбопытствовала она. — В Канаде?

— Нет. В Вирджинии. — Он повернул голову на внезапный треск, но тут же расслабился. — Сломанная ветка упала. В месте под названием «Гора Джосайи». Вы знаете, где это?

— Я слышала о нем. Что вас туда привело?

Синнамон что-то промычал, затем кивнул, решив рассказать ей.

— Лорд Джон Грей. Вы знакомы с его светлостью?

— Да, очень хорошо. — Бри улыбнулась при воспоминании. — Значит, он был в Вирджинии?

— Нет, — задумчиво произнес Синнамон. — Зато ваш брат был.

— О… Он тоже искал лорда Джона?

— Не уверен. — Индеец помолчал, затем добавил: — Он искал кое-что другое. Может, он сам вам расскажет. Я не могу.

— Понимаю, — ответила Бри, теряясь в догадках.

Потрясенная и растроганная встречей с Уильямом, она не успела задаться вопросом, а тем более узнать у него, что привело брата в Саванну, почему он ушел в отставку, что думает о двух своих отцах… и о ней. Кем считает себя.

Ее отец почти ничего не говорил об Уильяме. Она и не спрашивала — ждала подходящего момента. И вот время пришло.

Тем не менее Бри не хотела беспокоить или смущать Джона Синнамона вопросом, знает ли он — и что именно — о Джейми Фрэзере.

— Уильям говорил, вы… хотели заказать портрет, — перешла она на более безопасную тему. — Я была бы очень рада его написать. Э-э… он для какой-то счастливой дамы?

Синнамон удивленно рассмеялся низким теплым смехом.

— Нет, у меня нет женщины. Я хотел отправить его своему отцу.

— Вашему отцу? Где он?

Облака рассеялись, и в свете заходящей луны ей открылось широкое лицо с мягким задумчивым взглядом. Брианна с удовольствием нарисовала бы Джона.

— В Лондоне, — ответил Синнамон и, заметив ее удивление, смущенно склонил голову. — Разумеется, я внебрачный ребенок, — пояснил он извиняющимся тоном. — Мой отец был британским солдатом; я родился от его связи с индианкой в Канаде.

— Понятно…

Бри не нашлась, что еще сказать, и мужчина застенчиво улыбнулся.

— Да. Я много лет думал, что мой отец — лорд Джон. Это он забрал меня, когда умерла мать — я был еще младенцем, — и отдал святым отцам в миссии в Гареоне. Видите ли, он присылал деньги на мое содержание.

— Как на него похоже, — сказала Бри, хотя на самом деле никогда бы не подумала, что лорд Джон способен на подобный поступок.

— Он добрый человек. Очень добрый, — твердо добавил Синнамон. — Уильям взял меня в Саванну, чтобы я с ним поговорил, — Уильям тоже считал лорда Джона моим отцом. Именно его светлость сказал мне правду. Мой настоящий отец бросил меня; такое часто случается.

Его голос звучал буднично; вероятно, такие вещи и правда были обычным делом.

— Но это неправильно, — сказала Брианна, рассердившись.

Синнамон пожал плечами.

— Лорд Джон назвал мне его имя и адрес. Я знаю, куда… отправить портрет.

— Хотите отправить потрет человеку, который вас бросил? Зачем? — осторожно спросила она.

Очевидно, этот молодой человек трезво смотрел на вещи. Вряд ли он действительно думал, что портрет ребенка-полукровки, уже взрослого, растрогает эгоистичного, бессердечного болвана, который…

— Я не жду, что он меня признает, — заверил Синнамон. — Да и не хочу. Мне не нужны деньги или другие ценности. Но у него есть то, чего я так жажду, и надеюсь, что, увидев мое лицо, он даст мне это.

— Что именно?

Капель с деревьев прекратилась. В тишине ночи Брианна услышала, как собеседник сглотнул.

— Мое имя, — ответил Синнамон едва слышно. — Я хочу знать, как меня назвала мама. Он единственный, кому это известно.

Ей сдавило горло. Не в силах ничего вымолвить, Брианна подошла к нему и обняла, как сделала бы его мать, доживи она до того момента, когда сын станет взрослым.

— Я обещаю вам, — прошептала наконец Бри. — Ваше лицо заставит его пожалеть.

Синнамон бережно похлопал ее по спине и отступил.

— Вы очень добры, — сказал он. — А сейчас лучше поспите.

97

Отличный вопрос

Джон Синнамон тактично оставил Уильяма и Брианну вскоре после того, как они пробрались через остатки засеки обратно в город. Сославшись на дела на берегу реки, он пообещал встретиться с Уильямом позже в доме лорда Джона.

— Мне очень нравится ваш друг, — сказала Брианна, наблюдая, как широкая спина Синнамона удаляется по усеянной солнечными бликами площади, названия которой она не знала.

— Мне тоже. Я только надеюсь… — Уильям одернул себя, и сестра повернулась к нему с выражением сочувствия на лице.

— Я тоже, — сказала она. — Вы про Лондон и этого Мэтью Стаббса?

— Малкольма. Да.

— Что он за человек? — полюбопытствовала Бри. — Вы с ним встречались?

— Дважды, насколько я помню. Один раз в Аскоте, а второй — в одном из клубов моего от… лорда Джона. — Уильям покосился на Бри — заметила ли? — но, конечно же, она заметила.

— Не заморачивайтесь… я имею в виду, не переживайте насчет того, чтобы называть лорда Джона своим отцом, — сказала она все с тем же участливым выражением, на сей раз адресованным ему. — Па не возражал бы.

Кровь прилила к щекам Уильяма. К счастью, ему не пришлось говорить, что он думает о взглядах Джейми Фрэзера на сей счет, потому что Брианна тут же вернулась к теме Малкольма Стаббса:

— Что собой представляет этот Стаббс?

Уильям невольно улыбнулся подозрительному тону, с каким она произнесла «этот Стаббс».

— В плане внешности — оправдывает свое имя[254]. Коренастый, плотно сбитый, с волосами как у Синнамона, только светло-песочного оттенка. Может, уже седыми, — добавил молодой человек. — На людях он всегда носит парик.

Брианна подняла брови — густые для женщины и к тому же рыжие, но очень выразительные.

— Не знаю, — честно ответил Уильям на безмолвный вопрос. — Возможно, что-нибудь и получится. Папа… — брат с вызовом глянул на нее: не последует ли какой комментарий? — …сказал, у него черная жена. У Стаббса, я имею в виду, — уточнил Уильям. — Не у отца.

Брианна моргнула.

— В Лондоне?

Он рассмеялся ее потрясенной интонации.

— Разве место имеет значение? Думаю, здесь, — Уильям махнул рукой в сторону величавых разрушенных домов вокруг Сент-Джеймс-сквер, — подобная связь вызвала бы не меньше удивления, а то и больше.

— Хм… Он освободил ее из рабства, а потом женился? — поинтересовалась Бри.

— Она не была рабыней, — недоуменно ответил Уильям. — Отец сказал, что он… то есть они со Стаббсом повстречали ее на Кубе. Первая жена Стаббса незадолго до того умерла от какой-то лихорадки, и он привез эту женщину — Иносенсию, по-испански ее имя означает какую-то добродетель[255] — с собой в Лондон и женился на ней. Так или иначе, — заключил Уильям, возвращаясь к сути разговора, — папа говорил, что у Стаббса есть дети от этой женщины.

— То есть, возможно, он и не отвернется от Джона Синнамона из-за… — Бри сделала жест, подразумевая индейское происхождение их общего знакомого.

— Да, — твердо ответил Уильям.

И все же он сомневался. Наличие детей с необычным цветом кожи вызывало толки, хотя и необязательно оборачивалось скандалом при условии, что они законные. Какими, безусловно, были младшие Стаббсы. Однако появление огромного и, без сомнений, внебрачного взрослого сына-индейца, заявляющего о своем родстве, — это уже совсем другой коленкор. Больше всего Уильям хотел, чтобы Джон Синнамон не пострадал.

Брианна щелкнула языком, и ее лошадь послушно выехала из тени вечнозеленых дубов на Джонс-стрит. Уильям заметил, что на улицах много людей. За ночь вместе с осадой исчезло гнетущее чувство страха, и хотя в воздухе все еще витал запах гари, а повсюду валялись сломанные ветви деревьев, людям нужно было есть и заниматься делами. Нормальное течение повседневной жизни вернулось в мирное русло.

— Вы поедете с ним? В Лондон? — спросила Бри через плечо. Она слегка ударила пятками по бокам лошади, вынуждая ту посторониться от повозки с бочками, источающими запах пива.

— В Лондон? — повторил Уильям. — Не знаю.

Искренняя неуверенность в его голосе заставила Брианну немного притормозить, поджидая брата; затем она кивнула в сторону переулка за баптистской церковью и сделала ему знак ехать следом.

— Это не мое дело, — сказала Бри, когда их накрыла прохладная тень от церкви, — но… что вы теперь собираетесь делать? Я имею в виду, осада снята и вы можете отправиться куда угодно.

Отличный вопрос.

— Не знаю, — честно сказал Уильям. — Правда не знаю.

Она кивнула.

— Ну, у вас есть хотя бы варианты?

— Варианты? — переспросил он с усмешкой, однако чувствуя при этом, будто проглотил живого угря. Вы и понятия не имеете, сестрица…

— Лорд Джон говорил, у вас есть небольшая плантация в Вирджинии, — заметила Бри. — Если вы не захотите возвращаться в Англию, полагаю, вы могли бы жить там?

— Возможно.

Уильям и сам слышал сомнение в своем голосе. Брианна пристально посмотрела на него, подняв бровь.

— Там полная разруха, — сказал он, — хотя поля сохранились в довольно хорошем состоянии. Но война… — Он сделал жест рукой в сторону ближайшего дома, изъязвленного пушечными ядрами: ярко-голубая краска на нем обгорела с одной стороны. — Не думаю, что она обойдет меня стороной, как вода обтекает камень.

На лице Бри мелькнуло странное выражение.

— О чем вы подумали? — вопросительно посмотрел на нее Уильям.

— Да так… это не относится к делу. — Взмахом руки она отбросила пришедшую в голову мысль. — Я знаю лорда Джона и вашего дядю… Герцог ведь до сих пор считает себя вашим дядей, насколько мне известно?

— Да, — криво усмехнулся Уильям, хотя эта мысль подарила ему небольшое утешение. Дядя Хэл поистине был скалой, которую не могли поколебать ни наводнения, ни лавины.

— Они хотят, чтобы вы вернулись в Англию, — сказала Бри. — Мне и самой интересно… Вы ведь граф, значит, у вас есть люди. Земельные участки. Все то, за чем нужно присматривать.

— Есть поместье, да, — коротко ответил Уильям. — Я… Какого черта?

Его лошадь встала как вкопанная, а лошадь Брианны, фыркая, пыталась развернуться в переулке, встревоженная неприятным запахом.

Потом и он своим более слабым обонянием уловил зловоние смерти. В конце переулка стояла повозка с затянутыми черным сукном бортами; ткань износилась и выцвела от времени. Рядом с повозкой не было видно ни лошадей, ни мулов, лишь небольшая группа черных и белых людей в грубой одежде застыла в настороженном ожидании на освещенном солнцем пятачке сразу у входа в переулок.

Вдалеке послышались приглушенные звуки голосов, бормотание то и дело прерывалось пронзительным воплем, от которого ожидающие вздрагивали и отворачивались, втягивая голову в плечи.

Брианна повернулась в седле, бросив взгляд через плечо, и подобрала поводья, явно отыскивая путь к отступлению, но позади них в переулок входили люди, плакальщицы в темных вуалях и с нарукавными повязками. Бри посмотрела на Уильяма, он качнул головой и подтолкнул свою лошадь к ней, уступая вновь прибывшим место для прохода. Они прошли мимо, некоторые покосились на всадников, один-два даже широко распахнули глаза при виде Брианны верхом, с поднятой юбкой и неприлично выставленными напоказ икрами. Однако большинство были настолько сосредоточены на своем горе, что остались безразличны к любым зрелищам.

Внимание Уильяма привлекло движение рядом с повозкой: выносили тело… тела.

Он сорвал шляпу, прижал ее к груди и склонил голову. К его удивлению, Брианна сделала то же самое.

Гробов не было — хоронили бедняков. Два маленьких тела, завернутые в грубые саваны, вынесли на досках и аккуратно положили в повозку.

— Нет! Нет! — Женщина, должно быть мать детей, вырвалась из рук сопровождающих и побежала к повозке, пытаясь забраться внутрь, во весь голос крича: — Нет, нет! Отпустите меня с ними, не отнимайте их у меня, нет!

Толпа испуганных, потрясенных друзей окружила женщину, оттаскивая ее назад, пытаясь успокоить ее силой сострадания.

— Господи, — сдавленно произнесла Брианна.

Уильям видел, что сестра не в силах оторвать глаз от душераздирающей сцены, а по ее лицу текут слезы. Он неожиданно вспомнил детей, играющих возле дома Брамби, — ее детей.

Уильям положил руку на предплечье Бри — она выпустила поводья и уцепилась за него, как утопающая, с поразительной для женщины силой. Несколько человек подошли и подняли оглобли, колеса повозки заскрипели, и небольшая процессия начала свой скорбный путь. Мать перестала плакать; она шла за повозкой будто во сне, спотыкаясь на нетвердых ногах через каждые несколько шагов, несмотря на поддерживавших ее двух женщин.

— Где ее муж? — прошептала Брианна больше себе, чем Уильяму. Однако он ответил:

— Вероятно, в армии.

Шансы, что он остался жив, невелики. Судя по всему, сестра тоже это понимала.

Ее собственный муж бог знает где. Брианна избегала отвечать, когда он спрашивал, но, очевидно, Маккензи тоже принадлежал к повстанцам. Если он участвовал в недавней битве… нет, скорее всего, он выжил, напомнил себе Уильям. Она не расспрашивала о нем, пока мы были в лагере. Почему? Тем не менее он чувствовал, как по руке сестры пробегает легкая дрожь, и ободряюще сжал ее ладонь.

— Месье? — раздался у левого стремени пронзительный голос. От испуга Уильям дернулся в седле, и его лошадь переступила ногами.

— Что? — сказал он, скептически глядя вниз. — А ты еще кто?

Маленький черный мальчик (Господи, да на нем же остатки темно-синей формы. Наверное, барабанщик или был до недавнего времени…) отвесил торжественный поклон. Его лицо, ухо и рука с одной стороны почернели от копоти, на одежде виднелась кровь, однако он не выглядел раненым.

— Pardon, monsieur. Parlez-vous Français?[256]

— Oui, — удивленно ответил Уильям. — Pourquoi?[257]

Ребенок (нет, он старше, чем выглядит, лет одиннадцати-двенадцати) выпрямился, глядя в глаза Уильяму, откашлял комок черной мокроты и сплюнул, затем тряхнул головой, словно приводя мысли в порядок.

— Votre ami a besoin d’aide. Le grand Indien[258], — уточнил он.

— Что-то насчет Джона Синнамона? — нахмурилась Бри. Она смахнула катившиеся по лицу слезы и села прямо, тоже собираясь с мыслями.

— Да. Он говорит… Вы понимаете по-французски?

— Немного. — Она смерила его взглядом.

— Ясно. — Уильям повернулся к мальчику, который слегка покачивался от усталости, глядя на что-то невидимое. — Dites-moi. Vite![259]

И тот поведал все как на духу.

— Stercus, — пробормотал Уильям, затем повернулся к сестре. — Похоже, вербовщики с французских кораблей услышали, как Синнамон говорит по-французски с кем-то на берегу; они пошли за ним и попытались схватить. Он сбежал и спрятался… мальчик говорит — в пещере, хотя это маловероятно… Как бы то ни было, ему нужна помощь.

— Тогда едем. — Брианна подобрала поводья и огляделась, оценивая пространство для разворота.

Уильям уже перестал удивляться ей — почти.

— Вы в своем уме? — как можно вежливее поинтересовался он, а затем добавил, обращаясь к своей лошади: — Steh.

— Это на каком языке? — слегка раздраженно спросила Бри.

— «Steh» по-немецки означает «стоять» применительно к лошади. А «stercus» значит «дерьмо», — решительно сообщил он. — У вас есть дети, мадам, вроде тех, о которых вы только что плакали. И если вы не хотите, чтобы они страдали подобным образом, я предлагаю вам вернуться домой и позаботиться о них.

Кровь бросилась ей в лицо — под кожей будто вспыхнул огонь. Бри свирепо глянула на брата, подбирая свободные концы поводьев одной рукой так, словно собиралась хлестнуть его ими по лицу.

— Ах вы уб… — начала она и осеклась, сжав губы.

— Ублюдок, — закончил он. — Да. Езжайте домой.

Повернувшись к ней спиной, Уильям протянул руку мальчику и поднял его, чтобы тот поставил ногу на стремя и вскарабкался ему за спину.

— Où allons-nous?[260] — коротко спросил он, и мальчик указал в сторону реки.

Большая женская рука схватила уздечку его лошади. Та фыркнула и протестующе тряхнула головой, но рука держала крепко.

— Вам когда-нибудь говорили, что безрассудство сведет вас в могилу? — спросила Бри таким же вежливым тоном. — Не то чтобы меня это сильно заботило, но вы, скорее всего, угробите и этого пацана, и Джона Синнамона.

— Пацана? — только и выдавил он первое из теснившихся у него во рту слов.

— Ребенка, мальчика, паренька, его! — рявкнула Бри, дернув подбородком в сторону маленького барабанщика позади него.

— Quel est le problème de cette femme?[261] — обиженно спросил мальчик.

— Dieu seul sait, je ne sais pas, — коротко бросил Уильям через плечо. «Одному Богу известно, мне — нет».

— Черт, да отпустите вы, наконец?! — обратился он к сестре.

— Да, через минуту, — сказала Брианна, впившись в него взглядом темно-синих глаз. — Послушайте.

Уильям закатил глаза, но коротко и резко кивнул в ответ. Она немного откинулась в седле, все так же удерживая поводья.

— Хорошо… Я гуляла по этому берегу почти каждый день, пока не явились американцы, и мои дети облазили каждую щель на этих утесах. Есть только четыре места, которые можно назвать пещерами, и лишь одно из них достаточно глубокое, чтобы мог спрятаться человек ростом с Синнамона.

Бри сделала паузу, переводя дух, и почесала свободной рукой под носом. Она глядела на брата, проверяя, внимательно ли он слушает.

— Я понял, — раздраженно сказал он. — Что дальше?

— И это вовсе не пещера. А вход в туннель.

Его гнев внезапно иссяк.

— Куда ведет туннель?

Чуть улыбнувшись, она отпустила уздечку.

— Видите? Может, вы и безрассудны, но отнюдь не глупы. Выход находится в подвале таверны на Брод-стрит. Его называют Пиратским домом, и не без причины, если верить пересудам в городе. На вашем месте…

Уильям коротко фыркнул и собрал поводья. Конец переулка теперь не заграждали повозки, плакальщицы и маленькие тела в саванах.

— Вы моя сестра, сударыня, — сказал он и, на миг замявшись, добавил: — Чему я рад. Но вы мне не мать. Я действительно неглуп, как и Джон Синнамон. — Молодой человек сделал паузу. — Однако спасибо.

— Удачи, — просто сказала Брианна, наблюдая за тем, как он развернулся и уехал.

* * *

Брианна не сразу покинула переулок. Она смотрела вслед решительно выпрямленной спине Уильяма. Мальчик в ужасе уцепился за его талию: судя по всему, он никогда раньше не сидел на лошади и боялся в этом признаться. Еще неизвестно, кто из них худший союзник для Джона Синнамона. Ей до дрожи хотелось поехать за Уильямом, не отпускать его одного, но (черт бы его побрал!) он был прав. Она не могла рисковать собой, в то время как Джем и Мэнди…

Бри покрепче ухватила поводья и щелкнула языком. Через площадь к церкви шла группа людей в скромных одеяниях. В этой церкви не было колокола, но где-то на другом конце города раздавался звон. Еще похороны, подумала она, и сердце сжалось в груди. Брианна медленно проехала мимо скорбящих и свернула на Аберкорн-стрит.

Интересно, о скольких людях можно беспокоиться одновременно? Джем, Мэнди, Роджер, Фанни, ее родители, теперь еще Уильям с Джоном Синнамоном… Она до сих пор поеживалась при мысли о мертвых детях и их матери; если прибавить к этому ночь на болотах, проведенную рядом с Казимиром Пулавским, неудивительно, что ей хотелось вылезти из собственной кожи. Внезапно Бри вспомнила, как в последний раз глядела на генерала, и у нее вырвался громкий, совершенно беспричинный смешок. Так же внезапно к горлу подступила желчь, а желудок заворочался. Господи.

Борясь с приступом тошноты, Брианна увидела, что на нее смотрят. Она осознала, что не только смеется как чокнутая, но вдобавок забыла надеть треуголку, выставив на обозрение распущенные волосы, а исцарапанные и искусанные комарами ноги обнажены от колен до неуместно изящных туфель — накануне вечером она сняла мокрые чулки и забыла найти их утром. Смущенная косыми взглядами и перешептываниями, она вызывающе выпрямилась, расправив плечи. Вдруг чья-то большая рука схватила ее за голую икру; Брианна взвизгнула и шлепнула наглеца шляпой, отчего лошадь шарахнулась в сторону.

Это оказался Роджер, который тоже отпрянул от неожиданности.

— Боже!

— Вот дерь… вот черт, — сказала она, сдерживая свою лошадь. — Зачем ты это сделал?

— Я звал, но ты не слышала. — Он дружески хлопнул лошадь по холке и протянул руку жене. Роджер выглядел усталым, в глазах застыло беспокойство. — Слезай и расскажи мне, что, черт возьми, происходит. Ты была в американском лагере? Не следовало мне просить… Боже, у тебя смертельно уставший вид.

Руки у Бри и правда дрожали, и она на самом деле чувствовала себя смертельно уставшей. Когда ее ноги коснулись земли, она едва не повисла на Роджере, сжимая его в объятиях, и начала понемногу оживать.

98

Минерва Джой

Вернувшись из местного госпиталя, где лечили раненых британцев, а также тех жителей Саванны, кто пострадал от осколочных ранений или пожаров в домах, лорд Джон нашел своего брата в кабинете. Он сидел за письменным столом, будто громом пораженный.

— Хэл? — встревожился Джон. — Что случилось?

Хэл открыл рот, но из него вырвался лишь слабый хрип. На столе лежало распечатанное письмо: судя по виду, оно проделало какую-то часть пути по дождю и грязи, а то и попало под лошадиные копыта. Хэл молча подтолкнул письмо к брату, и тот прочел:

Друг Пардлоу!

Я пишу, терзаясь душой и разумом и, что еще хуже, — осознанием того, что обязываю тебя разделить это. Прости меня.

Доротея родила здоровую девочку, которую мы назвали Минерва Джой. Она появилась на свет в стенах тюрьмы в Стоуни-Пойнт, так как меня содержали там и я не рискнул бы доверить благополучие Доротеи местной повитухе, в компетентности которой сомневался.

Мина (так мы прозвали малышку) пребывала в добром здравии, как и ее мать. Однако в тюрьме случилась вспышка лихорадки, и, опасаясь за здоровье близких, я отправил их в город, где они нашли пристанище в семье квакеров. Увы, всего через неделю я получил записку от главы семейства с ужасным известием, что двое из семьи заболели дизентерией и что у моих родных появились симптомы этой болезни.

Я немедленно попросил разрешения поехать ухаживать за ними, и мне (неохотно) предоставили временное условно-досрочное освобождение для этой цели. (Начальник тюрьмы, ценивший мои врачебные услуги, не желал отпускать меня надолго.)

Я успел застать свою дочь в последние часы ее жизни. Я благодарен Господу за этот дар и за тот подарок, которым она стала для своих родителей.

Доротея была тяжело больна, но милость Божия пощадила ее. Она еще жива, однако сильно истомлена и телом, и душой, а в городе еще много болезней. Я не мог ее оставить.

Понимаю, ты глубоко предан воинскому долгу, но для Друзей законы Божьи превыше человеческих. Я похоронил своего ребенка, а затем нарушил условия временного освобождения и отвез Доротею в более безопасное место, где мог бы, с Божьей милостью, попытаться ее исцелить.

Не осмеливаюсь написать название места, где мы находимся, из опасений, что мое послание перехватят. Понятия не имею, какое наказание мне грозит за нарушение условно-досрочного освобождения — да это и не важно, — но если меня схватят, повесят или расстреляют, Доротея останется одна, а ее нельзя оставлять одну.

Я знаю, как ты любишь дочь, и потому верю, что окажешь всю возможную помощь. У меня есть друг, которому известно местонахождение Дотти. Он очень многое для нас сделал. Твой брат, я думаю, разгадает его имя и адрес.

Дензил Хантер

Джон бросил бумагу, будто она горела огнем.

— Господи. Хэл…

Брат, покачиваясь, поднялся из-за стола; лицо его было пустым от потрясения и таким же серым и помятым, как письмо.

Джон обхватил брата, всеми силами стараясь его удержать. Хэл сейчас больше походил на портновский манекен, если не считать глубокой дрожи, которая пробегала по его телу.

— Нет, — прошептал Хэл и с неожиданной силой судорожно сжал плечи Джона. — Нет!

— Я знаю, — тихо ответил Джон. — Знаю.

Он гладил брата по спине, чувствуя костлявые лопатки под тонким красным сукном, и периодически повторял: «Я знаю», пока Хэл вздрагивал и глотал воздух.

— Шшш, — успокаивал Джон, медленно переступая с ноги на ногу и покачивая неподатливую фигуру брата. Разумеется, он не надеялся унять горе Хэла, просто никаких других слов утешения в голову не пришло. Конечно, еще он мог сказать: «Все наладится», — но к чему лукавить.

Подобное уже было раньше, смутно подумал Джон. Не в захламленном кабинете, а в гостиной старого дома в Гаване, где с потускневшей штукатурки нарисованный ангел с распростертыми крыльями сочувственно наблюдал, как он обнимал свою мать, оплакивающую смерть его кузины Оливии и ее маленькой дочки.

В горле у Джона застрял ком размером с мяч для гольфа, но сейчас он не мог проявить слабость, как и тогда в Гаване.

Хэл не на шутку расхрипелся. Джон слышал его затрудненные вдохи и слабый свист, с каким выходил воздух.

— Сядь. — Он подтолкнул брата к стулу. — Постарайся взять себя в руки. Еще немного, и ты не сможешь дышать, и я, черт возьми, не знаю, что с этим делать. Так что просто перестань, — твердо добавил он.

Хэл сидел, уперев локти в колени и обхватив голову руками. Он все еще дрожал, но первый приступ горя прошел. Теперь он выдыхал и снова втягивал воздух в ритмичной, размеренной манере, которой, должно быть, научила его Клэр Фрэзер, чтобы он не умер от удушья. Джон не в первый раз за время их общего знакомства почувствовал благодарность к ней.

Он пододвинул еще один стул и сел, ощущая внутри пустоту. Несколько секунд он не мог думать. Ни о чем. Мысли улетучились из головы. На маленьком столике позади Хэла стояла бутылка. Джон встал, взял ее, выдернул пробку зубами и отхлебнул, не заботясь о содержимом.

Это было вино. Он сглотнул, сделал вдох, затем вложил бутылку в руку Хэла.

— Дотти жива, — сказал он, садясь. — Помни, она жива.

— Да? — выдавил Хэл между вздохами. — Хантер пишет, она была… больна. Очень.

— Хантер — врач, и хороший, — твердо заявил Джон. — Он не позволит ей умереть.

— Он позволил умереть моей внучке, — с горячностью проговорил Хэл, позабыв дышать. Его тут же настиг приступ кашля, рука, сжимающая горлышко бутылки, побелела.

— Малышка была его дочерью, — сказал Джон, забирая бутылку. — Твой зять не виноват в ее смерти. Просто люди умирают, и тебе это известно. Будь добр, перестань разговаривать и дыши, черт возьми.

— Мне известно… лучше… чем кому бы то… ни было, — выдавил Хэл и опять закашлялся. Выбившаяся прядь прилипла к его лицу. Темные волосы местами были белыми; Джон не мог сказать, только ли из-за пудры.

Конечно, Хэлу известно. Его первый ребенок умер при рождении вместе с матерью. Минуло много лет, но такие вещи никогда не проходят бесследно.

— Дыши, — приказал Джон. — Мы должны привезти Дотти, верно? Я не могу сперва найти ее, а потом сообщить, что ты умер.

Хэл издал звук, который мог сойти за смех, будь у него в легких больше воздуха. Он сжал губы и выдул тонкую струйку. Затем его грудь расслабилась — всего чуть-чуть, но уже хоть что-то. Джон глубоко вздохнул и, когда Хэл протянул руку, передал письмо брату.

Тот осторожно расправил смятый лист на столе.

— Почему он… черт бы его побрал… не указал… дату? — спросил Хэл, выпрямляясь и вытирая лицо рукой. — Мы понятия не имеем… сколько времени… прошло с тех пор, как это случилось. Возможно, Дотти уже мертва!

Джон не стал говорить, что в таком случае дата письма Хантера не имела бы никакого значения. Сейчас было не самое подходящее время взывать к логике.

— Ну, мы в любом случае должны за ней поехать, ведь так?

— Да, и немедленно!

С громким хрипом Хэл резко обернулся, свирепо глядя на окружавшие его предметы, словно те имели наглость встать у него на пути.

Ну, может, немного логики не повредит…

— Я не знаю, что армия сделает с Хантером, если его поймают, — сказал Джон. — Но я чертовски хорошо знаю, что сделают с тобой, если ты просто… уедешь. Да и тебе это известно, — без нужды добавил он.

Хэл взял себя в руки. Он уставился на письмо, стиснув губы и сверкая влажными глазами, затем посмотрел на Джона, выдул воздух через сжатые губы и выдохнул:

— И что он имеет в виду… говоря, что ты можешь «разгадать» имя… его друга? Почему ты?

— Не знаю. Дай-ка мне еще раз посмотреть.

Джон осторожно взял письмо, чувствуя весь груз печали, которая в нем содержалась. Он повидал достаточно писем, залитых слезами, иногда его собственными, чтобы ощутить всю глубину страданий Хантера.

Джон прекрасно понимал, что Хантер имел в виду под разгадыванием. Насколько ему известно, этот человек общался с Джейми Фрэзером, а тот, среди прочего, был якобитским шпионом в Париже. Слово «шпион» вызвало у него тревожные ассоциации с Перси — Джон поскорее их отбросил. Он поднял бумагу к свету, проверяя, нет ли там тайной надписи, сделанной уксусом или молоком, — иногда на поверхности бумаги была заметна слабая разница, хотя слова проявлялись только при нагревании.

Все оказалось проще. На обратной стороне письма он обнаружил бледную надпись карандашом. Короткий абзац, написанный на латыни. Слова действительно были латинскими, но вместе не имели смысла. Даже Хэл распознал бы тут закодированное сообщение, хотя и не знал бы, что с ним делать.

Несмотря на серьезность ситуации, Джон слегка улыбнулся. В этом шифре в качестве ключа использовалось слово «друг».

Через пять минут он добыл имя и адрес: Элмсворт, Уилкинс-Корнер, Вирджиния.

— Отправим Уильяма, — со всей возможной уверенностью заявил он Хэлу. — Не волнуйся. Он ее привезет.

* * *

Уильяму будто пушечное ядро попало в грудь. Он машинально открывал и закрывал рот, двигая челюстями наподобие деревянной куклы, но не находил слов.

— Это ужасно, — сдавленно прохрипел он наконец. — Присядь, папа. Ты вот-вот упадешь.

Отец, мертвенно-бледный, действительно выглядел так, будто кто-то перерезал ему ниточки. Рука его дрожала, когда Уильям сунул в нее стакан с бренди. Он оглядел маленький сарайчик, который Уильям делил с Джоном Синнамоном, словно никогда раньше его не видел, затем сел и выпил.

— Что ж. — Он кашлянул, прочищая горло. — Хорошо.

— Ничего хорошего, — сказал Уильям, глядя на него. — Как дядя Хэл?

Его собственное потрясение начало отступать, хотя грудь все еще давила железная тяжесть.

— Как и следовало ожидать. — Отец сделал глубокий клокочущий вдох. — Потерял голову, — добавил он уже отчетливей, щедро хлебнув из стакана. — Хочет сам поехать и привезти Дотти. Не то чтобы я его виню… — Он снова отпил. — Я и сам этого хочу. Но сомневаюсь, что сэр Генри воспримет такой поступок должным образом. Война, знаешь ли.

Что верно, то верно. Половина полка должна выдвинуться во вторник и присоединиться к войскам Клинтона в Чарльстоне. Тяжесть сместилась ниже — теперь Уильям мог дышать.

— Разумеется, я поеду, — ответил он и уже мягче добавил: — Не волнуйся, папа. Я ее привезу.

99

Ис. 6:8

— Прости, — наконец произнес Роджер. — Мне пришлось…

— Все в порядке, — твердо проговорила Бри. — Ты вернулся. Остальное не важно.

— Ну, как сказать. — В его голосе послышалась веселая нотка. — Я ничего не ел со вчерашнего завтрака, и от меня пахнет мусорным костром.

Желудок Роджера громко заурчал в знак согласия. Рассмеявшись, Брианна отпустила мужа.

— Идем. — Она повернулась к своей лошади. — Когда доберемся до дома, просто поздоровайся с детьми и умойся. Я скажу Хенрике, что нам нужна еда…

— Много еды.

— …много еды. Пошла!

Хенрике и Анджелину она обнаружила на кухне, где они возбужденно шушукались с кухаркой. С расширившимися от удивления глазами женщины тут же набросились на нее и засыпали вопросами. Видел ли мистер Маккензи сражение? Он ранен? Что он сказал? Видел ли он там генерала Прево или лорда Джона?

Вопрос Анджелины был точно удар кулаком в живот. Бри знала, что лорд Джон участвовал в битве, как и его брат. Она просто не до конца осознавала суть происходящего. Конечно, они сражались. Даже если ни один из Греев не стрелял из ружья и не обнажил шпагу, они, несомненно, отдавали приказы, помогая запалить фитиль пороховой бочки, от взрыва которой погибли американские солдаты.

В памяти всплыл ободряющий голос лорда Джона: «Мы — армия Его Величества. Мы знаем толк в подобных делах».

Кровь отлила от лица Брианны, и она ощутила липкий озноб. Естественно, они считали, что Роджер служил в британской армии. Как это ей раньше в голову не приходило?

А еще до нее только теперь дошло, что мужчины, которых она знала, любила и кем восхищалась, всего несколько дней назад убивали других мужчин, к которым она питала те же чувства. Бри вспомнила холодную вонючую тьму палатки, где при свете фонаря лежал мертвый Казимир Пулавский. Она сжимала карандаш в правой руке, пока не заболели мышцы, а на пальцах не выступил пот, и рисовала, запечатлевая скорбь, горе, гнев и любовь солдат, пришедших попрощаться.

Pozegnanie.

Она наконец попросила прислать еду и приготовить Роджеру ванну, а затем поднялась в свою комнату, аккуратно переставляя ноги по ступенькам лестницы. Одежда Роджера валялась на полу у окна; в воздухе витал едкий запах войны.

Брианна осторожно подняла испачканные останки черного костюма Роджера. Сюртук и бриджи были забрызганы грязью от плеча до колен; встряхнув фалды, она увидела, как с них посыпался серый песок. Спереди на сюртуке обнаружилось большое шершавое пятно засохшей субстанции почти такого же цвета, как черное сукно, но когда Брианна промокнула его мокрой тряпкой, ткань стала красной с легким запахом крови.

В нагрудном кармане лежало что-то маленькое и твердое. Она просунула внутрь палец и вытащила коричневатый комочек, который оказался зубом, расколотым, кариозным и с отсутствующей половиной корня.

Слегка фыркнув от отвращения, она положила зуб на стол и вернулась к сюртуку — в кармане было что-то еще, какая-то бумага.

Бри вынула маленькую записку, сложенную пополам и склеившуюся от крови, пропитавшей сюртук. Кровь уже высохла, и она смогла разъединить половинки, аккуратно просунув между ними лезвие перочинного ножа.

Удивляться вроде уже было нечему: она почувствовала запах порохового дыма, едва обняла мужа. Но кровь подействовала гораздо убедительней. Роджер не просто находился на месте сражения, он участвовал в нем, и Бри не могла решить, злит ее или пугает эта мысль.

— Да что с тобой такое? — пробормотала она себе под нос. — Почему, Бога ради?

Брианна разлепила бумагу наполовину — достаточно, чтобы увидеть свое имя. С большой осторожностью она сорвала остатки засохшей крови и расправила на столе испачканный и помятый лист.

Бри, любимая!

Прости. Я не хотел здесь оказаться, но у меня сильнейшее чувство, что именно тут мое место. Никто не говорил: «Кого Мне послать и кто пойдет для Нас?», однако я ощутил нечто в этом роде — и откликнулся.

Она медленно опустилась на кровать, заправленную чистым покрывалом, с безупречно белыми подушками, и перечитала записку. Затем посидела несколько минут, делая размеренные, глубокие вдохи, успокаивая себя.

Брианна вовсе не причисляла себя к знатокам Библии, но этот отрывок узнала; она слышала его по меньшей мере раз в год во время мессы, и молодой священник, преподававший религию в ее школе, использовал его, когда говорил с восьмиклассниками о призваниях.

Это из книги Исайи: пророка пробуждает ото сна ангел, который прикасается к его губам раскаленным углем, дабы очистить его и даровать способность нести слово Божие. Бри вроде бы и так помнила, что там дальше, однако встала и по тихому коридору прошла в библиотеку, где видела на полках Библию. Она взяла красивую книгу в прохладном переплете из черной кожи, села и без труда нашла то, что искала.

Исайя, глава 6, стих 8:

И услышал я голос Господа, говорящего: кого Мне послать и кто пойдет для Нас? И я сказал: вот я; пошли меня.

Брианна чувствовала, как шевелятся губы, повторяя «пошли меня», но беззвучно — слова раздавались только у нее в ушах.

Пошли меня.

Тяжелая раскрытая книга лежала на коленях. Ладони вспотели, но пальцы замерзли, и она не с первого раза перевернула страницу.

И сказал я: надолго ли, Господи? И ответил он: доколе не опустеют города, и останутся без жителей и дома без людей, и доколе земля эта совсем не опустеет[262].

— Господи Иисусе, — прошептала Бри.

Роджер услышал этот зов и откликнулся на него. Она болезненно сглотнула, проталкивая ком в горле.

— Тупица, — прошептала она, обращаясь к себе. Она пообещала мужу сделать все возможное, чтобы помочь ему, если он уверен, что быть священником действительно его призвание. Ее обучали священники и монахини; она знала, что такое призвание. Да только, как выяснилось, не совсем.

«Прости», — написал он.

— Нет, это ты меня прости, — сказала она вслух, закрыла книгу и несколько минут сидела, глядя в огонь. В доме царила умиротворяющая тишина, приготовления к ужину еще не начались.

Брианна представляла, как он делает то же, что и в Ридже, только уже официально: слушает людей, которым нужно, чтобы их кто-то выслушал, дает советы страждущим, утешает умирающих, крестит детей, венчает и хоронит прихожан. Но она не представляла, как он утешает умирающих на поле боя, под артиллерийским огнем, или хоронит их, а потом возвращается домой окровавленный, с неизвестно чьим выбитым зубом в кармане. Однако что-то призвало его, и он пошел исполнить долг.

Слава богу, Роджер вернулся. Она нужна ему. Бри глубоко и медленно выдохнула и встала, чтобы водворить Библию на место.

Кого мне послать и кто пойдет для нас?

— Хотя это скорее риторический вопрос, — сказала она. — Никто не сделает этого вместо него, ведь так?

Брианна вздохнула. Через открытое окно ворвался чистый морской воздух.

— Пошли меня.

100

Власть плоти

Саванна

Осада была снята; город практически не пострадал, если не считать пробоин от пушечных ядер и незначительных возгораний в домах, попавших в зону военных действий. Саванна не утратила своего изящества, и ее жители без лишней суеты возвращались к мирной жизни.

Джон Грей подобрал платок, только что оброненный миссис Флери во второй раз, и вернул с очередным поклоном. Вряд ли она флиртовала подобным образом — если и так, выходило у нее скверно. К тому же старушка была старше Грея на добрую четверть века, и пускай до сих пор обладала острым зрением и языком, он заметил, как дребезжит ложечка на ее блюдце, когда чуть ранее она брала чашку чая.

Но если руки у нее работали плохо, то голова — нет.

— Эта девушка… — Поджав губы, она поглядела на Амаранту, которая в дальнем углу комнаты разговаривала с неким молодым человеком. — Кто она?

— Виконтесса Грей, мэм, — услужливо подсказал Джон. — Невестка моего брата.

Миссис Флери изучающе сузила глаза с покрасневшими веками.

— Где ее муж?

Ощутив растерянность, как обычно при упоминании о Бене, Грей тем не менее спокойно ответил:

— Мой племянник имел несчастье попасть в плен к мятежникам при Брендивайне, мэм. С тех пор у нас о нем мало вестей, но мы питаем надежду, что он скоро вернется к нам. — Хотя бы и в ящике…

Хэл не мог больше выносить неопределенности — и ему наконец придется написать Минни.

— Хмф.

Непослушной рукой старушка подняла лорнет (Джон заметил, как трясется у нее на груди цепочка) и воззрилась на Амаранту.

— Эта юная леди ведет себя вовсе не так, будто чахнет по нему.

Откровенно говоря, она была права, но Грей не хотел обсуждать супругу своего племянника с миссис Флери, которая, беззастенчиво пользуясь вдовьим статусом, разносила сплетни.

— Она держится молодцом, — сказал он. — Позвольте, я принесу вам еще чашечку чая, мэм.

Выполняя это поручение, Джон ухитрился подойти на расстояние слышимости к Амаранте с Уильямом, которые о чем-то болтали под большим портретом покойного мистера Флери. Утонченный образ успешного негоцианта в парике и бархатном наряде сливового цвета был слегка подпорчен попыткой художника добавить зажиточное брюшко худощавой фигуре. В результате поспешных и неумелых исправлений создавалась иллюзия, что у мистера Флери есть третья нога, как раз над левым ухом Уильяма.

В позах молодых людей не было ничего неприличного, но Грей отчетливо ощутил наэлектризованную атмосферу между ними. Она тем больше бросалась в глаза, чем сильнее они избегали касаться друг друга.

Грей как раз находился поблизости, когда Амаранта приняла от Уильяма тарелку с тортом одними кончиками пальцев, будто кузен только что вылез из выгребной ямы. Уильям же улыбнулся ей с таким выражением, какое разгадал бы любой, кто его знал, включая, естественно, Амаранту.

Боже правый. Разумеется, они не… Возможно, и нет, однако, черт возьми, оба думают об этом.

Грей беспокоился по нескольким причинам. Прежде всего, ему очень нравилась Амаранта. И потом, он, как приемный отец Уильяма, хотел верить, что воспитание не позволит мальчику волочиться за замужней дамой, тем более женой своего кузена.

Однако он слишком хорошо знал, насколько сильна власть плоти. Настолько, что это даже не ускользнуло от внимания миссис Флери.

— Джон, — произнес тихий голос у него за спиной.

Грей застыл.

— Персеверанс, — кивнул он бывшему сводному брату, когда тот подошел с улыбкой на губах. — У тебя на редкость подходящее имя[263].

— Хорошо выглядишь, Джон, — заметил Перси, сделав вид, что не слышал. — Синий бархат тебе к лицу, как всегда. Помнишь костюмы, которые мы надели на свадьбу наших родителей?

Теперь улыбка — настоящая — заиграла в самой глубине его мягких карих глаз. Грей с удивлением и раздражением ощутил, как она отзывается у него в позвоночнике и внизу живота.

Да, черт побери, он не забыл церемонию и костюмы. А еще (очевидно, Перси того и добивался) Джон вспомнил, как стоял рядом с ним в церкви, на венчании своей матери и его отчима, и как их пальцы, скрытые пышными фалдами из ярко-синего бархата, медленно переплетались, даря обещание. Которое Перси бесстыдно нарушил.

— Что тебе нужно, Персеверанс? — прямо спросил Джон.

— О, много всего, — ответил Перси, и улыбка тронула его губы. — Но в основном… я хочу поговорить с Фергусом Фрэзером.

— Уже говорил. — Грей поставил полупустой бокал на поднос проходящего мимо слуги. — В Кориэлл-Ферри. Я слышал вас. И слышал его, — прибавил Грей. — Тогда он дал тебе от ворот поворот; сомневаюсь, что он передумал. И вообще, каким образом я мог бы помочь, даже если бы захотел?

К улыбке Перси добавились морщинки вокруг глаз, словно он счел ответ Грея забавным.

— Я имел удовольствие познакомиться с твоим сыном на обеде у Прево летом.

Нет. Черт возьми, только не это.

— Я в самом деле виделся с мистером Фергусом Фрэзером в Чарльстоне некоторое время назад, однако также имел честь лицезреть генерала Фрэзера вблизи во время pourparlers перед Монмутом.

— И?.. — спросил Грей с такой же обходительной улыбкой, прекрасно понимая, что Перси ничего не стоит прочесть его мысли по глазам.

Перси моргнул, кашлянул и отвел взгляд, сосредоточившись на призрачной ноге мистера Флери.

— Катился бы ты отсюда, Перси, — незлобиво проговорил Грей и пошел за чаем для миссис Флери.

Однако он по-прежнему ощущал тепло и слабое сексуальное возбуждение, а также, к своему неудовольствию, приятные мурашки от взгляда Перси на своей спине. Прошло много лет с тех пор, как он чувствовал прикосновение Перси, но живо помнил его.

Грей решительно отбросил возникшее чувство. Он не поддастся ни физическому обаянию Перси, ни его нелепому шантажу. Допустим, Перси объявит всему миру о поразительном сходстве Уильяма с шотландским генералом мятежников. Возможно, пойдут кратковременные толки, но Уильям ушел из армии и оставался графом. Его положению ничто не грозит. Если кто и станет расспрашивать, ему достаточно одарить любопытного ледяным взглядом и проигнорировать.

Однако нужно выяснить, что задумал Перси и с какой целью. По спине Грея снова побежал теплый ручеек, словно ему за шиворот вылили горячий кофе.

Он заметил, как на другом конце комнаты Амаранта мягко остановила на груди Уильяма длинный палец, очевидно на что-то указывая.

* * *

Ее палец лишь ненадолго задержался на самом большом жуке на его жилете — ярко-желтом чудище в два с половиной дюйма, с черными кончиками на рогах. И, разумеется, с крошечными красными глазками.

— Dynastes tityus, — одобрительно сказала она. — Восточный жук-геркулес.

— В самом деле? — засмеялся Уильям. — «Dynastes tityus» означает, если не ошибаюсь, мятежный титан? Разве Геркулес был титаном?

— Кажется, титаном. Или нет? — Амаранта наклонила голову, приподняв одну бровь. Брови у нее были мягкими, но выразительными и чуть более темными, чем волосы.

— Да. Возможно, именно это имелось в виду… Но почему мятежник? У него непокорный нрав?

Уильям опустил взгляд на свою грудь и тонкий указательный палец Амаранты. На безымянном пальце поблескивало обручальное кольцо. Он глубоко вздохнул, отчего ее палец еще глубже вонзился в охряный шелк. Она улыбнулась и медленно убрала руку.

— Насчет жука не знаю. Но у тебя — да, не так ли?

— У меня? О чем ты?

— О том, что ты не станешь тратить свою жизнь, потакая желаниям других людей. Я права?

Подобная прямолинейность застала Уильяма врасплох, но его кузина была на редкость прямолинейна.

— Твоим желаниям? — спросил он.

— О нет. — На щеках Амаранты заиграли ямочки. — Я ничего не жду, Уильям. Ни от тебя, ни от кого другого. — Она помолчала, пристально глядя ему в глаза. На фоне сиреневого атласа платья они казались серыми и прозрачными, как дождевые капли на оконном стекле. — Если только ты не имеешь в виду мое скромное предложение?

Несмотря на происходящую внутри борьбу, Уильям улыбнулся отсылке к Джонатану Свифту[264] — хотя, по правде говоря, предложение Амаранты было не менее шокирующим, чем сатирическое эссе, в котором Свифт предлагает каннибализм в качестве средства от бедности.

— Да, именно его я имел в виду.

— Мне приятно, что ты над этим размышлял, — сказала она, и хотя ямочки на ее щеках исчезли, улыбка явственно играла в голосе.

Уильям открыл было рот с намерением все отрицать, но, вопреки его решительным усилиям не думать о возмутительном предложении кузины, у тела имелось на этот счет собственное мнение.

Он кашлянул и небрежно оглядел комнату. Папа разговаривал с французским дипломатом и, слава богу, не смотрел в их сторону.

— Что ж. — Уильям прочистил горло и заложил руки за спину. — Я бы не назвал это размышлениями… Впрочем, неважно. Я пришел увидеться с тобой.

— В самом деле? — с довольным видом спросила Амаранта.

— Хотел сказать, что утром я уезжаю и не знаю, когда вернусь.

Довольное выражение исчезло с ее лица, и Уильям с сожалением подумал, что ничего тут не поделаешь.

— Пойдем. — Он коснулся ее руки и кивнул на открытые французские двери в сад. — Я расскажу тебе о причине.

Амаранта уловила перемену в его настроении и слегка кивнула.

— Только не вместе. Я пойду первой. Ступай выпей чего-нибудь, а потом выходи через парадную дверь и обойди дом.

* * *

Наконец он нашел кузину в дальнем конце огромного сада миссис Флери, где она созерцала небольшой грот, в котором каменный купидон мочился на сидящую в резной каменной чаше жабу. Ее круглые черные глаза блестели под струей воды.

— Это живая жаба. — Мельком глянув на Уильяма, Амаранта вновь переключила внимание на упомянутую амфибию. — Представитель рода Scaphiopus. Они живут в основном под землей, но любят воду.

— Сам вижу. — Уильям не позволил ей отвлечь себя и без лишних предисловий поведал ей о письме, которое Дензил Хантер отправил дяде Хэлу. Она побледнела и плотнее закуталась в накидку, будто ее внезапно пробрал озноб.

— Ох, нет. Нет. Ох, бедная женщина!

К его удивлению, в глазах у кузины стояли слезы. Потом он вспомнил, что у Амаранты тоже есть ребенок и она наверняка сразу же представила себе смерть Тревора.

— Да, — сказал Уильям, ощущая ком в горле. — Это ужасно. Дядя Хэл, естественно, хочет, чтобы Дотти была здесь, где он сможет обеспечить ей уход и защиту. Так что я поеду за ней.

— Конечно. — Голос прозвучал непривычно хрипло, и она откашлялась с тихим кратким «кхм», затем скинула с плеч накидку и выпрямилась. — Я рада, что твоя кузина вернется к семье, — остаться в одиночестве после такой ужасной потери… Как думаешь, сколько времени займет путешествие?

— Не знаю, — ответил Уильям. — Если все пройдет гладко, может быть, месяц, недель шесть… Если помешают болезнь, ненастье, дорожные неурядицы… передвижения войск… — как обычно, он почувствовал легкий укол при мысли об армии и о связанном с ней предназначении, — тогда, возможно, дольше.

Амаранта кивнула. Жаба вдруг раздула горло и издала громкое звучное «ква!». Крик повторился несколько раз, затем она бросила на изумленных зрителей обвиняющий взгляд и, выбравшись из своей чаши, скрылась под зеленым листом неизвестного растения.

Амаранта хихикнула. Уильям, очарованный этим звуком, улыбнулся. Напряжение спало, и он вполне естественным жестом потянулся, чтобы снова прикрыть ей плечи накидкой. Так же естественно она шагнула в его объятия, и никто не мог бы сказать ни тогда, ни потом, чьей идеей был поцелуй и что за ним последовало.

101

Снова в путь

Навьючив седельные мешки на кобылу, Джон Синнамон внимательно осмотрел животное. Обойдя вокруг, он попробовал поднять ее переднюю ногу, затем предпринял попытку затянуть подпругу, но лишь ослабил ее и в целом только раздражал лошадь. Синнамон испытывал неловкость оттого, что его пришлось спасать от службы на флоте в Сан-Доминго, поэтому теперь особенно старался не доставлять хлопот.

— Даже послушная лошадь тебя лягнет, если не перестанешь ее изводить.

Неуклюжая забота Синнамона одновременно забавляла и трогала Уильяма. Он знал, что тот хочет поехать с ним — вероятно, сомневаясь в его способности отыскать Дотти в одиночку и при этом не угодить в тюрьму, на виселицу или в руки разбойников. Однако еще больше индейцу не терпелось получить свой портрет.

— Все будет в порядке. — Уильям хлопнул Синнамона по плечу и наклонился, чтобы снова затянуть подпругу. — Когда доберусь до Вирджинии, уже наступит зима. Армии не воюют зимой. Уж я-то знаю.

— Да, imbecile[265], — мягко ответил Синнамон. — Я тоже знаю. Разве не ты говорил, что в прошлый раз немецкий дезертир ударил тебя по голове и сбросил в овраг, где ты бы умер, не приди на выручку твой шотландский кузен, которого ты ненавидишь?

— Я не ненавижу Йена Мюррея, — сказал Уильям с прохладцей в голосе. — В конце концов, я обязан ему жизнью.

— За это и ненавидишь, — как ни в чем не бывало изрек Синнамон и протянул Уильяму свой лучший нож в расшитых бисером ножнах. — И еще за то, что хочешь его жену. Не говори мне, что все будет в порядке. Я видел, в какие неприятности ты попадаешь даже со мной. Буду ставить свечку Пресвятой Богородице каждый день, пока ты не вернешься со своей кузиной.

— Merci beaucoup[266], — с утонченным сарказмом произнес Уильям. — Тебе это не по карману.

Но благодарность его была искренней, и Синнамон расплылся в улыбке.

— Ты взял теплый плащ? И шерстяные панталоны, чтобы не отморозить яйца?

— Следи за своими яйцами, — посоветовал Уильям, ставя ногу в стремя. — И смотри, слушайся мою сестру.

Синнамон распахнул глаза и перекрестился.

— Думаешь, я посмел бы поступить иначе? Это грозная женщина. Красивая, — поразмыслив, добавил он, — но большая и опасная. Кроме того, я хочу похожий портрет. Если я ее разозлю… — Он скосил глаза и высунул язык из уголка рта.

Рассмеявшись, Уильям заткнул нож за пояс, похлопал по нему и взял поводья.

— И поделом тебе, болван. Adieu![267]

Синнамон покачал головой.

— Au revoir, — поправил он рассудительно. — Et bon voyage![268]

102

Ветра зимы

Не считая нескольких коротких ливней и одного дождливого дня, погода благоприятствовала; дороги были в приличном состоянии. А вот что касается армий…

Задача Уильяма заключалась в том, чтобы вернуть Дотти домой. Никто не говорил о ее муже, который, по-видимому, все еще являлся беглым военнопленным. Да, возможно, Дензил Хантер сейчас с Дотти в Вирджинии, но если нет… Уильям хорошо знал кузину и так же хорошо — Дензила Хантера. Как только Дотти окажется в безопасности, Хантер, скорее всего, вернется в Континентальную армию, следуя личным убеждениям, а также воинскому долгу. Дядя Хэл показал официальные донесения и поделился мыслями генерала Прево относительно дислокации как британских, так и американских войск. Приближалась зима, и все боевые действия на севере практически прекратились. Сэр Генри Клинтон отсиживался в Нью-Йорке со времен Монмута, а основные силы Джорджа Вашингтона — согласно донесениям, которые дядя считал вполне точными, — по-прежнему квартировали в Нью-Джерси.

Однако один из генералов Вашингтона — Линкольн, человек, предпринявший безуспешную осаду Саванны, — увел свои войска на север и в настоящее время удерживал Чарльстон. Клинтон намеревался взять город.

— С этой целью сэр Генри планировал перебросить на юг около четырнадцати тысяч солдат, как только лягушатники д’Эстена уйдут из Нью-Йорка. Однако ему пришлось защищать Ньюпорт, куда французы отправились первым делом.

Сквозь очки-половинки дядя Хэл просмотрел небольшую стопку депеш.

— И вдруг на тебе, лягушатники появляются здесь! Ты говорил, что видел д’Эстена?

— Собственными глазами, — заверил Уильям, и дядя коротко фыркнул.

— Нам также известно, что Линкольн ушел отсюда после того, как осада провалилась, и теперь удерживает Чарльстон, который в некотором роде является камнем преткновения на пути Клинтона, — вставил лорд Джон.

— В связи с приближением зимы планы сэра Генри, возможно, еще больше изменятся из-за непогоды и проблемы размещения четырнадцати тысяч солдат, если, конечно, Бенджамин Линкольн немедленно не сдаст Чарльстон. Я понятия не имею, с чем ты столкнешься в городе или его окрестностях, но…

— …гораздо быстрее проехать через город, чем его объезжать, — с улыбкой закончил Уильям. — Не переживай, дядя. Обещаю добраться до Вирджинии как можно скорее.

Лицо дяди Хэла, омраченное усталостью и беспокойством, расплылось в одну из тех редких очаровательных улыбок, которые заставляли вас поверить, что все будет хорошо, ибо мир, конечно же, не сможет перед ним устоять.

— Знаю, Уилли, — с нежностью сказал дядя. — Спасибо.

И Уильям отправился на задание с горячим сердцем, в крепких сапогах, на хорошей лошади и с туго набитым кошельком — дядя Хэл желал удостовериться, что племянник не будет испытывать нужды, возвращая Доротею в отцовские объятия. Дядя так и не упомянул о какой-либо роли Дензила Хантера в этих планах, зато лорд Джон о нем не забыл.

— Конечно, муж Дотти квакер, — сказал он Уильяму наедине, — но он также хирург в Континентальной армии. И сбежавший военнопленный — по его словам, он нарушил условно-досрочное освобождение. Возможно, Хантер сейчас с Вашингтоном, то есть, скорее всего, в Нью-Джерси. Если так, оставь его там, черт возьми, и немедленно привези Дотти, что бы она ни говорила — или ни делала.

— Кузина ведь теперь из квакеров, так? Значит, не станет проявлять насилие.

Лорд Джон смерил Уильяма взглядом.

— Почему-то я сомневаюсь, что религиозных убеждений будет достаточно, чтобы преодолеть семейную склонность Доротеи к своеволию. Вспомни, кто ее отец.

— М-м, — неопределенно откликнулся Уильям.

На его памяти, в последний раз, когда он заявил молодой женщине из квакеров (а именно — сестре Дензила Хантера, черт бы ее побрал), что она не посмеет его ударить, та влепила ему пощечину. Она также назвала Уильяма петухом, что его неприятно задело.

Уильям не особо задумывался о Дензиле во время обсуждения плана по спасению Дотти, а если бы и подумал, то пришел бы к тому же выводу, что и папа с дядей Хэлом. Он решил хотя бы послать Дензилу сообщение о местонахождении и самочувствии Дотти.

Уильям ощущал себя одновременно отважным, сентиментальным и великодушным — во многом благодаря своим нынешним чувствам к Амаранте, которые его и смущали, и чрезвычайно радовали. С одной стороны, он отчаянно жалел, что не воспользовался летней беседкой миссис Флери, чтобы осуществить первый шаг плана, предложенного Амарантой. А с другой — был даже рад, что этого не сделал.

Вообще-то не сделал он этого в основном из-за ребенка Дотти и реакции Амаранты на известие о его смерти — ребенок внезапно стал для него реальным. До того как Уильям увидел слезы кузины, он ощущал печаль, но скорее абстрактную, благополучно далекую. Когда же Амаранта заплакала о малышке, его совершенно неожиданно — и болезненно — поразило осознание того, что Минерва Джой была реальным человеком, чья смерть причинила горе тем, кто ее любил, пускай и недолго.

Именно нежность, порожденная этой мыслью, наравне с похотью заставила Уильяма прикоснуться к Амаранте — и поцеловать ее.

Молодой человек приложил тыльную сторону ладони к собственным губам. Очень странный поцелуй… и такой чудесный. В те несколько мгновений, когда их губы соприкасались, а тела тесно прижимались, воспламеняя друг друга в мокром зябком саду, между ними словно установилась некая связь, как будто он непостижимым образом познал кузину.

И, черт возьми, Уильям хотел узнать ее намного лучше, а она его. В какой-то момент он скользнул рукой вверх по длинному обнаженному бедру под юбками, накрыл ее холмик ладонью и ощутил ее полноту, влажность, желание. Он машинально потер ладонь подушечками пальцев, избавляясь от покалывания.

Уильям сглотнул, пытаясь отогнать воспоминания об Амаранте. До лучших времен.

Однако нежность никуда не исчезла — как и мысль о ребенке. Вот почему он остановился. Уильяму внезапно пришло на ум, что его действия могут привести к появлению чьей-то жизни.

И что неправильно взваливать на кого-то бремя, которое — по справедливости или нет — принадлежит ему.

Но если я женюсь и останусь с ней, когда она забеременеет… Его сын — боже, подумать только, его сын! — все равно унаследует титул Элсмира и поместье Дансени, правда не раньше, чем будет к этому готов. Он сам сможет подготовить мальчика, показать ему…

— Господи.

Уильям яростно затряс головой, прогоняя мысль, волнующая новизна которой пугала. Отогнав ее, молодой человек вернулся к воспоминаниям об Амаранте, мягких светлых бровях, журчащей воде, колючей траве и блестящих черных глазах бдительной жабы.

Он едва замечал мили, исчезающие под копытами лошади, и остановился, лишь когда дорога потонула в темноте.

103

Виргинская свистопляска

Уильям остановился на ночь в деревушке, милях в тридцати к северу от Ричмонда. Молодой человек ощущал близость «Горы Джосайи»: дорога, ведущая туда, проходила всего в нескольких милях. На краткий миг он представил, как сидит на сломанном крыльце вместе с Маноке и Джоном Синнамоном, поедая жареную рыбу и приготовленную в земляной коптильне свинину, а в вечернем воздухе плывет легкий сладкий запах табака.

На мгновение Уильям задумался, не отвезти ли туда Дотти на какое-то время. Становилось все холоднее, дожди зачастили. Женщине, недавно понесшей тяжелую утрату и ослабленной болезнью, определенно не стоит неделями ехать верхом по непогоде и грязи. Если Маноке все еще там, вдвоем они запросто восстановят хотя бы часть дома, где смогут обрести временный приют…

Нет. Эта фантазия — порождение его собственного желания спокойно сидеть на сломанном крыльце и предаваться размышлениям. Нужно поскорее вернуть Дотти к дяде Хэлу, где ее ждет забота и исцеление в лоне семьи. Возможно, тебе просто не терпится снова увидеть Амаранту, — произнес тихий предательский голосок у него в голове.

— И это тоже, — сказал Уильям вслух и поторопил лошадь.

У него было достаточно денег, чтобы нанять для Дотти экипаж — при условии, что таковой найдется. Поселение Уилкинс-Корнер (всего-то четыре дома) могло похвастать лишь тремя быками, одним мулом, небольшим стадом коз да парой свиней. Кратко расспросив женщину, доившую козу, Уильям направился прямиком к дверям Фиргода Элмсворта.

Джентльмен восьмидесяти с лишком лет оказался глухим как пень, однако его более молодая жена — лет шестидесяти или около того — прокричала ему в ухо с расстояния двух дюймов о том, кто такой Уильям и с какой целью он прибыл.

— Доротея, говоришь? — Мистер Элмсворт приподнял кустистую бровь, оглядывая молодого человека. — Что ему от нее нужно?

— Я… ее… кузен, — громко произнес Уильям, наклонившись к пожилому джентльмену.

— Кузен? Кузен? — Старик обратился к жене за подтверждением этого сомнительного заявления и, получив его, покачал головой. — Ты совсем на нее не похож.

Уильям повернулся к женщине.

— Не могли бы вы сказать своему мужу, что отец Доротеи — мой дядя, а его брат — мой приемный отец?

Женщина, явно сбитая с толку этими родственными хитросплетениями, на миг открыла рот, затем закрыла и нахмурилась.

— Неважно, — сказал Уильям, сохраняя терпение. — Пожалуйста, просто передайте Доротее, что я здесь.

— Доротеи у нас нет, — заявил мистер Элмсворт, каким-то образом уловив суть. Он озадаченно посмотрел на жену. — Ведь так?

— Да, верно, — не менее озадаченно подтвердила миссис Элмсворт.

Уильям глубоко вздохнул, рассудив, что трясти миссис Элмсворт, пока у нее не слетит голова, будет не по-джентльменски.

— Где она? — любезно поинтересовался он.

Хозяйка заметно удивилась.

— Да ведь ее брат приехал и забрал девушку с месяц тому назад.

* * *

Уильям машинально кивнул в ответ и тут же дернулся, будто ужаленный, когда до него дошел смысл сказанного.

— Ее брат? — осторожно повторил он, и оба старика кивнули. — Брат… Как его звали?

Мистер Элмсворт, который теперь раскуривал глиняную трубку с длинным мундштуком, на миг вынул ее изо рта и произнес:

— А?

— Он не знает. — Миссис Элмсворт в знак извинения качнула покрытой чепцом головой. — Я работала в саду, когда пришел этот мужчина, а вернувшись, уже их не застала. Доротея написала любезную записку с благодарностью за нашу заботу, но там ничего не сказано об имени ее брата, а мой муж по глухоте своей не разобрал ни слова — только то, что ему объяснили знаками.

— Хм.

Возможно, мистер Элмсворт все неправильно понял, — подумал Уильям. Хотя не исключено, что это был Генри. Когда он в последний раз видел Генри Грея, тот жил в Филадельфии с очень красивой домовладелицей-негритянкой (то ли вдовой, то ли нет — неизвестно) и медленно поправлялся после ранения в живот, лишившись фута-другого кишок. Уильям предположил, что Дензил мог остановиться в Филадельфии по пути в Нью-Джерси и сообщить Генри о месте пребывания Дотти и либо попросил того поехать за ней, либо Генри сам принял такое решение.

Осененный внезапной догадкой, Уильям набрал воздуха в легкие, наклонился к волосатому уху мистера Элмсворта и закричал:

— Он был в военной форме?

Мистер Элмсворт вздрогнул и выронил трубку, которую его жена, к счастью, поймала прежде, чем та разбилась об пол.

— Господи, молодой человек, — укоризненно проговорил старик. — Кричать в помещении — дурной тон. Так меня всегда учили в юности.

— Прошу прощения, сэр, — сказал Уильям чуть тише. — Видите ли, у миссис Хантер два брата. Я хочу понять, который из них побывал здесь.

Генри комиссовали из армии по инвалидности, тогда как его старший брат Адам, средний из трех кузенов Уильяма, служил капитаном пехотного батальона.

— Ох, хм… — сказала миссис Элмсворт и принялась с пронзительным криком расспрашивать мужа. В конце концов ей удалось выпытать неопределенные сведения, что, возможно, молодой человек был в каком-то мундире, хотя вокруг столько людей в цветных штанах, с оружием и значками всех мастей — так сразу и не разберешь.

— Видите ли, мы, Друзья, держимся в стороне от суеты, — объяснил он Уильяму. — Равно как от армии и ружей, если только последние не предназначены для охоты. В охоте нет ничего дурного. Люди должны есть, знаете ли, — добавил старик, с легким укором глянув на Уильяма.

Тот терпеливо слушал, за неимением иного выбора, и был вознагражден еще одной многообещающей догадкой. Он повернулся к миссис Элмсворт.

— Спросите, пожалуйста, своего мужа, был ли пришедший похож на Доротею? — Ибо Генри и Бенджамин, стройные и темноволосые, пошли в отца, а вот Адам, как и Дотти, походил на мать: оба светловолосые и розовощекие, с округлым подбородком и большими мечтательными голубыми глазами.

Мистер Элмсворт несколько напрягся во время допроса и с видимым волнением попыхивал трубкой, однако расслабился, когда смысл вопроса дошел до него. Выдохнув огромное облако голубоватого дыма, он уверенно кивнул.

— Да, — сказал он. — Очень, очень похож.

Значит, Адам.

Уильям тоже испытал облегчение и горячо поблагодарил Элмсвортов, хотя от денежного подарка они отказались.

Он уже собирался уходить, как его осенила очередная мысль:

— Мэм, у вас еще сохранилась записка моей кузины?

В результате этой просьбы четверть часа в маленьком домике царила суета, липкие банки с вареньем поднимались и снова ставились на стол, пока мистер Элмсворт наконец не вспомнил, что использовал записку для разжигания свечи.

— Да ничего особенного в ней не было, сынок, — сочувственно проговорила миссис Элмсворт, видя разочарование гостя. — Она только поблагодарила нас за приют и сказала, что брат отвезет ее к мужу.

* * *

Было уже поздно, его лошадь нуждалась в пище и отдыхе, а потому, несмотря на желание немедленно уехать, Уильям с неохотой принял предложение заночевать в небольшом амбаре Элмсвортов. Его пригласили разделить и ужин, но, увидев комочек кукурузной каши, скудно сдобренный патокой, да несколько скрюченных ломтиков черствого хлеба, молодой человек заверил, что у него найдется еда в седельных сумках, и удалился в сарай позаботиться о нуждах Бетси и предаться размышлениям.

Ужин его состоял из побитого яблока и небольшого кусочка твердого сыра, промасленного и слегка заплесневелого. Однако Уильям мало обращал внимания на скудную пищу: он обдумывал, что, черт возьми, делать дальше.

Адам. Больше некому. Трудность состояла в том, что Уильям не знал, где искать Адама. Он не видел кузена больше года, а все недавние разговоры с папой и дядей Хэлом совершенно не касались Адама, вращаясь в основном вокруг смерти Бенджамина.

Последнее, что он слышал, — его кузен служил капитаном пехоты, но не в отцовском полку. Мудрое решение. Все сыновья Хэла в начале своей военной карьеры пришли к выводу, что остаться в хороших отношениях с отцом возможно, только если не служить под его началом. Согласно этому они и купили свои патенты на офицерский чин.

— Тогда начни с другого конца, кретин, — нетерпеливо сказал Уильям. — Адам мог узнать, где Дотти, только от Дензила. Мы предполагаем, что Дензил с Вашингтоном, а по словам дяди Хэла, Вашингтон сейчас на зимних квартирах в Нью-Джерси.

Так, с этим ясно. Уильям слегка отрыгнул, ощутив сладкий привкус подгнившего яблока, потом чуть расслабился, натянул шинель на уши и поджал пальцы ног в холодных мокрых сапогах. Если его рассуждения верны, то незачем гадать, где Адам сейчас или был прежде. Он предположил, что кузен с армией Клинтона в Нью-Йорке — при условии, что тот все еще в Нью-Йорке. Хотя, несмотря на желание Клинтона захватить Чарльстон, он наверняка не станет делать этого зимой. В любом случае, если Хантеры не с Вашингтоном в Нью-Джерси, Адам — его единственный источник информации об их местонахождении.

Бетси подняла хвост и выпустила каскад дымящихся конских яблок в двух футах от того места, где на перевернутом ведре сидел Уильям. Молодой человек наклонился и потер замерзшие руки над теплой кучкой.

Он размышлял, почему Дензил, руководствуясь соображениями безопасности, сперва поместил Дотти к Элмсвортам, а потом решил послать за ней Адама. Впрочем, неважно. Выбор очевиден: ехать в Нью-Йорк и искать Адама, ехать в Нью-Джерси и искать Дензила либо вернуться в Саванну и доложить дяде Хэлу все, что он узнал.

Уильям отклонил последний вариант.

Расстояние до Нью-Йорка и Нью-Джерси было примерно одинаковым — около трехсот миль. Через полуоткрытую дверь он глянул на затянутое облаками небо. Может, неделя пути, если дороги позволят.

— В чем я сомневаюсь, — сказал он, наблюдая, как маленькие твердые крупинки — еще не вполне снег — холодными иголочками оседают ему на руки и лицо. — Но делать больше нечего, ведь так?

* * *

Уильям прибыл в Морристаун уже после наступления нового года. В пути у него было предостаточно времени, чтобы выработать план. Логика подсказывала, что поиски лучше начать с Морристауна (поскольку именно здесь находился Дензил, а Дотти, вероятно, сейчас уже с ним), однако совесть язвительно замечала, что подобное решение продиктовано в том числе малодушием. Уильям не хотел явиться в штаб-квартиру сэра Генри Клинтона в поношенном штатском костюме и получить порцию любопытных взглядов — а то и вопросов в лоб — от тамошних знакомых.

Нет уж, увольте.

В Морристауне было две церкви и две таверны, около пятидесяти домов и большой особняк на окраине города. Судя по развевающимся на доме флагам и выставленным снаружи часовым, штаб-квартира Вашингтона находилась здесь. Уильям не отказался бы взглянуть на этого человека, но любопытство подождет.

Тем не менее именно любопытство вынудило его спросить у прохожего на городском выгоне, почему к церквям выстроились такие очереди притопывающих на холоде людей.

— Оспа, — объяснили ему. — Прививки. Приказ генерала Вашингтона. Для военных и горожан — нравится им это или нет. Их делают в церквях каждый понедельник и среду.

Уильям слышал о прививке от оспы. Матушка Клэр однажды упомянула о ней в Филадельфии. Прививка означала присутствие врачей, а имя Вашингтона — присутствие армейских врачей. Поблагодарив своего информатора, Уильям подошел к голове очереди и, приподняв шляпу перед человеком у двери, протиснулся внутрь, как будто имел на это полное право.

Врач и его помощник работали возле купели у алтаря, разложив на последнем свои принадлежности. Доктор оказался не Дензилом Хантером, однако Уильям решил начать с него и целеустремленно зашагал по проходу, привлекая удивленные взгляды всей очереди.

Доктор, толстый господин в окровавленном фартуке и надвинутой на лоб шапочке, прикрывающей уши, стоял у купели, временно спрятанной под широкой доской. На ней лежали инструменты для прививки: два маленьких ножа, хирургические щипцы и миска с чем-то похожим на тонких темно-красных червей. Подойдя ближе, Уильям увидел, как доктор, выдохнув облачко пара, сделал небольшой надрез на руке женщины — та отвернулась, скривившись от боли. Доктор быстро вытер выступившую кровь, взял щипцами одного из червей, оказавшихся нитями, пропитанными какой-то гадостью («Оспа?» — с содроганием подумал Уильям), и засунул в рану.

Когда женщина обмотала руку платком, Уильям ловко занял место в начале очереди.

— Прошу прощения, сэр, — сказал он с вежливым поклоном. — Я ищу доктора Хантера. У меня для него важное сообщение.

Доктор моргнул, снял очки и покосился на Уильяма, затем снова нацепил их и взялся за нож.

— Он сегодня в Джоки-Холлоу. Возможно, в Уик-Хаус или же обходит хижины.

— Спасибо, сэр, — искренне поблагодарил Уильям.

Доктор рассеянно кивнул и подозвал следующего.

Дальнейшие расспросы привели молодого человека в Джоки-Холлоу, довольно гористую местность (похоже, Вашингтон чертовски любил горы), где перед ним предстала картина огромных разрушений. Выглядело все так, будто на лесной массив упал метеор, поломав деревья и взрыхлив почву. Континентальные войска вырубили лес по меньшей мере на тысячу акров вокруг — из грязи торчали неровные обрубки пней, а по всему лагерю дымились костры из веток; возле них жались кучки солдат, протягивая к огню замерзшие руки.

Везде как попало валялись бревна: Уильям увидел, что идет строительство довольно больших хижин. Лагерь явно будет не временный — и не маленький.

Солдаты, большей частью в простой одежде или в армейских шинелях, копошились повсюду, словно муравьи. Если Дензил и в самом деле здесь, на поиски уйдет немало времени. Уильям подошел к ближайшему костру, протиснулся в круг мужчин и почувствовал блаженный жар от огня.

— Где находится Уик-Хаус? — спросил он у своего соседа, потирая руки, чтобы разогнать восхитительное тепло по телу.

— Там, наверху.

Мужчина — совсем молодой человек, возможно, на несколько лет младше Уильяма — дернул подбородком в направлении скромного дома вдалеке, на вершине холма. Уильям поблагодарил парня и с сожалением отошел от костра, распространяя вокруг себя запах дыма.

Уик-Хаус, несмотря на скромные размеры, явно принадлежал зажиточному человеку: рядом находились кузня, мельница и солидная конюшня. Состоятельный владелец дома либо сам был из повстанцев, либо его попросту выселили: у входа водрузили полковые знамена, а возле двери стоял часовой с посиневшим носом, явно отсеивая нежелательных визитеров.

Что ж, раз однажды сработало… Уильям расправил плечи, поднял голову и подошел к двери с таким видом, словно дом принадлежал ему.

— У меня сообщение для доктора Хантера, — сказал он. — Он здесь? Могу я его увидеть?

Часовой посмотрел на Уильяма слезящимися покрасневшими глазами.

— Нет.

— Могу я тогда узнать, где он?

Часовой прочистил горло и сплюнул — сгусток едва не попал Уильяму на носок сапога.

— Он внутри. Но вы не сможете его увидеть, потому что я вас не впущу. Если у вас сообщение, передайте через меня.

— Я должен передать его доктору лично, — твердо сказал Уильям и потянулся к дверной ручке.

Часовой сделал два шага в сторону и встал перед дверью, прижав мушкет к груди; его синий нос не допускал возражений.

— Ты не войдешь, приятель, — сказал он. — Доктор сейчас с бригадным генералом Бликером, их нельзя беспокоить.

Уильям издал низкий гортанный звук, ненамного уступающий рычанию, однако на Синего Носа это не произвело впечатления. Тогда он попробовал зайти с другого края:

— А миссис Хантер? Может быть, она в лагере?

Господи, хоть бы нет. Уильям глянул через плечо на царящий внизу кавардак.

— Да. Она там. — Часовой ткнул большим пальцем за спину, указывая на дом. — С доктором и бригадиром.

— А бригадир у нас кто?..

— Генерал Бликер. Генерал Ральф Бликер.

Уильям вздохнул.

— Ну, если я не могу войти, не будете ли вы так любезны сходить и передать ей, что пришел ее кузен с посланием для ее мужа? Уж она-то может выйти и получить его?

Почти сработало. Уильям видел, что на лице мужчины сомнение борется с долгом, однако долг победил, и Синий Нос упрямо покачал головой.

— Проваливай, — махнул он рукой.

Уильям развернулся и, не оглядываясь, зашагал с холма, как ему велели. Когда высокие кустарники и небольшие деревья скрыли его от взора часового, он свернул в сторону.

Потребовалось немало времени, чтобы обогнуть вершину холма, осторожно пробраться к мельнице и смешаться с очередью возле нее. Теперь он отчетливо видел дом — и заднюю дверь. Слава богу, часового там не было, по крайней мере сейчас.

Уильям подождал, пока его перестанут замечать, и украдкой отошел, как будто по нужде. Быстро миновав кузницу, он пробрался к дому и… заскочил внутрь.

Ощущая волну ликования, он закрыл за собой заднюю дверь.

— Сэр?

Обернувшись, молодой человек обнаружил, что стоит на кухне, под прицелом взглядов кухарки и кухонной прислуги. В воздухе витал запах жареного мяса — в просторном очаге на вертеле крутился огромный поросенок. У Уильяма потекли слюнки, однако еда могла подождать.

Он поклонился и приподнял шляпу перед кухаркой.

— Прошу прощения, мэм. У меня сообщение для доктора.

— А-а, он в гостиной, — сказала одна из младших служанок. Девушка с восхищением оглядела фигуру Уильяма, и он улыбнулся ей. — Я вас провожу!

— Спасибо, дорогая. — Он вновь заискивающе поклонился, прежде чем выйти за ней.

Дом был уютным, но кишел людьми: сверху долетали голоса и звук шагов — очевидно, над задней частью дома располагался второй этаж. Служанка подвела Уильяма к закрытой двери и сделала реверанс. Еще раз поблагодарив ее, он потянулся к фарфоровой ручке и безошибочно различил журчащий смех кузины Дотти. Его лицо расплылось в широкой улыбке.

По-прежнему улыбаясь, Уильям вошел в комнату. Дотти сидела в кресле у огня с вязанием на коленях и с выражением живейшего внимания смотрела на стоящего возле очага мужчину в форме Континентальной армии. Он что-то ей говорил.

Дензил тоже присутствовал в комнате, но Уильям едва заметил его, пораженно застыв при звуке мужского голоса.

— Уильям! — воскликнула Дотти, бросая вязание. Человек у очага резко обернулся.

— Господи Иисусе, — потрясенно выдохнул он. — А тебя-то сюда каким ветром занесло?

Синий цвет мундира оттенял его холодные бледно-голубые глаза, сверкавшие пронзительным блеском.

Уильям с трудом перевел дух, как если бы его лягнул в живот мул.

— Привет, Бен, — сказал он бесцветным голосом.

104

Генерал, мать его, Бликер

Бен посмотрел на Уильяма с холодной учтивостью.

— Для вас, сэр, генерал Бликер.

Это походило бы на шутку, да только, черт возьми, он не шутил и даже не собирался.

— Бликер, — сказал Уильям почти с вопросительной интонацией. — Хорошо, изволь. Но Ральф?..

Лицо Бена помрачнело, однако он сдержался и выдавил только:

— Не Ральф, а Рейф.

— Одно из имен Бена — Рафаэль, — любезно вставила Дотти так, словно они вели беседу за чайным столиком. — В честь нашего деда по материнской линии. Его зовут Рафаэль Уоттисуэйд.

— Зовут? — Уильям ошеломленно воззрился на нее. — Я думал, отец твоей матери умер. — Он снова перевел взгляд на кузена. — Если уж на то пошло, считал погибшим и тебя.

Дотти и Дензил коротко — по-супружески — переглянулись.

— Полагаю, Друг Уоттисуэйд принял определенные меры, чтобы создать такое впечатление, — сказал Дензил, старательно избегая смотреть на Бена. — Присядешь, Уильям? Вино еще осталось.

Не дожидаясь ответа, он встал и указал гостю на свой пустой стул, а затем пошел за графином к маленькому столику у двери.

Уильям проигнорировал и приглашение, и стул. Бен был немного выше своего отца, но все же на шесть дюймов ниже Уильяма, и тот не отказал себе в удовольствии посмотреть на кузена свысока. Бен застыл, мрачно взирая на него снизу вверх.

— Повторяю: какого черта ты здесь делаешь?

— Я приехал за твоей сестрой, — ответил Уильям и слегка поклонился Дотти. — Твой отец хочет, чтобы ты вернулась в Саванну, Дотти.

Теперь, когда у него появилась возможность рассмотреть кузину, он подумал, что желание дяди Хэла вполне оправданно. У нее был изможденный вид и темные круги под глазами, платье висело на ней как на вешалке, и в целом Дотти походила на хрупкую фарфоровую вещицу с трещиной посередине и сколом по краю.

— Я же говорила, не надо было ему писать, — укорила она Дензила, протянувшего ей бокал вина. Видя, что Уильям не собирается принимать другой, Дензил сел и отхлебнул из него сам.

— А я говорил, что ты должна поехать домой, — сказал он без тени упрека. — Женщине здесь не место, а тем более той, кто…

Он резко умолк под взглядом Дотти. Лихорадочный румянец выступил на ее щеках, а губы плотно сжались. Уильям подумал, что она либо заплачет, либо пробьет Дензилу голову кочергой, лежавшей рядом.

«Шансы равны», — заключил он и снова повернулся к Бену, у которого побелел кончик носа.

— Выйдем на улицу, — сказал Уильям. — Объяснишь, какого черта ты здесь делаешь и почему мне не следует отправиться прямиком в Саванну и рассказать все твоему отцу. Если не возражаешь.

* * *

Снаружи было холодно, небо нависло свинцовыми тучами. Уильям чувствовал зуд между лопатками, словно взгляд Бена сверлил в нем дыру.

— Сюда, — резко окликнул он. Обернувшись, Уильям увидел, как кузен толкнул дверь большого сарая. Навстречу выплыл теплый густой запах дыма и жира.

Внутри пахло сильнее, зато было тепло, и Уильям почувствовал приятное покалывание в руках: его пальцы вот уже много дней не могли отогреться. С балок свисали туши оленей, овец и свиней, жировые прослойки тускло белели сквозь медленно поднимающийся дым из траншеи внизу. Большие промежутки отмечали места, откуда мясо сняли — Уильям предположил, что для пропитания офицеров, занимающих Уик-Хаус, и задумался, как Вашингтон собирается кормить свои войска зимой. Судя по беглой оценке лагеря в лощине, здесь около десяти тысяч человек — намного больше, чем он ожидал.

— Адам сказал, ты ушел в отставку. — Послышался скрип и глухой стук: Бен захлопнул дверь. — Это правда?

— Да. — Уильям встал поудобнее, не сводя с кузена глаз. У него не было оснований полагать, что Бен попытается его ударить, но они только начали.

— Почему?

— Не твое дело, — резко ответил Уильям. — Значит, Адам все еще с тобой разговаривает? Кстати, где он сам?

— В Нью-Йорке, с Клинтоном. — Бен дернул головой влево. В тусклом свете лицо кузена было бледным.

— А тебе не приходит в голову, что ты можешь навлечь на него серьезные неприятности? Арест, трибунал и даже виселицу? Или это соображение ничто по сравнению с твоими новыми… симпатиями?

Сердце Уильяма все еще бешено колотилось от потрясения (подумать только, Бен жив!), и молодой человек был не в состоянии деликатничать.

— Да как тебе только наглости хватает?! — внезапно взорвался Уильям. — Мало того, что ты предатель, так еще и чертов трус! Ты не мог в открытую сменить мундир — нет! Тебе взбрело притвориться мертвым, чтобы твой отец умер с горя! А что, по-твоему, почувствует твоя мать, когда узнает?

Даже при скудном освещении он видел, как кровь прилила к лицу Бена, а руки сжались в кулаки. Тем не менее голос кузена оставался ровным.

— А ты подумай, Уилли. Что предпочел бы отец: чтобы я умер или стал предателем? Это его убьет, черт возьми!

— Или он убьет тебя, — холодно сказал Уильям. Бен напрягся, но ничего не ответил.

— Так в чем же причина, генерал Бликер? — спросил Уильям. — В звании? Наверняка не в деньгах.

— Я и не жду, что ты поймешь, — процедил Бен сквозь зубы. Он сделал вдох, как бы собираясь продолжить, но потом осекся и сузил глаза. — Хотя, может, и поймешь. Ты пришел сюда, чтобы присоединиться к нам?

— Что? Стать подлизышем Вашингтона, как ты? Ну уж нет. Я пришел найти Дотти. Представь мое удивление. — Он сделал презрительный жест в сторону сине-желтой формы.

— Тогда почему ты ушел в отставку? — Бен оглядел кузена с головы до ног: его простую одежду, грязное белье, толстые сапоги и загнутые поверх голенищ шерстяные чулки. — И какого черта ты так вырядился?

— Повторяю — не твое дело. Впрочем, не из-за политики, — добавил он и на мгновение сам задумался почему.

— Что ж, а я именно из-за нее. — Бен глубоко вздохнул и прислонился спиной к двери. — Слышал о человеке по имени Пейн? Томас Пейн?

— Нет.

— Он писатель. То есть он работал в таможенном и акцизном управлении Его Величества, но был уволен и задумался о политической карьере.

— Как и все бездельники.

Бен одарил собеседника уничижительным взглядом.

— Я встретил Пейна в Филадельфии, в таверне. Разговорился с ним. Мне он показался… интересным. Немного чудаковатым, но… глубоким, я бы сказал.

Бен вдохнул полной грудью и закашлялся. Уильям тоже чувствовал в груди щекотку от дыма.

— Потом, позже, когда меня взяли в плен при Брендивайне… — Он прочистил горло. — Я случайно прочел его брошюру. Называется «Здравый смысл». Пообщался с офицером, с которым меня держали, и… черт возьми, в этом действительно есть здравый смысл. — Пожав плечами, Бен ссутулился и с вызовом посмотрел на Уильяма. — Я убедился, что американцы правы, вот и все, и больше не мог идти против совести и воевать на стороне тирании.

— Ты напыщенный придурок. — Желание ударить Бена росло. — Давай выбираться отсюда. Может, тебе и охота провонять копченой ветчиной, а мне — нет.

По крайней мере, этот аргумент воззвал к остаткам здравого смысла кузена. Они вышли, и Бен повел Уильяма вниз по склону, в противоположную от города сторону. Несколько мужчин, таскавших бревна к лагерю, проводили их взглядами, чему Бен не придал никакого значения.

— Генерал — и без стайки прислужников и подхалимов. Люди заподозрят неладное. — Шагавший сзади Уильям с удовлетворением отметил, что, несмотря на холод, у кузена покраснела шея.

Погода портилась, снег повалил густыми хлопьями, покрывая грязные заледеневшие бугры, оставленные минувшими бурями.

— Вот почему мы идем туда, где нас никто не увидит, — лаконично сообщил Бен, топая по взрытой, застывшей от холода грязи к большому сараю у замерзшего ручья. Он был заперт, и Бен несколько минут провозился с замком: ключ заледенел, окоченевшие руки отказывались слушаться.

— Дай мне. — Уильям держал руки в карманах, и хотя пальцы у него тоже замерзли, однако еще гнулись. Он взял у Бена ключи и оттеснил его в сторону.

— У американцев есть что запирать? — спросил он, впрочем без злого умысла.

Вместо ответа Бен распахнул дверь, явив взору Уильяма темные продолговатые очертания орудий. Пушки, четырех- и шестифунтовые, навскидку штук девять, и пара мортир, притаившихся сзади. Континентальный артиллерийский парк, значит. В помещении сильно пахло холодным металлом, сырым деревом и едва заметно — черным порохом.

— В коптильне было немного теплее, — заметил Бен, повернувшись лицом к Уильяму. — Давай закончим все дела, пока не околели.

— Согласен. — Дыхание Уильяма вырывалось белыми облачками пара, и он уже начал тосковать по компании мертвых свиней и огню. — Я хочу, чтобы Дотти поехала со мной обратно в Саванну. Ты ведь понимаешь, что ей нужна еда, тепло… семья?

Бен фыркнул, воздух вырывался у него из ноздрей, как у разъяренного быка.

— Bonne chance[269], — сказал он. — Хантер не поедет, потому что нужен здесь. Дотти его не оставит.

Несмотря на явное раздражение, в голосе Бена мелькнула странная нотка. Похоже на тоску, — подумал Уильям, и вслед за этой мыслью выплыла другая, медленно и незаметно зревшая в глубинах его разума.

— Амаранта, — внезапно сказал он, и Бен вздрогнул. Ага, вздрогнул, трус паршивый! — Она хоть знает, что ты жив?

— Да, — процедил Бен сквозь зубы. — Это по милости моей жены я… Черт, неважно. Чтобы заставить Дотти поехать, придется засунуть ее в мешок и погрузить в повозку. Думаешь, ты…

— Что значит — по милости твоей жены?

Твоей жены.

Слова заворочались в животе, как черви; Уильям сжал кулак, чувствуя на ладони округлое тепло и скользкость.

— Выходит, ты рассказал ей, что собираешься сделать, и она…

— Я был в плену! Я ничего не мог ей рассказать. Пока… пока все не свершилось. — Бен посмотрел на кузена, но тут же отвернулся. — Тогда я… написал ей. Разумеется. Рассказал, что сделал. Она была не в восторге, — мрачно добавил он.

— Да уж, — сказал Уильям, не поскупившись на саркастические нотки. — Ей пришло в голову разыграть твою смерть? Если так, не могу ее винить.

— Да, — сухо подтвердил Бен. Взгляд его по-прежнему не отрывался от зияющего жерла ближайшей пушки. — Она сказала… нельзя, чтобы стало известно о моем предательстве. Не только ради нее или моего отца — ради Тревора. Отец пережил бы мою смерть, особенно погибни я как солдат. Но он никогда не переживет того, что я…

— Предатель, — услужливо закончил Уильям. — Уж конечно, не переживет. И маленький Трев, будучи твоим наследником, тоже не слишком обрадуется, когда повзрослеет и начнет понимать, что люди говорят о тебе и о нем. Ты всю семью извалял в нечистотах, не так ли? — Уильям согрелся, его кровь бурлила.

— Заткнись! — отрезал Бен. — Именно поэтому я сменил имя и добился официального уведомления о своей смерти! Я даже дошел до того, что могилу в лагере Мидлбрук пометили моим именем на случай, если кто-нибудь приедет искать!

— Кое-кто приехал, — сказал Уильям, ощущая полыхающий в груди гнев. — Я это сделал, ублюдок! Раскопал могилу посреди ночи, под чертовым дождем, и нашел тело. Если бы ты не похоронил вместо себя вора, то мог бы выйти сухим из воды, черт тебя дери, и лучше бы так и было!

Под гневом притаилась острая боль. Как раз в том месте, где когда-то были жук-геркулес — и длинный тонкий палец Амаранты.

— Твоя жена…

— Это не твое гребаное дело! — покраснев, зарычал Бен. — Почему ты везде суешь свой нос? И что насчет моей жены? Какое, черт возьми, тебе до нее дело?

— Хочешь знать? — спросил Уильям тихим, полным яда голосом и, сжав кулаки, наклонился к Бену. — Правда хочешь знать, какое мне до нее дело?

И тут Бен ему врезал. Со всей силы, в живот. Уильям схватил кузена за руку и ударил в нос — тот смачно хрустнул. Горячая кровь хлынула на костяшки пальцев.

Бен был ниже ростом и субтильнее, зато обладал семейной склонностью Греев драться насмерть и только потом подсчитывать убытки. Уильям отлетел спиной на одну из больших пушек. Бен вцепился ему в горло: синий мундир затрещал по швам, когда кузен всерьез попытался его задушить. Если Уильям был в ярости, то Бен сошел с ума.

С трудом втиснув между ними колено, Уильям на миг сумел разорвать хватку Бена и ударить его сзади по шее. Бен взвыл, как подстреленная пума, наклонил голову и боднул кузена в грудь, сбив с ног, а затем упал коленями ему на живот. Они боролись в узком пространстве между двумя орудийными лафетами, и костяшки пальцев Уильяма были в крови от ударов по дереву, металлу и лицу Бена.

В какой-то момент на лицо кузена упал луч света, и Уильям поверил, что Бен действительно хочет его убить.

Внезапно град ударов стих и он смог дышать. Бен, покачиваясь, стоял над ним, с него капала кровь. Ослепленный дракой и тенью от пушек, Уильям понял, что свет льется через открытую дверь сарая. Послышались голоса.

— Диверсант, — прохрипел Бен и сплюнул кровь. Плевок попал на одну из пушек, медленно скатился по изгибу холодного железа и упал на запястье Уильяма. — Отведите его в острог. Пусть ни с кем не разговаривает. Увести его, я сказал!

* * *

Уильям никогда не был привередлив в еде, а чуть теплые бобы и сухой кукурузный хлеб, принесенные ему после студеной ночи в остроге, и вовсе показались молодому человеку пищей богов — к тому же они легко жевались ноющей челюстью.

Это был настоящий острог, хотя и небольшой, с полудюжиной кирпичных камер, обнесенных частоколом, и караульной будкой снаружи. В кирпичной кладке имелось единственное отверстие дюймов в шесть для доступа света и воздуха, холодные, тусклые и влажные клубы которого просачивались из внешнего мира и затопляли камеру ледяными волнами. Последним кусочком кукурузного хлеба Уильям вычистил свою деревянную тарелку, затем слизнул остатки подливки с пальцев. Он съел бы и в три раза больше, будь у него такая возможность. Однако за неимением большего он запил все квартой разбавленного пива, которое ему дали, отрыгнул, потуже затянул ремень и приготовился ждать на деревянной скамье, составлявшей единственное убранство камеры.

Уильям весь был в синяках и царапинах, ребра болели при вдохе, однако из-за крайнего измождения он проспал всю ночь. Утром пленник решительно вымыл лицо водой из ведра, хотя сперва пришлось сломать ледяную корку в полдюйма толщиной. Мелкие травмы его не слишком беспокоили. Разве что напоминали о кузене.

По логике, Бен должен был казнить Уильяма как вражеского агента. Это напрашивалось само собой, как единственный верный способ не дать ему раскрыть грязную правду о бригадном генерале Бликере — дяде Хэлу, тете Минерве, полку Бена и даже лондонским газетам…

Ну, газетам, может, и нет. Как он сказал истекающему кровью генералу Бликеру, нельзя допустить, чтобы разразился скандал: это погубит всю семью.

Уильям не преувеличивал, когда говорил Бену, что тот навлечет неприятности на брата. Пусть только сэр Генри узнает о тайных беседах Адама с неприятелем! А он непременно узнает, если общение продолжится, и тот факт, что упомянутый неприятель — брат Адама, лишь усугубит ситуацию. Если это выплывет наружу, все единогласно решат, что он тоже изменник, передающий информацию своему родственнику.

Уильям припомнил слова отца о том, что секрет остается секретом только до тех пор, пока его знает один человек.

Память услужливо подбросила видение насыщенно-лилового неба и яркой жемчужины Венеры прямо над горизонтом. «Гора Джосайи»… Да, они тогда лежали на пристани, наблюдая за появлением звезд, пока Маноке чистил и жарил только что пойманную ими рыбу.

Уильям с ностальгией втянул воздух, словно ожидая вот-вот учуять пыльный запах льна и восхитительный вкус рыбы, обваленной в кукурузной муке и обжаренной на сливочном масле. Послевкусие от кукурузного хлеба на миг подарило ему такую иллюзию, которая тут же развеялась, оставив только запах помойного ведра в углу камеры. Молодой человек встал, воспользовался им, затем поправил одежду и плеснул себе в лицо еще одну пригоршню воды.

Единственное, в чем он был уверен: Бен не осмелится держать его чересчур долго там, где он привлечет излишнее внимание.

— И ты не мог придумать ничего лучше, чем назвать меня диверсантом, гнида, — обратился он вслух к своему кузену. — Уж это наверняка заинтересует всех.

Уильяму тоже было любопытно, что произойдет дальше, однако, по правде сказать, он не слишком переживал, что Бен официально его казнит, как бы ему этого ни хотелось. Мысленно Уильям вернулся к выражению лица Бена в тот момент, когда речь зашла об Амаранте. Да, он определенно хотел убить Уильяма прямо тогда и, несомненно, хочет до сих пор.

В памяти всплыл образ Амаранты, в серо-голубых глазах которой играла улыбка. Кузина предстала перед ним будто во плоти: высокая и пышногрудая, источающая запах виноградных листьев, сладковатый аромат рисовой пудры и детских какашек. Ее длинные, тонкие, прохладные, как вода, пальцы касались его…

Уильям расправил плечи и выдохнул. У них еще будет полно времени, когда он отсюда выберется.

Если Бен не расстрелял его на рассвете, значит, решил сохранить ему жизнь. Не только из страха, что Уильям начнет изобличать по пути на расстрел, но и из-за Дотти. Уильям не сомневался, что она любит Бена, Адама и Генри: все-таки у них дружная семья. Однако Дотти любила и его — и, кроме того, теперь она принадлежала к квакерам. Проведя некоторое время с Рэйчел и Дензилом Хантерами, Уильям проникся большим уважением к квакерам, и хотя Дотти можно было назвать Другом по убеждению, а не по рождению, она определенно обладала изрядной порцией врожденного упрямства, чтобы дать фору любому урожденному квакеру.

Поэтому Уильям не удивился, когда через час охранник резко открыл дверь его камеры и в нее вошел Дензил Хантер с потертой медицинской сумкой в руке.

— Надеюсь, ты в добром здравии, Друг, — сказал он любезным, нейтральным тоном, однако глаза за стеклами очков лучились теплом. — Как ты сегодня себя чувствуешь?

— Уже лучше. — Уильям покосился на дверь. — Но я уверен, что глоток бренди и немного латыни помогут мне быстрей прийти в себя.

— Рановато для бренди, хотя сделаю все, что в моих силах. Сними штаны и наклонись над скамьей, пожалуйста.

— Что?

— Я хочу поставить тебе клизму, чтобы привести в согласие твои гуморы. — Дензил дернул головой в сторону двери. — Конечно, ледяная вода не лучшее средство для этой цели… — Он подошел к двери и резко постучал. — Друг Чесли? Не принесешь ли мне ведро теплой воды?

— Теплой воды? — Охранник, разумеется, стоял за дверью и подслушивал. — Э-э… да, сэр… полагаю… Вы уверены, что он не опасен, сэр? Может, вам лучше выйти, пока я хожу за водой?

— Опасности нет, Друг, — заверил Дензил, жестом показывая Уильяму лечь на скамейку. — Заключенный страдает от травмы головы, помимо прочего. Сомневаюсь, что он может стоять.

Чесли со скрежетом отпер дверь и подозрительно заглянул внутрь. Уильям издал слабый стон и закатил глаза, прижав одну руку ко лбу, а другую томно свесив со скамейки.

— А-а, — сказал Чесли и снова закрыл дверь. Послышались удаляющиеся шаги.

— Он ее не запер, — резко садясь, прошептал Уильям. — Мне бежать прямо сейчас?

— Нет, далеко ты не уйдешь, да и не нужно. Дотти угощает Бенджамина завтраком и убеждает его, что разумнее всего доставить тебя в штаб-квартиру генерала Вашингтона — дом Форда в Морристауне. Сегодня днем я должен делать прививки от оспы в церкви, поэтому я настою на том, чтобы сопровождать тебя к Вашингтону ввиду твоей немощи.

Он окинул Уильяма взглядом и, коротко ухмыльнувшись, покачал головой.

— Вид у тебя основательно потрепанный. Не исключаю мозгового кровоизлияния, в результате которого ты, к сожалению, умрешь, прежде чем мы доберемся до генерала.

— Ты прекрасный врач, — сказал Уильям. — Мне изобразить припадок и пену изо рта для убедительности?

— Думаю, достаточно будет громко стонать и обделаться.

105

Четыреста миль на размышления

Дороги были покрыты либо полузамерзшей слякотью, либо грязью по колено, и коричневые липкие почки деревьев тесно жались к ветвям, не позволяя ни одному листу высунуть нежную головку в негостеприимный внешний мир. Тем не менее в воздухе чувствовалось шевеление, словно какое-то дикое существо кралось между мягкими крупными хлопьями снега.

Расставшись с Дензилом в Морристауне, Уильям подавил сильное желание отправиться в «Гору Джосайи», едва достигнув Вирджинии. Впрочем, сейчас он не испытывал нужды ни в одиночестве, ни в рефлексии; выбор был очевиден, а обдумать все можно и верхом на лошади.

Он проделал почти четыреста миль за три недели пути, но и за это время не смог принять решение. Хорошо, что у меня есть еще четыреста миль на размышления, — мрачно подумал он, спешиваясь, чтобы рассмотреть левое переднее копыто лошади с налипшей на него грязью. Бетси захромала, и Уильям надеялся, что причина тому — застрявший камень, а не растяжение или трещина в кости. Перспектива идти пешком тридцать миль по наледи и грязи не радовала, однако еще хуже, если придется застрелить кобылу и оставить на растерзание волкам и лисам.

Бетси послушно позволила Уильяму сжать ее ногу, ощупать плюсну и осторожно потрогать путовый сустав. Пока все нормально. Он погрузил пальцы в мерзлую грязь, густо облепившую копыто, и нащупал стрелку. Вот он — острый камень, застрявший под краем подковы.

— Хорошая девочка, — с облегчением выдохнул Уильям.

В конце концов он вытащил камень и сперва пустил Бетси шагом. Убедившись, что кобылу ничто не беспокоит, Уильям продолжил путь в прежнем темпе, поторапливаясь, насколько позволяла дорога. Изможденный раздумьями и голодом, он выбросил из головы все заботы, кроме единственной: добраться до деревни раньше наступления темноты.

Ему повезло. Позаботившись о Бетси и скромно поужинав, молодой человек удалился в комнату без очага и возобновил свои размышления, лежа в холодной влажной постели на тюфяке, набитом заплесневелой кукурузной шелухой.

Кому в первую очередь?

Каждый день он гонял эту мысль туда-сюда, туда-сюда, пока в голове не начинало гудеть, а дорога не расплывалась перед глазами.

Придется сообщить всем, но кому в первую очередь? По праву — дяде Хэлу. Бенджамин ведь его сын. Однако стоило представить, как он рассказывает дяде и понимание нисходит на его осунувшееся лицо… Уильям не раз слышал, как английские отцы громогласно заявляли, мол, пусть лучше их сын умрет, чем станет трусом или предателем. Интересно, многие из них говорили всерьез? А что насчет дяди Хэла?

Его так и подмывало сначала пойти к собственному отцу. Рассказать ему все, спросить совета и… Уильям стукнул кулаком по продавленному тюфяку. Кого он обманывает? Просто хочет переложить бремя своих знаний на папу, чтобы он рассказал дяде Хэлу.

— Трус, — пробормотал Уильям и беспокойно перевернулся. Он лег спать не раздеваясь, в шинели, сняв только сапоги, и шевеление нарушило ту хрупкую прослойку тепла, которое удалось сберечь.

Трус.

Однако постепенно, будто без его участия, выбор прояснился сам собой. В сырой, темной, нетопленой комнате, пропахшей холодным потом и горелым мясом, он наконец нашел ответ.

Ей. Это должна быть она.

Он пытался убедить себя в справедливости такого решения: Амаранте первой нужно сообщить, что он разыскал Бена, чтобы она могла себя защитить, как только правда вскроется. Но хватит с него лжи, и будь он проклят, если станет лгать самому себе. Кузина выставила его дураком и чуть не заманила в свою паутину.

На самом деле Уильям хотел рассказать Амаранте, чтобы увидеть выражение ее лица в тот момент.

С этим решением он заснул, и ему приснились жуки с крошечными красными глазами.

* * *

Добравшись до Нью-Берна, Уильям впервые скинул шинель. Шел дождь — мелкий дождик, пахнущий весной, — и ему нестерпимо захотелось ощутить на коже свежий воздух и прохладу, размять конечности. Было еще далеко не так тепло, чтобы снимать другую одежду, но, отыскав постоялый двор с конюшней для Бетси и позаботившись о ее нуждах, он в сумерках спустился к берегу, со вздохом облегчения сбросил сапоги с грязными чулками и ступил на холодный мокрый песок у кромки воды.

На берегу никого не было, только от кучки стоящих в отдалении лачуг долетал запах костра и вареных крабов. В животе у него заурчало.

— Похоже, я наконец оттаиваю, — сказал он вслух.

Голос прозвучал хрипло, надтреснуто. Уильям не думал о еде осознанно с тех пор, как оправился от удара по голове в Морристауне. Дензил Хантер тогда настоял, чтобы он поел перед тем, как отправиться домой. Уильям попробовал было отказаться, предположив, что это весь дневной рацион Дензила, но голод и проявленная Хантером настойчивость взяли верх. Конечно, время от времени он перекусывал в дороге, правда особо не замечал что.

Жаль, не удалось уговорить Хантеров вернуться с ним, но Дотти хотя бы написала письмо своим родителям. Он дотронулся до внутреннего кармана сюртука и с удовлетворением услышал шорох бумаги.

Ветер стих, и единственным звуком теперь было тихое шипение прилива.

Мысль о письме Дотти заставила его вспомнить о дяде Хэле — не то чтобы Уильям о нем забывал. Песок под ногами и следы на берегу — длинные, изогнутые, словно ряд запятых, — вернули его к тому разговору у реки в Саванне. Об измене.

— По крайней мере, тут нет чертовых аллигаторов, — пробормотал Уильям и непроизвольно глянул через плечо, потом фыркнул и засмеялся. В череде событий он неделями не возвращался к больному вопросу насчет своего титула и теперь с некоторым удивлением понял, что примирился с собой и не хочет снова брать на себя такую ношу. Ему было все равно, кто он, но только не граф Элсмир. С этим он как-нибудь разберется — позже.

Хотя бы предложение Амаранты можно вычеркнуть. Он уверял себя, что в любом случае не принял бы его, но тот факт, что ее муж все еще жив, отметал саму мысль.

Уильям машинально сжал мокрую от дождя руку и потер пальцами ладонь, уничтожая память о поцелуе, который она оставила там, легко коснувшись его теплым кончиком языка.

Чертов Бен. Эгоистичный засранец.

Внезапно набежавшая волна обдала холодом лодыжки, пустив по телу электрический разряд, как от лейденской банки, и отступила, унося с собой песок из-под ног. Уильям попятился, сморгнул капли дождя с ресниц и заметил, что по плечам стекает вода, а рубашка намокла.

Дуновение ветра вновь донесло до него запах еды, и он покинул пляж. Его следы размыло, когда начался прилив.

106

Командная высота

Кингс-Маунтин, округ Теннесси

Апрель 1780 года

Занятие командной высоты было основой основ военной стратегии. Отец Джейми сказал это ему однажды, когда они с Муртой засиделись допоздна у очага, попивая виски и беседуя. Джейми возился в углу с собаками, надеясь остаться незамеченным и послушать.

Вскоре на него все же обратили внимание, но к тому времени мужчины уже промочили горло, и па не стал его прогонять. Джейми уютно устроился на скамье под боком у родителя, согретый огнем и теплом надежного отцовского тела. Большая ладонь, не занятая стаканом с виски, расслабленно покоилась на спине сына.

— Помнишь, как мы прятались в папоротнике на склоне холма? — вспомнил Мурта, и глаза его блеснули. — Ждали, когда начнется?

Тихий смешок, отозвавшийся в отцовской груди, защекотал Джейми ухо.

— Я помню, как ты встал помочиться, а Енох Грант тыкал тебя по заду концом своего лука и шипел, как змея, приказывая сесть обратно. Но ты, конечно, его не послушал, — без обиняков прибавил па.

Мурта недовольно хмыкнул, и Джейми осмелился спросить, что он сделал.

Последовало еще одно, более громкое «хм!», и па снова усмехнулся, на этот раз громче.

— Он повернулся и помочился на Еноха Гранта, а затем кинулся на него и от души двинул рукоятью своего кинжала.

— М-м, — сказал Мурта, явно наслаждаясь воспоминаниями.

Однако незадачливый Грант избежал более серьезных увечий, потому что именно в тот момент раздались выкрики офицеров: вражеская армия, последние два часа стоявшая на поле у Шерифмура, пришла в движение.

— Через несколько минут мы вылетели из папоротника, как рой brobhadan[270], лучники пускали стрелы, а те из нас, у кого были мечи и щиты, кинулись на англичан, — рассказал па Джейми.

— Не больно-то командная высота помогла нам, — проворчал Мурта. — Я чуть стрелу в спину не получил от наших же. Прошила мне рукав рубашки!

— Ну, ты ведь нассал на Еноха Гранта, — резонно заметил отец. — Чего ты от него ждал?

Джейми улыбнулся про себя. Он будто наяву слышал разговор этих двоих в гостиной Лаллиброха и физически ощущал приятное, убаюкивающее тепло от камина.

Сейчас ему тоже было тепло (он вспотел после подъема), только спать не хотелось. Возвышенность оказалась небольшой, вполовину ниже любой шотландской горы, но с крутыми, густо поросшими лесом склонами. Он шел скотоводческой тропой — местные жители иногда пасли свой скот на вершине холма, где был хороший луг, — однако путь затрудняли побеги дубов, кленов и невысокого кустарника, а к тому времени, как Джейми добрался до вершины через заросли сосен, тропа совсем исчезла.

Было уже далеко за полдень. Он остановился на краю вытянутой ложбины, заросшей травой и по форме напоминающей седло. У дальнего края, под прикрытием деревьев, паслось несколько оленей. Один или два подняли головы и посмотрели на него, но Джейми стоял неподвижно, и животные вернулись к своим делам в лесной тени.

У края плато торчали скальные выступы. Небольшое укрытие давало неплохую точку обзора для стрелка. Конечно, если, взбираясь сюда по склону горы, он сам не получит пулю.

Джейми прекрасно знал, о чем подумает Патрик Фергюсон. С большим запасом патронов и хорошо вооруженным отрядом можно легко засесть у края и вести огонь по нападающим.

Правда, по словам Фрэнка Рэндолла, подобная стратегия будет оправданна лишь до тех пор, пока нападающих смогут держать на расстоянии. Стоит им подняться слишком высоко и вплотную приблизиться к лужайке, как Фергюсон применит штыковую тактику. Вот только атакующие прорвутся на плато с заряженным оружием и выкосят лоялистов с незаряженными ружьями и мясницкими ножами вместо штыков. Если верить чертовой книге, у Фергюсона нет боевого опыта — он участвовал лишь в одном сражении, был ранен в локоть и стал калекой, — и он не имеет представления ни о местности, ни о характере людей, которые будут взбираться на гору.

Хотя Рэндолл об этом и не упомянул, Джейми был уверен, что Фергюсон использует запатентованную им казнозарядную винтовку — ведь с искалеченным локтем он не мог зарядить обычное ружье.

Странно, что он думает о Фергюсоне, который в настоящую минуту занимается своими делами и понятия не имеет, что его ждет.

То же самое ждет и тебя, ты ведь знаешь.

Джейми ощутил странную дрожь в ногах и, чтобы ее унять, стиснул кулаки и выпрямил спину.

— Нет, не знаю, — с вызовом сказал он призраку Фрэнка Рэндолла. — Тебя здесь не было — и не будет. Я не собираюсь верить тебе только потому, что ты это написал, ясно?

Он произнес фразу вслух, и олень исчез, растаяв как дым. Джейми остался один в сгущающихся сумерках.

Безмятежность вечера ничем не нарушалась, чего нельзя было сказать о луге. От ветра по траве расходились длинные волны, похожие на следы мелких животных, спасающихся бегством. На душе у Джейми тоже было неспокойно.

Наверняка существует какой-то ритуал для встречи со смертью… Вообще-то есть много разных, но ни один сейчас не казался подходящим. За неимением идей Джейми повернулся и по часовой стрелке обошел краем луга вершину горы, взяв в кольцо призраков грядущей битвы. Первым заклинанием солнца, которое пришло ему на ум, было «Заклинание по часовой стрелке», предназначенное для благословения и защиты новорожденного от зла.

Уильям. Конечно, Уильям, всегда присутствовавший в его помыслах и укромных уголках сердца. Возможно, это единственная ценность, которую он мог подарить своему ребенку, и, открыв сердце, Джейми произнес молитву вслух:

Да пребудет с тобой мудрость змеи,

Да пребудет с тобой мудрость ворона

И мудрость доблестного орла.

Да пребудет с тобой голос лебедя,

Да пребудет с тобой голос любимой,

Голос Небесного Сына.

Да пребудет с тобой сила фей,

Да пребудет с тобой сила эльфийского клинка,

Сила горного волка.

Да пребудут с тобой дары морские,

Да пребудут с тобой дары земные,

Дары Отца Небесного.

Да наполнится каждый день радостью,

Да обойдут тебя болезни,

Да будет жизнь счастливой и благодатной.

Только спускаясь с вершины горы по скользкой, каменистой тропе под сенью молодых кленов, трепещущих на ветру, Джейми вдруг подумал, до чего это благословение соотносится с ним. Возможно, кто-то из родителей читал его, когда он был маленьким?

— Жизнь счастливая и благодатная, — пробормотал он себе под нос и преисполнился покоем.

Только достигнув подножия горы, Джейми задумался, не встретят ли его на пороге загробного мира отец или мать.

— Или, может быть, Мурта, — сказал он и улыбнулся при этой мысли.

Часть пятая

Летите домой

107

В хлеву, на соломе[271]

Фрэзер-Ридж

Летом мы купили двух годовалых телок: белую с черными пятнами и рыжую — с белыми. Мэнди назвала их Му-Му и Зорька. А Джемми, пролистав «Справочник Мерка», выбрал другие имена: Лепра и Розацея. Джейми примиряюще заметил, что мы можем звать их как угодно — коровы все равно никогда не откликаются на имя. Сам же окрестил их по-гэльски Руа и Бан — Рыжая и Белая.

Сейчас Джейми как раз ворчал на рыжую, обзывая ее «незаконнорожденной дочерью ядовитой гусеницы» — если я правильно перевела с гэльского. Хотя, возможно, мне не удалось передать все оттенки смысла.

— Она ведь не виновата, — укоризненно сказала я.

Он издал странный шотландский звук, напоминающий рев бетономешалки, и стиснул зубы. Рука Джейми была по локоть засунута в заднюю часть Розацеи, а лицо в свете фонаря казалось одного цвета с ее рыжей шкурой.

Несчастная корова и впрямь была не виновата: ее осеменили слишком рано, поэтому первые роды проходили так тяжело. Винить Джейми я тоже не могла — он уже с четверть часа пытался ухватить теленка за две ноги, чтобы вытащить, но своенравная Рози постоянно вертела задом. Нос теленка то и дело высовывался наружу, ноздри раздувались от паники. Я чувствовала себя примерно так же, только старалась держаться.

Мне хотелось помочь — сунуть внутрь руки (которые были куда меньшего размера, чем у Джейми) и нащупать копыта. Однако сегодня я сильно порезалась и не могла подвергать открытую рану риску заражения.

— Nic na galladh![272] — прорычал Джейми, выдергивая и встряхивая руку. Из-за суеты и плохого освещения он случайно сунул ее не в то отверстие и сейчас пытался очистить от слоя свежего и очень влажного навоза. Заметив выражение моего лица, он угрожающе наставил на меня склизкий палец.

— Не вздумай смеяться, саксоночка! Иначе измажу тебе лицо.

Я прикрыла рот перебинтованной рукой, беззвучно трясясь от смеха. Джейми фыркнул, вытер грязную ладонь о рубашку и вернулся к своему занятию, бормоча проклятия. Однако через пару минут проклятия сменились взволнованными мольбами. Он ухватил-таки ногу.

Я и сама молилась. Бедная корова не могла разродиться с прошлой ночи и пошатывалась от усталости, обессиленно свесив голову. Что ж, это может сработать. Если она устала настолько, чтобы расслабиться… Джейми схватил «браслеты» — две небольших петли, закрепленных на веревке, — и торопливо набросил их на крохотные копытца, пока те не выскользнули из руки. Затем присел на корточки позади Рози и что есть силы потянул. Когда схватка прошла, он отпустил веревку и прислонился лбом к коровьему бедру, чтобы отдышаться.

Нас окружала кромешная тьма — хлев представлял собой маленькую, отгороженную воротами пещеру; единственным источником света был небольшой масляный фонарь, висевший на вбитом в скалу гвозде. Несмотря на полумрак, я заметила, что коровий живот заходил ходуном с началом новой схватки, и наклонилась к Джейми, словно передавая ему частичку своей силы.

Он прочно уперся ногами в солому и потянул за веревку, рыча от натуги; с хлюпающим звуком теленок выскочил наружу в потоке крови и слизи.

Джейми медленно поднялся, тяжело дыша. Его лицо и одежда были в крови и навозе, но устремленные на теленка глаза сияли от радости, как и мои. Новоиспеченная мать — удивительно спокойная, с учетом обстоятельств, — обнюхала детеныша, а затем принялась ритмично вылизывать его длинным шершавым языком.

— Из нее выйдет хорошая мать.

На секунду мне показалось, что эти слова произнес Джейми, однако он лишь удивленно смотрел в мою сторону. Уловив краем глаза едва заметное движение за спиной, я вскрикнула и резко обернулась. Позади стоял мужчина, бесшумно пробравшийся в хлев вслед за нами.

— Кто, черт возьми… — заговорила я, нашаривая какое-нибудь оружие, но тут Джейми поднял руку, приветствуя незнакомца.

— Мистер Клаудтри, — сказал он, утирая рукавом перепачканное кровавой слизью лицо. — Надеюсь, вы и ваша семья в добром здравии?

— Спасибо, более или менее, — ответил молодой мужчина, опасливо поглядывая на лопату у меня в руке. — И раз уж представился случай, мэм, — давно хотел вас поблагодарить. За малышей.

— Вот как, — промямлила я. Клаудтри. Обрывки воспоминаний сложились наконец в целую картинку. Стоящий в хлеву запах родов, залитая кровью и околоплодными водами солома напомнили о давней ночи в маленькой хижине, о бесконечных усилиях и нереально долгом мгновении, когда я смотрела на исходящее от ладоней голубое свечение и молилась всем сердцем и душой, чтобы оно не погасло.

Я сглотнула подступивший к горлу комок.

— Рада была помочь, мистер Клаудтри. — Аарон. Так звали сволочного отчима Агнес: Аарон Клаудтри. Я окинула его недобрым взглядом, но он не обратил внимания, уставившись на Джейми и на сцену у наших ног.

— Отличная работа! — похвалил он Джейми, одобрительно кивнув в сторону Рози и всклокоченного теленка, который изумленно таращил глаза. — Справились не хуже жены.

— Taing, — ответил Джейми. Затем подобрал с пола грязное льняное полотенце и вытер лицо. — Что привело вас в столь поздний час, мистер Клаудтри?

— Я пришел раньше — вы как раз ужинали. — Клаудтри пожал плечами. — И старая ведьма была у вас в гостях; при ней я бы не смог говорить.

Джейми глянул на меня, продолжая неспешно вытирать руки.

— Говорите сейчас.

— Сын старой ведьмы, Каннингем. Вы знали, что он пытается вербовать индейцев из деревни чероки по ту сторону границы?

Джейми кивнул, не сводя глаз с его лица. Клаудтри был метисом — красивым шатеном с длинными шелковистыми волосами и нахальной улыбочкой.

— Конечно, не все его слушают, — заверил Клаудтри. — Но человек двадцать готовы последовать за ним куда угодно. Каннингем называет их своими ополченцами, только он никогда раньше не сражался с индейцами, иначе не стал бы связываться. Хотя они принимают от него ружья, порох и медали и, возможно, будут делать то, о чем он попросил, — до поры до времени.

— О чем же он их попросил? — Джейми замер со скрученным в руках полотенцем.

— Я слышал это не от него самого… — Клаудтри подался вперед и понизил голос. — А от двух парней из Кеоуи, которым он заплатил. В последнее время в горы часто наведывается офицер-красномундирник по фамилии Фергюсон: вербует лоялистское ополчение, проводит аресты повстанцев, вешает неугодных и сжигает их дома. Каннингем написал ему письмо, в котором упомянул ваше имя и предложил нагрянуть в Ридж со своим отрядом — потому что вы, мол, «король повстанцев» и ваша шкура будет ценной добычей.

В хлеву вдруг стало нечем дышать. Однако Джейми набрал в легкие воздуха и медленно выдохнул.

— Когда это должно произойти? — невозмутимо спросил он.

Клаудтри пожал плечами.

— Насчет Фергюсона мне ничего не известно. Похоже, у него и без того дел по горло. Но Каннингему надоело ждать ответа. Парни, с которыми я беседовал, говорят, что он хочет сам арестовать вас и доставить к Фергюсону — чтобы тот вздернул вас на виселице в назидание другим. Еще они сказали… — Аарон посмотрел на руки и начал считать, загибая пальцы. — Это будет через восемь дней, начиная со вчера. Каннингем ждет типа по фамилии Партленд — тот должен приехать из Найнти-Сикс и привезти с собой людей.

Мы с Джейми переглянулись, думая об одном и том же: ровно через семь ночей состоится заседание Ложи. Теперь понятно, почему они выбрали именно эту дату. От Найнти-Сикс до Риджа добрых две сотни миль, но Партленд с дружками вполне могут успеть.

— Вот гад! — воскликнула я, охваченная тревогой и гневом. Хотя гнев определенно перевешивал. — Да как он смеет!

— Ну, я ведь отобрал у них ружья, саксоночка, — мягко заметил Джейми. — Я же говорил, что им это не понравится.

Он в задумчивости перевел взгляд на Аарона и рассеянно провел по губам тыльной стороной ладони. Скривившись, вытер руку о штаны и сплюнул в солому.

— Спасибо, мистер Клаудтри. Вы оказали мне огромную услугу, и я этого не забуду. Скажите, а вы, случайно, не знаете человека по имени Скотчи Кэмерон?

Аарон, который с интересом рассматривал хлев, тут же перевел взгляд на Джейми.

— Кто ж его не знает? Индейский инспектор, кажись? Ваш приятель?

— Пару раз мы с ним раскуривали трубку. Когда-то я был индейским агентом.

Я глянула на мужа. Приезжая в деревню чероки, он частенько курил табак в компании индейцев, но я никогда не интересовалась содержанием их бесед. И никогда не встречала Александра Кэмерона, хотя, как и все, была о нем наслышана. Женившись на индианке, этот шотландец решил поселиться с ее народом и заняться охотой и торговлей. Правда, потом стал индейским инспектором, сменив Джейми, который с тех пор тактично избегал с ним встреч. Несмотря на неоднозначную должность, Скотчи Кэмерон пользовался всеобщим уважением и доверием.

— Знаете, где он сейчас? — спросил Джейми.

Аарон задумчиво вытянул губы. Интересно, о чем он размышляет? О местонахождении Кэмерона? Или о том, какую выгоду извлечь из сложившейся ситуации?

— Да, — ответил он не вполне уверенно и поскреб в затылке. — Он живет с людьми из-за гор. Правда, на прошлой неделе уезжал в Ненсейни, но уже наверняка вернулся в Кеоуи. Мы тоже туда перебрались, — пояснил он, поворачиваясь ко мне. — С Сюзанной и ребятишками.

Мне показалось, Аарон хотел оправдаться за свое поведение в ночь родов, когда при мне ударил Агнес по лицу. Возможно, подозревал, что девочка рассказала о нем много нелестного.

— Рада, что вы устроились на новом месте. — Моя улыбка получилась несколько натянутой. — Передавайте Сюзанне привет и скажите, что, если ей когда-нибудь понадобится доктор, пускай пришлет за мной, и я обязательно приду.

Он заметно приободрился и кивнул.

— Вы очень добры, миссис… Если хотите, сэр… я найду Скотчи и расскажу ему о ваших… затруднениях, — неуверенно предложил он, обращаясь к Джейми. — Возможно, он сумеет вразумить хоть кого-то из чероки, связавшихся с лоялистами.

— Да. Буду вам очень признателен.

Джейми бегло осмотрел корову и теленка: малыш уже стоял на ногах, мотая головой. Удовлетворенно кивнув, муж поднял с земли испачканное полотенце.

— Может, зайдете в дом, мистер Клаудтри? Моя жена найдет для вас какой-нибудь еды, а я пока черкану Скотчи пару строк. У нас и кровать найдется, если решите заночевать.

Клаудтри покачал головой.

— Я люблю бродить в темноте, — бесхитростно ответил он. — Ночь со мной разговаривает. Но от ужина не откажусь. Благодарю, миссис.

* * *

Поставив перед Джейми и мистером Клаудтри тарелку с сырным рулетом и соус из маринованных овощей, я поднялась в спальню, хотя сна не было ни в одном глазу. От истории Аарона сердце будто сковало льдом, который так и не растаял, несмотря на кипящую внутри ярость.

Чтобы отвлечься, я решила почитать книгу «Две крепости» — Джейми бросил ее на кровати. Увы, попытка не удалась: вместо паучихи Шелоб я постоянно представляла капитана Каннингема в форменной офицерской шляпе с золотым кантом и даже подумывала дать своему шприцу прозвище «Жало» — в честь эльфийского клинка.

— Иисус твою Рузвельт Христос, — пробормотала я и, отбросив книгу, вскочила с кровати. Половицы казались ледяными, но мне было все равно. Бурля от негодования, я металась по комнате, словно тигрица в клетке. Но прекрасно осознавала, что, распаляя себя, лишь пытаюсь заглушить дикий страх. Безнадежная затея. Черт возьми, как мне теперь смотреть в глаза Элспет Каннингем? Мы неминуемо встретимся в воскресенье, если не раньше. Прогуливать службу тоже не вариант: если она решит, что я заболела, то сразу же явится меня проведать.

Интересно, знает ли она о планах капитана? Я рассеянно переступила через спящего Адсо, который растянулся на лоскутном коврике у очага. И если да, то что собирается предпринять?

Возможно, ничего. В конце концов, она меня предупреждала. А я предупреждала ее.

Одно из горящих поленьев вдруг с треском раскололось, взметнув крошечный фонтан искр. Несколько искорок упали на сделанную Бри каминную решетку, но вскоре погасли, мигнув напоследок красными огоньками. Кот дернул ухом, однако так и не проснулся.

Я скорее почувствовала, чем услышала, как захлопнулась дверь: едва заметная волна дрожи прокатилась по телу дома. Аарон Клаудтри ушел. Поплотнее закутавшись в шаль, я спустилась на кухню, оставив Адсо следить за очагом.

* * *

— Думаешь, Скотчи поможет? — с сомнением спросила я.

Отведав виски и маринадов, мистер Клаудтри отправился восвояси с запечатанным письмом в кармане. Оно было написано на гэльском и предусмотрительно оставлено без подписи на случай, если его перехватят или попытаются прочесть. Мы с Джейми сидели у кухонного очага, допивая виски и наслаждаясь покоем спящего дома. Было очень поздно — около двух-трех часов ночи, судя по стылому безветрию снаружи, — но спать почему-то не хотелось.

— Не знаю, — признался Джейми.

Он потер лицо ладонями и тряхнул головой; растрепавшиеся волосы блеснули медными искрами в свете пламени очага. Зевнул, поморгал и снова встряхнулся — скорее чтобы упорядочить мысли, а не прогнать сонливость.

— В зависимости от обстоятельств, — сказал Джейми, задумчиво потягивая виски. — Например, от того, где он сейчас находится, с кем сможет поговорить… И не разучился ли читать на Gáidhlig. — Горькая усмешка тронула его губы. — В любом случае хуже не будет. Если повезет, он попробует выяснить, кого из чероки завербовал Каннингем, и шепнет об этом вождю деревни.

Я с сомнением кивнула. Чероки проживали на огромной территории — количество их деревень исчислялось сотнями. С другой стороны, Джейми там хорошо знали как индейского агента задолго до Скотчи, так что, даже если приспешники Чарльза Каннингема и были знакомы с некоторыми вождями чероки, сам он такой чести не удостоился. К тому же в четверти мили от капитана жил Александр Дафф с сыном, а в двух шагах от них — Дональд Макгиллис. Сэнди Дафф и Дональд Макгиллис — старые товарищи Джейми по Ардсмуру, им можно полностью доверять. Они всегда приглядывали за обстановкой на Границе.

— А что ты сделал с отнятыми у Каннингема винтовками? — спросила я, наливая себе еще одну кружку горячего молока с капелькой меда.

— Большую часть раздал надежным ребятам. Кстати… — Джейми снова зевнул. — Надо бы обратиться за подмогой к людям из-за гор. Жаль, не все успеют откликнуться. Разве что Севьер, который живет ближе остальных. Да и сам он парень крепкий. К тому же не очень-то жалует индейцев.

108

Заседание ложи

Семь дней спустя

Джейми даже не притронулся к ужину, хотя с прошлой ночи во рту у него не было ни крошки. Желудок словно скрутило в узел, и есть совсем не хотелось; голодание заострило его черты и прочистило мозги. Совершенно не испытывая волнения, он будто наблюдал за происходящим со стороны.

— Что? — переспросил Джейми, не расслышав вопрос жены, и виновато развел руками.

Клэр пристально взглянула на него — без раздражения, однако с тревогой.

— Все в порядке, саксоночка. Я нужен Каннингему живым. Сегодня он в худшем случае захватит меня в плен.

— Но что потом? — не унималась Клэр. Она была взвинчена до предела, как пружина в новых часах; он представил, как двигаются маленькие шестеренки у нее в голове, и улыбнулся. Одна из нахмуренных бровей взметнулась вверх, и Джейми ее поцеловал.

— Не волнуйся, a nighean. В конце концов, у капитана есть выбор: схватить меня в Ридже — и тогда ему не поздоровится — или попытаться увезти по ту сторону Границы на территорию чероки, чтобы передать ублюдку Фергюсону, где бы тот сейчас ни находился. Только у меня тоже есть друзья среди чероки, и если Аарон Клаудтри нашел Скотчи Кэмерона или растрепал об этом кому-нибудь еще (парень явно не умеет держать язык за зубами), капитану будет не так-то просто меня взять.

— Допустим, — согласилась Клэр, и складка между ее бровями немного разгладилась. — Но ведь если ты устроишь на той стороне заварушку, Каннингем убьет тебя на месте.

Джейми пожал плечами. Так далеко он не загадывал, да это и неважно.

— Пусть попробует.

Клэр невольно улыбнулась, хотя тревога ее никуда не исчезла. Джейми вдруг ощутил непреодолимое желание, которое наверняка тут же отразилось на лице, поскольку улыбка миссис Фрэзер стала чуть шире. Однако он понял, что задрать жене юбку и овладеть ею прямо на столе не получится. Клэр настороженно покосилась на дверь — в любой момент могла зайти малышка Агги.

— Тогда увидимся после собрания Ложи, — заявил он с лукавой ухмылкой.

Клэр глубоко вздохнула.

— Увидимся после собрания, — ответила она, стараясь придать голосу такую же уверенность.

* * *

Я листала своего «Мерка», пробегая глазами статью за статьей: болезни легких, показания к плевральной пункции, симптомы воспаления слизистой прямой кишки… Увы, попытка отвлечься провалилась — ни ствол головного мозга, ни крестцовые нервы не поддались на хитрую уловку и лишь мозжечок соглашался на пару мгновений переключить внимание. Желудок потряхивало, словно от удара током или от рвотных спазмов; будь я собакой, мой хвост был бы сейчас крепко зажат между ног.

Девочки чувствовали витавшую в воздухе тревогу. За ужином они сидели тихо, как мышки, и зачарованно смотрели на Джейми. Потом я столь же зачарованно наблюдала, как он переодевается.

После ужина мне пришлось задержаться на кухне, чтобы убрать со стола, выбросить объедки и притушить жар в очаге. Когда я поднялась в спальню, Джейми стоял у окна в дальнем конце комнаты и не обернулся на звук моих шагов — возможно, просто не слышал. Казалось, он даже не видел собственное отражение в оконном стекле.

Его взгляд был устремлен куда-то внутрь, в глазах таилась тьма, а пальцы машинально расстегивали пуговицы, развязывали шейный платок и ослабляли тесемки на бриджах. Джейми словно находился далеко отсюда, не осознавая, что делают его руки. Он готовился к сражению.

На кровати лежал килт и чистая сорочка с кожаным жилетом. Джейми повернулся, собираясь их надеть, и тут заметил меня. Его застывшее лицо вновь ожило.

— Саксоночка, ты смотришь на меня так, будто увидела призрака, — сказал он вполне обычным голосом. — Я, конечно, слегка постарел, но неужели все настолько плохо?

— Ты бы и самого дьявола напугал до чертиков!

Джейми понял, что я вовсе не шучу.

— Знаю, — коротко бросил он. — Я вспоминал, как это было в Друмосси. Перед самой атакой. Вокруг кричали люди, на горизонте виднелись gunna mòr[273], только меня это не волновало. Сбросив одежду, я схватил меч и побежал им навстречу через торфяники. Что еще оставалось? Я даже не знал, смогу ли добраться живым до противоположной стороны поля, — если честно, мне было наплевать.

Я словно онемела. Джейми тоже молчал, продолжая собираться. Умывшись, он надел чистую нижнюю рубашку и килт с поясом, а затем поднялся и с улыбкой посмотрел на меня затуманенным от воспоминаний взглядом.

— Не волнуйся, саксоночка. Каннингем хочет взять меня живым, чтобы выслужиться перед Фергюсоном. Для него это шанс заявить о себе в лоялистских кругах.

Я послушно кивнула, хотя мы оба прекрасно знали, что люди часто ввязываются в драку, совершенно не задумываясь о последствиях.

Джейми направился к двери, но потом остановился, чтобы подождать меня. Я медленно подошла и коснулась его руки. Он еще не успел надеть накидку, и я ощущала тепло его кожи сквозь тонкую ткань рубашки.

— Это случится сегодня? — вырвалось у меня. В прошлом он уже дважды говорил мне накануне сражения: «Возможно, настанет день, когда нам придется расстаться, — только это случится не сегодня». И оба раза оказывался прав.

Джейми коснулся ладонью моей щеки и долго-долго смотрел на меня, словно хотел навеки запечатлеть в памяти, — таким же взглядом и я смотрела на него пару мгновений назад.

— Не думаю, — ответил он наконец и опустил руку. Я внезапно ощутила холод на щеке, где недавно была его теплая ладонь. — Но не буду лгать, Клэр: скверная предстоит ночь.

* * *

Обычно заседания Ложи начинались примерно через два часа после ужина, чтобы все могли спокойно поесть, закончить вечерние дела и добраться до места. Некоторые дома находились в пяти-шести милях от Дома собраний.

Сегодня Джейми непременно хотел прийти пораньше, чтобы избежать засады и спокойно осмотреться — на случай, если Каннингем выставил своих людей в близлежащем лесу. Однако все было тихо. Он заглянул в коровник, чтобы проверить стадо, остановился у свинарни и пересчитал хрюкающие силуэты на соломе (солому не мешало бы заменить на этой неделе).

Затем стал медленно подниматься по склону холма к Дому собраний. Внезапно потеплело, и стаи летучих мышей принялись носиться среди деревьев, охотясь на насекомых. Брианна однажды рассказывала, как им удается двигаться так быстро. Казалось, стоит только прислушаться, и сможешь уловить их пронзительные крики, тонкие и острые, как осколки стекла.

Из-за деревьев вышел Том Маклауд и, буркнув: «Привет, Макдью!», зашагал рядом. У Джейми порой возникало странное ощущение, когда бывшие пленники Ардсмура называли его этим именем. Оно будило воспоминания о тюрьме, о годах невзгод, но также — о незримых узах товарищества, которые поддерживали их всех, не давая впасть в отчаяние. И в самом потаенном уголке сердца всегда всплывала мысль об отце, Черном Брайане.

— Dean Urnaigh dhomh, — прошептал он. «Помолись за меня, папа».

Со стороны леса доносились обрывки разговоров поднимавшихся на холм мужчин. Шли по одному или по двое-трое. Он узнал голоса: Макмиллан, Эрдри, Уилсон, Кромби, Маклин, Маккойнич, оба брата Линдси, Бобби Хиггинс… Джейми улыбнулся. Бобби входил в число десяти «надежных ребят», о которых они с Клэр недавно говорили. Он был солдатом и, хотя в последние годы сражался разве что с енотами, прекрасно помнил науку войны. Этому англичанину, как и еще нескольким парням из той десятки, он мог бы смело доверить свою жизнь.

Джейми не любил пустых сожалений, но на один пронзительный миг все же подумал, насколько по-другому сложился бы вечер, будь Йен-младший и Роджер Мак сейчас рядом. А Жермен с Джеремайей ждали бы снаружи, готовые в любой момент побежать за подмогой.

По крайней мере, никто из них не погибнет. Эта мысль его немного утешила. Хотя он так и не понял, принадлежала ли она ему самому или покойному отцу.

Оба Кромби и Гиллебрайд Макмиллан ждали у входа в Дом собраний. Там же толклись несколько мужчин из числа тайных лоялистов — неизвестно, состояли ли они в сговоре с Каннингемом, однако явно палец о палец бы не ударили, чтобы вступиться за арендодателя. Джейми показалось, что пара человек странно на него зыркнули, но в тусклом свете затянутых промасленным холстом окон было сложно сказать наверняка, и он выбросил это из головы.

Внутрь никто не входил — обычно перед началом собрания все немного болтали снаружи, прежде чем приступить к делу. Джейми участвовал в общей беседе, смеялся в ответ на шутки, только едва ли понимал смысл обращенных к нему слов. Он чувствовал, что Каннингем где-то поблизости: затаился во мраке леса и ждет.

Хочет посмотреть, сколько у меня людей.

Джейми тоже хотел увидеть, сколько людей у капитана — и кто они. Поэтому попросил Эйдана Хиггинса спрятаться в кустах у главной тропы, ведущей к Дому собраний с западной части Риджа, а Мердо Линдси — у дорожки, которая шла с востока. Если чероки все же решат поучаствовать в сегодняшней заварушке, то придут именно оттуда. Оставалось надеяться, что Бог с Мердо не подведут и враги не застигнут его врасплох.

109

De profundis[274]

Правая рука пульсировала в такт биению сердца. Рана уже затянулась, но глубокий порез задел подкожные нервы, и они периодически напоминали о себе. Я рассеянно осмотрела ладонь на предмет отека или характерного для сепсиса «мраморного» рисунка кожи, хотя знала наверняка, что ничего подобного не увижу.

Последствия травм всегда ощущаются дольше, чем нам хотелось бы.

Естественно, я не собиралась ложиться, пока Джейми не вернется домой — относительно целый и невредимый. Зажгла в хирургической небольшую жаровню и скормила малютке-огоньку щепки орехового дерева. «Словно чертова весталка»[275], — пробормотала я себе под нос. Вид разгоравшегося пламени действовал успокаивающе.

На всякий случай я проверила и заново укомплектовала походную аптечку, висевшую по обыкновению на гвоздике у двери. Полистала и отложила в сторону «Справочник Мерка» — сосредоточиться на чтении не вышло.

Блубелл и Адсо забрели в хирургическую, решив составить мне компанию; гончая спала теперь под моим стулом, а кот растянулся на аптекарском столе и, полуприкрыв селадоновые глаза, то и дело мурчал, как мотоциклетный мотор.

— По крайней мере, Джейми никогда не свернет себе шею, упав с мотоцикла, — сказала я Адсо, чтобы прервать молчание. — И на том спасибо.

Он никогда не сделает много чего другого…

Я тут же отбросила эту мысль и, перегнувшись через кота, принялась деловито вытаскивать из ящиков баночки и пузырьки. Почему бы не провести ревизию? Выбросить препараты, которые уже утратили целебные свойства; составить список покупок для нашей с Джейми следующей поездки в город (да, мы непременно поедем вместе!); измельчить кое-какие ингредиенты — хотя бы ради удовольствия представлять на их месте лицо Чарльза Каннингема… или короля Англии…

Вдруг Блубелл подняла голову и предостерегающе зарычала. Адсо мигом перепрыгнул со стола на высокий шкафчик, где хранились бинты и хирургические инструменты. Не иначе, кто-то пожаловал.

— Рановато, — произнесла я вслух. Еще нет и часа, как он ушел. За такое короткое время ничего произойти не могло… Однако ноги уже несли меня к двери. После ухода Джейми я не стала запираться на засов, лишь задвинула щеколду — и теперь смело открыла ее с резким щелчком. Неважно, кто пришел и с какими новостями. Я должна это знать.

— Элспет, — выдохнула я и отступила на шаг, двигаясь словно во сне. Нельзя сказать, что ее визит сильно меня удивил, но все же оказался неожиданным.

— Не могла не прийти. — Она была бледная, как привидение, и тоже выглядела подавленной.

— Знаю, — кивнула я и машинально добавила: — Проходите.

— Знаете? — В ее голосе слышались сомнение и ужас от осознания того, что никаких сомнений больше нет.

Я закрыла дверь и направилась в хирургическую — пускай идет следом, если пожелает.

Как только мы обе оказались внутри, я опустила тяжелое лоскутное одеяло (до сих пор служившее дверью), чтобы не впускать ночной холод. Блу угрожающе зарычала, встав у меня за спиной. Она прекрасно знала Элспет и обычно всегда подбегала, чтобы дружески обнюхать гостью и дать себя погладить. Не сегодня, Жозефина[276], — подумала я, но вслух сказала, обращаясь к собаке:

— Угомонись! Все в порядке.

Ни черта не в порядке, — показывала она всем своим видом, но рычать перестала и послушно улеглась на коврике у очага, продолжая сверлить Элспепт настороженным взглядом. Та словно не замечала.

Махнув в сторону одного из стульев, я молча достала из шкафчика бутылку «Особого виски» и доверху наполнила две оловянные кружки. Элспет не стала пить сразу, хотя явно в этом нуждалась. Я залпом приняла свою дозу.

— Думала… можно вместе помолиться, — заговорила она.

— Отлично, — невозмутимо ответила я, допивая виски. — Что нам еще остается?

К счастью, интуиция меня не подвела: Элспет пришла не для того, чтобы сообщить о смерти или пленении моего мужа. Это было видно по ее бескровному лицу, которое казалось обманчиво румяным в красноватом свете очага. Не жалость привела ее сюда, а страх. Худые жилистые руки вцепились в кружку — сожми она их чуть сильней, и олово сомнется под натиском.

— Это уже случилось? — Мой голос звучал на удивление спокойно.

— Не знаю. — Миссис Каннингем наконец поднесла кружку к губам. Глотнув виски, она немного пришла в себя. И долго сидела молча, изучая мое лицо. Впервые в жизни я порадовалась, что не умею скрывать чувства: не придется тратить силы на объяснения.

В самом деле не пришлось. Когда Элспет пришла, она выглядела потрясенной и бледной. Теперь же на ее впалых щеках проступил румянец, а в глазах застыла тревога.

— Давно ему известно? — спросила она. — Вашему мужу?

— Около недели. Мы узнали случайно. Не от сторонников вашего сына — они его не предавали. — Зачем только я так щедро делюсь с ней сведениями? Ведь нас больше ничто не связывает, кроме теплых воспоминаний.

Элспет медленно кивнула и опустила взгляд на плескавшийся в кружке дымный янтарь. Легко прочтя ее мысли по лицу, я с удивлением осознала, что она тоже не умеет их скрывать. И невольно ей посочувствовала.

— Нам все известно, — мягко сказала я. — Джейми понимает, что капитан не собирается немедленно предавать его смерти. Поэтому тоже не станет убивать вашего сына.

Если ему не придется.

Она посмотрела на меня, и уголок ее рта чуть дрогнул.

— Если ему не придется? Что ж, могу дать вам такое же обещание, миссис Фрэзер.

— Пожалуйста, зовите меня Клэр, — сказала я. В хирургической пахло ореховым дымом и травами. — Знаете подходящие молитвы?

* * *

Приносить в Ложу оружие было запрещено: из пиетета к масонским идеалам и из более практичного желания увеличить шансы на их незыблемость хотя бы на время часового собрания. Однако еще днем Джейми спрятал под камнем у двери заряженный пистолет; патроны и пули лежали у него в спорране, лучший кухонный нож Клэр в ножнах был заткнут за пояс (рукоятку скрывала накидка, а кончик щекотал ему ягодицы).

Он редко надевал на масонские встречи свой шерстяной килт с поясом, но был рад, что не поленился сделать это сегодня; если придется провести ночь привязанным к дереву или запертым в погребе, плотная ткань хоть немного защитит от холода. А в передней части пояса, под масонским фартуком, Джейми припрятал sgian dubh. На всякий случай.

— Ciamar a tha thu, a Mhaighister[277]. — Хирам Кромби выглядел по обыкновению угрюмым, и Джейми это успокоило. Хирам был совершенно не способен на притворство — если бы он знал о предстоящей заварушке, то предпочел бы остаться дома.

— Gu math agus a leithid dhut fhein, — кивнул Джейми. «Спасибо, хорошо. Надеюсь, ты тоже».

— Мы можем поговорить после собрания? — спросил Хирам, по-прежнему на гэльском.

— Конечно, — ответил Джейми на том же языке.

Несколько арендаторов, не владеющих гэльским, покосились в их сторону. С подозрением, как ему показалось.

— Полагаю, речь пойдет о твоем маленьком братишке? — Джейми перешел на английский и с удовольствием отметил, что губы Хирама дрогнули в подобии улыбки. Старину Кромби явно позабавило, что долговязого Сайруса Высокое Дерево назвали маленьким братишкой.

— Да.

— Хорошо, — любезно согласился Джейми, стараясь не обращать внимания на бешено колотившееся сердце. — Только имей в виду, a charaid, я позволю Фрэнсис выйти замуж не раньше ее шестнадцатилетия. И то если она сама захочет.

Кромби мотнул головой.

— Это не связано с девчушкой, — сказал он и зашел в Дом собраний вместе с остальными родственниками и друзьями.

Наконец явился Каннингем с обоими лейтенантами, одетыми в повседневную форму. Сам он облачился в льняные бриджи, светло-серый сюртук и армейскую фетровую шляпу для защиты от дождя. Очевидно, не хотел выделяться. Джейми заметил, что Кенни Линдси пригнул голову, пряча ухмылку. Неужели капитан не догадывался, что в темноте такой наряд будет отличной мишенью? Возможно, он просто не собирался ею становиться. Или же Клаудтри ошибся и лоялисты не планировали устроить засаду именно сегодня — а то и вовсе не имели такого намерения.

Появившись в широкой полосе света, падающего из распахнутой двери, Каннингем увидел Джейми и поклонился.

— Досточтимый Мастер.

— Капитан. — Склонившись в ответном поклоне, Джейми чувствовал в ушах неистовое биение сердца. Потому что Каннингем не умел блефовать: правда безошибочно читалась в его прищуренном взгляде и суровой линии рта.

Так, значит, перчатка брошена? Джейми вдруг представил, как они сходятся на дуэли — в килтах, треуголках и масонских фартуках. Какое бы выбрать оружие? Может, сабли?

— Dèan ullachadh, mo charaidean, — сказал он стоящим рядом парням. «Приготовьтесь, друзья».

Собрание прошло неплохо — с виду. Традиционный ритуал, речи о братстве, товариществе и идеалах. Но все эти слова казались Джейми пустым звуком: собравшиеся мужчины явно не питали друг к другу теплых чувств и в комнате царила ледяная отчужденность.

Обстановка немного разрядилась, когда перешли к делу — решению мелких проблем поселенцев. Таким образом члены Ложи вносили свой вклад в общество. Люди обращались за помощью и советом: вдова, которая не может сама управляться со стадом покойного мужа; мужчина, который чинил свой дымоход и провалился сквозь крышу, сломав руку и ногу; представители клана Макдональдов и Маккуорри, которые не знают, как положить конец давней вражде, начавшейся с драки на рынке в Солсбери и тлеющей по сей день.

Затем обсудили другие заслуживающие упоминания вопросы, хотя они и не входили в круг интересов Ложи. Например, как быть с Говардом Неттлзом. Ходили слухи, что тот завел интрижку с лавочницей из фактории Бердсли — ее муж работал на барже и неделями не бывал дома.

— Кто-нибудь из вас знаком с этим Неттлзом? — спросил Джейми. — Надо бы вразумить парня. Если речь о миссис Эпплтон, то я видел ее муженька — он просто разорвет беднягу напополам. Так что получится два Говарда.

Послышались смешки, а потом слово взял Джорди Макнил. Сказал, что знает Говарда не настолько хорошо, чтобы говорить по душам, зато приятельствует с его кузеном. Тот живет в небольшом поселке возле Блоуинг-Рок и может потолковать с Неттлзом при встрече.

— Отлично, — кивнул Джейми. Пчелам Клэр наверняка понравится эта история. — Надеюсь, нам удастся спасти его шкуру. Спасибо, Джорди. Что-нибудь еще или перейдем к пиву? — Краем глаза он следил за капитаном: Каннингем дернулся было, но взял себя в руки и остался сидеть.

Значит, все произойдет снаружи… В крови пульсировал нарастающий гул боурана[278].

Пиво принес Хирам Кромби — была его очередь. Несмотря на свойственную рыбакам прижимистость (как правило, они с трудом сводили концы с концами), Хирам ценил настоящее качество; пиво оказалось отменным. Интересно, что там за история с малышом Сайрусом? Похоже, ничего срочного…

На другом конце помещения Каннингем толкал речь. О верности. О своей службе в Королевском флоте. О преданности Короне.

Джейми медленно поднялся. С него хватит! В Ложе не место разговорам о политике и религии (хотя никому не возбраняется беседовать о чем угодно за ее пределами). Каннингем намеренно нарушил правило у всех на виду. Столпившиеся вокруг капитана мужчины — Джейми запомнил их лица — ловили каждое слово; остальные тоже начали прислушиваться. Казалось, будто комнату постепенно сковывает морозом, и вскоре все затихли.

Речь подошла к концу. Каннингем стоял неподвижно, обводя взглядом собравшихся. Джейми слушал очень внимательно, заранее подыскивая доводы для ответного слова (а вовсе не потому, что его заинтересовало содержание). Потом встал и заговорил:

— Вот что я скажу вам, a charaidean[279]. Причем слова эти не мои: наши предки произнесли их четыреста лет назад. — По рядам пробежало волнение, растапливая лед. Чтобы получше расслышать, мужчины начали приподниматься с мест, искоса поглядывая на других участников собрания.

Прошло немало лет с тех пор, как он в последний раз читал Арбротскую Декларацию[280], но подобные слова навсегда врезаются в память.

— «Доколе хоть сотня из нас останется в живых, никогда и ни в коей мере не покоримся мы английскому владычеству. Ведь не ради славы, богатств или почестей мы сражаемся… — Джейми на секунду умолк и посмотрел Каннингему в глаза, — …но единственно во имя свободы, кою каждый добрый человек утратит лишь вместе с жизнью».

Не дожидаясь одобрительного гула слушателей, он развернулся и торопливо вышел за дверь. А затем припустил со всех ног, крепко сжимая рукоять ножа.

Снаружи его уже ждали трое или четверо. Они явно не рассчитывали, что Джейми выйдет так скоро; свет из неожиданно распахнувшейся двери выхватил их бледные ошарашенные лица. Одному он двинул в челюсть, другого отпихнул плечом и в мгновение ока скрылся за деревьями — парни и пикнуть не успели. Из Дома собраний доносились крики и шум возни: похоже, все ринулись к выходу или затеяли драку.

Луна еще не взошла, и в лесу царила кромешная тьма. Однако Джейми без труда отыскал свой тайник под валуном у высоченной ели и в два счета достал пистолет. Запал и пули были на месте, оставалось взвести курок.

Сердце набатом стучало в ушах, когда он осторожно скользил между кустами, не решаясь переходить на бег, чтобы себя не выдать — Дом собраний был слишком близко. Ему показалось, он слышит капитанский рык Каннингема: «Свистать всех наверх!» Джейми рассмеялся бы, если бы у него не перехватило дыхание.

В эти минуты его свобода — а то и жизнь — зависела от двух вещей, и ни одну из них он не контролировал. Первая: получил ли Скотчи Кэмерон записку и посчитал ли нужным отговаривать чероки от участия в заварушках по ту сторону границы. И вторая: нашел ли Джон Севьер Партленда и его людей в Найнти-Сикс и сумел ли их остановить.

Судя по звукам борьбы, Хирам Кромби и остальные парни схватились с Каннингемом и его приспешниками. Но если Кэмерон или Севьер подведут — кровавая будет ночка.

* * *

Давно перевалило за полночь; я отправила девочек и Блубелл спать еще часа два назад. Кухню, словно низко стелящимся дымом, заволокло чувством опустошенности. Мы исчерпали все запасы: молитв, разговоров, работы, еды, молока и цикория. Элспет, как праведная христианка, не признавала алкоголь и согласилась осушить лишь одну кружку виски — сугубо в медицинских целях. Как бы мне ни хотелось напиться до беспамятства, я знала, что должна оставаться трезвой, чтобы быть готовой. К чему? Я так и не придумала ответ, потому что мысли у меня тоже закончились.

Поначалу я ежесекундно прокручивала в голове вероятный ход событий. Представляла заседание Ложи — в общих чертах, ведь Джейми свято соблюдал масонскую клятву и никогда не рассказывал о ритуалах вольных каменщиков[281], хотя иногда позволял себе отпустить шутку насчет кинжала и фартука. Когда же все начнется?

— Во время собрания ничего не случится, саксоночка, — успокаивал меня муж. — Каннингем — офицер и джентльмен, к тому же масон тридцать третьей степени[282]. Он не посмеет нарушить клятву.

— «Опасны такие люди», — процитировала я реплику Юлия Цезаря из пьесы Шекспира. Не уловив шутку, Джейми серьезно кивнул и достал из шкатулки на каминной полке два своих лучших пистолета.

В голове не осталось ни одной мысли. Только страх. Я пошевелила угли и стала молча смотреть на огонь; лицо мое пылало, а холодные как лед руки безвольно лежали на коленях.

— Дождь пошел, — прервала молчание Элспет, как только первые капли застучали по ставням.

Мы перешли на кухню и сидели теперь у очага, наведя в хирургической идеальный порядок. Приготовили свежие бинты и льняные салфетки. Перемыли и простерилизовали инструменты, а затем разложили их на чистом полотенце в центре аптекарского стола. Вычистив жаровню, засыпали свежую порцию щепы орехового дерева и примостили рядом железные прижигатели для ран. Работая слаженно и молча, мы настроились встретить трагичные неожиданности во всеоружии.

— И в самом деле.

Снова повисло молчание. Шум дождя запустил приостановленную круговерть мыслей. Может, теперь они передумают выходить из Дома собраний?

Не глупи, Бичем, послышался голос разума. Когда это шотландец отказывался от задуманного из-за дождичка? Тем более офицер флота…

— Простите меня, — неожиданно выпалила Элспет, и я взглянула на нее с удивлением. Она сидела, сцепив руки на коленях. Лицо гостьи было белым как мел, а губы плотно сжаты; казалось, она жалела о внезапной откровенности.

— Вам не за что извиняться, — машинально ответила я и, подумав, добавила: — Как и мне.

Поджатые губы немного расслабились.

— Это правда, — пробормотала она и некоторое время сидела молча, судорожно сглатывая.

Я видела, что миссис Каннингем борется с желанием о чем-то рассказать.

— Пять лет, — решилась она наконец.

— Что?

Она отвела взгляд, а затем вновь уставилась на меня своими темными глазами, в которых читалось раскаяние и что-то еще… Облегчение? Триумф?

— Когда умер Саймон — мой внук… Два года назад…

— Иисус твою Рузвельт Христос! — Сердце вдруг замерло от ужаса. Как и все присутствующие на первой проповеди Каннингема, я была потрясена трагичной историей гибели его сына — и последними словами юноши. «Мы еще встретимся. Через семь лет».

— Что вы сказали? — не поняла Элспет. Я лишь махнула рукой. Если капитан поверил словам сына, в чем я не сомневалась, то наверняка посчитал, что в ближайшие семь лет будет неуязвим. Теперь уже пять.

— Господи Иисусе! — подобрала я более пристойное междометие. На дне моей чашки оставалось немного простокваши — допила ее одним махом, словно порцию забористого виски.

— Но… это не значит, что он убьет вашего мужа, — сказала Элспет, подавшись вперед. — Просто ваш муж не сможет убить его.

— Должно быть, вас это успокаивает.

Она покраснела. Еще как успокаивает! Смущенно кашлянув, Элспет принялась бормотать, что Чарльз не собирается убивать Джейми, только хочет взять в плен, а потом…

— Доставить Патрику Фергюсону, чтобы тот его повесил, — стервозно вставила я. — И все ради чертового продвижения по службе!

— И все ради Короля и чести королевского офицера! — отчеканила она, сверля меня яростным взглядом. — Ваш муж — помилованный мятежник, нарушивший условия помилования. Он заслужил такую… — Элспет поняла, что зашла слишком далеко, высказывая все, что так давно копилось на душе. Опомнившись, она вновь захлопнула рот на замок.

Неожиданно дождь перешел в град; крупные градины лупили по ставням, словно мушкетные пули. Мы молча переглянулись — звуки голоса все равно потонули бы в этом грохоте.

Потом сидели бок о бок у огня, не говоря ни слова. Две старые ведьмы, — подумала я. Разделенные идеалами и любовью, объединенные страхом.

Но даже страх рано или поздно заканчивается. Вскоре я начала клевать носом; сквозь полуприкрытые веки то и дело мелькали белыми тенями всполохи пламени. Из полудремы меня вывело хриплое, тяжелое дыхание Элспет. Уперев локти в колени, она вдруг согнулась и закрыла лицо ладонями. Я без слов подала ей руку, и миссис Каннингем крепко сжала мои пальцы.

Град прекратился, ветер стих, гром и молния перестали терзать небо; буря сменилась бесконечным, унылым проливным дождем.

Держась за руки, мы сидели и ждали.

110

…и одежда, обагренная кровью…[283]

Немного погодя, уже потеряв счет времени, мы услышали топот лошадиных копыт и взволнованные мужские крики. К дому приближалась группа всадников.

Разбуженные шумом Фанни и Агнес торопливо спустились из спальни, шлепая по ступеням босыми ногами.

Не помня себя, я бросилась ко входной двери, чтобы отодвинуть щеколду — после прихода Элспет я не стала запираться на засов. Тяжелая дверь распахнулась под моим напором, словно весила не больше пушинки. В дрожащем пламени свечи я увидела Джейми среди чернеющей людской массы. Он был на голову выше спутников и беспокойно искал меня глазами.

— Помоги, саксоночка… — Шатаясь, Джейми ввалился в дом и припал к стене, чтобы не рухнуть на пол. На мокрой рубахе расползалось кровавое пятно.

— Куда?.. — Я схватила мужа за руку, лихорадочно пытаясь найти источник кровотечения. Тоненькая струйка вытекала из-под рукава куртки, заливая ему ладонь. — Куда тебя ранили?

— Не меня, — тяжело дыша, он дернул подбородком в сторону двери. — Его.

* * *

— Чарли!

Услышав отчаянный крик Элспет, я резко обернулась и увидела в дверях Тома Маклауда и Мердо Линдси, которые тащили что-то на импровизированных носилках, наспех сооруженных из одежды и веток. Они старались двигаться как можно осторожнее, чтобы не уронить ценный груз и не задеть об косяк. Ценным грузом был Чарльз Каннингем в крайне плачевном состоянии.

Том и Мердо прекрасно знали, где находится хирургическая, и бодрым шагом направились прямиком туда. Джейми отлип от стены и прохрипел им что-то на гэльском — носильщики тут же замедлили ход, ступая едва ли не на цыпочках.

— Ему выстрелили в спину, саксоночка. Может… куда-то еще. — Опиравшаяся на стену рука дрожала, оставляя кровавые следы.

— Ступай на кухню и сиди там, — коротко распорядилась я. — Передай Фанни, что я попросила снять с тебя одежду и осмотреть рану. Потом пусть придет и расскажет все мне.

Носильщики доползли до хирургической, и я ринулась за ними, чтобы руководить перемещением капитана на операционный стол.

— Не поднимайте его! — рявкнула я, увидев, что они собираются поставить носилки на пол. — Кладите на стол вместе с носилками!

Каннингем был жив и более или менее в сознании. Элспет уже стояла по другую сторону стола. Несмотря на дрожь в руках, она все время успокаивала сына, пока мы осторожно разрезали и снимали с него одежду.

Спереди на теле обнаружилось две раны: одна из пуль попала в предплечье, сломав лучевую кость; другая пересчитала все ребра на левом боку, но, к счастью, прошла навылет. Половина лица была в ссадинах и синяках — судя по прилипшим кусочкам коры, капитан напоролся в темноте на дерево. Я наклонилась к раненому.

— Джейми говорит, вас ранили в спину… Можете сказать, куда именно? В верхнюю часть? Или нижнюю?

— Нижнюю, — выдохнул он. — Успокойся, мама, со мной все будет в порядке.

— Лежи тихо, Чарльз! — прикрикнула на него Элспет. — Ты можешь пошевелить ногой?

Из-за пробивающейся щетины его мертвенно-бледное лицо казалось усыпанным перчинками. Я просунула руки под тело, лежавшее на куче обагренной кровью одежды. Остальные мужчины тоже были в крови; до меня доносились звуки падающих на пол капель. Несколько человек толпились в дверях, прислушиваясь к нашему разговору. Я осторожно вытащила руку — та стала алой по запястье — и перевела взгляд на ноги Каннингема. Одна ступня дернулась, и Элспет порывисто вздохнула. Она перевязывала рану на предплечье, но теперь прервала свое занятие и наклонилась к сыну.

— Теперь пошевели другой, Чарльз, — потребовала миссис Каннингем.

— Я шевелю, — прошептал он. Глаза капитана были закрыты, по лбу струился пот. Я посмотрела на его ступни. Обе не двигались.

Протиснувшись между стоявшими в дверях мужчинами, в комнату вошла Фанни — растрепанная, с вытаращенными глазами.

— У мистера Фрэзера огромный порез во всю грудь. От правого плеча и вниз наискосок, — доложила она. — Хорошо, что левый сосок не задет.

— Вот уж повезло так повезло, — сказала я, подавив истерический смешок. — А ты…

— Мы наложили компресс, — успокоила меня Фанни. — Агнес прижимает повязку. Обеими руками!

— Кровотечение сильное? — Я снова просунула руки между слоями намокшей ткани, пытаясь нащупать рану.

— Первый компресс сразу пропитался; второй пока держится, — заверила девочка. — Мистер Фрэзер просит виски, это нормально?

— Попроси его встать, — распорядилась я, добравшись до пояса капитановых бриджей. — Если простоит ровно хотя бы полминуты, налей ему виски. Если нет — дай медовой воды и заставь лечь на пол. Даже если он будет протестовать!

— Мы уже начали поить его медовой водой, — сказала Фанни и уставилась на нашего пациента. — Может, дадим немного капитану?

Одну руку я прижала к бедренной артерии, другую просунула под спину. Рубаху, жилет и бриджи пришлось разрезать и сбросить на пол. Пульс оказался на удивление ровным — уже хорошо. Другим обнадеживающим фактором было то, что кровь не выливалась из раны фонтаном, хотя и продолжала стекать со стола. Значит, главные сосуды не задеты. С другой стороны… ноги по-прежнему не двигались.

— Хорошо, принеси немного; миссис Каннингем будет его поить, а я пока… займусь всем остальным.

Элспет бережно уложила забинтованную руку сыну на живот, убрала ему взмокшие пряди со лба и обтерла лицо полотенцем.

— Все будет хорошо, Чарльз. — Ее тихий голос был твердым как скала. — Потерпи чуть-чуть: скоро ты обсохнешь и согреешься.

Я закрыла глаза. Послушаю-ка лучше свои руки. Я обнаружила рану на спине, и мне она не понравилась. Пуля засела между последним грудным и первым поясничным позвонками. Засела накрепко: я тщетно пыталась сдвинуть маленький плотный комочек, нащупав его средним пальцем. Спина капитана похолодела и стала твердой из-за мышечного спазма.

Раненого лихорадило, хотя в комнате было тепло. Я сказала Элспет укрыть его, кивнув на блевотного цвета шерстяное одеяло, аккуратно сложенное на шкафу.

Мужчины, которые принесли Каннингема, все еще толклись в коридоре и негромко переговаривались. Я узнала голоса: Джейми доверял этим людям.

— Гилли! — позвала я, чуть обернувшись через плечо. Из-за дверного косяка осторожно высунулась голова Гиллебрайда Макмиллана.

— Seadh, a bhana-mhaighister?[284]

— Кто-нибудь ранен? Кроме Джейми и капитана?

— Всего лишь пара синяков да треснувших ребер, миссис. И еще, похоже, у Томаса сломан нос.

Я подошла к аптекарскому столу за инструментами, продолжая одновременно думать и говорить:

— Что насчет остальных? Тех, кто… был с капитаном?

Он пожал плечами и расплылся в улыбке. Из коридора послышались смешки. Я поняла, что они одержали победу; адреналин все еще бурлил в их крови.

— Не знаю, a bhana-mhaighister. Знаю только, что сломал лопату об голову Аласдара Маклина и что у них были ножи, а двоих или троих накрыло оползнем…

— Оползнем? — Я изумленно глянула на него через плечо и тряхнула головой. — Неважно. Потом спрошу.

— Скорее всего, они пошли к нам, — тихо сказала Элспет. — Раненые лоялисты, которые не осмелились прийти сюда. Я… мне нужно сходить проверить. — Она по-прежнему не выпускала из цепких пальцев руку сына, а во взгляде ее застыла тревога.

Я кивнула, испытывая искреннее сочувствие. Не требовалось читать по лицу, чтобы понять, какой ад творится у нее в душе, где любовь и страх боролись с чувством долга. И где зарождался еще более глубинный страх. Элспет смотрела на ноги сына, отчаянно надеясь, что те шевельнутся.

— Гилли, сходи, пожалуйста, на кухню и приведи Агнес!

Макмиллан ушел, и я повернулась к миссис Каннингем.

— Ваш сын не умрет, — сказала я тихо, но уверенно. — Не знаю, сможет ли он снова ходить. Пуля задела лишь пару позвонков, однако повреждения серьезные. Все же шанс на исцеление есть. Сейчас извлеку пулю и перевяжу рану, а когда отек спадет и гематома рассосется… — Я развела руками, безмолвно выражая сомнение и надежду.

Элспет судорожно выдохнула и кивнула.

— Останьтесь, пока не вытащу пулю, — предложила я, беря ее за руку. — Это не займет много времени. Зато будете уверены, что сын выжил.

111

Утро настало

Дождь все еще лил, но до рассвета оставалось недолго. Я на ощупь брела по темному коридору на слабый свет кухонного очага, едва касаясь стен кончиками пальцев. В доме стояла тишина. Пахло кровью и чем-то горелым, однако в воздухе уже чувствовалась утренняя прохлада. Стол и стулья в кабинете Джейми напоминали нарисованный на стене монохромный натюрморт; мои пальцы на мгновение нырнули в пустоту открытой двери, когда я проходила мимо — бесшумная, как привидение.

Почти все мужчины разошлись по домам, лишь несколько человек расположились на полу в гостиной. После лошадиной дозы лауданума Чарльз Каннингем заснул на хирургическом столе и все еще спал; Элспет дремала в моем кресле, то и дело роняя голову на грудь. Я не хотела ее будить; пусть раненые лоялисты сами о себе позаботятся — в конце концов, у них есть жены.

Фанни крепко спала, распластавшись вниз лицом на одной из широких лавок и комично свесив ногу. Под лавкой свернулась калачиком спящая Блубелл, а Джейми лежал на спине на коврике у очага. В слабом мерцании тлеющих углей его неподвижная фигура напоминала оскверненную вандалами надгробную статую. Огонь почти погас; никто вчера не удосужился притушить очаг должным образом. Услышав шаги, Джейми открыл глаза и посмотрел на меня сквозь полуприкрытые веки.

— Сядь рядом, саксоночка, — прошептал он, приподняв палец в сторону ближайшего табурета. — Выглядишь не лучше меня.

— Глупости, — сказала я. Но послушно села. Усталость разлилась по телу, поднимаясь от гудящих стоп до вмиг потяжелевших век. Словно вешние воды, полные песка, водорослей и обломков ракушек. Теплая рука обхватила мою лодыжку.

— Как ты себя чувствуешь? — пробормотала я, не в силах открыть глаза. Хотя действительно хотела услышать ответ.

— Дай-ка сюда эту баночку! — Джейми оставил в покое мою лодыжку и потянулся выше, заметив у меня на коленях банку со спиртом и хирургическими нитями. — Я сам все сделаю.

— Что? — Я вытаращила на него глаза. — Сам зашьешь себе рану на груди?

— Так и думал, что ты сразу проснешься, саксоночка! — Он опустил руку. — Помоги мне подняться, a nighean. Я задеревенел, как трехдневная овсянка. Не хочу, чтобы ты зашивала меня, согнувшись в три погибели на полу. К тому же могу случайно разбудить девчушку своим воем, если ты вдруг проткнешь меня иглой.

— Непременно проткну! — рассердилась я. — И поделом! Дай хотя бы осмотрю рану, прежде чем поднимать тебя на ноги.

Весь пол вокруг был усеян мятыми салфетками в ржавых пятнах засохшей крови, на половицах темнели кровавые следы. Я осторожно опустилась на колени возле мужа.

— Ну и запах! Как на скотобойне. — От Джейми пахло кровью, грязью, дымом, но особенно явственно — высохшим потом насилия.

Он со вздохом опустил затылок на пол и закрыл глаза, давая мне осмотреть грудь. Под теплым пледом, которым его накрыли девочки, обнаружилось свернутое мокрое полотенце. К слабому аромату лаванды и таволги примешивался медный запах свежей крови. Я была приятно удивлена. Интересно, кто из моих помощниц догадался сделать влажный компресс, чтобы края раны не подсохли? Еще одним мудрым решением было разуть раненого и положить свернутую в узел одежду ему под ноги, удерживая их в приподнятом положении. Может, Джейми подсказал?

Фанни дала вчера совершенно точное описание раны; это был глубокий порез, который начинался от правой ключицы, шел вниз через центр груди и заканчивался в двух дюймах от левого соска. Сквозь красную рассеченную плоть просвечивала тень белой кости. Стоило мне случайно задеть сосок, как тот вмиг затвердел, превратившись в крошечный темно-розовый бугорок. Я машинально коснулась второго соска.

— Они оба работают, — заверил Джейми, скосив глаза на грудь. — Как и мой член, если тебе интересно.

— Рада слышать.

Я обхватила его запястье, чтобы прощупать пульс, хотя в этом не было нужды: жилка на шее Джейми билась спокойно и ровно. Мое собственное тело стало пробуждаться рядом с его — теплым и крепким. Ни с того ни с сего я зевнула; приток кислорода разогнал кровь и немного меня взбодрил.

— Будет чертовски больно, если попытаешься встать сам, — заключила я. — От малейшего движения рук разрезанные мышцы и кожа натянутся, вызывая мучительные ощущения.

— Знаю, — ответил Джейми, порываясь сделать именно это.

— Кровотечение усилится, — прибавила я и положила руку ему на шею, не давая подняться. — А у тебя, дружок, нет ни капли лишней крови. Так что лежать! — Это прозвучало как команда для собаки, и Джейми рассмеялся. По крайней мере, предпринял такую попытку. Но тут же резко побелел — хотя и без того был бледным — и на мгновение перестал дышать.

— Вот видишь! — с укором сказала я, неловко поднимаясь с колен. — Не смейся. Я сейчас приду.

Идти обратно было гораздо легче: туман в голове рассеялся и мозг вновь заработал. За исключением обширной ножевой раны на груди, других повреждений у Джейми я не заметила. Никаких признаков шока или потери ориентации. Да и рана, к счастью, была чистой.

Элспет тоже проснулась, хотя по-прежнему сидела на стуле, держа на коленях раскрытый «Справочник Мерка». Я резко остановилась в дверях, но миссис Каннингем уже услышала шаги и подняла на меня глаза. Ее бледная кожа так плотно обтягивала скулы, что я легко представила, как она будет выглядеть, когда превратится в скелет.

— Откуда у вас эта книга? — прошептала она, прикрывая страницу рукой. Я успела заметить лишь заголовок в самом верху: «Травмы позвоночника».

— Дочь привезла мне ее из… Шотландии, — в панике ляпнула я первое, что пришло в голову. Но тут же вспомнила, что уничтожила страницу с выходными данными. Никто за пределами семьи не знал — и не смог бы узнать. Дыхание сразу восстановилось. — Если хотите, попрошу Фанни переписать для вас некоторые места.

Затем нехотя добавила:

— Только вот не знаю, есть ли в этом смысл. Многие из упомянутых процедур недоступны жителям Колоний — как и большинству пациентов в Европе. — И вообще никому на планете, — подумала я, скрестив пальцы под фартуком. — Однако какими бы передовыми ни были описанные в книге методы лечения… они, возможно, не сработают. В данном конкретном случае.

Взглянув на Чарльза Каннингема, я вновь захотела скрестить пальцы — теперь уже на удачу. Но вместо этого подошла к изножью операционного стола и, приподняв блевотно-желтое покрывало, обнажила стопы пациента. Они выглядели абсолютно нормально.

Неудивительно. Правда, даже если позвоночник не сломан — а причин подозревать обратное пока нет, — он явно получил повреждения. Травмы позвоночника зачастую приводят к необратимым последствиям. Однако внешние проявления возникают не сразу. Мышечная атрофия, судороги в конечностях… В нос вдруг ударила резкая вонь.

Дисфункция кишечника и мочевого пузыря. Скверно. Хотя ожидаемо.

— Вы когда-нибудь сталкивались с подобными случаями? — выпалила она и встала, готовая ринуться на защиту сына.

— Да, — подтвердила я. Элпет все поняла по моему голосу и рухнула на стул, как будто ей тоже выстрелили в спину.

Кто же в него стрелял? Господи, только бы не Джейми…

Я откинула покрывало и осторожно обтерла пациента влажной тканью. Он еще не пришел в сознание, поэтому лежал абсолютно неподвижно. Ни один мускул в теле не отозвался на мое прикосновение. Я еще плотнее сжала губы. Как правило, мужчины не в состоянии контролировать спонтанную эрекцию, и Джейми только что мне это продемонстрировал. В моей врачебной практике было немало случаев, когда мужской организм выдавал мгновенную реакцию, несмотря на самые тяжелые ранения. Но не в этот раз. Возможно, побочный эффект от лауданума (который действительно влияет на либидо).

Ухватившись за тоненькую ниточку надежды, я снова накрыла капитана. Элспет сидела, выпрямив спину и уставившись в пространство невидящим взглядом. Я знала, о чем она думает: что ей теперь предстоит ухаживать за любимым, но безнадежно больным ребенком. Последним из оставшихся в живых. Месяцы, а то и годы (пять лет, кольнула внезапная мысль)… Подтирать ему зад, менять постельное белье, четыре раза в день ворочать безжизненные ноги для профилактики пролежней. И наблюдать трагедию мужчины, который лишился жизни, хотя и не умер.

Из-под закрытых ставен пробивался свет — бледный и водянистый; слышалась монотонная дробь затяжного дождя, явно собиравшегося лить до вечера. Я прошла к окну за спиной у Элспет и распахнула ставни. Затем приоткрыла небольшую щель, чтобы впустить в комнату холодный чистый влажный воздух.

Мне нужно было возвращаться к Джейми; здесь я больше ничем помочь не могла. Повернувшись к Элспет, я положила руки на ее несгибаемые, но такие хрупкие плечи под черной шалью.

— По крайней мере, он сможет говорить и самостоятельно есть, — сказала я. — А насчет остального… Время покажет.

— Как и всегда, — ответила она бесцветным голосом, похожим на осенний дождь.

112

Мы встретились как равные…

Я уже вышла из хирургической, когда входная дверь распахнулась и на пороге появился лейтенант Эстерхази. Выглядел он таким же потрясенным и растерянным, как и все мы в то утро, но, к счастью, уверенно держался на ногах и не был ранен. Во всяком случае, с виду.

— Идемте со мной, — скомандовала я, хватая его за руку. — Ваш капитан еще спит и не нуждается в помощи. В отличие от меня.

— Конечно, мэм, — пробормотал он и тряхнул головой, словно прогоняя тяжкие мысли. После чего проследовал за мной на кухню.

— А где лейтенант Бембридж? — спросила я, оглядываясь через плечо. Мне казалось, тот вот-вот замаячит в дверях; эти двое повсюду ходили вместе, так что я почти перестала их различать.

— Не знаю, мэм, — ответил парень дрогнувшим голосом. — Он… не вернулся к вечернему сбору и до сих пор не появлялся. Я уже ходил к Дому собраний, обошел там все вокруг, звал его… Вот пришел доложить капитану, а потом опять пойду искать.

— Мне очень жаль, — искренне сказала я. — Говорят, ночью произошел оползень — вас, случайно, не было поблизости?

— Нет, мэм. Я тоже об этом слышал. Когда Гилберт не вернулся, сразу подумал…

— Понимаю. Джейми, знаешь про оползень? — обратилась я к мужу, который ухитрился приподняться на локте и теперь с беспокойством взирал на лейтенанта. — Что там произошло?

— Приличный кусок склона сполз вниз с потоками дождя, — пояснил Джейми. — Вместе с деревьями, камнями, грязью… Вот и все, что мне известно. Я даже не знаю, где мы тогда находились. Может, где-то в районе Фургонной дороги. — Он осторожно коснулся груди и поморщился от боли.

— Только не говори, что ранение ты тоже получил во время оползня. — Я с ходу могла распознать сабельную рану — у меня у самой имелся восьмидюймовый шрам на внутренней поверхности левой руки.

— За пару мгновений до него, — сдержанно ответил Джейми, не сводя глаз с Эстерхази. И тут меня пронзила мысль: ведь лейтенант достаточно молод, глуп и горяч, чтобы попытаться захватить Джейми в плен в его же доме! К тому же у парня имелся и пистолет, и офицерский кортик. А Джейми безоружен. По шее пробежал неприятный холодок, будто кто-то коснулся меня маленькими ледяными пальцами. Я внимательно посмотрела на лейтенанта, затем вновь перевела взгляд на Джейми. И покачала головой.

— Нет, — твердо сказала я. — Он просто беспокоится о друге. Возможно, и о капитане тоже.

Эстерхази резко повернулся ко мне с вытаращенными глазами.

— Что с капитаном? Вы же сказали, он спит?

— В него стреляли, — коротко сообщила я. — Жить будет, но пойти в ближайшее время точно никуда не сможет.

— Это вы в него стреляли, сэр? — серьезно спросил молодой человек у Джейми.

— Пытался, — сухо ответил Джейми. — Я выстрелил, когда он набросился на меня с саблей. Не знаю, попала ли моя пуля в цель, но в спину я ему точно не стрелял. Когда сверкнула молния, я на миг увидел его бледное лицо. Потом на нас обрушилась гора, — добавил он, припоминая.

— Кто-то выстрелил ему в спину? — спросил потрясенный Эстерхази, поворачиваясь ко мне.

— Иисус твою Рузвельт Христос, — пробормотала я себе под нос. — Да. Я вынула пулю. Капитан сейчас отдыхает. А теперь, лейтенант, будьте так любезны, помогите мне поднять полковника Фрэзера с чертова пола и дотащить его до кровати. Немедленно! — добавила я, поскольку он явно собирался продолжить расспросы.

Наши голоса разбудили Фанни и Агнес. Спустившись, заспанные девочки пришли в ужас от того, что лейтенант увидел их в ночнушках и халатах. Я отправила их на кухню: чистить лук для компрессов, натирать на терке корень гидрастиса и помогать миссис Каннингем с утренними гигиеническими процедурами. Мы же с лейтенантом Эстерхази вцепились в Джейми мертвой хваткой, поддерживая под локти, и в несколько этапов подняли его с пола: сначала на скамью (Блубелл тут же встревоженно обнюхала хозяина и лизнула его голые колени) и только потом — на ноги. Джейми покачивался из стороны в сторону, находясь в полуобморочном состоянии.

Я обняла мужа за талию, а лейтенант обхватил рукой его спину, и мы поковыляли из кухни, будто преследуемая полицией компания пьянчуг.

В спальне мы сбросили Джейми на кровать, словно мешок с цементом. Я тут же уперла руки в колени и стояла, хватая воздух ртом, пока черные точки не перестали мельтешить перед глазами. А когда наконец смогла выпрямиться, поблагодарила лейтенанта (он тоже раскраснелся и пыхтел как паровоз) и отправила его на кухню выпить чего-нибудь горячего. Затем расшевелила угли в очаге и раскрыла ставни: сейчас мне понадобятся и свет, и тепло.

Джейми лежал плашмя на кровати, с белым как мел лицом и жутким окровавленным компрессом на груди. Я накрыла его руку своей и расправила сжатые в кулак пальцы. В неярком свете дождливого дня рана выглядела скверно, но оказалась не такой уж серьезной. Сухожилия были не задеты, грудная мышца повреждена лишь частично, да и ключица только слегка оцарапана.

— Скорее всего, клинок отскочил от грудинной кости, — предположила я, осторожно ощупывая Джейми. — Иначе порез с этой стороны был бы гораздо глубже.

— Отрадно, — пробормотал он. Глаза под плотно прикрытыми веками беспокойно двигались из стороны в сторону.

— Ну что ж, приступим. — Я бережно промокнула рану смоченным в солевом растворе тампоном и выудила из баночки хирургическую иглу с нитью. — Хочешь зажать что-нибудь зубами, пока буду тебя зашивать? Или лучше расскажешь, что, черт возьми, произошло вчера ночью?

Он на мгновение открыл налитые кровью глаза, внимательно посмотрел на меня и вновь смежил веки, пробормотав что-то невнятное — я вроде бы уловила слова «испанская инквизиция». Затем муж изо всех сил вцепился в простыни, сделал глубокий вдох и постарался расслабить мышцы, насколько это было возможным в его состоянии.

— Саксоночка, у тебя под рукой не найдется листка бумаги?

Я глянула на прикроватный столик, где накануне оставила свой дневник. В нем не было ни глубоких мыслей, ни высокодуховных рассуждений — лишь связанные с повседневной жизнью мелочи. Маленький медный котелок забыли снять с огня, и в днище образовалась дыра; попрошу Бобби Хиггинса отвезти его в ремонт, когда он поедет на следующей неделе в Салем. Блубелл сожрала какую-то дрянь — надо бы прокипятить коврик перед очагом в спальне девочек…

— Найдется, — сказала я, втыкая иглу в кожу. Джейми охнул, но не шевельнулся.

— Подай мне его, пожалуйста, саксоночка. И что-нибудь, чем писать. Буду диктовать имена, пока ты шьешь.

Я сделала еще три стежка и потянулась за дневником. Обычно я писала в кровати, поэтому вместо пера и чернил предпочитала использовать маленький графитовый карандаш, обмотанный тканью. Его я тоже захватила.

— Что ж, давай, режь всю правду, — сказала я, поворачиваясь к Джейми. — Если, конечно, этот глагол не вызывает у тебя неприятных ассоциаций.

Его живот дернулся от короткого смешка.

— Ничего. Я продиктую имена лоялистов, которые вчера были с Каннингемом. Записывай: Джорди Хэллам, Конор Макнил, Ангус Маклин…

— Погоди, не так быстро! — Я взяла в руку карандаш. — Зачем тебе список? Ты ведь и так всех запомнил.

— Я знал, кто они, задолго до прошлой ночи, — мрачно усмехнулся Джейми. — Список нужен для тебя, Бобби и братьев Линдси на случай, если меня убьют в ближайшие пару дней.

Карандаш сломался у меня в руке. Я отложила его в сторону и тщательно вытерла пальцы влажной тряпкой.

— Вот как? — произнесла я нарочито спокойным голосом.

— Да. Ты ведь не думала, саксоночка, что на этом все и успокоятся?

Вообще-то думала — учитывая состояние капитана Каннингема. Нервно сглотнув, я снова взялась за иглу.

— Хочешь сказать, чероки еще могут нанести нам визит?

— В том числе, — задумчиво ответил Джейми. — Или Никодимус Партленд с бандой людей из-за гор. Возможно, ничего такого не произойдет, — добавил он, глянув на мое встревоженное лицо. — В любом случае мои люди будут наготове. Но если меня не станет, тебе придется избавиться от всех местных лоялистов. Поэтому ты должна знать их имена.

Я молча сосредоточилась на работе, аккуратно вдевая в иглу новую нить.

— Избавиться?..

— Ну не могу же я позволить им остаться в Ридже, — рассудительно заметил Джейми. — Прошлой ночью они пытались меня убить. Или увезти туда, где меня повесят, что ничуть не лучше. — В его голосе отчетливо слышалась сдерживаемая ярость.

— Пожалуй, ты прав. — Я промокнула сочившуюся из раны кровь и сделала еще два стежка. Затем пошевелила угли в очаге и подбросила дров, но так и не смогла согреться. Холод сковал меня изнутри. — А ты сможешь… То есть неужели они так просто… уйдут, если ты попросишь?

Джейми, который лежал, уставившись в потолок, повернул голову и посмотрел на меня. Это был терпеливый взгляд льва, у которого спросили, сможет ли он съесть пасущуюся неподалеку антилопу гну.

— Кхм, — смущенно кашлянула я. — Расскажи про оползень.

Джейми был явно рад сменить тему. И рассказал, как улизнул с собрания Ложи; четверо или пятеро его людей выбежали следом и столкнулись с лоялистами. Пока парни разбирались с сообщниками капитана, Джейми скрылся в ночи.

— Правда, тропу, по которой я планировал уйти, смыло дождем — ай! — и я немного заплутал, пытаясь отыскать другую. Потом началась гроза. Молнии сверкали так близко, что я чувствовал их запах. Зато хоть стало видно, куда бежать.

Джейми рванул в сторону дома, надеясь встретить кого-то из парней, которым поручил охранять Новый дом с тыла и захватить людей Каннингема, если те появятся.

— Захватить? — Я затянула узелок, отрезала нитку и достала новую. — Где ты планировал их держать? Надеюсь, не в погребе?

Наши продовольственные запасы изрядно истощились после долгой зимы. Все, что было — сухофрукты, ранние овощи, мешки с каштанами, грецкими орехами и арахисом, — хранилось в погребе. Страшно представить, какое бедствие могла бы учинить там банда голодных пленников!

Джейми покачал головой. Он гипнотизировал взглядом потолочные балки, чтобы не видеть мои манипуляции.

— Нет, я сказал Бобби связать всех, кого они поймают, и бросить в свиной хлев в пещере.

— Господи Иисусе. А что, если Белая Свинья решит вдруг туда наведаться?

Хотя легендарная Гроза Риджа не захотела устраивать логово под фундаментом Нового дома — и слава богу! — она все еще бродила по окрестным горам, набивая брюхо каштанами и всем, что ей казалось аппетитным. И периодически совершала набеги на хлев в пещере, освобождая кое-кого из обитателей — в основном собственных потомков.

— Превратности войны, — бессердечно ответил Джейми. — Нечего было вставать на сторону того, кто не видит разницы между Богом и королем. — Он охнул от боли.

— Большая часть уже позади, — подбодрила я. — Что до капитана… большинство лоялистов убеждены: раз король — избранник Божий, то его интересы совпадают с волей Всевышнего. Лучше расскажи, что было дальше.

Джейми издал глухой рык и заерзал, но вскоре снова замер и осторожно вдохнул.

— Хорошо. Когда я наконец сориентировался, то понял, что нахожусь неподалеку от хижины Тома Маклауда, и решил переждать там. Кстати, Гиллебрайд сказал, что у Тома сломан нос? Я начал пробираться сквозь заросли по колено в грязи; то и дело мелькали молнии, помогая не сбиться с дороги. Вдруг оглушительный раскат грома расколол небо, и меня ослепило гигантской вспышкой молнии, а дождь превратился в град. В мгновенье ока! — Он щелкнул пальцами. — Я натянул килт на голову, и тут из темноты откуда ни возьмись выбежал капитан. Правда, тогда я еще не знал, кто передо мной. Как и он. Затем снова шарахнула молния, я потянулся за пистолетом, а капитан за саблей и… — Джейми скосил глаза на грудь, где зиял наполовину зашитый разрез.

— Ясно. Ты же говорил, что выстрелил в него?

— Пытался. Весь мой порох намок — впрочем, неудивительно. Пистолет выстрелил, но я сомневаюсь, что попал в цель.

— Напрасно сомневаешься, — заметила я, беря новую нить. — Я вынула пулю у него из предплечья.

— Хорошо. Саксоночка, можно мне хотя бы малюсенький глоточек?

— Можно. Раз уж ты лежишь в кровати.

Зашивая рану, я совершенно не замечала ничего вокруг, однако, когда поднялась, чтобы налить виски, услышала внизу голоса. Очень громкие. Один из них вроде бы принадлежал лейтенанту Эстерхази, другой был женским — Элспет? Третий казался смутно знакомым, но…

Джейми резко приподнялся и взревел, как прирезанный кабан.

— А ну ляг, черт тебя подери!

— Это Клаудтри, — взволнованно пробормотал он. — Сходи за ним, саксоночка!

Я подняла упавшую повязку и заставила Джейми прижать ее рукой к незаштопанной части раны, из которой лилась кровь.

— Ляг, кому говорят! Тогда схожу.

Но мне не пришлось. На лестнице послышался топот и возмущенные голоса, а потом дверь распахнулась — после чисто символического стука.

— Я говорила ему, что нельзя… — гневно затараторила Агнес, поглядывая назад.

Не обращая на нее внимания, Аарон Клаудтри прошел в комнату. Взбешенный лейтенант Эстерхази схватил его за рукав.

— Вам сюда нельзя, сэр!

— Отцепись, вонючий ублюдок! Мне нужно кое-что сказать полковнику.

— Лейтенант! — рявкнула я командным голосом, которым пользовалась крайне редко. Хотя навык еще не растеряла.

Эстерхази замер, уставившись на меня с раскрытым ртом. Как и Агнес с мистером Клаудтри.

— Полковник хочет с ним поговорить, — спокойно объяснила я. — Агнес, проводи лейтенанта вниз. И заодно проверь, как там капитан.

Лейтенант целую минуту сверлил меня яростным взглядом, потом зыркнул на Клаудтри — тот демонстративно отряхивал мокрый от дождя рукав, будто хотел смахнуть ненавистные следы чужих пальцев, — и вышел. Агнес последовала за ним, свирепо глянув на невозмутимого отчима.

— Я тут давеча повстречал Скотчи, — начал Клаудтри, подходя к кровати. Но, заметив рану на груди у Джейми, вытаращил глаза: — Господи Иисусе! Что с вами случилось, полковник?

— Много чего, — буркнула я. — Может, вы…

— Что же он сказал, мистер Клаудтри? — Джейми так и не лег, упрямо игнорируя стекавшие по ребрам струйки крови.

Аарон на мгновение задумался, припоминая, и кивнул.

— Скотчи просил передать, что вы теперь его должник, только он сомневается, что вы успеете расплатиться, поскольку вряд ли проживете так долго. Поэтому можете не утруждаться — хотя от виски он бы не отказался.

113

…и расстались в согласии

30 марта 1780 года от Р. Х.

Фрэзер-Ридж, Северная Каролина

От Джеймса Фрэзера, владельца Фрэзер-Риджа

Вниманию нижеперечисленных лиц:

Джорди Хэллам

Конор Макнил

Ангус Маклин

Роберт Маккланахан

Уильям Бэрд

Эбенизер Бэрд

Уильям Макилхенни

Эван Адэр

Пэдер Макфарленд

Холман Лесли

Александр Макконнах

Лахлан Хант

Поскольку все вы как один вступили в сговор с целью напасть на меня и захватить в плен, что привело бы к моей неминуемой смерти, заключенный между нами Договор Аренды признается ничтожным и полностью аннулируется, начиная с сегодняшнего числа.

Действуя подобным образом, вы утратили мое доверие и нарушили Слово.

В связи с вышеизложенным все вы лишаетесь права проживания на занимаемых землях. Вам надлежит освободить их и покинуть Фрэзер-Ридж вместе с семьями в течение десяти дней.

Вы также можете забрать с собой еду, одежду, инструменты, семена, домашний скот и личные вещи. Все ваши постройки — дома, сараи, амбары, курятники и другие строения — изымаются. В случае их злонамеренного поджога или уничтожения вас предадут суду, а все ваше имущество конфискуют.

Те, кто попытается тайком вернуться во Фрэзер-Ридж, будут застрелены на месте.

Джеймс Фрэзер, землевладелец

— Ничего не упустил? — спросил Джейми, когда я прочла бумагу.

— Нет. Текст вполне… исчерпывающий.

У меня похолодело в груди. Я хорошо знала всех этих людей. Радушно приветствовала их с женами в Ридже, когда они приходили сюда, зачастую не имея ничего, кроме одежды на теле, преисполненные надежды и благодарности за место под солнцем в неизведанном диком крае. Я навещала их, помогала появляться на свет их детям, лечила их хвори. А теперь…

Я видела, что на душе у Джейми не менее тяжело. Он доверял этим людям, принимал их, давал землю и орудия труда, всегда готов был поддержать и подставить дружеское плечо. Я опустила руку с письмом в похолодевших пальцах.

— Ты и правда застрелишь их, если они вернутся? — тихо спросила я.

Джейми пристально посмотрел на меня; в глубине его взгляда пылала ярость.

— Саксоночка, они меня предали. Преследовали, словно дикого зверя, на моей собственной земле во имя так называемой «королевской справедливости». Я сыт по горло подобной справедливостью. Если увижу их еще раз на своей земле — то да. Пристрелю на месте.

Я закусила губу. Заметив это, Джейми накрыл мою руку своей.

— Поверь, так нужно, — мягко сказал он, глядя мне в глаза. Будто желал удостовериться, что я понимаю. — Просто они не единственные, кто придерживается таких взглядов. И мне это прекрасно известно. Многие пока сидели тихо — хотели посмотреть, что будет. Окажусь ли я слабаком? Сдамся? Или позволю себя схватить? Приедет ли сюда кто-нибудь вроде майора Фергюсона? Предатели боятся действовать в открытую, однако стоит только проявить к ним… — он махнул свободной рукой в сторону письма, — …милосердие, позволив им сохранить не только жизни, но также землю и оружие, как нерешительные поднимут голову и тут же к ним примкнут.

Не только жизни…

Земля вдруг ушла у меня из-под ног. Я всегда была уверена, что происходящие во внешнем мире события никогда не затронут Ридж, что он останется надежным убежищем. Как я ошибалась.

Не только их жизни… Наши тоже.

Джейми вряд ли сумел бы отразить более крупную атаку на Ридж с имеющимся количеством людей и ружей без помощи извне.

— Понимаю. — Я сглотнула подступивший комок и медленно подняла письмо. За именами мужчин я видела лица женщин. — Только… не могу не сочувствовать их женам. — И детям тоже, но женам все же больше. Помимо забот о доме и детях им приходится расхлебывать последствия поступков мужей. А теперь их выгоняют, позволив взять лишь то, что можно унести в руках, и обрекают на скитания.

Я не знала, разделяют ли они политические взгляды своих мужчин. В любом случае их ждет теперь другая жизнь. Или смерть.

— Колокольчик, книга и свеча[285], — сказал Джейми, продолжая смотреть на меня участливым взглядом.

— Что?..

— Позвони в колокольчик, захлопни книгу, задуй свечу, — тихо произнес он и коснулся лежащей у меня на коленях бумаги. — Отлучение и анафема, саксоночка. Вот что я сделал.

Не успела я ответить, как на лестнице послышались тяжелые мужские шаги, а затем в дверь постучали.

— Войдите! — Голос Джейми звучал совершенно обыденно.

Дверь отворилась, и вошел лейтенант Эстерхази. Казалось, он постарел на два десятка лет.

— Сэр! — официально обратился он к Джейми, вытянувшись по струнке перед кроватью. — Мой… то есть лейтенант Бембридж так и не вернулся. Разрешите мне отправиться на поиски?

Я изумленно посмотрела на мужа, но тот и бровью не повел. Мне только сейчас пришло в голову, что лейтенант теперь не друг семьи, а скорее пленник Джейми. Судя по всему, оба считали именно так.

Джейми прекрасно умел скрывать свои чувства, но сейчас не стал утруждаться. Если отпустить Эстерхази, куда тот может пойти и с кем встретиться? Очевидно, Джейми был сейчас не в состоянии защищать ни себя, ни свое жилище — не говоря уже о том, чтобы патрулировать окрестности. Вдруг лейтенант вернется с отрядом? Или отправится к Фергюсону и его людям, чтобы привести их сюда?

Я не сомневалась, что у паренька и в мыслях не было ничего подобного; в тот момент он мог думать лишь о пропавшем друге. Хотя это не значит, что он не подумает о чем-нибудь другом, оказавшись за пределами дома.

— Разрешаю, — ответил Джейми не менее официально. — Но миссис Фрэзер пойдет с вами.

114

В которой земля приходит в движение

Ты должна пойти, саксоночка.

Словно пойманные в ловушку, эти слова продолжали звенеть у меня в голове, отдаваясь в барабанных перепонках тонким, пронзительным эхом.

Так заявил мне муж, как только Оливер Эстерхази вышел из комнаты и направился в хирургическую, чтобы доложить об отлучке шефу — вернее, Элспет.

— Больше некому, — резонно заметил Джейми, обведя рукой пустынную спальню. — Я не могу отправить с ним Бобби или братьев Линдси — они нужны мне здесь. И потом, — добавил он, с гримасой боли откидываясь на подушку, — если бы с мистером Бембриджем было все в порядке, он бы давно вернулся. Раз его все еще нет — вероятнее всего, бедняга ранен или даже мертв. Кто лучше тебя справится с подобной ситуацией?

Спорить со столь логичными рассуждениями было невозможно, но я все же попыталась:

— Я не собираюсь оставлять тебя одного! В таком состоянии ты не сможешь дать отпор, если кто-нибудь…

— Именно поэтому Линдси останутся здесь, — терпеливо возразил Джейми. — Чтобы охранять дверь. То есть двери, — уточнил он. — Кенни и Мердо караулят на веранде, а Эван — на заднем дворе.

— Что насчет Бобби?

— Отправил его за подкреплением и заодно поручил сообщить всем, что капитан… — Он замялся, подыскивая слова.

— Hors de combat?[286] — подсказала я.

— Что его пока нельзя перемещать, — твердо сказал Джейми. — Иначе они, чего доброго, решат пойти на нас штурмом, чтобы забрать предводителя.

Я оторопело уставилась на мужа. Он был чуть бледнее простыни; под уставшими глазами залегли глубокие тени, а лежащая поверх одеяла рука дрожала.

— Когда ты успел отдать все эти распоряжения?

— Когда ты отлучалась в уборную. Иди, саксоночка. Ты должна пойти.

И я пошла, находясь в полном смятении. Это противоречило моим убеждениям. Нельзя оставлять раненых без присмотра! Даже если их состояние стабильно и ухудшение маловероятно. С другой стороны, Элспет, Фанни и Агнес вполне способны справиться с несложными медицинскими манипуляциями, если вдруг возникнет такая необходимость, успокаивала я себя.

— Мне придется отправиться вместе с лейтенантом Эстерхази на поиски его друга, — сообщила я Элспет, снимая с крючка походную аптечку. Миссис Каннингем, которая выглядела не лучше Джейми, молча кивнула, не сводя глаз с сына. Капитан начал подергиваться и стонать.

— Я справлюсь, — тихо сказала она, а потом вдруг подняла на меня взгляд. В ее покрасневших, опухших от усталости глазах мелькнула тревога. — Будьте осторожны.

Я остановилась и посмотрела на нее. Щеки миссис Каннингем слегка порозовели.

— Не знаю, что там происходит, — пояснила Элспет. — Но в округе сейчас очень… неспокойно.

— Вы имеете в виду Никодимуса Партленда? — выпалила я. — И людей из Найнти-Сикс, которых он должен привести?

Ее румянец вмиг увял, как побитый морозом цветок.

Хмыкнув, я вышла за дверь.

Оливер, ждавший меня на крыльце, сразу предложил понести медицинскую сумку.

— Нет, я сама. Вы лучше возьмите вот это. — Я протянула ему другую сумку, в которой была питьевая и медовая вода, немного еды, свернутое одеяло, банка с пиявками и пара других полезных вещей. — Итак, с чего начнем?

Лейтенант растерянно огляделся.

— Не знаю. — Как и все мы, он не спал всю ночь. Оливер был приятным и жизнерадостным молодым человеком, но умом не блистал. Ну а теперь, из-за морального и физического истощения, его мозг, похоже, вовсе перестал функционировать, за исключением нескольких клеточек. Я медленно вдохнула утренний воздух, призывая на помощь все свое терпение.

— Где вы видели его в последний раз?

Этот вопрос неизменно вызывал раздражение у всех домочадцев, пытающихся отыскать потерянную вещь. Оливер Эстерхази лишь моргнул, послушно наморщил лоб и наконец сказал:

— Возле Дома собраний.

— Значит, оттуда и начнем.

— Там я уже смотрел.

— Мы все же начнем искать именно там.

Дождь прекратился, но с деревьев еще капало, и моя юбка промокла до колен уже на полпути. Однако это было неважно. Кругом весело щебетали птицы; по всему лесу разливался резкий свежий запах можжевельника и ели, распускавшихся кизила и рододендрона; с горных вершин струились десятки крошечных ручейков. В воздухе пахло весной, и покой утреннего леса начал незаметно просачиваться в душу. Волнения прошлой ночи и утренние тревоги больше не вызывали ощущение безнадежности.

Джейми не умирал, его жизни пока ничто не угрожало. Со всем остальным можно было разобраться. В общем-то, именно этим он и занимался — хотя все еще лежал пластом, не в силах даже сесть без посторонней помощи.

Как бы я ни хотела остаться с ним, Джейми был прав: в данных обстоятельствах он не мог отправить с лейтенантом никого другого. Хотя его подозрения насчет того, что Эстерхази немедленно соберет целую банду лоялистов, оказались беспочвенными. Мы не встретили в лесу ни единой души, словно все куда-то попрятались, не желая попадаться на глаза. Хозяева двух стоявших по дороге хижин встретили нас весьма холодно, а в ответ на расспросы о лейтенанте Бембридже лишь молча покачали головой.

Да и сам Дом собраний выглядел заброшенным. Дверь была распахнута настежь, половина скамеек валялась вверх тормашками, на полу блестели пивные лужи. Два пробравшихся внутрь енота деловито жевали оброненный кем-то масонский фартук.

— А ну брысь! — Оливер подобрал с пола метлу и выгнал наглецов с рвением ветхозаветного пророка. Затем бережно поднял погрызенные останки фартука — роскошного, из белой кожи, с оборками из белого шелка и холщовыми завязками. Вещицу украшало весьма искусное изображение масонского циркуля.

— Фартук капитана? — спросила я. Лейтенант кивнул, аккуратно сложив находку.

По всей комнате были разбросаны используемые на собраниях атрибуты и другие мелочи: ковшик и деревянное ведро для напитков, чтобы многоречивые ораторы могли промочить горло после выступлений; куча бумажных вееров, сделанных детьми к предстоящему лету… Мы молча смотрели на этот разгром, не испытывая желания иронизировать по поводу печального итога встречи вольных каменщиков. Вместо воплощения идей свободы, равенства и братства — мятеж и кровавая вакханалия. Вот к чему приводят разговоры о политике в стенах Ложи!

Мы вышли на улицу, и Оливер тщательно закрыл дверь. Разделившись, мы стали бродить по окрестностям, выкрикивая имя Гилберта Бембриджа.

— Что, если он решил спрятаться в доме у одного из… сторонников капитана? — тактично спросила я, когда мы в очередной раз встретились у Дома собраний. — Может, его ранили?

— Не знаю. — Оливер беспокойно озирался, будто ожидая, что друг вот-вот выскочит из-за дерева. — По-моему, он был с людьми, которые… э-э…

— Преследовали моего мужа? — ехидно подсказала я. — В каком направлении они ушли?

Лейтенант ответил, что не уверен, но потом вдруг начал спускаться с горы в порыве энтузиазма. Я осторожно ползла следом, стараясь не подвернуть ногу на щебне и камнях, оставшихся на тропинках после вчерашнего потопа.

Поведение лейтенанта Эстерхази казалось все более странным. Он обливался потом, несмотря на холодную погоду, и хотя порой сходил с выбранной тропы, неизменно на нее возвращался уже через несколько мгновений. Я была почти уверена, что лейтенант знал, куда идти, и совершенно не удивилась, когда мы неожиданно пришли на место, где лес… отсутствовал.

Мы стояли на краю рощицы чахлых молодых дубков; впереди была мешанина из земли, сломанных деревьев и покореженных кустов, снесенных бурным потоком. Кое-где виднелись огромные серые валуны, наполовину утопленные в почву; по их перевернутым кверху мокрым и грязным днищам ползали вывороченные из земли черви.

— Так, значит, — произнесла я после минутного молчания, — это и есть тот самый оползень? Вы были здесь, когда все случилось?

Лейтенант покачал головой. Его волосы, заплетенные в аккуратную флотскую косичку, теперь растрепались и липли к потному лицу. Рассеянно откинув их назад, он твердо произнес:

— Нет.

Оползень был не таким уж масштабным, однако не хотела бы я оказаться у подножия холма во время схода лавины; в темноте это наверняка выглядело жутко. Крутой горный склон съехал примерно на пятьдесят футов вниз, сметя все на своем пути и наполовину завалив небольшой ручей.

— Думаете… — Молодой человек осекся и сглотнул, его огромный кадык нервно подпрыгнул. — Гилберт мог… попасть в лавину?

— Вполне вероятно, — кивнула я, с сомнением оглядывая руины. — Но в таком случае…

Очевидно, мы не могли разгребать завалы голыми руками. Я как раз собиралась ему это сказать, когда лейтенант вдруг изумленно вскрикнул и, схватив меня за руку, показал на что-то внизу:

— Смотрите! Вон там!

Примерно в двадцати футах от нас из земли торчал клочок грязной темно-синей военной формы, почти не отличающейся по цвету от влажной почвы. Не успела я и рта раскрыть, как Оливери уже заскользил вниз по мокрым комьям, то и дело спотыкаясь, падая на колено, снова вставая и пробираясь вперед.

Я тащилась следом, крепко сжимая в руках сумку с аптечкой. Хотя мое сердце, поначалу радостно встрепенувшееся, тут же камнем рухнуло вниз. Он не мог выжить.

Оливер откопал руку и, вскочив на ноги, изо всех сил потянул. Раздался хруст, и из-под земли, разбрасывая комья грязи и щебня, вынырнула голова Гилберта с мертвенно-бледным лицом. Мне показалось… нет! Я и правда увидела, как его веки дрогнули. Через мгновение это случилось снова, и мое сердце едва не выскочило из груди.

— Иисус твою Рузвельт Христос! Оливер! Я думаю, он жив — помогите мне его вытащить.

— Он… что? Не может быть!

Я бросила сумку и принялась, как бобер, рыть землю голыми руками. Что-то теплое коснулось моей кожи — легкое облачко дыхания.

— Гилберт! Гилберт! Держись, только держись! Мы вытащим тебя оттуда…

— Нет, — послышался за спиной хриплый, срывающийся голос Оливера.

Обернувшись, я увидела, как он вытаскивает из грязной жижи отломанную ветку.

— Нет, — повторил он более уверенно. — Я так не думаю.

* * *

Вынырнув из лихорадочной полудремы, Джейми увидел у кровати мрачную Фрэнсис.

— Что случилось? — просипел он пересохшим горлом. — Где моя жена?

— Еще не вернулась, — ответила девочка. — Прошел всего час, как они с лейтенантом Эстерхази ушли. Вы же сами знаете.

Последняя фраза прозвучала немного вопросительно, и Джейми попытался улыбнуться. Вышло неважно: мышцы лица были скованы той же усталостью, что и остальные части тела. Фрэнсис окинула его оценивающим взглядом и протянула чашку, которую держала в руке.

— Вы должны это выпить, — строго потребовала она. — Одну полную чашку каждый час. Она так сказала. — Фанни произнесла «она» с таким благоговением, будто речь шла о местном божестве. Улыбка Джейми стала шире.

Он с трудом приподнял голову от подушки и сделал глоток — правда, Фанни пришлось самой держать чашку. Вкус оказался умеренно гадким, к тому же Фрэнсис, милый ребенок, исполнила инструкции Клэр насчет «капельки виски» весьма вольно. Джейми опустился на подушку, чувствуя легкое головокружение — возможно, не от виски, а от потери крови.

— Мне нужно осмотреть рану и проверить, нет ли гноя, — заявила Фрэнсис тем же строгим тоном.

— Что ж, приступай. У меня все равно не хватит сил тебя остановить.

Он лежал неподвижно, дыша медленно и глубоко, пока девочка разматывала бинты и снимала с его груди влажную повязку. Слегка нахмурив мягкие темные брови, Фанни принялась надавливать вдоль шва; Джейми с удивлением отметил, насколько уверенно, без тени жалости обращалась она с его телом.

— Ну как, a nighean? — спросил пациент. — Жить буду?

Фанни состроила гримаску, давая понять, что оценила шутку, однако продолжала хмуриться.

— Да, — ответила она наконец, неодобрительно глядя на заштопанную грудь. Затем деловито вернула на место компресс и закрепила бинтом.

— Хочу вам кое-что рассказать, — поколебавшись, добавила она. — Я бы подождала возвращения миссис Фрэзер, но лейтенант Эстерхази тоже будет с ней.

— В таком случае говори, — ответил Джейми в той же официальной манере. — Можешь присесть. — Он махнул в сторону ближайшего табурета и тут же поморщился от острой боли. Фрэнсис бросила на пациента обеспокоенный взгляд, однако через мгновение села, решив, что его жизнь вне опасности.

— Это касается Агнес, — выпалила девочка. — Она думает, что беременна.

— Господи Иисусе!

— Вот именно, — кивнула Фанни. — Она думает, ребенок от Гилберта — то есть лейтенанта Бембриджа.

— Она думает? У нее есть и другие версии?

— Ну… еще Оливер. Но с ним это было всего один раз.

— Sasannaich clann na galladh!

— Что это значит?

— Чертов английский ублюдок, — бросил Джейми, силясь приподняться на локтях; такую новость не так-то просто переварить, лежа пластом. — Кто-нибудь из этих идиотов… э-э… не пытался… с тобой?

От удивления Фанни даже перестала хмуриться.

— Я никогда не лягу с мужчиной, — заявила она с полной уверенностью. Затем посмотрела на Джейми и добавила чуть менее уверенно: — Вы сказали, я не обязана этого делать.

— Не обязана и не будешь, — заверил он. — Я убью любого, кто станет к тебе приставать! И давно ты узнала? Про Агнес?

— Только что. Как раз перед тем, как подняться сюда. Она сама мне рассказала. — Фрэнсис виновато оглянулась через плечо. — Я фомневалась… сомневалась, говорить вам или нет. Просто… Агнес боится, что Оливер убил Гилберта прошлой ночью, после того как узнал о ребенке…

— Она уверена, что Оливеру все известно?

Фрэнсис задумчиво кивнула.

— Агнес ему сказала. Вчера. Он предложил ей выйти за него, а она ответила, что не может, потому что…

Больше всего ему сейчас хотелось пойти вниз, схватить Агнес за плечи и вытрясти всю дурь из ее головы. Но тут его пронзила ужасная догадка, и Джейми резко сел в кровати, не обращая внимание на боль и головокружение.

— Ступай вниз и приведи Кенни Линдси, — скомандовал он. — Бегом, Фрэнсис!

* * *

— Что значит вы так не думаете? — Я изумленно уставилась на Оливера Эстерхази.

— Я имел в виду… он ведь мертв, миссис Фрэзер! Пойдемте отсюда, не надо его трогать! — Оливер схватил меня за руку, но я тут же высвободилась.

— Он еще жив, хотя может умереть в любую минуту, если мы его не вытащим. Лучше идите сюда и помогите мне!

Лейтенант посмотрел на меня с полуоткрытым ртом, затем метнул безумный взгляд на Гилберта, который и в самом деле казался мертвым, однако…

— Помогите же! — повторила я и начала разгребать тяжелую влажную почву. Я копала с остервенением, стараясь поскорее высвободить грудь несчастного, чтобы тот смог дышать. Гилберт лежал почти на боку; к счастью, верхняя часть тела была не так сильно завалена землей, а вот ноги увязли гораздо глубже. Мне бы только очистить грудную клетку, чтобы сделать ему непрямой массаж сердца… Лишь бы кости были целы!

Оливер присел на корточки рядом со мной, чертыхаясь сквозь зубы. Он толкнул меня локтем, пытаясь оттеснить.

— Дайте я, — буркнул он. — Я сильнее.

— Но ведь…

— Прочь! — рявкнул Оливер и отпихнул меня в сторону.

Я пошатнулась и упала навзничь; рыхлая земля подо мной вдруг пришла в движение. Я кубарем покатилась вниз в потоке влажной грязи и остановилась на середине склона, с размаху налетев на корни вывороченного дерева. Я была потрясена и напугана; сердце бешено стучало в висках. Сосредоточившись на спасении Гилберта Бембриджа, я совершенно не подумала о том, что почва не успела закрепиться в новом положении и может запросто сползти еще ниже. Встав на четвереньки, я начала торопливо карабкаться наверх, стараясь удерживать равновесие.

Оливер Эстерхази рыл землю, но не возле своего друга. Наполовину откопав толстую сосновую ветку, он встал и выдернул ее из вязкой грязи. Затем, поскальзываясь на мокром грунте, решительно подошел к Гилберту и со всего маху обрушил ветку на торчащую из земли голову.

— Скотина… — послышался вдруг приглушенный голос из-под грязной сосновой хвои. Он звучал хрипло и натужно, но явно был произнесен кем-то живым. Прежде чем я смогла подняться на ноги, рука Гилберта взметнулась вверх, ухватив второй конец ветки.

Охваченный паникой, Оливер разжал пальцы и отскочил назад. Один его сапог по голенище ушел в рыхлую землю. Потеряв равновесие, лейтенант завалился назад и со сдавленным вскриком покатился по склону, словно громоздкие несуразные сани.

Я опустилась на пятки и перевела дыхание. Моя шляпа слетела во время падения; откинув от лица растрепавшиеся волосы, я продолжила карабкаться наверх. Нужно было поскорее добраться до Гилберта и вытащить беднягу. Или хотя бы вооружиться, прежде чем Оливер очухается и бросится меня догонять (в аптечке лежали скальпель, две пункционные иглы, а еще парочка мухоморов, сорванных в прошлую вылазку).

Оглянувшись через плечо, я заметила лейтенанта примерно в сорока футах ниже по склону; он обвился вокруг мощного тополя, устоявшего перед натиском лавины. Рядом стоял человек и смотрел на обмякшее тело.

Я напрягла зрение. Не важно, кто это — лоялист или повстанец. Лишь бы согласился помочь.

— Эээй!.. — крикнула я и замахала руками.

Мужчина поднял голову. Он оказался индейцем, причем совершенно незнакомым. На секунду меня охватила паника: неужели Скотчи Кэмерон нас подвел? Но потом я поняла, что это не чероки. На меня смотрел худощавый мужчина среднего роста в набедренной повязке, леггинах[287] и шелковой жилетке с вышивкой поверх обнаженного торса; седые волосы были стянуты в узел на затылке. Он помахал рукой, звякнув серебряными браслетами.

— Какая встреча, мадам! — крикнул он на английском с заметным британским акцентом. — Вам нужна помощь?

— Да! — прокричала я в ответ и показала на неподвижное тело: — Этот человек мертв?

Индеец глянул вниз и ткнул Оливера в зад носком мокасин. Лейтенант пошевелился, застонал и попытался отпихнуть источник дискомфорта.

— Нет. — Незнакомец положил руку на пояс, где висел внушительных размеров нож, которого я прежде не заметила. — Желаете, чтобы он умер?

Я встала в полный рост и осторожно, по-крабьи, спустилась ближе к лейтенанту. Тот лежал с закрытыми глазами, но явно находился в сознании, чему был не очень-то рад.

— Ваша смерть избавила бы нас от кучи проблем, — сказала я ему. — Однако, как известно, злом зла не поправишь.

— Неужели? — улыбнулся индеец. — Кто вам сказал?

— Неважно. Сейчас мне нужно осмотреть юношу и убедиться, что он не сильно пострадал. А потом вернуться назад, выкопать вон того и оказать ему помощь. — Я ткнула большим пальцем назад поверх плеча.

— Он еще жив? — Индеец приставил ладонь ко лбу, осматривая склон. — Что-то не похоже.

Мне тоже так казалось, однако я надеялась, что внешность обманчива. И уже хотела озвучить эту мысль, как вдруг намокшие кусты зашевелились, возвещая о чьем-то прибытии. Через пару секунд появился Йен-младший с мальчонкой на руках. Ребенок настороженно смотрел на меня и сосал большой палец.

— Вот ты где, тетушка! — просиял племянник. — Значит, мне не показалось! Я узнал твой голос.

Я готова была раствориться в накрывшей меня волне облегчения и стечь по склону, превратившись в небольшую лужицу у подножия.

— Йен! — Я выбралась из грязи и крепко обняла его одной рукой. — Ты как? А это Огги? Какой большой! А где Рэйчел?

— Где-то в лесу, с остальными женщинами. Им приспичило справить нужду. — Он кивнул на пожилого индейца. — Вижу, ты уже познакомилась с сахемом. Окаракарах’ква, это моя тетушка; та самая, о которой я говорил.

— О-о! — Сахем поклонился, прижав руку к вышитой безрукавке. — Рад знакомству, досточтимая ведунья.

— Взаимно. Уверена, вы не менее досточтимый господин, — вежливо ответила я, вильнув испачканным подолом в неком подобии реверанса. Затем повернулась к Йену: — Что значит «с остальными женщинами»? И кто, позволь спросить, вон тот молодой человек? — добавила я, заметив мальчугана лет семи-восьми, который робко топтался в тени деревьев.

— Это Тсинииоснорех нех Тотис тахонасакетотех, или Быстрейший из Ящериц, — улыбнулся Йен, положив руку ему на плечо. — Мой старший сын. Мы зовем его Тотис.

115

Волчонок

Дождь снова припустил с небывалой силой. Прошло довольно много времени, прежде чем нам удалось полностью откопать Гилберта Бембриджа. Я дала ему противошоковое, наскоро осмотрела, диагностировав сотрясение мозга, и забинтовала нанесенную другом рану — длинный, но неглубокий порез на лопатке. Оливер Эстерхази также получил врачебную помощь (у него было пара сломанных ребер и шок, вызванный сразу несколькими факторами). К счастью, в этот момент появились насквозь промокшие Кенни Линдси и Том Маклауд — с мулом и завернутыми в парусину ружьями. Они забрали обоих лейтенантов, собираясь отвезти их в хижину Кенни, до которой было не больше мили.

— Не беспокойтесь, миссис, — сказал Кенни, утирая большой красный нос тыльной стороной ладони. — Моя жена приглядит за ними, пока дождь не утихнет. Вам лучше вернуться домой, не то Хозяина удар хватит — если уже не хватил.

— У него сейчас маловато крови для настоящего апоплексического удара, — возразила я. Кенни засмеялся, решив, что я шучу.

Выбравшись из леса, спутницы Йена дружной толпой вернулись в оставленный на дороге распряженный фургон и жались теперь друг к дружке под хлипкой защитой беленых досок и кусков вощеной парусины.

Одежда моя промокла до нитки, руки посинели от холода, а ног я вовсе не чувствовала. Но все же ощутила прилив радости при виде тревожного личика Рэйчел, выглядывающего из-под скромного укрытия. Просияв, она выбежала под проливной дождь, схватила меня за ледяные руки и отбуксировала в кучу-малу теплых тел. Со всех сторон посыпались вопросы и восклицания, перемежающиеся визгами целой компании детей.

— Держи, — раздался сзади знакомый голос, и Дженни протянула мне флягу. — Можешь допивать, a leannan. Это все, что осталось. — Несмотря на пропитавшую меня влагу, я умирала от жажды и в два счета проглотила божественный напиток, оказавшийся разбавленным вином с медом и специями. Вернув пустую флягу, я немного пришла в себя и наконец огляделась.

— Кто?.. — прохрипела я, приветственно махая рукой. Стало понятно, что означали слова Йена про «остальных женщин». Очевидно, он включил в этот список представительниц всех возрастов. Кроме Рэйчел и Дженни, здесь находилась бледная, худая как щепка молодая особа; съежившись, она сидела возле одной из лошадей. Две промокшие девочки с круглыми от удивления глазами жались к ее ногам, а третья — малышка примерно двух лет — уютно устроилась на руках.

— Тетушка, это Сильвия Хардман, — представил незнакомку Йен, ныряя под укрытие и передавая Огги жене. — Дядя Джейми поручил мне навестить ее в Филадельфии и узнать, не нужна ли помощь. А потом то одно, то другое… В общем, в конце концов я решил, что ей с детишками лучше поехать с нами. Что они и сделали…

Его голос чуть напрягся, когда он будто невзначай произнес «то одно, то другое». Очевидно, миссис Хардман тоже это уловила. Слегка вздрогнув, она все же взяла себя в руки и даже выдавила жалкую улыбку, обнимая дочерей за худенькие плечи.

— Друг Фрэзер, я случайно познакомилась с твоим мужем два года назад. И очень благодарна ему за то, что он послал племянника справиться о наших жизненных обстоятельствах, которые были… сложными. Надеюсь, что наше кратковременное присутствие не доставит тебе неудобств.

— Нет, что вы! — заверила я. — Как говорится, в тесноте, да не в обиде.

Я зажмурилась, чтобы сморгнуть воду с ресниц, только это не сильно помогло. Все вокруг казалось сплошным серым пятном с размытыми краями, лишь вино согревало меня изнутри, словно тлеющий в камине уголек.

— Клэр, — сказала Дженни, ткнув меня локтем. — Лучше сядь, пока не рухнула лицом вниз.

* * *

Лицом вниз я, конечно, не рухнула, хотя действительно проделала обратный путь лежа головой на коленях Рэйчел, в окружении мокрых, но счастливых детей. Быстрейший из Ящериц, который за все время не произнес ни слова, предпочел пойти пешком в компании Йена, Сильвии и сахема. Дженни правила лошадьми, то и дело отпуская через плечо комментарии, успокаивая девочек и показывая им интересные места.

— У вас с мамой будет собственный дом, — пообещала она. — И ни один мужчина больше не посмеет ее обидеть. Мой брат за этим проследит.

— Что произошло? — спросила я у Рэйчел.

Я говорила очень тихо, но одна из малышек в лохмотьях услышала вопрос и обернулась, посмотрев на меня серьезным взглядом. Она не была хорошенькой, однако, как и ее сестра (старшие девочки были примерно одного возраста), держалась с необычным для ребенка достоинством.

— Нашего отца похитили индейцы, — выложила она без обиняков. — Маме стало нечем нас кормить. Мы бы умерли с голоду, если бы не сад и маленькие подарки от мужчин, которые к ней приходили.

— Некоторые из них были злые, — добавила вторая сестра. Обе девочки поджали губы и перевели взгляд на мокрые деревья.

— Понимаю, — сказала я, почти не покривив душой. Джейми как-то вскользь упоминал вдову-квакершу, которая пару дней ухаживала за ним, когда у него прихватило спину. Это случилось после встречи с Вашингтоном, проходившей в ее доме. Помню, я еще подумала, какого черта там оказался Джордж Вашингтон, но так и не успела спросить — на нас тогда столько всего навалилось.

— Миссис Мюррей права, — успокоила я девочек. — Мистер Фрэзер найдет вам жилье. — Скоро у нас освободится несколько хижин — после изгнания неблагонадежных арендаторов.

Пейшенс и Пруденс (так звали старших девочек, а малышку — Честити) переглянулись и кивнули.

— Мы говорили мамочке, что Джейми Фрэзер не даст нам умереть с голоду, — заявила одна из них с тронувшей меня уверенностью.

— Было бы здорово пожить с индейцами, — добавила другая. В ее голосе слышалось легкое сожаление. — Только мы не могли там остаться. Из-за отца.

Я сочувственно закивала, мысленно строя догадки: что же именно с ним произошло? Рэйчел вытерла мне лицо краем своей фланелевой нижней юбки — влажной, но не насквозь промокшей.

— Кстати, насчет Друга Джейми, — с улыбкой спросила она, глядя на меня сверху вниз. — Где он? Я просто умираю от любопытства: как так вышло, что ты попала в оползень с двумя англичанами? Они солдаты? По-моему, один из них назвался лейтенантом. Джейми хотя бы дома?

— Очень на это надеюсь, — сказала я. — Прошлой ночью произошла небольшая заварушка, как выразился бы мой муж, и его ранили. Не смертельно, — поспешно добавила я. — Все в порядке. По крайней мере, пока.

Услышав новость, Дженни обернулась и бросила на меня пронзительный взгляд. Я постаралась принять максимально безмятежный вид. Недоверчиво фыркнув, она повернулась обратно и щелкнула поводьями, подстегивая лошадей.

Я осторожно села, прислонившись к борту фургона. Голова поначалу кружилась, но это быстро прошло. Небо по-прежнему было темно-серым и бурным; ближе к поверхности земли ветер стих. С деревьев доносилось робкое чириканье и крики птиц, которые опасливо высовывали голову из-под крыла, чтобы посмотреть, осталось ли что-либо от этого мира.

— Кажется, у малыша Огги наконец появилось имя? — спросила я у Рэйчел, кивнув на ребенка. Тот свернулся калачиком, положив голову на колени Пейшенс — или Пруденс. Другая девочка держала большого лохматого щенка; его насквозь промокшая шерстка была усеяна колючками, а сам он крепко спал. Прелестное личико Рэйчел разрумянилось от холода; она заметно повеселела, чувствуя близость дома. Я невольно залюбовалась ее красотой.

— Да, — смеясь, подтвердила она и ласково погладила круглую попку сына. — Его зовут Хантер Джеймс Остон’ха Огвахо Мюррей. «Джеймс» — в честь двоюродного дедушки.

— Джейми будет счастлив, — улыбнулась я. — А что означает могавская часть имени?

— Сын Волка, — ответила Рэйчел, глянув назад. — Ну, или просто Волчонок.

— Того самого Волка? — уточнила я. — Не какого-нибудь там случайного?

Она покачала головой и посмотрела на Йена, который объяснял явно заинтересованному Тотису, что такое кровяная колбаса.

— На мохоке это звучит одинаково, но я не сомневаюсь, что речь идет о конкретном Волке.

На мгновение ее лицо омрачилось, однако вновь просветлело, стоило мне предположить, что она выбрала имя Хантер в честь брата.

— Нет. — Рэйчел расплылась в улыбке. — Это имя выбрала первая жена Йена. Не иначе как по велению Святого Духа, — тактично добавила она.

Затем протянула руку и почесала щенка за ухом. Тот радостно завилял хвостом и, взобравшись к хозяйке на колени, принялся лизать ее пальцы.

— Зато я выбрала имя ему, — продолжала Рэйчел, не обращая внимания на следы грязных лап на своей юбке. — Его зовут Скеннен.

— Что означает?

— Мир.

116

В которой мы приобретаем новых друзей

К тому времени, как мы въехали во двор, я успела прийти в себя и составить план действий. Весьма предусмотрительно с моей стороны, поскольку сделать это позже никак не получилось бы: из двери с оглушительным лаем выскочила Блубелл, явно принявшая нас за армию вражеских захватчиков. Что было не так уж далеко от истины. Кое-как отряхнув юбки от засохшей грязи, я пригласила гостей в дом.

— Дженни, проводи всех на кухню, пожалуйста. Фанни сейчас подой… А, вот ты где, моя хорошая! У нас гости, причем ужасно голодные. Посмотрите с Агнес в кладовке и в буфете — может, удастся наскрести хотя бы хлеба и масла на одиннадцать человек. Вы уже начали готовить ужин?

— Да, мэм, — сказала Фанни, с любопытством взирая на столпившуюся в дверях компанию. Внимательно оглядев Пруденс и Пейшенс, она опустила глаза на щенка, который присел у ее ног и тут же наделал лужицу.

— Ой, какой миленький! — воскликнула она и, позабыв обо всем на свете, опустилась на корточки и принялась гладить Скеннена. Блу с недовольным рычанием топталась сзади, обнюхивая хозяйкин локоть.

— На кухню! — повторила я, и Дженни повела отряд за собой. — А ты пока задержись. — Я ухватила Йена-младшего за руку.

— Дай хоть поздороваюсь с дядей Джейми! — запротестовал он, махнув в сторону лестницы.

— Как раз об этом я и собиралась тебя попросить, — улыбнулась я. — Только мы пойдем вместе. Погоди-ка секунду…

Дверной проем хирургической был наглухо занавешен плотным одеялом; чтобы понять, что происходит по ту сторону, я немного приподняла его и заглянула в комнату. Капитан по-прежнему лежал на смотровом столе в бессознательном состоянии, а Элспет, запрокинув голову, спала на моем докторском стуле. Шпильки повылетали из прически, и длинные седые волосы свешивались почти до пола.

Бедняжка, — подумала я. Зато можно смело отлучиться на пару минут…

Я тихонько постучала в закрытую дверь спальни. И уже собиралась войти, как из комнаты послышался твердый мужской голос:

— Фрэнсис, я справляю нужду и обойдусь без посторонней помощи! Сходи лучше в кладовку над родником и принеси немного молока.

Йен-младший повернул ручку и открыл дверь. Джейми сидел на кровати в одной рубахе, откинув в сторону смятое постельное белье. Никаким горшком он, конечно, не пользовался, однако был бледен и истекал потом. Судя по упертым в матрас кулакам, он тщетно пытался встать.

— Обманываешь маленьких девчушек, дядя? — ухмыльнулся Йен. — Насколько я знаю, за такое можно отправиться прямиком в ад.

— Куда это ты собрался, скажи на милость? — возмутилась я. Муж ничего не ответил. И как будто вовсе не слышал моих слов. При виде племянника он просиял и резко поднялся. Но тут же побледнел как смерть, закатил глаза и с ужасным грохотом рухнул на пол.

* * *

Джейми очнулся в кровати, окруженный группкой нахмуренных женщин. Рана на груди дико болела — очевидно, Клэр пришлось заново наложить несколько стежков в тех местах, где швы разошлись от падения. Однако он был слишком счастлив, чтобы беспокоиться из-за иглы или неминуемой взбучки.

— Вернулись, наконец! — Джейми улыбнулся сестре и стоявшей рядом Рэйчел. — Как наш паренек?

— Просто лапочка, — заверила она. — Или про мальчика лучше сказать «настоящий крепыш»?

— Можно и так и так, — Джейми неопределенно повертел ладонью. — «Крепыш» это скорее о силе и смелости. Уверен, малец наделен подобными качествами — с такими-то родителями! Ну а «лапочка» подразумевает, что ему повезло с внешностью. И если он все еще похож на тебя, то… ай! Господи боже!.. — Клэр сделала последний стежок и без предупреждения выплеснула на рану целую чашку дезинфицирующего раствора.

Жжение было нестерпимым. Джейми стиснул зубы, не осмеливаясь разразиться потоком неприличных слов при Рэйчел, Фрэнсис и Агнес. Они смотрели на него с разным выражением — от сочувствия до осуждения. Но на всех лицах читалось едва заметное самодовольство, какое женщины склонны выказывать в тех случаях, когда ощущают свое превосходство.

— А где Йен? — спросил Джейми, предвосхищая гневную отповедь, готовую сорваться с губ жены. В устремленных на него взглядах мелькнуло нечто неопределенное. Может, происходящее их забавляло? Нахмурившись, он поочередно обвел глазами женские лица и вопросительно уставился на сестру. Дженни улыбнулась с явным облегчением, хотя вид у нее был уставший, а из-под смятого чепца выбились пряди.

— Вышел поговорить с мужчиной, который хотел тебя повидать, — ответила она. — Не знаю, зачем он…

Услышав шаги Йена, который торопливо поднимался по лестнице, перепрыгивая через ступеньки, Джейми предпринял попытку сесть. Женщины обеспокоенно вскрикнули.

— Ничего, саксоночка, — успокоил он, забирая у Клэр тканевую салфетку. — Все в порядке.

Вошел Йен — с письмом в руке и озадаченным выражением на лице.

— Дядюшка, ты, случайно, не ожидал визита некоего мистера Партленда?

— Ожидал, — настороженно ответил Джейми. — А что?

— Похоже, он не приедет.

Йен протянул письмо, которое было написано на хорошей бумаге и скреплено печатью из свечного воска, прижатого большим пальцем. Джейми вскрыл послание, и вся оставшаяся в жилах кровь бросилась ему в лицо.

Полковнику Джеймсу Фрэзеру из Фрэзер-Риджа,

Северная Каролина

Уважаемый сэр!

Получив Ваши инструкции от 10-го числа текущего месяца, я собрал отряд из двадцати человек и незамедлительно выехал в Найнти-Сикс, чтобы выяснить, там ли находится названный Вами джентльмен и не замышляет ли он чего предосудительного.

Поскольку я знал этого джентльмена в лицо, то, заметив его на Паудер-Милл-роуд в компании нескольких мужчин, подъехал и спросил, куда он направляется. Наглец обрушился на меня с проклятьями и пожелал отправляться к дьяволу — не мое, мол, собачье дело. Я возразил, что имею право интересоваться планами вооруженных лиц, проезжающих по моей земле, а потому ему лучше немедленно ответить на вопрос.

Тогда один из его спутников, которого я тоже узнал, достал пистолет и пальнул в одного из моих людей — у них были давние разногласия из-за некой дамы. Выстрел не попал в цель, однако некоторые лошади испугались шума и встали на дыбы, так что мы не могли подойти ближе и сцепиться с теми парнями. Интересующий Вас джентльмен направил на меня винтовку и уже собирался выстрелить, как вдруг его лошадь столкнулась с другой и выбросила седока. А затем шарахнулась от испуга и потащила его за собой по земле (он запутался в стременах и не смог высвободиться).

Увидев это, почти все его миньоны разбежались. Мои ребята окружили троих, оказавшихся не столь расторопными, а также вышеупомянутого джентльмена, которого мы вызволили из затруднительного положения.

Я отправил захваченных людей под конвоем мистеру Кливленду, шерифу округа, вместе с сопроводительной запиской, в которой сообщил о Вашей заинтересованности.

Засим остаюсь Ваш покорный слуга,

Джон Севьер, эсквайр

Аккуратно сложив письмо, Джейми глубоко вздохнул и закрыл глаза, мысленно благодаря Бога. Итак, все кончено. Ридж пока в безопасности, Йен, Рэйчел и Дженни вернулись домой, и хотя осталась еще парочка незавершенных дел… Он открыл глаза и посмотрел на племянника — кажется, тот что-то ему говорил.

— Что?..

— Я сказал, — терпеливо повторил Йен, — что кое-кто хочет засвидетельствовать тебе свое почтение. — Он окинул дядю скептическим взглядом. — Если, конечно, ты в состоянии с ней встретиться.

* * *

Сильвия Хардман походила на щепку от горного клена — с изящным рисунком древесины, но тонкую, острую и невероятно твердую. Ею можно было бы шить, как иглой, если бы кто-нибудь проделал у нее в голове дырочку и вдел нитку. Джейми улыбнулся своей нелепой фантазии.

Заметив его улыбку, Сильвия немного расслабилась. Хотя по-прежнему выглядела так, будто ее бросили на съедение медведю. Без дочерей она казалась ужасно одинокой. Поддавшись внезапному порыву, Джейми протянул ей руку.

— Рад тебя видеть, Друг Сильвия, — ласково сказал он, приподнимаясь на подушке. — Может, сядешь рядом и выпьешь немного вина?

Нерешительно глянув в его сторону, она кивнула и села на стоявший у изголовья табурет. Однако не поднимала глаз, пока Джейми не взял ее за руку.

Несколько мгновений они молча смотрели друг на друга.

— Выглядишь ты не лучше, чем во время нашей последней встречи, Друг, — произнесла наконец Сильвия хриплым голосом и откашлялась.

— Ничего, — успокаивающе ответил Джейми. — Жить буду. Всего-то пару капель крови потерял. А как твои малышки?

На губах ее появилась робкая улыбка.

— Объедаются блинчиками с маслом и медом. Если еще не лопнули. — Поколебавшись, Сильвия вдруг выпалила: — Не знаю, Друг, как тебя и благодарить — за то, что отправил к нам своего племянника. Он рассказал тебе о наших… обстоятельствах?

— Нет, — мягко ответил Джейми. — Какое это имеет значение? Ведь ты не колеблясь приютила и выхаживала меня в своем доме. Так позволь теперь отплатить добром за добро.

Сильвия густо покраснела и опустила глаза на видавшие виды туфли. Одна из них разошлась по швам сбоку — в прорехе виднелся грязный мизинец. Она попыталась отнять руку, но Джейми удержал ее в своей.

— Ты хочешь сказать…

— Я хочу сказать, что предлагаю разделить с нами кров и стол, как ты когда-то сделала для меня. Правда, еще ты натирала мне поясницу той адской мазью. Но тебе, по счастью, не требуется подобная услуга. Надеюсь, вам понравится в Ридже — в таком случае буду рад, если вы согласитесь здесь поселиться.

Сильвия зарделась еще сильнее.

— Я бы не посмела. Твои арендаторы посчитают мое присутствие… оскорбительным.

Джейми взметнул бровь.

— Ты ведь не планируешь рассказывать на всеобщем Собрании, чем была вынуждена заниматься, чтобы прокормить детей?

Она потрясенно уставилась на него.

— На Собрании? Здесь есть Друзья? — Казалось, Сильвия готова вскочить на ноги и убежать. Джейми сжал ее руку.

— Только Рэйчел, — успокоил он гостью. — Но у нас есть Дом собраний, и она проводит встречи по Первым дням для всех желающих. Как я понимаю, ее вряд ли шокирует твоя история.

— Это так… — Едва заметная горькая улыбка тронула губы Сильвии. — Рэйчел знает всю правду. Как и твой племянник, твоя сестра, все члены Годового собрания Филадельфии, Джозеф Брант и индейцы из племени могавков.

— В таком случае, Друг… — он ласково похлопал женщину по руке и наконец отпустил, — добро пожаловать домой.

117

Грибы, бобры и прекрасные звезды

После нашего сердечного знакомства на оползне мы с сахемом почти не виделись. Фанни и Агнес переехали в детскую, а Сильвия с дочерьми заняли комнату Брианны и Роджера. Третья спальня на втором этаже предназначалась для гостей (хотя чаще в ней размещались пациенты, нуждавшиеся в длительном уходе). Я предложила сахему кровать на чердаке третьего этажа, который теперь был защищен от непогоды крышей и стенами; окна оставались незастекленными, но их можно было затянуть кожей или промасленным пергаментом. Однако индеец вежливо отказался, заверив меня, что предпочитает остаться с «волками» — подразумевая, очевидно, Мюрреев. Не знаю, что привлекало его больше: возможность общаться с Йеном на мохоке… или Дженни.

* * *

— Хочешь, я с ним поговорю? — спросил Джейми у Йена через пару недель после того, как у них поселился сахем. Мы с Джейми ходили навестить Кромби, а на обратном пути зашли к Йену и Рэйчел. Сахем сидел на крыльце в кресле-качалке, наблюдая, как Дженни сбивает масло.

— Если ты намекаешь, что пора спросить сахема о его намерениях, то я это уже сделал, — ответил Йен. — Старик только рассмеялся и рассказал маме. Тогда засмеялась она.

— Что ж… хм… ну ладно, — пробормотал Джейми, косясь на сахема. Тот одарил его дружеской улыбкой, а затем повернулся к Дженни и что-то ей сказал. Она кивнула, продолжая сбивать масло. Сахем встал и подошел к нам.

— Досточтимая ведунья, — с поклоном обратился он ко мне, — вы сейчас не заняты?

— Нет, — настороженно ответила я. — А что?

— Я нашел одну странную штуку — думаю, это ohnekèren’ta, хотя я никогда не встречал ничего подобного. Вы не могли бы пойти со мной и взглянуть? Думаю, у него есть особые свойства, только вот не знаю, насколько они полезны.

— Мухомор, — сказал Йен в ответ на мой вопросительный взгляд. — Или какой-то другой гриб; я не видел.

Джейми излучал беспокойство, но Йен успокаивающе кивнул. Затем пожал плечами и добавил на гэльском:

— Если бы он что-то замышлял, мне было бы уже известно.

— Совершенно верно, — подтвердил сахем, сияя улыбкой.

Брови Джейми взлетели вверх.

— Вы говорите на Gàidhlig?

— Нет, что вы, — ответил сахем и глянул через плечо на Дженни. — Однако, возможно, научусь.

* * *

Он привел меня к Источнику Великомученика — роднику с большим белым камнем в верховье.

— Кто святой покровитель этого места? — спросил сахем, опускаясь на колени, чтобы выпить воды из пригоршни. — Когда я был в Лондоне, мне рассказывали о многих святых. Слышали о святом Лаврентии? Я видел его изображение на витражах. Его заживо изжарили на железной решетке. Говорят, он продолжал шутить, когда его кровь запекалась, а плоть выпаривалась и распадалась на куски[288]. Из него бы вышел хороший могавк, — одобрительно заметил индеец.

— Думаю, вы правы, — согласилась я, переваривая жуткую историю.

Столь подробное описание не оставляло сомнений в том, что сахем своими глазами видел заживо сжигаемого человека. Мне стало не по себе.

— Что касается имени покровителя… в горах Шотландии такие родники обычно носят имя местного святого. Ну а здесь… Скорее всего, источник назвали так потому, что люди иногда приходят сюда помолиться. Место напоминает им о родине. Полагаю, молятся они любому святому, на которого уповают.

— Вы верите, что мертвым есть дело до живых?

Я не сразу ответила, хотя была уверена в существовании связи меж двух миров. Правда, понятия не имела, как именно это работает.

— Верю. Как и большинство горцев. Они очень трепетно относятся к умершим предкам. — Мне вдруг стало любопытно, и я спросила: — А по-вашему, мертвым есть дело до живых?

— Лишь некоторым.

Сахем поднялся на ноги и поманил меня за собой. Упомянутый гриб рос неподалеку, в дупле поваленной березы. Оказалось, их там целая колония; каждый грибок покачивался на длинном тонком стебле. И ножки, и шляпки с зубчатыми краями были пурпурно-бордового цвета.

— Видела такие раньше, — сказала я, подбирая юбку и присаживаясь на корточки у бревна. — В народе их называют «кровавые шляпки фей» или просто «пятна крови».

Эти грибы и правда имеют оттенок венозной крови — а если срезать стебли, из них начнет сочиться похожая на кровь жидкость.

— Возможно, они съедобны, но я не рискнула бы никого ими угощать.

Хотя вряд ли кто-либо из проживающих в Ридже горцев соблазнился бы подобным кушаньем. Особенно люди более старшего поколения, выросшие в условиях постоянной нехватки продовольствия. Зачастую они ели овсянку не только на завтрак и всегда крайне подозрительно относились к незнакомой или странной пище — тем более растительного происхождения.

— Вы правы, — задумчиво сказал сахем. — Кровь у них липкая — совсем как настоящая. Ею иногда склеивают края небольших ран. Однако я никогда не видел, чтобы их ели животные. Даже свиньи.

— Так вам они известны?

— Эти? Конечно. Но вот такого не встречал ни разу.

Он присел рядом и ткнул узловатым пальцем в россыпь незнакомых грибов. У них были почти плоские шляпки, похожие на миниатюрные зонтики; каждую шляпку украшала спутанная «прическа» из бледных, слегка отливающих перламутром шипов. Казалось, грибы ощетинились крошечными иголками.

Не решаясь к ним прикоснуться, я нацепила на нос очки, чтобы получше разглядеть.

Сахем посмотрел на меня с улыбкой.

— Знаете филинов? — Он приставил к ушам указательные пальцы. — Они еще кричат «уух-хуу»? Чаще всего их можно услышать в самом начале зимы, в период размножения.

— Уух-хуу, — ответила я с серьезным видом и наклонилась чуть ниже. Благодаря очкам я заметила на концах шипов малюсенькие бусинки спорангиев. — Понятия не имею, как они называются, но, похоже, это паразиты. Вам известно, что такое паразиты?

Сахем кивнул.

— Вижу маленькие… спороносные образования… вот здесь, на кончиках. Должно быть, этот вид грибов питается за счет более крупных сородичей.

— Гриб, — произнес он и с улыбкой повторил: — Гриб. Какое приятное слово.

Я улыбнулась.

— Куда лучше, чем «сапрофит». Так называют биологические виды, которые растут на мертвых организмах. Хотя они не совсем растения.

Он удивленно моргнул и перевел взгляд с грибов на меня.

— Разве не все живые существа живут благодаря мертвым?

Теперь пришла моя очередь моргать.

— Хм… полагаю, что так, — медленно ответила я, и довольный сахем кивнул.

— Даже если проглотить живую устрицу, в желудке она очень быстро превратится в мертвую.

— Очень печальный пример, — рассмеялась я.

— А что значит быть мертвым? — спросил он вдруг.

Я встала и скрестила руки на груди, чувствуя себя немного неуютно.

— Почему вы спрашиваете об этом меня?

Сахем тоже встал; он выглядел куда более расслабленным, чем я. Однако взгляд стал другим. Глаза по-прежнему казались живыми и дружелюбными, но теперь в них появилось какое-то новое выражение. У меня похолодели руки.

— Брат Волка сказал Тайенданегеа, что жена его дяди — провидица. А еще — что она проходила сквозь время и встречалась с духом могавков. Брат Волка никогда не лжет, как и его жена-квакерша и почтенная мать. Я ему верю — он действительно считает, что вы ведунья.

Я не была уверена, хорошо или плохо то, что он верил Йену. Но на всякий случай кивнула.

— Это правда.

Сахем кивнул в ответ, не выказав ни малейшего удивления. Однако глаза его по-прежнему светились любопытством.

— Тайенданегеа посоветовал Брату Волка рассказать об этом мне, что тот и сделал. Вот почему я и решил отправиться сюда с ним. Чтобы лично услышать все от вас и узнать, о чем еще вы можете сообщить.

— Задачка не из легких, — пробормотала я, похолодев. Дыхание перехватило, кровь гулко стучала в висках. — Давайте… пройдемся немного, пока я буду рассказывать. Если не возражаете.

Он согласно кивнул и подал мне увешанную браслетами руку в ситцевой рубашке — с не меньшим изяществом, чем это сделал бы лорд Джон или Хэл. Я невольно рассмеялась.

— Тогда, чур, история в обмен на историю. Я расскажу вам, что со мной случилось, а вы — зачем ездили в Лондон.

— О, в том нет никакого секрета. — Сахем бережно перевел меня через небольшой ручей, бегущий по склону горы. — Я всего лишь сопровождал Тайенданегеа. Он нуждался в друге, чтобы было с кем поговорить о странностях незнакомого места. Который давал бы ему советы, высказывал мнение о людях, защищал в случае опасности. Или даже… помогал взглянуть на происходящее под другим углом.

— Ну а он-то зачем поехал?

— По приглашению короля, — ответил сахем. — Когда король тебя куда-то приглашает, отказываться — не лучшая идея. Если, конечно, не собираешься объявить ему войну. Таких планов у нас тогда не было и в помине.

— Мудрое решение, — согласилась я, имея в виду как Бранта, так и короля. Король — или правительство в его лице — хотел заручиться поддержкой индейцев, чтобы те в случае чего помогли ему подавить зарождающееся восстание. Ну а Брант, конечно же, планировал быть на стороне победителей. Судя по газетным статьям, британцы на тот момент обладали явным преимуществом.

Когда мы дошли до подножия, я повела спутника по извилистой тропинке к небольшому озеру, где водилась форель.

— Так вот, — начала я, набрав в легкие побольше воздуха. — Это случилось темной ночью во время грозы. Разве не так начинаются все истории о привидениях?

— У вашего народа много таких историй? — удивленно спросил он. Я глянула через плечо; тропинка сужалась, и сахем теперь шел позади.

— О привидениях? Да. У вашего разве нет?

— Тоже есть. Но начинаются они по-другому. Что же было дальше в вашей истории?

Я выложила индейцу все. Как гроза застигла меня в горах, как я столкнулась лицом к лицу с Зубом Выдры; что я ему сказала и что он мне ответил. Потом, чуть поколебавшись, рассказала, как нашла череп Зуба Выдры и большой опал, который тот хранил в качестве обратного билета — своеобразная страховка для безопасного путешествия сквозь камни.

Ну и, конечно, я поведала о самих камнях. Обычно люди с эпикантусом[289] физически не способны округлять глаза, но у сахема почти получилось.

— Вот тогда я и поняла, что призрак (я лишь потом узнала его имя) был из… моего времени. У него в зубах стояли пломбы из серебра — это такой металл, которым заполняют дырки в зубной полости. Сейчас так не делают; данный метод лечения станет повсеместно использоваться не ранее чем… Я точно не помню… Скажем, примерно через два-три поколения. Вот, смотрите…

Я открыла рот и оттянула пальцем щеку, показывая ему свои моляры. Сахем наклонился и заглянул внутрь.

— У вас сладкое дыхание, — вежливо сказал он и выпрямился. — Откуда вы узнали его имя? Зуб Выдры вернулся и сам вам сказал?

— Нет. Из дневника, который он вел, живя с могавками в окрестностях Снейктауна. Там было написано его английское имя — Роберт Спрингер; но он предпочитал называть себя Та’винеонавира. Вы умеете читать на латыни?

Сахем рассмеялся, несколько разрядив обстановку.

— Неужели я похож на священника?

Вопрос меня удивил.

— Я думала, вы кто-то вроде жреца или… целителя. Йен рассказывал об «Обществе фальшивых лиц» — группе целителей, которые собираются у постели больного и читают молитвы или поют. Разве вы не один из них?

— Вообще-то нет.

Старый индеец легонько потер верхнюю губу, и мне на миг показалось, что он едва сдерживает смех. Но он всего лишь задумался.

— Вам известно значение слова «сахем»?

— Как видите, нет, — сказала я немного раздраженно. — Что же оно означает?

Мой собеседник невольно приосанился.

— Сахем — это старейшина племени. Он может давать советы и вести людей за собой. Чем я и занимался в прошлом.

Так вот откуда его самоуверенность!

— Почему же теперь не занимаетесь?

— Потому что умер.

— Ох…

Я огляделась. Мы дошли до форелевого озера, мерцающая поверхность которого отливала бронзой; солнце клонилось к закату, и окружающий лес (в основном сосны да березы) темнел на фоне неба. Казалось, здесь никогда не ступала нога человека. Вдохнув полной грудью вечерний ветер, я взяла сахема под руку на крутом спуске, ощущая сквозь тонкий ситец тепло и силу его тела и прочность костей.

— Но вы же не призрак? — спросила я, готовая поверить чему угодно.

Сахем долго смотрел на меня и молчал.

— Не знаю, — ответил он наконец.

Мы сели на поваленное дерево. На дальнем конце озера семейство бобров построило нору, перекрыв небольшой ручеек. Один из бобров стоял на крыше своего жилища, задрав голову навстречу ветру; в лучах предзакатного солнца отчетливо виднелся его приземистый силуэт.

— Джейми говорит, бобры обычно выходят с наступлением темноты, — заметила я, кивнув в сторону зверька. — Однако мы часто видим их и днем.

— Скорее всего, они чувствуют себя здесь в безопасности. Я почти не слышал волков. Разве что малыша Хантера; воет он отменно, хотя пока слишком мал для охоты на бобров. К тому же родители не разрешают ему гулять по ночам.

— Очень смешно, — вежливо улыбнулась я. — А как вы умерли? Несчастный случай?

Он улыбнулся во весь рот, обнажив зубы — довольно истертые, но более или менее целые.

— Редко кто уходит из жизни добровольно. Меня укусила змея.

Закатав левый рукав, индеец показал шрам на внутренней стороне предплечья — глубокую ямку с неровными краями длиной около двух дюймов. Я взяла его руку и повернула, чтобы получше рассмотреть. Рука была худая, с хорошо увлажненной кожей, под которой отчетливо проступали крупные кровеносные сосуды.

— Господи… похоже, укус пришелся прямо на радиальную артерию. Что это была за змея?

— Вы называете таких гремучими. — Он накрыл мою руку своей. — Я сразу понял, что умру. Сначала кожу обожгло нестерпимой болью, а через мгновение яд пронзил мне сердце подобно стреле. Меня бросило в жар, потом в холод — я стучал зубами, несмотря на теплый день. В глазах потемнело, и я начал извиваться, как червь, надеясь, что это продлится недолго.

Однако мучения длились три дня и три ночи.

— Поверьте, ощущения не из приятных, — усмехнулся сахем. — Приходили целители из Общества фальшивых лиц, ставили мне на рану припарки и танцевали… Мне до сих пор иногда снятся мелькающие перед глазами ноги в мокасинах, склоняющиеся надо мной маски и тихий бой барабанов. Когда я их слышу, сердце начинает трепыхаться — то замирает, то бьется вновь, а барабаны все стучат и стучат…

Индеец замолчал, и я коснулась его руки свободной ладонью. Тяжело вздохнув, он поднял на меня глаза.

— А потом я умер. Это случилось в разгар третьей ночи. Должно быть, в тот момент я спал, потому что внезапно ощутил, что стою у входа в шалаш и смотрю на звезды. Никогда раньше не видел их такими, — тихо добавил он. — Вокруг было столь безмятежно и прекрасно!

— Знаю, — почти прошептала я. Несколько мгновений мы сидели молча, погрузившись в воспоминания.

Бобер скользнул в воду и поплыл, словно кто-то пустил стрелу по темной глади сверкающего озера. Сахем вздохнул и отпустил мои руки.

— Затем я отправился гулять, хотя не уверен, что это правильное слово, — похоже, у меня и ног-то не было. Забрел в лес и просто ушел… от всего. Брел куда глаза глядят. Через некоторое время я вдруг повстречал свою вторую жену.

Сахем на миг умолк с выражением тоски и нежности на лице.

— Она сказала, что рада меня видеть и что мы увидимся снова, но не сейчас. Мой час еще не пришел: есть дела, которые я должен завершить, и поэтому мне нужно вернуться… Я не хотел уходить, — сказал он, глядя на меня. — Хотел отправиться вместе с ней к…

Индеец пожал плечами, так и не договорив.

— Но все же вернулся. Открыл глаза и понял, что нахожусь в вигваме целителей. Рука нестерпимо болела, однако я был жив. Мне сказали, я умер несколько часов назад. Мое… воскрешение их потрясло.

— После этого вы стали другим человеком?

— Да. Я сказал им, что больше не могу быть сахемом, что отныне моему племяннику предстоит вести людей за собой и руководить сражениями. Хотя я и останусь его советником.

— Теперь… вы видите призраков? — Дженни как-то рассказывала, что сахему привиделся Йен-старший с его деревянной ногой. И добавила, что у нее все волосы встали дыбом!

По шее пробежал неприятный холодок.

— Да, теперь я вижу призраков, — невозмутимо подтвердил индеец.

— Постоянно?

— К счастью, нет. Они появляются время от времени. Большинство проходит мимо, словно вспышка света. Но иногда…

Сахем задумчиво посмотрел на меня. Неприятный холодок спустился ниже.

— Вы видите их… рядом со мной? — спросила я, надеясь, что призраки не опаснее вшей.

Он склонил голову набок и окинул меня изучающим взглядом.

— Вы касаетесь руками многих людей, пытаясь их исцелить. Естественно, некоторые умирают. Их души могут какое-то время преследовать вас, однако в конце концов идут свои путем. Иногда я вижу рядом с вами маленькую девочку. Правда, очень расплывчато. Еще несколько раз видел мужчину. Он носит очки. — Сахем округлил большие и указательные пальцы и приложил их к глазам. — И необычную шляпу с короткими полями. Должно быть, это человек из вашего мира, что лежит по ту сторону камней. Поскольку я никогда не видел ничего подобного.

Честное слово, у меня едва не случился сердечный приступ. Грудь сильно сдавило, я не могла дышать. Но когда сахем коснулся моей руки, стало немного легче.

— Не бойтесь, — успокоил он. — Этот мужчина любил вас и не желает вам зла.

— О господи… — Я покрылась холодным потом и, достав носовой платок, вытерла лицо и шею. Сахем встал и подал мне руку.

— Что самое странное, — услышала я, поднимаясь, — этот же человек преследует и вашего мужа.

* * *

Вернувшись домой, я прямиком направилась в кабинет Джейми. Самого Джейми не было — он отправился на винокурню, куда ходил дважды в неделю — проверить, как обстоят дела. Я не слышала ничьих голосов, но почему-то старалась двигаться бесшумно, словно вор-домушник. Осознав, насколько нелепо выгляжу, я перешла на свой обычный твердый шаг, не обращая внимания на гулкое эхо.

Книга по-прежнему лежала среди гроссбухов. Я с опаской перевернула ее, будто она вот-вот взорвется — или будто фотография вдруг оживет и набросится на меня. Однако ничего подобного не произошло, и фотография осталась… всего лишь фотографией. И хотя Фрэнк на снимке выглядел совсем как в жизни, я не ощущала его присутствия. Поддавшись безотчетному порыву, я обернулась. Пусто.

Почувствую ли я, если кто-то появится? Стало не по себе, и я отбросила эту мысль.

— Конечно, почувствую, — произнесла я громко и уверенно.

Затем отошла с книгой к окну, чтобы рассмотреть снимок при солнечном свете. На Фрэнке были его обычные очки с черной оправой. Но никакой шляпы.

— Допустим, сахем прав, — укоризненно обратилась я к снимку. — Тогда какого черта тебе понадобилось преследовать меня или Джейми?

Не получив ответа, я села на стул.

«Мужчина, который вас любил» — так сахем сказал про Фрэнка (теперь я окончательно уверилась в том, что индеец видел именно его). Любил — в прошедшем времени! Сердце заныло от двух противоречивых чувств: боли потери и робкой надежды. В существование посмертной ревности я не особо верила. Значит… А если нет…

Ты ведь даже не знаешь, прав ли Джейми насчет чертовой книги!

Я открыла ее наугад, пробежала глазами страницу, совершенно не вникая в суть написанного, и снова закрыла. Какая, черт побери, разница? Может, Фрэнк действительно хотел ему что-то сообщить — по злому умыслу или по доброте душевной. Или это было лишь плодом воображения, подогретого нынешними событиями и ложным чувством вины. Если Джейми вбил себе что-то в голову, лишь Божественное вмешательство могло заставить его изменить мнение.

Прикрыв глаза, я застыла в неподвижности. Мы пока не обзавелись часами, и я не слышала, как тикают секунды, убегая в прошлое. Мое тело вело собственный отсчет — с помощью биения сердца, пульсации крови, смены периодов сна и бодрствования. Если время вечно, то почему люди смертны? А может, мы обретаем бессмертие, лишь когда перестаем считать прожитые мгновения?

Я трижды могла умереть: когда потеряла Фейт, когда едва не сгорела от лихорадки и когда меня подстрелили в сражении при Монмуте — подумать только, всего год назад! В памяти сохранились лишь обрывочные воспоминания о каждом из эпизодов. К смерти я относилась спокойно. И не боялась ее. Просто не хотела уходить в тот момент, когда другие во мне нуждались.

Джейми оказывался на пороге смерти гораздо чаще, причем в более ужасных обстоятельствах, — думаю, его она тоже не страшила.

Но, черт подери, и у тебя есть люди, которым ты нужен!

Окончательно разозлившись — и на Фрэнка, и на Джейми, — я встала и сунула книгу обратно за гроссбухи. Без часов было ясно, что приближается время ужина. В котелке уже варилась похлебка из картофеля, лука и кукурузы. Маловато, конечно… Бекон! Да, бекон подойдет.

Я выходила из коптильни с несколькими ломтиками бекона на тарелке, когда в голове всплыло еще одно воспоминание на тему, которую я твердо решила закрыть раз и навсегда. Бри рассказывала мне — и Джейми — о послании, оставленном ей Фрэнком. Это было очень тяжелое письмо, по многим причинам. Но сейчас мне вспомнился последний абзац:

А еще… есть он. По словам твоей матери, Фрэзер отправил ее обратно ко мне, поскольку знал, что я смогу защитить ее — и тебя. Она думала, что он погиб сразу после их расставания. Но он выжил. Я искал его — и нашел. И теперь в свою очередь отправляю тебя к нему. Зная — как и он знал тогда, — что этот человек будет защищать тебя даже ценою собственной жизни.

Мне впервые пришло на ум: если Джейми прав и Фрэнк действительно пытается что-то ему сказать — возможно, это не угроза, а предостережение.

118

Виконтесса

Саванна

Приехав в Саванну, Уильям не сразу отправился в дом лорда Джона. Сначала он заскочил к цирюльнику на Бэй-стрит, чтобы избавиться наконец от щетины, подстричься и заплести волосы. Пожалуй, это все, что он мог сейчас сделать. Ну, разве что еще достать из седельной сумки относительно чистую рубаху и переодеться. Кожа на лице покраснела от бритья и лавровишневой воды — к сожалению, никакие парфюмерные средства не могли заглушить запах немытого тела. С такой досадной мыслью Уильям оставил лошадь в конюшне и зашагал в сторону Оглторп-стрит. Подойдя к отцовскому дому, он в последний момент обогнул его и зашел на кухню через заднюю дверь.

Лорд Джон с братом куда-то отлучились. Ушли в лагерь, сообщила изумленная кухарка. А виконтесса? В гостиной, вышивает.

— Спасибо, — поблагодарил Уильям и проследовал в дом, кое-как очистив сапоги от засохшей грязи.

Он не старался ступать потише; армейские сапоги мерно выстукивали барабанную дробь по окрашенным половицам. Остановившись в дверях гостиной, Уильям увидел Амаранту: та сидела, выпрямив спину и широко распахнув глаза. На коленях у нее белел отрез шелка с наполовину законченной вышивкой, а в руке застыла игла с алой нитью.

— Уильям, — произнесла виконтесса, склонив голову набок. Ни он, ни она не улыбались.

Прислонившись к косяку, Уилли скрестил руки на груди и в упор посмотрел на девушку.

— Я нашел его.

Амаранта окинула вошедшего долгим взглядом и энергично тряхнула головой, словно отгоняя надоедливых мошек.

— Где? — хрипло спросила она, комкая шелк свободной рукой.

— В местечке под названием Морристаун. Это в Нью-Джерси.

— Там, где его могила? Но ведь ты говорил, что Бена в ней нет…

— Бен определенно не в могиле, — заверил он, даже не пытаясь скрыть сарказм.

— Хочешь сказать, он… жив? — Амаранта вполне владела голосом, хотя на щеках выступил румянец; в глубине изменчивых глаз мелкими рыбешками метались мысли.

— О да. Тебе это прекрасно известно. — Уильям молча смотрел на нее пару секунд, а потом добавил: — Он теперь генерал. Генерал Рафаэль Бликер. Ты и об этом знала?

Амаранта медленно вздохнула, не отводя взгляда.

— Нет, — ответила она наконец. — Однако я ничуть не удивлена. — Ее губы на миг сжались. — Значит, Бен теперь с Вашингтоном. Батюшка Пардлоу говорил, что отряды повстанцев расквартированы на зимовку в Нью-Джерси.

Виконтесса выронила шелк, и тот змеей соскользнул на пол. Она порывисто встала, опустив руки со стиснутыми кулаками, и повернулась к собеседнику спиной.

— Бен сказал, это была твоя идея, — тихо произнес Уильям. — Чтобы он притворился мертвым.

— Я не смогла его остановить, — сквозь зубы процедила Амаранта, обращаясь к желтым обоям из туаль-де-жуи[290]. — Хотя умоляла не делать этого. Умоляла! — Она повернулась и уставилась на него горящим взглядом. — Сам знаешь, какие Греи. Вобьют себе что-то в голову — и плевать хотели на все. И на всех.

— Не сказал бы, — возразил Уильям. Сердце, замершее на миг при виде Амаранты, снова забилось ровно. — Заставить их передумать действительно невозможно. Но это не значит, что им плевать на других. Бену вот точно не было. — Он прочистил горло. — По крайней мере, на тебя.

Синяки от тумаков кузена — лучшее тому доказательство.

Я хоть сейчас готов их предъявить. Уильям не сказал этого вслух: по лицу Амаранты было видно, что она и так ему верит.

— Этого недостаточно, — заявила она дрогнувшим голосом. — Даже близко. Бен согласился исчезнуть только из-за Тревора, после моих слов о том, каково будет мальчику расти сыном предателя. Иначе бы выложил все отцу и устроил грандиозный скандал, а потом отправился навстречу славе вместе со своими драгоценными повстанцами. Такой вариант понравился бы ему куда больше, — добавила она с едва заметной усмешкой, выражавшей не то горечь, не то иронию.

В комнате повисло молчание. Наверху слышались чьи-то шаги и приглушенные вопли Тревора. Амаранта метнула взгляд на потолок, но не сдвинулась с места. Очевидно, кто-то подошел к малышу, потому что вопли вдруг резко стихли. Амаранта расслабила плечи, и Уильям только сейчас обратил внимание, что на ней темно-синее платье без фишю; из низкого выреза поднимались белые округлости пышной груди.

Заметив его взгляд, виконтесса посмотрела на Уильяма в упор.

— Я хотела в мужья труса, — с вызовом сказала она. — Который держался бы подальше от крови, опасности и тому подобных вещей.

— И решила, что я как раз такой? — Он не испытывал обиды, а только лишь любопытство.

Амаранта фыркнула и покачала головой.

— Поначалу да. Дядя Джон сказал, ты решил уйти в отставку. Я видела, что они с герцогом расстроены твоим поступком.

— Вполне ожидаемо. — Уильям постарался сохранить невозмутимое выражение лица.

— Но совсем скоро поняла, какой ты на самом деле. Был и остаешься по сей день. — Ее кулаки постепенно разжались, пальцы рассеянно теребили юбку.

Интересно, что именно она о нем думает?.. Впрочем, это подождет.

— Бен, — произнес Уильям твердым голосом. — Я обязан рассказать дяде Хэлу. Он должен знать, что сын жив, а также — кем стал Бен и где находится. Но… возможно, дяде не обязательно говорить, что тебе было обо всем известно.

Уильям не собирался скрывать от герцога ее осведомленность, пока эти слова сами не сорвались с языка.

Изменившись в лице, Амаранта снова отвернулась и застыла, словно манекен. Тесный синий корсет едва заметно вздрагивал — Уильяму казалось, он видит биение ее сердца.

Осознав, что теперь и сам сжимает кулаки, он усилием воли заставил себя расслабиться. Струйка пота стекла по шее за воротник — из-за разведенного очага в комнате было тепло. К запаху горящих дров и свечного воска примешивался тонкий аромат лавровишневой воды.

Амаранта издала тихий звук, похожий на приглушенный всхлип, и судорожно обхватила себя руками.

Уильям неуверенно шагнул в сторону кузины и остановился. Что сделал бы дядя Хэл, узнай он о двуличии снохи? Возможно, забрал бы Тревора, а ее отправил восвояси…

— Они его повесят, — прошептала Амаранта так тихо, что поначалу он уловил в ее голосе одно лишь отчаяние. Это отчаяние побудило Уильяма подойти и положить руки ей на плечи. Девушка содрогнулась всем телом, будто распадаясь внутри на тысячу осколков, и он заключил ее в объятия.

— Не повесят, — прошептал он ей в макушку, но Амаранта покачала головой, продолжая дрожать.

— Точно повесят. Я слышала их разговоры на званых ужинах; офицеры, политики, все эти олухи… с-спят и видят, что Вашингтон и его генералы болтаются на в-виселице, — она порывисто вздохнула. — Как гнилые яблоки. Так они всегда говорили: «как гнилые яблоки».

В душе у него все перевернулось, и он еще крепче стиснул кузину в объятиях.

— Значит, ты все еще его любишь, — пробормотал Уильям после затянувшегося молчания.

Он чувствовал под подбородком теплую голову Амаранты, вдыхал запах ее волос — от девушки пахло папиным итальянским одеколоном. Закрыв глаза и стараясь не дышать, Уильям представлял кедровые леса, оливковые рощи и согретые солнцем древние камни.

Журчание воды в саду и жабьи глаза, черные и блестящие…

И тут дверь распахнулась.

— О, Уильям, — мягко произнес лорд Джон. — Вернулся наконец.

* * *

Уильям постоял еще немного, не разжимая объятий. Он не чувствовал себя виноватым — по крайней мере, не совсем — и не собирался вести себя как пойманный с поличным преступник. Отступив на шаг, Уилли успокаивающе сжал руки кузины в своих, прежде чем повернуться к отцу.

Лорд Джон стоял у двери в полном военном облачении, держа шляпу в руке. Его лицо казалось спокойным и доброжелательным, но по взгляду было ясно, что отец успел сделать кое-какие выводы. Скорее всего, неправильные.

— Я нашел Бена, — сказал Уильям, и лорд Грей заинтересованно прищурился. — Он жив, только перешел на сторону американцев. Под вымышленным именем.

— Чудны дела твои, Господи, — пробормотал лорд Джон себе под нос.

Затем бросил шляпу на один из позолоченных стульев и подошел к Амаранте, которая все так же стояла, отвернувшись к стене и опустив голову. Плечи ее дрожали.

— Вам лучше сесть, моя дорогая. — Он решительно ухватил бедняжку за руку и развернул к себе. — Уильям, будь добр, пойди попроси кухарку принести нам чая. И чего-нибудь съестного… Вот увидите, после еды сразу полегчает, — сказал он девушке, подводя ее к канапе.

Лицо виконтессы приобрело оттенок яичного заварного крема; она опустила ресницы — чтобы спрятать предательские глаза, цинично подумал Уильям. Амаранта не плакала; ее щеки были сухими. Он никогда не видел слез кузины. Может, она вообще не умеет плакать?

— Где дядя Хэл? — спросил Уилли, обернувшись на пороге. — Позвать его?

Амаранта охнула, будто ее ударили в живот, и подняла испуганные глаза. Отец отреагировал похожим образом, хотя куда более сдержанно, как и подобает настоящему офицеру.

— О боже, — прошептал Уильям и на мгновение застыл в задумчивости. Но потом встряхнулся и снова взял себя в руки.

— Он сейчас на пути в Чарльстон, — ответил лорд Грей с тяжелым вздохом. — Поехал взглянуть на укрепления. Вернется через пару недель.

Переглянувшись, отец с сыном посмотрели на Амаранту и вновь уставились друг на друга.

— Что ж… Полагаю, эта новость не протухнет от долгого ожидания, — неловко пошутил Уильям, направляясь к двери. — Ладно, пойду скажу кухарке про чай.

— Подожди!

Уильям обернулся. По-прежнему бледная и натянутая как струна, Амаранта прижимала руки к груди, словно хотела удержать рвущееся на волю сердце. Однако голос ее почти не дрожал, когда, овладев собой, она перевела взгляд на лорда Джона и заговорила:

— Дядя Джон, я должна вам кое-что сказать.

— Нет, кузина! — выпалил Уильям. — Не нужно ничего говорить. Сейчас тебе лучше просто… отдохнуть. Ты только что испытала потрясение. Как и все мы.

— Я должна. — Амаранта покачала головой, и несколько светлых прядок выбились из прически. Она вымученно улыбнулась Уильяму; выглядело это жутковато. Огромная тяжесть вдруг сдавила ему грудь, но он постарался изобразить ответную улыбку.

Лорд Джон устало провел рукой по лицу и направился к серванту. Достал с верхней полки бутылку и встряхнул. Послышался обнадеживающий плеск.

— Присядь, Уилли, — сказал он. — Чай подождет. В отличие от бренди.

* * *

Интересно, сколько бутылок бренди отец и дядя успевали опустошить за год?.. Для обоих этот напиток был первым средством в любой затруднительной ситуации — физического, политического или эмоционального толка. Помимо его неоценимых социальных функций. Уильям впервые попробовал бренди примерно в пятилетнем возрасте, когда проник на конюшню и по приставной лестнице взобрался на отцовского скакуна (что было строго-настрого запрещено). Испуганный конь вмиг сбросил седока; тот шмякнулся о стену стойла и, оглушенный ударом, упал на сено меж задних копыт.

Лошадь топталась на месте, стараясь — как он потом осознал — не наступить на него. Уилли до сих пор помнил мелькающие возле головы огромные черные копыта — так близко, что можно было разглядеть каждый гвоздик в подковах. Одно из копыт оцарапало ему щеку. Немного придя в себя, он закричал что есть мочи. Поднялся страшный переполох; отец и конюх Мак с топотом влетели в конюшню, выкрикивая его имя.

Мак пробрался в стойло, ласково успокаивая лошадь на своем странном языке, и вытянул Уильяма за ноги. Лорд Джон тут же осмотрел сына и, не обнаружив ни ран, ни сломанных костей, хорошенько отшлепал. Затем достал маленькую фляжку и заставил глотнуть бренди — в качестве противошокового средства. Бренди шокировал Уильяма не меньше падения с лошади; однако, закончив визжать и откашливаться, он почувствовал себя гораздо лучше.

Ему и сейчас стало лучше уже после второй порции напитка. Увидев, что бокал сына почти опустел, отец молча наполнил его из бутылки, а затем долил и себе.

Амаранта сидела, обхватив ладонями маленький кубок, который едва пригубила. Она была все так же бледна, но хотя бы перестала дрожать — похоже, к ней вернулось привычное самообладание.

Заметив, что лорд Джон тоже внимательно наблюдает за девушкой, Уильям ощутил мимолетную тревогу. Однако в целом чувствовал себя гораздо спокойнее — присутствие отца способствовало этому не меньше, чем бренди. Что бы ни случилось, папа обо всем позаботится.

Судя по всему, Амаранта тоже так думала. С легким «дзынь» поставив бокал на столик, она выпрямила спину и решительно посмотрела на лорда Джона.

— Это правда, — заговорила она. — Я призналась Уильяму, что знала о Бене, — только что. Он ни о чем не догадывался! Бен сделал свой выбор. — Она набрала в легкие воздуха, собираясь что-то добавить, но, так и не подобрав слова, с шумом выдохнула через нос, а затем пригубила бренди.

— Ясно, — медленно произнес лорд Джон, задумчиво катая бокал между ладонями. — Полагаю, вы не рассказывали о случившемся нам — вернее, Хэлу, — боясь, что он обвинит вас во лжи?

Амаранта покачала головой.

— Напротив. Я боялась, что он поверит.

Платье цвета индиго выгодно оттеняло ее глаза, казавшиеся пронзительно голубыми. Сама искренность, — внутренне усмехнулся Уильям. Однако это не означало, что она врала. Совсем не обязательно.

— Когда мы только-только познакомились, Бен много рассказывал о своей семье, — продолжала Амаранта. — О маме, братьях, о вас… И о герцоге. — Она нервно сглотнула. — Решив воплотить свою идею, Бен сразу послал за мной. Я приехала в Филадельфию. Адам как раз находился там с сэром Генри, и Бен хотел рассказать ему тоже — Адаму, не сэру Генри.

— Неужели, — ровным тоном произнес лорд Джон, не сводя с нее глаз и излучая доброжелательность. Именно с таким выражением отец сидел за карточным столом, просчитывая ходы.

— Бен с Адамом… поругались. — Она опустила взгляд и непроизвольно сжала кулаки, словно собираясь вступить в драку. С нее станется, — подумал Уильям. Несмотря ни на что, ситуация вдруг показалась ему забавной. — Точнее, подрались. Меня там не было, — виновато добавила она, подняв голову, — иначе я бы их разняла. Когда Бен потом пришел ко мне, то выглядел как после нескольких раундов с профессиональным боксером. — Уголок ее рта слегка дернулся.

— Вы бывали на боксерских матчах? — неожиданно спросил лорд Джон. Удивленно приподняв брови, Амаранта кивнула:

— Да. Один раз. На боксерском ринге в Коннектикуте.

— Я знал, что вы не из слабонервных. — Папа расплылся в улыбке.

— Так и есть, — горько усмехнулась она. — Бенджамин говорил, что я жесткая, как башмачная кожа. Причем это вовсе не было комплиментом.

Вспомнив про бренди, Амаранта подняла наполовину опустевший бокал и сделала несколько глотков.

— В общем, — хрипло сказала она, поставив бокал, — Бен и раньше рассказывал об отце. А после встречи с Адамом наговорил еще кучу всего: что поделом будет старику, когда Вашингтон утрет ему нос на поле сражения; и что он — то бишь герцог — просто взбесится, узнав о поступке собственного чертового наследничка… Извините, — добавила виконтесса, будто оправдываясь, — я всего лишь цитирую слова Бена.

— Я догадался, — кивнул лорд Джон. — Но почему вы боялись, что Хэл поверит?

— А что он, по-вашему, сделал бы? — задала Амаранта встречный вопрос. — Вернее, что сделает, когда… если я все ему расскажу?

Она снова побледнела, и Уильям поспешил наполнить ее кубок. Затем, без лишних вопросов, долил бренди отцу и выплеснул остатки себе.

Лорд Джон тяжело вздохнул и опустошил свой бокал.

— Если честно, я и сам не знаю, как бы он поступил. Зато очень хорошо представляю его чувства.

Повисло тяжелое молчание. Уильям решил нарушить его, чтобы хоть что-то сказать:

— Ты думала, герцог так расстроится, узнав правду, — вернее, впадет в такую ярость, — что схватит вас с Тревором… кхм… за уши и вышвырнет на улицу? Иначе говоря, велит убираться к дьяволу вместе с Беном. Полагаю, дядя Хэл может даже лишить его наследства — в конце концов, у него есть и другие сыновья.

Амаранта кивнула, плотно сжав губы.

— С другой стороны, — продолжал Уильям не без сочувствия, — будь ты вдовой Бена, герцог наверняка принял бы тебя с распростертыми объятиями.

— И открытым кошельком, — пробормотал лорд Джон, уткнув нос в бокал.

Девушка вскинула голову и посмотрела на него внезапно потемневшими глазами.

— Вы когда-нибудь голодали, милорд? — гневно выпалила она. — Я — да. Поэтому готова на что угодно, лишь бы уберечь сына от подобной участи. Даже если придется торговать своим телом.

Вскочив на ноги, виконтесса повернулась и метко швырнула бокал в очаг. А затем вышла из комнаты, оставив за спиной синие всполохи пламени.

119

Энкаустика

Саванна

Готово. Брианна стояла в мягком предвечернем свете и не спеша мыла кисти, прощаясь с работой. Было так странно расставаться с тем, что жило в ней долгие месяцы, и поочередно отцеплять незримые щупальца, опутавшие мозг, сердце и руки.

Люди, никогда не писавшие книг и картин и не строившие домов — или церквей, мысленно добавила она с улыбкой, — порой сравнивают этот процесс с деторождением. Конечно, здесь можно провести некие метафорические параллели, особенно если вспомнить о смешанном чувстве облегчения и восторга, которое испытываешь в конце. Однако для Бри — которой не раз приходилось и рисовать, и строить… и рожать — разница была огромной. Завершив работу, ты получаешь законченное произведение… чего нельзя сказать о ребенке.

— Ну вот. Теперь вы все здесь, — сказала она с чувством глубокого удовлетворения, наставив рукоять влажной кисти на четыре приставленных к стене портрета. — Прямо передо мной. Готовые. И никуда не сбежите. — Она рассмеялась, уловив в собственных словах отцовские интонации.

В это время ее более подвижные творения с визгом носились по саду; вскоре они примчатся, требуя, чтобы их накормили, умыли, переодели, утешили, выслушали, снова накормили, почитали им книжку, раздели и, наконец, затолкали в кровать, где они (даст Бог!) останутся на долгие-долгие часы.

При мысли о Роджере в груди у нее потеплело. Муж вернулся после сражения мрачный, опустошенный и… изменившийся. Это не были кардинальные перемены. Скорее кристаллизация тех процессов, которые давно уже происходили в его душе. Он почти ничего не говорил — рассказал только, почему не уехал до начала сражения и что произошло потом. Несмотря на пережитое потрясение (такое любого бы потрясло!), Роджер лишь укрепился в своей решимости. От него будто исходил странный приглушенный свет, казавшийся иногда почти видимым.

— Энкаустика[291], — произнесла она вслух и, прищурившись, застыла напротив портретов, глядя куда-то сквозь них. Пальцы непроизвольно взяли на изготовку недомытую кисть. — Не сейчас, — сказала им Брианна и убрала кисть в этюдник. Она явственно представила новый портрет мужа. Это будет картина в технике «энкаустика», когда художник рисует горячим воском, в который добавлены красящие пигменты. Изображение получается ярким, в то же время в нем чувствуется необычная мягкость и глубина. Бри никогда не пробовала рисовать в подобном стиле, но ей почему-то казалось, что именно энкаустика сможет передать внутренний свет Роджера.

В отдалении хлопнула входная дверь, прервав ее размышления. Послышались мужские голоса, а затем гулкий стук деревянных башмаков Хенрике по расписанным ананасами циновкам, сопровождаемый топотом тяжелых сапог.

— Ist deine Bruder[292], — объявила Хенрике, распахнув дверь. — Und[293] его индеец.

* * *

Индеец поклонился и подошел к ней, сияя улыбкой. Однако Брианна достаточно хорошо изучила его лицо, чтобы безошибочно распознать волнение за напускной бравадой. Она улыбнулась в ответ и, поддавшись внезапному порыву, схватила его руку и легонько пожала, желая успокоить парня и немного разрядить обстановку.

Синнамон ошарашенно моргнул и неловко поднес Брианнину руку к губам, не сомневаясь, что она протянула ее для поцелуя. Но так и не мог на это решиться — лишь смущенно дышал ей на пальцы. Подняв голову, Бри переглянулась с братом. Тот сохранял невозмутимость британского офицера, хотя в глазах плясали веселые искорки.

— Благодарю вас, мистер Синнамон, — сказала она, мягко убирая руку. Затем расправила юбки и присела в книксене, отчего индеец покраснел как спелый помидор. Уильям деликатно отвел взгляд.

Ничего, брат подождет; сейчас нужно уделить внимание натурщику, который пришел посмотреть на готовый портрет.

— Идите сюда, — подозвала она Синнамона. Индеец предпочитал, чтобы Бри обращались к нему по фамилии, — и сам отказывался называть ее Брианной, очевидно считая это неуместным. Вероятно, Уильям (или лорд Джон) давал ему уроки этикета.

Холст был занавешен муслином — для защиты от мошек и комаров, которые испытывали роковое влечение к льняному маслу и сохнущим краскам. Бри встала сбоку от портрета и ловко сдернула тонкую вуаль.

— О-о, — выдохнул индеец. Лицо его казалось абсолютно непроницаемым.

Едва молодой человек зашел в комнату, у нее заколотилось сердце; по мере приближения волнующего момента оно билось все сильнее. Брианна была не настолько взбудоражена, как Джон Синнамон, но ей определенно передались отголоски его нервного возбуждения.

Он во все глаза смотрел на портрет, слегка приоткрыв рот. Бри обеспокоенно покосилась на брата — Уильям тоже разглядывал картину, однако его лицо выражало приятное удивление. Она вздохнула с облегчением и улыбнулась.

— У вас получилось, — сказал Уильям, повернувшись к сестре. — В самом деле получилось! — Он тихо рассмеялся от радости. — Просто потрясающе!

— Это… — начал было Синнамон, однако так и не договорил, продолжая разглядывать свое изображение. Затем слегка тряхнул головой и повернулся к другу. — Я… и правда так выгляжу?

— В точности, — подтвердил Уильям. — Хотя в жизни ты не настолько чистый. Разве ты никогда не смотришь на себя в зеркало, когда бреешься?

— Oui, но… — Невозмутимость на лице индейца сменилась восхищением, и он нерешительно придвинулся чуть ближе к портрету. — Mon Dieu, — прошептал Синнамон.

Брианна изобразила его в сером костюме — единственном, который у него был, — белоснежной рубашке и шейном платке с кружевной отделкой, спускавшейся на широкую грудь. Уильям одолжил другу маленькую золотую булавку с головкой в форме цветка: середину украшал ограненный розовый топаз в окружении лепестков из зеленой амальгамы.

Она убедила его не надевать парик и не умащать волосы медвежьим жиром, которым он иногда пытался пригладить непокорные кудри. Синнамон предстал на портрете с пышной медно-рыжей шевелюрой, венчающей красивую крупную голову; едва заметные красноватые блики отражались на скулах и подбородке. Он силился придать лицу решительное и серьезное выражение, однако Брианна смогла уловить озорные искорки, которые вспыхивали порой в его глазах, — она провела с ним достаточно много времени, пока делала наброски. Ей удалось перенести этот веселый блеск на холст с помощью крошечных белых мазков, чуть разбавленных лимонными нотками.

— Это… — Индеец помотал головой и зажмурился, едва сдерживая слезы. Брианне даже стало немного жаль парня, но радость от его реакции перекрывала все остальные чувства.

Не в состоянии справиться с бьющими через край эмоциями, Синнамон вдруг повернулся к ней и сгреб в объятия.

— Спасибо! — прошептал он ей в волосы. — О, спасибо!

* * *

После того как явившаяся на зов Хенрике принесла три бокала и бутылку вина, они выпили за здоровье Синнамона и его портрета.

— Вам не кажется странным пить за здоровье портрета? — спросила Бри, но все же выпила.

— По-моему, это самый здоровый портрет на свете! — Уильям закрыл один глаз и, прищурившись, посмотрел на картину через наполненный красным вином бокал. Затем повернулся к Брианне. — Если хотите, можем выпить и за художника!

— Ура! — воскликнул Синнамон. Поднял бокал и залпом осушил. Глаза его сверкали, волосы стояли торчком, он весь светился, украдкой бросая взгляды на портрет, словно хотел удостовериться, что тот никуда не делся и не стал вдруг изображать кого-то другого.

— Ему еще нужно досохнуть пару дней, — улыбнулась Бри, приветственно приподнимая бокал. — Вы все еще хотите отправить его… в Лондон? — «Своему отцу», хотела она сказать. — Тогда я его упакую. Чтобы не повредился во время плавания.

Джон Синнамон глянул на нее, затем перевел взгляд на портрет и долго-долго смотрел, прежде чем опять повернуться к Брианне и кивнуть.

— Да, хочу, — тихо ответил он.

— Папа наверняка мог бы договориться об отправке через одного из друзей-дипломатов, — сказал Уильям. — Хочешь, я его попрошу?

Поразмыслив пару секунд, Синнамон покачал головой. Сияние не исчезло с его лица, однако несколько потускнело.

— Я сам попрошу, — выпалил индеец и резко поднялся. — Пойду, пожалуй. Не могу сидеть на месте, — объяснил он Брианне с виноватой улыбкой. — Я так счастлив! — Лицо его вновь озарилось внутренним светом.

Синнамон торопливо поклонился ей и ушел, дружески похлопав Уильяма по плечу и едва не сбив его с ног.

Бри ожидала, что брат сейчас тоже откланяется; тот действительно взял свою шляпу, но вдруг остановился в нерешительности, рассеянно теребя ее в руках.

— А кто изображен на остальных? — выпалил Уильям и кивнул на три занавешенных муслином портрета. — Я хотел бы взглянуть. Если вы, конечно, не против, — смущенно добавил он.

— Конечно, не против. Мне было бы интересно услышать ваше мнение — тем более вы знакомы с людьми, которые позировали для портретов.

Брианна сдернула ткань с самой большой картины — портрета Анджелины Брамби, — однако не сводила глаз с брата, чтобы считать первую реакцию.

Сначала он с показным равнодушием скользнул по портрету взглядом, но потом удивленно моргнул и стал всматриваться, подойдя поближе. И наконец расплылся в улыбке.

— Значит, я ухватила-таки сходство? — рассмеялась Брианна. Именно такое выражение появлялось на лицах всех мужчин при виде Анджелины во плоти.

— Без сомнения! — подтвердил Уильям, продолжая улыбаться. — Она… как вам удалось сделать ее такой… сияющей? Нет, скорее искрящейся, — поправился он. — Да, именно так: она искрится!

— Спасибо! — от души поблагодарила Брианна. Будь они знакомы чуть дольше, она бы его обняла. — Чтобы не утомлять вас скучными деталями, скажу лишь, что секрет — в цвете. Крошечные мазки белой краской с микроскопическими вкраплениями других оттенков.

— Поверю на слово. — Все еще улыбаясь, Уильям вновь повернулся к портретам. — Вы сказали, я знаю всех изображенных здесь людей. Один из них — тот американский генерал? Кавалерист?

Брианна кивнула и молча сдернула муслиновую вуаль с портрета Казимира Пулавского.

Вмиг посерьезнев, Уильям подошел к холсту и долго стоял перед ним, ни слова не говоря. Наблюдая за братом, Бри уловила в его взгляде воспоминания о бесконечных часах, которые они с Синнамоном провели с ней рядом, поддерживая и защищая ее на протяжении той ночи, полной печали и мрака.

С этим портретом пришлось повозиться. Когда она рисовала, перед глазами вставали образы темной палатки и нескончаемой вереницы понурых мужчин со следами крови и пороха на одежде — свидетельствами проигранной битвы. Ей мерещился всепроникающий запах гангрены и немытых тел, от которого не было спасения, и лишь редкие порывы ветра с болот дарили мимолетное облегчение.

— Поначалу я не знала, как к нему подступиться, — тихо заговорила Брианна, встав возле брата. — Уж слишком там было… — Она неопределенно махнула рукой; но Уильям понял, что именно и почему было «слишком», поскольку находился тогда рядом. Он кивнул и взял сестру за руку, не поворачивая головы.

— Однако в конце концов нашли подход. — Фраза прозвучала как утверждение, а не вопрос. Большая теплая ладонь брата еще крепче обхватила ее пальцы. — Или вам кто-то подсказал?

Брианна рассмеялась, хотя в глазах у нее стояли слезы.

— Лейтенант Хэнсон. — Она сглотнула ком, заранее зная, что это не поможет унять дрожь в голосе. — Когда он… подошел к нам. После того как все закончилось и полил дождь — мы тогда выходили из палатки. Помните? Он сказал… Не смогу повторить — это было на польском…

— Pozegnanie, — тихо произнес Уильям. — Прощайте.

Кивнув, она сделала глубокий вдох.

— Да. Единственная деталь, дающая представление — пускай и призрачное — о генерале. Вернее, о человеке, каким он был.

Смахнув слезы, Бри откашлялась и посмотрела на портрет.

— После этого, — продолжила она, вновь обретя способность дышать, — для меня оно… то есть он перестал быть просто мертвым телом. Или героем — хотя мне ничего не стоило изобразить его верхом на лошади, палящим из мушкета и тому подобное. Возможно, армия ждала от меня именно такой картины — скорее всего! Но…

— У солдат тоже есть чувства, — сказал он с легкой улыбкой. — Пускай не такие возвышенные, зато настоящие. Мы понимаем, что такое смерть. И… картина прекрасна.

Брианна сжала его руку и отпустила, чувствуя, как на душе становится легче. Затем кивнула на последний портрет, все еще занавешенный муслином.

— Вы уже видели этот портрет, хотя тогда он еще был не закончен. Хотите посмотреть?

— Джейн, — выдохнул Уильям изменившимся голосом.

Обернувшись, Бри взглянула на брата. Тот стиснул зубы и покачал головой.

— Нет, — выдавил он. — Не сейчас. — Уильям набрал полную грудь воздуха и с шумом выдохнул. — Как я понял, вы останавливались у отца, пока были в городе?

— Так и есть, — удивленно ответила она. — А что?

— Значит, уже познакомились с Амарантой.

— Да.

— Хочу поговорить с вами о ней.

120

В которой Уильям изливает душу, хотя и не полностью

В итоге он поведал ей обо всем. Умолчав лишь о холодных садах, теплых бедрах и черноглазых жабах. Остальное выложил без утайки: Дотти и ее малышка, Дензил, генерал Рафаэль Чертов Ублюдок Бликер и рассказ Амаранты о муже.

Сестра слушала не перебивая. Она сидела на высоком табурете, подавшись вперед и зацепившись ногами за перекладину, и внимательно смотрела на Уильяма. Лицо — дерзновенно красивое — удивительно шло к ее рослой фигуре, а глаза светились внутренним достоинством и теплотой.

— Я рассказал папе — лорду Джону — обо всем, что удалось выяснить.

Отец слушал его отчет с бледным, сосредоточенным лицом, анализируя полученные сведения. Он прекрасно понимал, что теперь придется сообщить брату подробности этой трагичной истории, и непроизвольно все сильнее сжимал кулаки.

— Полагаю, вам было непросто, — тихо сказала сестра. Уильям покачал головой.

— Да. Но проще, чем ожидалось, — для меня. Я трус. Я… не смог заставить себя рассказать дяде Хэлу. Поэтому сообщил все папе и… спихнул на него всю грязную работу.

Брианна склонила голову набок, обдумывая его слова. Она была без чепца; распущенные волосы струились по плечам сверкающей волной. Подняв голову, она заправила их за уши. Заляпанные краской пальцы оставили на прядях белый след.

— Вы не трус. Лорд Джон знает своего брата лучше, чем кто-либо другой. Возможно, даже лучше, чем супруга его светлости, — слегка нахмурившись, добавила она. — Не существует щадящего способа сообщить человеку о подобных вещах. Во всяком случае, я в это не верю…

— Согласен.

— Однако я слышала, как ваш… гм… отец говорит о своем брате. Он хорошо понимает Хэла, к тому же у него сильный характер — я имею в виду лорда Джона, хотя и герцог наверняка не слабак. Даже если Хэл вдруг слетит с катушек… э-э… ужасно расстроится, — пояснила Брианна, заметив недоумение на лице Уильяма, — лорд Джон выстоит. Конечно, вы могли бы рассказать ему сами. Рано или поздно вам придется это сделать, — сочувственно добавила она. — Скорее всего, дядя захочет услышать все кровавые подробности из первых уст. Но вы не сумели бы дать ему то, в чем он больше всего будет нуждаться после такого разговора — например, выпить вместе чего покрепче…

— Уверен, это лишь второе, что он пожелал бы сделать, — пробормотал Уильям. — Его первой потребностью было бы набить кому-нибудь морду.

Губы Брианны чуть дрогнули, и на мгновение ему показалось, что она вот-вот рассмеется. Однако сестра только покачала головой, и заляпанный краской локон упал ей на щеку.

— Так, значит, — со вздохом произнесла она и выпрямилась, — Амаранта все еще любит мужа, а он любит ее. Ну а вы?..

— Разве я говорил, что питаю к ней какие-либо чувства? — раздраженно буркнул Уильям.

— Не говорили. — Тебе и не нужно говорить, дурачок, — читалось у нее на лице. — Впрочем, это не имеет значения. Раз уж теперь вы знаете, что она не вдова. То есть вам не придет в голову…

К счастью, Брианна не стала развивать свою мысль, и Уильям сделал вид, что ничего не слышал. Смущенно кашлянув, она спросила:

— А как насчет Амаранты? Что она теперь будет делать?

Уильям мог бы многое предположить, но давно уяснил, что его воображение даже близко не сравнится с буйной фантазией вышеупомянутой леди.

Ты мог бы… просто получить удовольствие.

— Не знаю, — проворчал он. — Возможно, ничего. Вряд ли дядя Хэл вышвырнет ее на улицу. Она-то ведь никого не предавала — ни его, ни короля, ни свою страну. К тому же она мать Тревора, а Тревор — наследник дяди Хэла. — Уильям пожал плечами. — Да и что ей еще остается?

Дядины слова до сих пор звучали у него в голове, сквозь шум тростника и журчание реки: «Если ты способен пойти на измену и предать короля, страну и семью ради собственной выгоды — возможно, Джон оказался не таким уж хорошим учителем».

— Развод? — предположила сестра. — Так было бы… честнее. И она смогла бы снова выйти замуж.

— Ммхм…

Уильям на секунду представил, что случилось бы, если он тогда согласился бы на предложение Амаранты, да еще и стал, не дай бог, отцом. А потом выяснилось бы, что Бенджамин вполне себе жив.

— Нет, — отрезал Уильям и с удивлением услышал ее смех. — Ситуация кажется вам забавной? — разозлился он неожиданно для самого себя.

Брианна покачала головой и протестующе махнула рукой.

— Нет, что вы! Извините. Меня рассмешила не ситуация, а звук, который вы издали.

Уильям оскорбленно уставился на нее.

— Какой еще звук?

— «Ммхм».

— Что?..

— Вы произнесли «ммхм» — такой своеобразный горловой звук. Возможно, вам будет неприятно это слышать, — добавила она с запоздалой тактичностью, — но па постоянно его издает. И вы сейчас… хмыкнули в точности как он.

Уильям выдохнул сквозь зубы, едва сдерживаясь, чтобы не наговорить грубостей, явно не предназначенных для женских ушей. Очевидно, скрыть эмоции не получилось, потому что Брианна вдруг изменилась в лице и, соскочив с табурета, подбежала к нему и обняла.

Он хотел оттолкнуть ее, но не стал. Сестра была почти одного с ним роста — ее подбородок лежал у него на плече. Уильям чувствовал прикосновение прохладных, перепачканных краской волос к разгоряченной щеке. Его руки непроизвольно обхватили крепкое стройное тело. В доме находились другие люди; слышались отдаленные голоса, шаги, топот и позвякивание — время чая, рассеянно подумал он. Впрочем, это не имело значения.

— Мне очень жаль, — негромко сказала Бри. — Что все так вышло.

— Знаю, — тихо ответил он. — Спасибо.

Уильям разомкнул руки, и они с сестрой мягко отстранились друг от друга.

— С разводом все непросто, — заговорил он, смущенно кашлянув. — Особенно когда одна из сторон — виконт и наследник герцогского титула. Палата лордов должна будет проголосовать и вынести решение после рассмотрения всех обстоятельств дела. Буквально всех. Газетчики с радостью ухватятся за столь жареную историю. Об этом будут судачить в кофейнях, тавернах и салонах Лондона.

Он потянулся за шляпой, продолжая говорить:

— Хотя развод вполне могут одобрить. Муж, обвиненный в государственной измене, — довольно веский повод. Но мне кажется, игра не стоит свеч.

Уильям расправил тулью и надел шляпу.

— Спасибо, — сказал он с поклоном.

— Пожалуйста, — ответила Брианна. — Всегда рада помочь.

В улыбке сестры чувствовалась горечь, и Уильям пожалел, что вывалил на нее свои проблемы. Повернув к двери, он еще раз глянул на выставленные в ряд портреты, один из которых был по-прежнему завешен тканью.

Проследив за его взглядом, она невольно шевельнула рукой, словно хотела остановить.

— Вы хотели что-то сказать?

— Да нет, пустяки. Не хочу вас задерживать…

— У меня сейчас куча свободного времени, — улыбнулся он. — Выкладывайте.

Немного поколебавшись, Брианна с улыбкой ответила:

— Хотела кое-что уточнить насчет портрета Джейн. Я все гадала, в какое время был сделан тот первый набросок — ночью или днем? Сначала я нарисовала ее в естественном освещении, но потом подумала, что…

— …что, если принять во внимание ее «профессию» и тот факт, что автор наброска — один из клиентов, это наверняка происходило вечером, — закончил он за сестру. — Вы правы. Скорее всего, так и было.

Уильям кивнул на портрет, скрытый под тонкой муслиновой вуалью.

— Я почти уверен. В комнате был очаг — по крайней мере, во время моего единственного визита. И красные стены; от них даже воздух в комнате казался красноватым. Но я видел Джейн только при свете свечи. У нее за спиной, чуть выше головы, стояла свеча с медным отражателем. Свет падал на ее макушку и одну сторону лица.

Сестра удивленно приподняла брови, слегка широковатые для женщины.

— У вас отличная зрительная память, — сказала она без тени иронии. — Вы когда-нибудь пробовали рисовать — красками или карандашами?

— Нет. — Уильям немного оторопел. — Хотя в детстве у меня был учитель рисования. А что?

Брианна загадочно улыбнулась.

— Наша бабушка была художницей. Возможно, вам что-то от нее… передалось. Как и мне.

Уильям вздрогнул и покрылся мурашками, шокированный таким предположением. Наша бабушка…

— О господи, — пробормотал он.

— Я очень на нее похожа, — бросила она невзначай, открывая ему дверь. — И вы тоже. Нам обоим достался ее нос.

121

Порция милосердия[294]

Фрэзер-Ридж

Я находилась в хирургической, сортируя семена и радуясь богатым запасам, когда послышался робкий стук. Входная дверь была незаперта — мы держали ее открытой, чтобы не мешать свежему воздуху свободно проникать в дом. Обычно посетители громко звали нас с порога, но сейчас до меня доносилось лишь перешептывание и шарканье ног. Я высунула голову, чтобы посмотреть, кто пришел.

К моему удивлению, на крыльце собралась приличная толпа из женщин и детей; при виде меня они заметно всполошились. Одна из женщин (вероятно, предводительница), набравшись храбрости, вышла вперед. Я узнала ее: это была миссис Макилхенни. Или Матушка Харриет, как все ее называли. Убеленная сединами, трижды вдова и мать тринадцати детей, а также бессчетного количества внуков.

— С вашего позволения, a bhana-mhaighister, — неуверенно заговорила она, — мы хотели бы поговорить с Хозяином.

— Э-э… — промямлила я, совершенно сбитая с толку. — Я… Да, конечно. Пойду скажу ему, что вы пришли. Ой… может, зайдете?

В моем голосе звучала такая же неуверенность — по той же причине. На крыльце, помимо Матушки Харриет, стояло еще пять женщин: Дорис Хэллам, Молли Адэр, Фиона Лесли, Энни Макфарленд и Грейси Макнил. Все они были женами или матерями изгнанных арендаторов, так что цель визита не вызывала сомнений. Просительницы привели с собой около двадцати отмытых до блеска ребятишек — от десятилетних девочек с аккуратно заплетенными косами до цепляющихся за юбки малышей и младенцев на руках. Запах щелочного мыла, облаком окутывающий детей, казался почти осязаемым.

Когда я вошла в кабинет, Джейми сидел за столом с пером в руке. Он глянул на тщательно закрытую дверь, из-за которой доносился шепот и шиканье.

— Это те, кто я думаю?

— Да, — кивнула я. — Пятеро из них. С детьми. Хотят с тобой поговорить.

Джейми пробурчал что-то на гэльском, устало провел руками по лицу и распрямил плечи.

— Хорошо. Впусти их.

Харриет Макилхенни вошла с высоко поднятой головой, плотно сжатыми зубами и дрожащим подбородком. Дойдя до стола, она резко остановилась и с глухим стуком бухнулась перед Джейми на колени. Ее примеру последовали остальные жены и дети, наводнившие кабинет и часть коридора за дверью. Вид у всех был растерянный, но покорный.

— Мы пришли молить вас о прощении, лэрд. — Харриет поклонилась так низко, что казалось, она разговаривает с полом. — Не для себя — для наших детей.

— Вас мужья надоумили? — строго спросил Джейми. — Встаньте, бога ради.

— Нет, лэрд. — Харриет медленно поднялась. Ее ладони были так плотно прижаты друг к другу, что ногти и костяшки пальцев побелели. — Мужья запретили нам к вам приходить. Сказали, что побьют, если посмеем сунуться за порог. Эти олухи готовы принести в жертву жен и детей из-за собственной гордости… но мы все равно пришли.

Джейми выразил отвращение своим излюбленным шотландским фырканьем.

— Ваши мужья дураки и трусы и должны заплатить за свою глупость. Они знали, чем рискуют, когда решили поставить на Каннингема.

— Какой игрок станет думать о проигрыше, лэрд?

Джейми открыл было рот, однако тут же закрыл его, так и не найдя, что возразить на остроумное замечание. Харриет Макилхенни жила в Ридже практически с момента основания и прекрасно знала, кто здесь самый азартный игрок.

— Ммхм, — промычал он, сверля ее глазами. — Ладно. Допустим. Как бы там ни было, я сказал свое слово и не отступлюсь. Эти мужчины изгнаны за дело. Подозреваю, их предпочтения с тех пор не изменились и уже вряд ли изменятся.

— Все так… — В голосе Харриет звучало искреннее сожаление. Она опустила седую голову в чепце. — Но шестеро моих взрослых сыновей верны вам, лэрд. И делу борьбы за свободу. Как и четверо моих братьев. Большинство из этих добрых женщин могут сказать — и сделать — то же самое. — Харриет махнула рукой в сторону женщин, плечом к плечу стоявших на коленях позади нее.

Послышался одобрительный гул, а одна девчушка высунула голову из-за фартука Харриет и радостно заявила:

— Мой брат помогал нести вас сюда после оползня, сэр!

Харриет прикрыла внучку юбками и смущенно кашлянула. Воспользовавшись маленькой интермедией, Джейми внимательно оглядел собравшихся женщин, мысленно подсчитывая, сколько у них в общей сложности сыновей, братьев, дядюшек, внуков и деверей — и скольких из них он уже включил или собирался включить в свой партизанский отряд. Краска залила его шею, а плечи немного ссутулились.

Это не укрылось от внимания Харриет, которая тактично сделала вид, что ничего не заметила. Она сжала руки и смиренно выложила на стол оставшиеся карты.

— Мы прекрасно знаем, сэр, за что их изгнали. Мы также помним, с какой добротой вы всегда относились к нам и нашим семьям. И потому клянемся, лэрд, — клянемся самой страшной клятвой, именем Пресвятой Девы и святого Михаила, — что отныне наши мужья никогда не поднимут на вас ни руку, ни голос. Ни при каких обстоятельствах.

— Ммхм. — Джейми понял, что проиграл, но сдаваться пока не собирался. — Каким образом вы намерены добиться от них столь примерного поведения, a bhana-mhaighister?

Вероятно, старшие женщины оценили иронию — в их рядах возникло едва заметное оживление, которое вмиг угасло, стоило Харриет строго глянуть через плечо. Повернувшись обратно, она вдруг обратила взор не на Джейми, а на меня.

— Полагаю, ваша жена смогла бы ответить на этот вопрос, лэрд, — сказала миссис Макилхенни, осторожно подбирая слова. Потом снова уставилась на Джейми. — Никто из мужчин не умеет готовить. Судя по всему, вы не верите, что женщина способна противостоять мужу, который лишил ее дома и отнял последний кусок хлеба у детей… Тогда представьте, что с ним могут сделать ее братья и сыновья. Если хотите, мои мальчики придут и поклянутся вам той же клятвой.

— Не стоит, — сухо ответил Джейми. — Я не из тех, кто не доверяет слову честной женщины.

Он медленно обвел взглядом собравшихся и со вздохом положил ладони на стол.

— Хорошо. Что ж… Вот как мы поступим. Я отменю приказ об изгнании ваших мужей — но заключенные с ними договоры аренды будут аннулированы. И еще: ваши мужья должны прийти ко мне и присягнуть на верность. Заговорщикам не место на моей земле! Потом мы заключим новые договоры на аренду земли и жилища, согласно которым каждая из вас возьмет на себя обязательство… э-э… добросовестно вести вверенное ей хозяйство.

Джейми говорил без тени улыбки, подавшись вперед и переводя взгляд с одной женщины на другую.

— Только учтите, что отныне именно вы — каждая до единой! — отвечаете за исполнение условий контракта. Вы вольны принимать от мужа помощь и советы — однако земля теперь будет вашей, а не его. Если он нарушит слово, данное вам или мне, то предстанет перед моим судом и понесет заслуженное наказание — вплоть до смерти.

Харриет торжественно кивнула.

— Мы согласны, мой лэрд. Премного благодарны за вашу доброту и снисходительность. Но еще пуще благодарим Бога — за то, что внял нашим молитвам и уберег вас от греха, не позволив обречь детей и женщин на голодную смерть.

Она присела в глубоком реверансе, повернулась и вышла. За ней и остальные начали по очереди подходить, приседать и бормотать слова благодарности. А потерявший дар речи землевладелец сидел перед ними с горящими ушами.

* * *

Просительницы ушли, возбужденно перешептываясь и оставив дверь открытой — как было. Поток весеннего воздуха пронесся по коридору, развеивая призрачный запах мыла.

Подойдя к мужу, я положила руки ему на плечи, которые оказались твердыми как камень.

— Ты поступил правильно, — тихо сказала я, массируя спазмированные мышцы и нащупывая плотные узелки. Джейми глубоко вздохнул, слегка расслабившись.

— Надеюсь, — ответил он. — Возможно, я только что согласился пригреть на груди целый выводок гадюк. Хотя на душе и правда полегчало.

Через пару мгновений он добавил, по-прежнему не поднимая глаз от стола:

— Знаешь, саксоночка, а я ведь и правда думал об остальных мужчинах. Я имею в виду братьев и сыновей. Но я считал, они сами позаботятся о женщинах и детях — будут кормить их или возьмут к себе в дом, если те не смогут найти место. Мне не приходило в голову… Черт, меня словно побили моим же собственным оружием!

— Ты поступил правильно, — повторила я и поцеловала его в макушку. — Теперь все эти женщины и дети будут как коршуны следить за обстановкой на западной стороне Риджа: не затевает ли кто очередную подлянку.

Джейми повернул голову и удивленно на меня покосился.

— Саксоночка, я не знаю, что такое «подлянка», но не дай бог кому-нибудь затеять ее без моего ведома!.. Это что-то заразное?

— Очень. Блаженны милостивые, ибо они помилованы будут.

— Рада, что вы нынче столь преисполнены милосердия, полковник, — послышался с порога скрипучий голос. — Надеюсь, его дневной запас еще не исчерпан?

В дверях возвышалась Элспет Каннингем, прямая как палка и одетая во все черное; белоснежный платок-фишю оттенял строгие черты осунувшегося лица.

Плечи под моими пальцами вновь окаменели. Я убрала руки, и Джейми тут же встал и поклонился:

— К вашим услугам, мадам. Входите.

Она переступила через порог и остановилась в нерешительности, теребя юбку.

— Вижу, падать ниц вы не собираетесь, — в тон ей заметил Джейми. — Что ж, тогда пристраивайте свою пятую точку и говорите, зачем пожаловали.

Я пододвинула ей стул для посетителей, и Элспет уселась, не спуская с Джейми запавших глаз.

— Мне нужна Агнес, — заявила она без обиняков.

Джейми удивленно моргнул, сел, снова моргнул и откинулся на спинку стула.

— Зачем она вам понадобилась? — настороженно спросил он.

— Возможно, следовало сказать, что я пришла свататься. — Уголки ее губ приподнялись в слабом подобии улыбки. — Так, кажется, говорят?

— Только если речь идет о замужестве, — ответил Джейми. — Полагаю, именно это вы имеете в виду. Которого из двух лейтенантов вы наметили ей в мужья? И что думает сама Агнес?

Вздохнув, Элспет разомкнула сцепленные в замок руки, чтобы принять у меня стопку виски.

— Для нее это сейчас что в лоб, что по лбу, — признала она. — Дурища никак не может выбрать. Тем более после того, как я сказала ей, что оба парня вправе добиваться ее расположения. Ведь установить, кто из них отец ребенка, невозможно.

— Разве что дождаться положенного срока и посмотреть, на кого похож новорожденный, — вставила я. Еще можно было бы определить группу крови, хотя и приблизительно. Но предлагать этот вариант я пока не стала. К тому же они все равно не обращали на меня никакого внимания.

— Вот почему я сказала, что она нужна мне, — продолжала Элспет. — Я принимаю ваше предложение организовать перевозку моего сына со всеми домочадцами. Когда Чарльз услышал об изгнании своих… последователей, то заявил, что ему больше незачем здесь оставаться — без союзников и… уповая лишь на ваше милосердие.

— Мое милосердие, — пробормотал Джейми себе под нос, барабаня пальцами по столу. — Хмм. Видимо, у меня его просто неисчерпаемые запасы. Ну так за чем же дело стало?

— Естественно, Гилберт и Оливер будут нас сопровождать. — Миссис Каннингем сделала вид, что не услышала предыдущее высказывание. — И, конечно, не хотят бросать Агнес на произвол судьбы.

— У Агнес есть дом, — раздраженно перебил мой муж. — Она живет у нас. На произвол судьбы… побойтесь Бога!

— Вы же не станете отрицать, что у них есть ответственность перед девушкой. — Элспет сурово глянула на него из-под нахмуренных седых бровей, словно очень рассерженная сова.

— Не стану. Но также не допущу, чтобы Агнес увозили из дома, пока она сама не захочет. И пока не буду уверен в ее полном благополучии. Я ведь вполне могу найти ей здесь хорошего мужа.

— Мое предложение как раз и подразумевает гарантию ее благополучия! — вспылила Элспет. — Уж не думаете ли вы, что я позволю кому-либо ее обижать?

— Вы уже немолоды, — бесцеремонно заметил Джейми. — Что, если вы умрете в дороге?

— Э-э… а куда именно вы хотите увезти сына? — встряла я. Не то чтобы мне было очень любопытно — просто хотелось вернуть беседу в более-менее мирное русло.

— А вы бы умерли, зная, что от вас зависит чья-то жизнь? — парировала миссис Каннингем, не обращая на меня внимания.

Немного помолчав, он вздохнул и ответил ровным голосом:

— К сожалению, у нас не всегда есть выбор, Элспет.

— Неправда! Если, конечно, речь не идет о смерти от шальной пули в сердце или от удара молнии, — справедливости ради добавила она. — Знаете, в чем преимущество возраста? В старух никто не стреляет. Что до удара молнии — здесь я полагаюсь на Бога, а моя вера в него безгранична.

Затем миссис Каннингем повернулась ко мне, словно Джейми перестал для нее существовать.

— Едем мы в Чарльстон. Там стоят военные корабли, а также целая флотилия фрегатов и транспортных судов. Чарльз написал сэру Генри Клинтону, чтобы тот доставил нас в Англию на борту одного из кораблей. Сэр Генри — давний знакомый семьи и с радостью окажет нам такую любезность. Теперь вернемся к Агнес… — Элспет снова повернулась к Джейми. — Вынуждена признать, мое предложение не совсем бескорыстно. Если честно, она мне действительно нужна.

В комнате повисло тяжелое молчание.

Без Агнес ей и правда не обойтись. Два молодых лейтенанта могли помочь в преодолении тягот путешествия и обеспечить капитану и его матери защиту. Но Элспет понадобится помощь, чтобы обслуживать растущие физические потребности сына — как и свои собственные. Конечно, ей ничего не стоило нанять служанку, однако, принимая во внимание деликатное положение Агнес…

Откровенно говоря, предложение Элспет было ответом на молитвы Джейми — и она прекрасно это знала.

По моим подсчетам, срок беременности составлял около трех месяцев; через считаные недели, если не дни, положение Агнес станет очевидным для жителей Риджа. Как работодатель, Джейми был обязан уладить данный вопрос общественно одобряемым способом. В обычной ситуации он нашел бы виновника и заставил жениться, но в сложившихся обстоятельствах… Оставлять у себя в доме незамужнюю беременную служанку или спешно выдавать ее за парня, который явно не является отцом ребенка, было бы неразумно. Сразу поползли бы слухи, что хозяин замешан в случившемся. Мы уже подобное проходили… Я внутренне содрогнулась, вспомнив историю с Мальвой. Ее крик «Это был он!» до сих пор звенел у меня в ушах.

— Позвольте мне… э-э… loco parentis Агнес, кое-что предложить, — решилась я нарушить молчание. — Я искренне считаю, что для девушки это лучший выход, и помогу ее уговорить. Но при одном условии. Если она согласится поехать с вами, пообещайте, что дадите ей образование.

— Агнес? — переспросили они в унисон. Джейми — с сомнением, а Элспет — с насмешкой. Их единодушная реакция дала мне время собраться с мыслями.

— Чему ей учиться, саксоночка? Фанни уже научила ее читать, а писать свое имя и считать до сотни Агнес и так умеет. По-твоему, этого недостаточно?

— Ну…

Хотя Агнес была миловидной, жизнерадостной, доброй и услужливой девушкой, не лишенной природной смекалки, выдающихся способностей к учению явно не имела. Тем не менее жизнь — штука непредсказуемая, и я хотела, чтобы она чувствовала себя защищенной.

— Ей нужно освоить арифметику и научиться обращаться с деньгами, — ответила я наконец. — А еще у нее должны быть собственные средства. Хотя бы скромные.

— Договорились, — подытожила Элспет. — Мой сын выделит небольшую сумму, которой она сможет распоряжаться независимо от мужа — кто бы им ни стал, — сухо добавила она. — Ее образованием я займусь сама.

На минуту все замолчали, и до меня стали вновь доноситься звуки дома: топот, визги, грохотание кастрюль, лай и отголоски разговоров — привычный фоновый шум, который был на время заглушен напряженной беседой.

Над головой послышались легкие торопливые шаги, а затем — шепот и девичье хихиканье. Я вздохнула с облегчением. Конечно, Фанни станет ужасно скучать по Агнес, но благодаря дочкам Сильвии Хардман ей хотя бы будет с кем поболтать.

— Немедленно пойду и поговорю с Агнес, — сказала я.

122

Ополченцы выезжают на муштровку…

Джейми опустился на колени и распорол ножом холщовый мешок. Раскрыл, втянул носом воздух и выдохнул. Затем снова вдохнул, задумчиво принюхиваясь. Сладковатый ореховый запах, насыщенный и аппетитный. Никакого намека на плесень — по крайней мере, сверху. Хотя неизвестно, что там на дне, куда могла попасть влага.

Он прошел к стене и открыл большие раздвижные двери; такие же располагались на противоположной стороне — Бри сконструировала их, чтобы можно было проветривать помещение в хорошую погоду. Сегодня как раз выдался подходящий денек, когда хочется слушать пение птиц, гулять по лесу или рыбачить. Идеальное утро для неспешных мирных занятий — вроде замены в солодовне обгоревшей половицы (иначе она может испортить аромат предназначенного для обжарки зерна) или оценки качества ячменя. Осенью он собрал со своих полей два английских центнера[295] зерна и купил в фактории еще один. Правда, за оставшееся время они успеют осолодовать, сбродить и дистиллировать только половину запасенного количества. Все из-за ранней зимы, скверной погоды и февральских беспорядков в Ложе. Джейми почесал грудь; шрам уже зажил, но вытягивать руки в стороны было пока больновато.

Джейми оттащил мешок поближе к открытой двери и осторожно высыпал содержимое на пол. Опустился на колени и разровнял ячмень руками, высматривая проросшие зерна, плесень, жучков и другие лишние элементы, которые явно не улучшат вкус виски. Наконец пожевал несколько зернышек и выплюнул их в траву.

— Tha e math[296], — пробормотал он и поднялся на ноги. Снял с крючка квадратную лопату и сгреб свежее зерно в сторону, освобождая место для следующей партии.

Теплый ветерок из открытой раздвижной двери лизнул ему щеку. Славная нынче погодка! Можно будет заглянуть к Йену, а потом сходить с Ящерицей на озеро.

Неподалеку вспорхнула стайка голубей, прервав его приятные размышления возмущенным курлыканьем и хлопаньем крыльев. Кто-то приближался к солодовне. Насторожившись, Джейми покрепче ухватил лопату и выглянул наружу. К счастью, по тропинке шел всего один человек. Хирам Кромби. Они не виделись с ночного переполоха в Ложе.

— Привет, Хирам, — поздоровался Джейми, как только тот спустился с холма, и приветственно вздернул подбородок.

Кромби заметно приободрился, услышав столь дружеские обращение; его осунувшееся лицо немного просветлело. Кивнув, он с опаской приблизился еще на несколько шагов. Боится схлопотать по шее, догадался Джейми. Воткнул лопату в кучу ячменя и утер рукавом пот со лба.

— Я пришел, чтобы сказать… — Хирам замялся.

— Слушаю тебя.

Джейми понимал, о чем пойдет речь; но хотел, чтобы Кромби произнес это вслух. Старый брюзга стоял, вытянувшись по струнке и нервно сжимая кулаки.

— Мы… я сожалею о том, что случилось… в Ложе.

— Хорошо.

Последовало молчание, нарушаемое лишь птичьим щебетом. Пернатые оккупировали близлежащие сосны в предвкушении пиршества, готовые налететь всей стаей и склевать просыпавшиеся зерна, как только Джейми уйдет. Кромби с комичным свистом втянул воздух длинным, заросшим волосами носом.

— Чтоб ты знал: мы с братом, как и наши кузены, не имеем к этому отношения. — Он сглотнул и едва слышно пробормотал: — Нам… очень жаль.

— Знаю, Хирам, — ответил Джейми, разминая затекшую от копания спину. Шрам на груди жгло огнем. — Не думаю, что ты согласился бы убить меня во имя короля, несмотря на свои политические пристрастия.

Кромби немного расслабился, и тут Джейми добавил:

— Однако ты не предупредил меня о планах Каннингема. Хотя тебе было все известно.

— Нет. — Понимая, что столь краткого ответа явно недостаточно, Хирам тяжко вздохнул и покачал головой. — Не предупредил. Но я знал, что Дафф и Макхью обо всем догадываются: видел, какими взглядами они провожают выходящего из церкви капитана. Словно лисы, учуявшие волка. Они ведь твои люди. Думал, они тебя предупредят. Джорди Уилсон — брат жены — примкнул к Каннингему. Если бы я сказал тебе, он сразу бы заподозрил, и тогда…

— Ясно, — ответил Джейми, немного помолчав. — Что ж, семейные раздоры не нужны никому.

Хирам с облегчением расправил плечи. Задумчиво покивал, а потом спросил:

— Помнишь, я говорил, что хочу с тобой кое-что обсудить?

Джейми вспомнил, что в ту злополучную ночь Кромби подходил к нему как раз перед заседанием Ложи. На душе слегка потеплело: будь Хирам в чем-то замешан, он не стал бы просить об одолжении.

— Помню. Кажется, ты сказал, что это касается a’ Chraobh Ard?

— Да. Хотел узнать, не возьмешь ли ты его в свой отряд.

Вот так сюрприз! Джейми считал, что Хирам попросит разрешить Сайрусу официально встречаться с Фрэнсис, и уже приготовился отказать. Но такого поворота никак не ожидал…

— Зачем? — спросил он напрямик.

— Ему уже шестнадцать. — Хирам пожал плечами — мол, что тут еще объяснять?

Довод и правда был железным. В этом возрасте мальчикам пора становиться мужчинами. И если не приобщить их к настоящему мужскому делу…

У просьбы имелась и другая, более очевидная причина: предлагая брата в качестве «заложника», Хирам Кромби давал понять, что его семья всецело на стороне хозяина Риджа. Это утешает, — с горечью подумал Джейми. — Значит, он верит в нашу победу.

Джейми поплевал на ладонь и протянул ее Хираму.

— По рукам, — сказал он. — Пусть приходит завтра перед рассветом. Коня мы ему дадим.

* * *

Сильвия вызвалась встать пораньше, чтобы наварить овсянки на всех ополченцев. Мягкий сливочный запах незаметно прокрался в спальню и разбудил меня, словно чье-то ласковое прикосновение. Я с наслаждением потянулась в теплой кровати и перекатилась на бок, любуясь мужем. Длинноногий, как аист, полностью обнаженный, Джейми брился при свете свечи, склонившись над умывальником. За окном было темно — только звезды слегка побледнели, возвещая приближение рассвета.

— Готовишься предстать перед своей бандой во всей красе? — улыбнулась я. — Или запланировал на утро торжественную церемонию?

Глядя в зеркало, Джейми аккуратно провел лезвием по коже над верхней губой и вытер пену о край таза.

— Будем отрабатывать выездку. Соберутся только всадники — двадцать один человек вместе с Высоким Деревом. — Он широко улыбнулся моему отражению, сверкнув белыми, как мыльная пена, зубами. — Достаточно, чтобы угнать целое стадо.

— Сайрус умеет ездить верхом? — удивилась я. Кромби, Уилсоны, Макреди, Гейганы — рыбацкие семьи из Терсо; одному Богу известно, какими сложными окольными путями они в итоге попали сюда. Большинство рыбаков откровенно боялись лошадей, и почти никто из них не сидел в седле.

Джейми провел лезвием снизу вверх по шее и запрокинул голову, чтобы оценить результат.

— Скоро узнаем.

Прополоскав лезвие, он насухо вытер его ветхим льняным полотенцем, которым тут же промокнул и лицо.

— Пусть видят, что я не шучу, саксоночка. Иначе как заставить их относиться к этому всерьез?

* * *

Небосвод слегка посветлел, но на земле по-прежнему лежала мгла. Еще не все успели подойти к месту сбора: когда Сайрус Кромби вынырнул из-за деревьев и спустился по тропинке к Новому дому, там было лишь несколько мужчин. Они удивленно глянули на паренька, однако после того, как Джейми с ним поздоровался, дружно кивнули, пробормотав Madainn mhath или просто буркнув что-то в знак приветствия.

— Держи, приятель. — Джейми сунул в руки Сайрусу деревянную миску с горячей овсянкой. — Согрей сперва желудок, а потом познакомлю тебя с Мирандой. Фрэнсис согласилась одолжить свою лошадку, пока мы не подыщем для тебя коня.

— Фрэнсис? Ох… Спасибо ей! — Высокое Дерево просиял и робко покосился на дом, а затем на Миранду. Это была большая крепкая кобыла с широкой спиной и кротким нравом.

Подошел Йен-младший, одетый в штаны из оленьей кожи и куртку; на спину спускались заплетенные в косы волосы. Следом семенил Тотис. Обведя взглядом собравшихся, Йен кивнул, поцеловал мальчика в лоб и подтолкнул к веранде. Затем подошел за своей порцией овсянки и с недоумением покосился на Сайруса.

— A’ Chraobh Ard пойдет с нами, a bhalaich, — невозмутимо бросил Джейми. — Покажи ему, как седлать и взнуздывать Миранду, а я пока объясню парням, чем мы займемся.

— Хорошо, — согласился Йен, проглотив горячий овсяный бульон и выдохнув облачко белого пара. — И что же мы будем делать?

— Отрабатывать выездку.

Приподняв брови, Йен глянул через плечо на группу мужчин, которые поголовно были фермерами и выглядели соответственно. Конечно, все они имели лошадей и могли проехать верхом от Риджа до Салема, не свалившись с седла, но не более того.

— Начнем с азов, — уточнил Джейми. — С самого медленного аллюра — езды шагом.

Йен-младший задумчиво посмотрел на Сайруса, замершего в нетерпеливом ожидании.

— Как скажешь, — ответил он и перекрестился.

* * *

Решив заняться мыловарением, я поднялась в спальню, чтобы подвязать волосы, и обнаружила там Сильвию и всех четырех девочек. Фрэнсис, Пейшенс и Пруденс наблюдали за сборами ополченцев, свесившись с подоконника, и едва обратили на меня внимание. Однако Сильвия смущенно отступила на пару шагов и принялась извиняться.

— Ничего страшного! — Подойдя к окну, я встала позади Пейшенс и выглянула наружу. — Сложно удержаться от любопытства при виде группы всадников.

— Вы правы. Особенно если они вооружены мушкетами и ружьями, — сухо заметила Сильвия; по краям ее рта залегли глубокие складки.

Вряд ли девочки осознавали, что ополченцы собираются и отрабатывают различные навыки с единственной целью: научиться убивать. Но их мать хмуро взирала на всадников, которые выстраивались под окнами, выкрикивая приветствия и обмениваясь грубоватыми шутками. Я легонько коснулась ее руки; Сильвия повернула голову и вопросительно посмотрела на меня.

— Я знаю, что вы с дочерьми скорее умерли бы, чем позволили убить других людей ради сохранения собственной жизни. Однако вы наши гости. А Джейми, как истинный горец, свято чтит законы гостеприимства и сделает все, чтобы вас защитить. Может, у вас получится немного смягчить свои принципы?

Уголки ее губ чуть дрогнули, а в глазах заплясали веселые искорки.

— Исключительно из вежливости?

— Вот именно, — улыбнулась я в ответ.

Девочки восторженно взвизгнули, и мы с Сильвией вновь повернулись к окну. Сидя верхом, Джейми медленно ехал вдоль выстроившихся в ряд всадников, проверяя оружие и подпругу. Иногда он останавливался, чтобы задать вопрос или отпустить шутку. Белые облачка пара поднимались над головами людей и животных в холодном рассветном воздухе. Сайрус стоял последним: Йен учил его правильно забираться в седло, показывая, какую ногу первой ставить в стремя.

— Как здорово он смотрится в седле! — восхитилась Пруденс.

Я не поняла, кого она имеет в виду, поскольку Джейми, Йен-младший и Сайрус стояли рядом, но на всякий случай одобрительно хмыкнула.

Наконец всадники выстроились в колонну по двое. Джейми занял свое место во главе и высоко поднял ружье. Послышалось негромкое бряцанье, и отряд ополченцев решительно выдвинулся в поход, представляя собой поистине волнующее зрелище.

Сайрус держался неестественно прямо, словно побег сырой спаржи; они с Йеном замыкали колонну. Перекрестившись, я повернулась к собственному отряду.

— Ну что ж, юные леди… Сегодня отличный денек для мыловарения. Все за мной!

* * *

Вместе с братьями Линдси и с некоторой помощью Тома Макхью и его среднего сына Энгуса Джейми вырубил просеку вдоль обочины Великой фургонной дороги — на относительно ровном участке без резкого перепада высот. Оставили лишь восемь больших деревьев, отстоящих друг от друга примерно на тридцать футов.

— Итак, — обратился Джейми к отряду и кивнул на деревья. — Наша задача — проехать между этими деревьями, обходя одно справа другое слева, и так далее. Причем медленно, по очереди. Каждый должен будет сосчитать до десяти, прежде чем последовать за товарищем.

— Зачем? — спросил Джо Макдональд, подозрительно косясь на деревья.

— Ну, во-первых, потому, что я так сказал, a charaid, — с улыбкой ответил Джейми. — А приказы полковника надо исполнять. Мы сможем сражаться лучше, если будем действовать как одно целое. Чтобы этого добиться, кто-то должен задавать направление… и этот кто-то — я. Уяснил?

Послышались смешки.

— Вроде да, — неуверенно кивнул Джо. В свои восемнадцать он пока не имел опыта сражений, за исключением драк за сараями.

— Что касается задания… — Джейми махнул в сторону просеки. — Получится хорошая тренировка для лошадей. У нас ведь конный отряд — хотя позже добавится и пехота; лошади должны быть ловкими, а вы должны уметь управлять ими в самых разных условиях. Кавалеристы часто выполняют это упражнение. Оно называется «змейка» — потому что нужно скользить между деревьями, как змея.

Не дожидаясь следующего вопроса, он поймал взгляд племянника и мотнул головой в сторону обочины.

Пришпорив коня, Йен отделился от группы всадников и встал лицом к деревьям. Затем пригнулся и с леденящим кровь воплем (остальные лошади испуганно зафыркали и начали перебирать копытами) вонзил пятки в бока своему скакуну. Словно выпущенный из пушки снаряд, они понеслись к первому дереву. За долю секунды до столкновения нырнули в сторону и метнулись к следующему; они сновали туда и обратно с такой скоростью, что зрители едва успевали считать деревья. Объехав последний ствол, Йен развернул коня и вихрем помчался назад. Победный индейский клич заглушили восхищенные возгласы и аплодисменты.

Джейми глянул на Сайруса: тот взирал на происходящее со смесью ужаса и восторга, прижав поводья к груди.

— А теперь то же самое, но помедленнее! — крикнул Джейми. — Джо, поедешь первым?

* * *

Спустя час лошади и всадники согрелись, размялись и пришли в отличное расположение духа. Почти всем удалось избежать столкновений с деревьями или друг с другом. Солнце давно уже встало над горизонтом; пора возвращаться — парням надо успеть позавтракать, прежде чем заняться повседневными делами. Джейми уже собирался отпустить всех по домам, как вдруг Йен привстал в стременах и крикнул, возвышаясь над головами:

— Дядя! А давай наперегонки — до поворота и обратно!

Предложение было встречено дружным одобрительным гулом. Джейми без колебаний развернул коня и подъехал к племяннику.

— Вперед! — дал отмашку Кенни Линдси.

И они рванули по грунтовой дороге под грохот копыт и азартные крики горцев, оставляя за собой облака пыли. Люсиль — резвая молодая кобылка Йена — не любила, когда ее подхлестывают. Как, впрочем, и Финеас. Обе лошади неслись во весь опор, так что окружающий лес сливался в сплошное зеленое пятно.

Домчав до излучины, стали поворачивать назад. Люсиль вдруг резко вильнула в сторону, подрезав Финеаса и толкнув его в бок, отчего Джейми едва не вылетел из седла. Краем глаза он заметил на дороге повозку, но разглядеть не успел, с трудом удерживая равновесие и пытаясь успокоить Фина.

Позади раздавались крики, топот копыт и одиночные выстрелы — отряд ополченцев, бурля энтузиазмом, присоединился к гонке. Черт бы их побрал! Фин мотал головой и вставал на дыбы, и хотя Джейми за пару секунд привел коня в чувство, толпа разгоряченных всадников со смехом и гиканьем неслась прямо на них. Джейми привстал в стременах, чтобы остановить безумную кавалькаду гневным окриком, и наконец отчетливо увидел напугавшую Люсиль повозку, запряженную мулами. Те прядали ушами и нервно переступали копытами, но явно не собирались в страхе ретироваться.

Гонка завершилась. В вихре летящей из-под копыт грязи всадники окружили повозку, и на мгновение все крики смолкли. Натянув поводья, Бри уверенно правила мулами — Джейми отметил, что у нее отлично получается. Сидевший рядом с женой Роджер поднял обе руки.

— Не стреляйте, — сказал он без тени улыбки. — Мы сдаемся.

* * *

Джейми вылил последние капли «Особого виски» в бокал Роджера, поднял свой и обвел взглядом собравшуюся за столом — и не только — компанию. Помимо его домочадцев здесь была семья Йена-младшего, Сильвия с дочерьми, а также Сайрус Кромби, Мердо Линдси и Бобби Хиггинс — неженатые и овдовевшие мужчины, которые остались на обед после муштровки.

— Я благодарю Бога за благополучное возвращение наших путешественников, — произнес хозяин. — А кроме того, — добавил он, кланяясь Роджеру, — за то, что направил и благословил на служение нашего нового священника. Slàinte mhath!

Роджер редко краснел от смущения, однако лицо и глаза его светились теплотой и благодарностью. Он открыл было рот, собираясь скромно заметить, что официальный обряд рукоположения состоится не раньше лета, когда старейшины смогут приехать с побережья, — но Бри предупредительно сжала ему колено, так что пастор лишь улыбнулся и приподнял бокал.

— За семью! — сказал он. — И за верных друзей!

Джейми сел под дружные возгласы, звон бокалов и дребезжание посуды, улыбаясь и чувствуя, как теплеет на душе. В мерцании свечей мелькали лица, оживленные беседой, едой и напитками.

Не хватает только Фергуса с Марсали и детишками; они выехали из Чарльстона вместе с семейством Маккензи, но затем повернули на север, намереваясь обосноваться в Ричмонде и открыть там типографию. Джейми мысленно помолился об их благополучии.

Клэр сидела рядом, малышка Мэнди крепко спала у нее на коленях, свесившись с бабушкиной руки, как мешок с зерном. Джейми взял внучку на руки и прижал к груди, а Клэр прильнула к нему и положила голову на плечо в знак благодарности. На мгновение их с Мэнди буйные кудри переплелись, и его сердце наполнилось такой любовью, что даже умри он сейчас — не пожалел бы.

Клэр выпрямилась, и Джейми встретился взглядом с Роджером Маком, который сидел примерно с таким же выражением на лице. Они обменялись понимающими улыбками и опустили глаза на стол, усыпанный крошками и обглоданными костями.

123

И жизнь продолжается…

Возвратившиеся пилигримы — точнее, их взрослые представители — встали довольно поздно. Ну а дети, как водится, повскакивали с постелей на рассвете и побежали на кухню, где уже собралась целая толпа ребятни. Джем и Мэнди сразу подружились с Агнес и сестрами Хардман. Мэнди пришла в восторг от Честити и вызвалась кормить ее завтраком. Она ласково ворковала, кладя девчушке в рот малюсенькие кусочки, словно голодному птенчику, а Честити хихикала и захлебывалась молоком.

Решив сходить в кладовую за еще одним ведерком молока, я вышла из кухни и встретила спускавшуюся по лестнице Брианну — сонную, но полностью одетую.

— Как ты, моя хорошая? — спросила я, оглядывая дочь с ног до головы.

Бри стала бледнее и тоньше, чем до поездки в Саванну. Еще бы! Преодолеть три сотни миль в тряской повозке в условиях войны, бог весть какой погоды и скудных запасов пищи и вместе с тем заботиться о паре лошадей, муже и двоих детях, сидя на контрабандных ружьях, замаскированных под партию гуано летучих мышей… Однако вид у нее был счастливый.

— Поверить не могу! Это потрясающе… — Брианна обвела дом рукой и огляделась. — Но па до сих пор не установил дверь в хирургической, — хохотнула она.

— Ничего, успеется.

Глянув в сторону кухни (судя по негромкому гулу голосов и хихиканью, обстановка там была вполне мирной), я взяла дочь за руку и потащила ее к бездверному проему хирургической.

— Давай-ка послушаю твое сердце. Запрыгивай на смотровой стол и ложись.

Явно подавив желание закатить глаза, Бри с ловкостью кузнечика запрыгнула и послушно улеглась. Затем с блаженной улыбкой прикрыла глаза, расслабляясь на обитой войлоком поверхности.

— О боже! Я не лежала на такой мягкой кровати с тех пор, как мы уехали из Саванны. Тем более на такой чистой. — Она с наслаждением потянулась, хрустнув позвонками. — Кстати, лорд Джон просил передавать тебе привет.

— Так и сказал? — улыбнулась я, беря в руку стетоскоп Пинара.

— Нет, он выразился более элегантно, но смысл был именно такой. — Бри открыла глаза и пристально посмотрела на меня. — А его светлость герцог Пардлоу умолял нижайше кланяться. Написал тебе что-то вроде письма.

— Что-то вроде? — Во время недолгого брака с лордом Греем мне доводилось видеть пару посланий Хэла, а еще чаще — слышать о них от Джона. — Он хоть подписался полным именем?

— Да, но был ужасно расстроен. Сидел с поджатыми губами, и все такое прочее.

Я удивленно подняла брови.

— Расстроен? Хэл? Интересно чем. Расшнуруй корсет.

— Долгая история, — ответила она, скосив глаза на грудь и развязывая тесемки. Затем снова метнула на меня взгляд. — Насколько я понимаю, па знал, что Уильям в Саванне, когда предложил мне туда отправиться?

— Да, лорд Джон упоминал об этом в письме, в котором приглашал тебя приехать и написать портрет той дамы из высшего общества. Кстати, как твоя работа?

Бри рассмеялась.

— Я во всех подробностях расскажу тебе об Анджелине Брамби и ее супруге, но чуть позже, — сказала она и прикрыла один глаз, уставившись на меня вторым. — Не переводи разговор на другую тему. Уильям.

— Вы все-таки встретились? — спросила я с затаенной надеждой, которую тщетно пыталась скрыть. Брианна открыла оба глаза.

— Да, — кивнула она, вытаскивая завязку из последней петельки. — Все прошло… просто замечательно. — Голос ее потеплел. — Уильям приехал в дом Брамби — лорд Джон послал его на встречу с «леди художницей», не сказав про меня ни слова. Да что с ними не так? — возмутилась она вдруг, подняв глаза. — Я про па и лорда Джона. Почему они утаили, что мы с Уильямом будем в Саванне в одно время?

— Постеснялись, — ответила я с грустной улыбкой. — К тому же оба не лишены такта — хотя, возможно, тебе так не кажется. Они не желали, чтобы на вас давил груз ожиданий.

Джейми очень боялся, что брат и сестра не понравятся друг другу, а мечта о взаимной симпатии между детьми была столь велика, что он не решался говорить об этом даже со мной.

— Лорд Джон и твой папа хотели как лучше, — примиряюще подытожила я. — Ну и как тебе Уильям?

Бри нахмурилась и сочувственно покачала головой.

— Бедный Уильям. Он очень славный парень! Не представляю, как можно справляться с такими проблемами в столь юном возрасте…

— Насколько я помню, тебе в твои двадцать жизнь тоже не казалась легкой. — Я развязала тесемку на нижней сорочке и приложила плоский раструб стетоскопа к ее груди. — Думаю, вам просто не повезло с родителями. Сделай глубокий вдох, моя дорогая, и задержи дыхание.

Она исполнила инструкции, и я прислушалась. Переместила стетоскоп и снова прислушалась. Еще раз переместила… Тук-ТУК, тук-ТУК, тук-ТУК… Равномерные, как стук метронома, уверенные звуки. На всякий случай я приложила пальцы к солнечному сплетению, чтобы проверить брюшную пульсацию. Подтянутый живот слегка подрагивал при каждом ударе в месте прохождения аорты.

— Все в норме! Никаких нарушений сердечного ритма, — вынесла я вердикт, подняв глаза. Боже, каким прекрасным было ее лицо! Наконец-то она дома. В безопасности. Живая.

— Мама, с тобой все в порядке? — встревоженно спросила Бри, заметив слезы у меня на глазах.

— В полном, — подтвердила я, кашлянув. — Часто были приступы мерцательной аритмии?

— Нет, — ответила она с некоторым удивлением. — Два-три раза на пути в Чарльстон и один или два — пока мы жили там. Дважды — в Саванне. Я сейчас говорю о более или менее серьезных случаях. А вот на обратном пути приступов не было — разве что совсем коротких, не дольше пары секунд.

Немного помолчав, Бри продолжила:

— Я принимала ивовую кору. Правда, через некоторое время стала ее измельчать и смешивать с сыром — получалось что-то вроде таблеток. Потому что от чая постоянно хотелось в туалет. Не могла же я рисовать, бегая на горшок каждые пятнадцать минут! Как думаешь, сыр не мог нейтрализовать ее свойства?

— Вряд ли, — рассмеялась я. — Поздравляю — ты изобрела первый в мире аспирин со вкусом сыра! Кстати, у тебя желудок от этих «пилюль» не болел?

Бри покачала головой и затянула горловину сорочки.

— Нет, но сыр наверняка смягчил действие кислоты. Если не ошибаюсь, именно поэтому пациентам с язвой советуют пить молоко.

— Верно. Или назначают антациды. Мед тоже хорошо помогает от… — Я резко замолчала.

Брианна уже завязывала тесьму, и я как раз собиралась подать ей кружевной платок. Однако моя левая рука до сих пор лежала у нее на животе в районе пупка. И я все еще ощущала сердцебиение.

Едва заметное частое сердцебиение. Тихое, суетливое и очень настойчивое.

ТуктукТуктукТуктук…

— Мама? Что-то не так? — Бри встревоженно села.

Я лишь покачала головой.

— Добро пожаловать домой, — только и смогла выговорить я, приветствуя нового обитателя Риджа. А потом расплакалась.

* * *

Из-за радостной суеты, вызванной новостью о беременности Брианны, и хлопот по перераспределению комнат (Сильвия и ее дочки заняли недостроенный третий этаж, затянув окна парусиной для защиты от дождя, а Бри с Роджером переехали в свою прежнюю спальню; Фанни и Агнес, ставшие теперь Женщинами, получили в личное пользование часть чердака, хотя продолжали спать вповалку с младшими детьми — как и сестры Хардман) я совершенно забыла о записке.

Я сунула послание Хэла в карман фартука и обнаружила почти неделю спустя, когда решила постирать одежду — фартук стал таким грязным, что продолжать его носить было бы негигиенично.

Записка представляла собой маленький лист бумаги, замысловато сложенный в несколько раз и скрепленный восковой печатью с оттиском лебедя на фоне полной луны. На внешней стороне был указан адрес и имя получателя: Миссис Джеймс Фрэзер, Фрэзер-Ридж, Северная Каролина. Письмо начиналось без всякого обращения (Джон дал верную характеристику эпистолярным привычкам брата) и состояло всего из нескольких строк — ничего лишнего. Правда, Хэл его все же подписал.

Уж не знаю, какая кошка между вами пробежала, но вы с моим братцем явно больше, чем просто друзья. Я намереваюсь кое-что предпринять, однако если вдруг не вернусь — присмотрите за ним, пожалуйста.

Постскриптум: Не могли бы вы порекомендовать какое-нибудь смертельное снадобье? Хочу потравить крыс.

Харольд, герцог Пардлоу

Внизу стояла заглавная буква «Х» — очевидно, на случай, если я не узнаю автора по титулу. Я осторожно положила письмо на буфет, чтобы перечитать, пока буду месить тесто.

Мне вдруг стало смешно, и я даже улыбнулась — хотя улыбка получилась немного нервной. Хочу потравить крыс… Ну-ну. Насколько я знала Хэла, речь шла как минимум об убийстве или самоубийстве. На худой конец — о полном истреблении грызунов в подвале дома. Что же он задумал?..

— Сплошные головоломки, — пробормотала я себе под нос, шлепнув вязкое тесто на присыпанный мукой стол. Хорошенько вымесила его и скатала в шар, после чего вернула в миску и накрыла влажной тканью. Затем долго стояла, непонимающе моргая, словно глупая курица, и пытаясь сообразить, что, черт возьми, затевают братья Греи. Встряхнув головой, перенесла миску на полочку возле очага, чтобы тесто быстрее поднялось, и направилась в кабинет.

— Можешь дать мне лист бумаги и приличное перо? — спросила я у Джейми, который о чем-то размышлял, откинувшись на спинку стула.

— Конечно! Держи. — Он вынул из стоявшей на столе чернильницы перо и подал мне вместе с листом тряпичной бумаги, позаимствованной у Брианны.

Кивнув в знак благодарности, я подошла к столу и написала:

Харольду, герцогу Пардлоу,

Полковнику 46-го пехотного полка,

Саванна, Джорджия

Дорогой Хэл!

Да.

Листья наперстянки. Измельчите их и сделайте крепкий отвар — или покромсайте в салат и пригласите крыс на ужин.

Ваша бывшая невестка,

К.

Постскриптум: Это не самая гуманная смерть, даже для крысы. Пуля куда более практичный способ.

Джейми наблюдал, как я пишу, без труда читая лежащее вверх ногами послание. Когда я закончила и помахала листком, чтобы поскорее высушить чернила, он удивленно вскинул брови. Я молча положила перед ним обе записки — свою и Хэла.

После прочтения его брови так и не вернулись на место. Джейми поднял глаза.

— Это всего лишь шутка, — объяснила я. — Мой совет про листья наперстянки.

Он сдержанно хмыкнул в своей шотландской манере и подтолкнул ко мне записки.

— Может, ты и шутила, саксоночка. А вот он — нет. Ни в едином слове.

124

Когда я впервые увидел Ваше лицо

Саванна

5 мая 1780 года

От М. А. Стаббса, отст. капитана армии

Его Величества

Мистеру Джону Синнамону

Мой дорогой мистер Синнамон!

Не могу передать, с каким волнением я смотрел на Ваш портрет. Воистину, грудь моя готова разорваться в равной мере от угрызений совести и ликования. И все же я благодарю Вас от всего недостойного сердца за Ваш доблестный поступок и мужество, легшее в его основу.

Позвольте сначала попросить у Вас прощения, хотя я его не заслуживаю. Я был тяжело ранен в Квебеке и несколько месяцев не мог вести дела, а затем меня отправили в Англию. Мне следовало навести справки о Вашей матери и обеспечить вас обоих. Я этого не сделал. Предпочел думать, что душевные и физические раны помешали исполнению моего долга, но истина в том, что я забыл о нем из эгоизма и лености. Я недостойный человек и сожалею об этом.

Если позволите (при условии, что мне даровано прощение), молю Вас: приезжайте. Я поражен силой чувства, вспыхнувшего во мне при виде Вашего лица, запечатленного красками на холсте, и еще более — возросшей потребностью лицезреть его воочию перед собой. Могу лишь надеяться, что Вы также хотели бы увидеть мое.

Если Вы простите меня в достаточной мере, чтобы приехать, посылаю инструкции лорду Джону Грею, который организует Ваше путешествие в Лондон и предоставит средства.

Ваш смиреннейший и покорнейший слуга… и отец,

Малкольм Армистед Стаббс, эсквайр.

Постскриптум. Вас назвали Мишель. У Вашей матери был медальон — подарок ее французской бабушки — с изображением архангела Михаила, и она желала, чтобы он стал Вашим заступником.

* * *

Саванна

10 мая 1780 года

День выдался ненастный и холодный, сильный ветер гнал по реке белых барашков и норовил сорвать с молодых людей шляпы. Тендер почти закончил погрузку — последняя партия груза отправилась в трюмы военного транспортного судна «Гермиона», ожидающего на якоре.

— Ты когда-нибудь плавал на корабле? — вдруг спросил Уильям.

— Нет. Только на каноэ. — Синнамон дрожал, как беспокойная лошадь, готовая рвануть с места. — На что это похоже?

— Иногда захватывает дух, — попытался ободрить его Уильям. — Хотя в основном тоска смертная. Вот, я принес тебе прощальный подарок.

Из кармана сюртука он вынул маленькую баночку с мутной жидкостью и пузырек поменьше с пипеткой.

— На всякий случай, — сказал он, вручая их Синнамону. — Соленые огурцы и эфир. От морской болезни.

Синнамон посмотрел на подарки с сомнением, однако кивнул.

— Если затошнит, пососи огурец, — объяснил Уильям. — А не подействует — прими шесть капель эфира. Можно с пивом, — заботливо добавил он.

— Спасибо. — От ветра к Синнамону вернулся обычный румянец. — Спасибо, — повторил он и с сокрушительной горячностью схватил Уильяма за руку. — И скажи своей сестре, как сильно… насколько…

Волна подступивших эмоций захлестнула его, он тряхнул головой и крепче сжал руку приятеля.

— Ты сам уже сказал. — Высвободив кисть, Уильям подавил желание пересчитать пальцы. — Она была только рада помочь. И счастлива за тебя. Как и я. — Он ласково похлопал Синнамона по предплечью, чтобы тот, чего доброго, снова его не схватил, но вместе с тем испытывая самую искреннюю привязанность. — К твоему сведению, я буду по тебе скучать, — застенчиво добавил он.

А ведь и правда, — поразился Уильям, точно его обухом по голове ударили. Он вдруг почувствовал опустошение и не мог придумать, что еще сказать.

— Moi, aussi[297]. — Прочищая горло, Синнамон опустил взгляд на свои новые сапоги.

— Все на борт! — крикнул сверху лейтенант, капитан тендера, смотревший на них с неодобрением. — Поспешите, джентльмены!

Уильям взял новый чемодан — подарок лорда Джона — и сунул его в руку Синнамону.

— Ступай, — сказал он, старательно улыбаясь. — Напиши мне из Лондона!

Синнамон безмолвно кивнул, затем, после очередного гневного окрика с тендера, повернулся и, не замечая ничего вокруг, заковылял на борт. Опущенные паруса тендера сразу наполнились, и через минуту он уже летел по реке навстречу неизвестному будущему. Уильям проследил, как маленькое судно скрылось из виду, и с легким вздохом зависти (смешанным с горечью утраты) повернулся к Бэй-стрит.

— Au revoir, Michel, — сказал он себе под нос. — И с кем мне теперь говорить?

125

Женщина второго типа

Сразу после отъезда Синнамона Уильям по настоянию отца переехал из маленького домика, который делил с приятелем, в дом лорда Джона. Амаранте нужна компания, заявил отец.

— Она не принимает приглашений, — пожаловался он Уильяму, — и выходит из дома разве что за покупками.

— Но ведь ей и пристало тосковать, — осмелился пошутить Уильям, но тут же пристыженно умолк под сердитым отцовским взглядом. — Ты же говорил ей, что никто ничего не знает?

— Разумеется, — нетерпеливо отрезал лорд Джон. — И Хэл тоже, на удивление деликатно. Она просто опускает голову и твердит, что ей невыносимо быть на виду. «Выставлять себя напоказ», как она выразилась.

Уильям просветлел.

— Что ж, это многое объясняет.

— Разве?

— Ну, — неуверенно начал он, — как молодая вдова и мать наследника титула дяди Хэла… она возбудила бы… то есть вызвала пристальное внимание? Я имею в виду приемы, обеды и тому подобное.

— Она с большим удовольствием принимала такое внимание, насколько я могу судить, — цинично заметил отец, искоса глянув на него.

— Весьма. — Уильям отвернулся, взял с буфета мейсенскую тарелку и сделал вид, что рассматривает ее. — Теперь же ее… э-э… вывели на чистую воду, так сказать… пускай и между нами… — Он кашлянул. — Возможно, кузина чувствует, что не может играть роль красивой молодой вдовы и, гм…

— Однако она без смущения флиртовала с тупоголовыми юнцами, зная, что мы с Хэлом непременно об этом услышим. Хм…

Похоже, лорд Джон посчитал доводы Уильяма сомнительными, но не лишенными оснований. После чего сделал следующий — неизбежный, по мнению Уильяма, — вывод:

— И потом, как она поступит, если один из этих щеголей, воспылав страстью, попросит ее руки?

Лорд Джон нахмурился — ему пришла в голову очередная догадка. Быстро оглянувшись через плечо, он подошел ближе к Уильяму и понизил голос:

— А что бы она сделала, не знай мы всей правды?

Уильям пожал плечами и развел руки, изображая полное неведение.

— Бог его знает, — чистосердечно сказал он. — Но этого не произошло.

Лорд Джон, очевидно, хотел добавить что-то еще, однако лишь покачал головой и передвинул тарелку на два дюйма, вернув ее в точности на прежнее место.

— Почему бы ей не ходить на званые обеды, или чаепития, или… на собрания рукодельниц? — предположил Уильям. — В общем, туда, где собираются только женщины.

Отец коротко рассмеялся.

— В мире существует два типа женщин, — заявил он. — Те, кому нравится женское общество, и те, кто предпочитает общество мужчин. Справедливости ради замечу, это не всегда связано с похотью или поисками мужа.

— Намекаешь, что Амаранта не относится к первому типу.

— Раз уж ты это заметил, Уильям, то уверяю тебя, другие женщины тоже. Женщины первого типа не любят женщин второго, особенно если женщина второго типа молода, красива и не лишена обаяния или средств. — Он провел рукой по волосам, все еще густым и светлым, хотя у самого лица уже проглядывала седина. — Думаю, я мог бы попросить миссис Холмс или леди Прево пригласить Амаранту на какой-нибудь девичник, но очень сомневаюсь, что она пойдет.

— Даже зная всю правду, — мягко сказал Уильям, — ты заботишься о ней и беспокоишься, что она одинока. В конце концов, Амаранта невиновна в случившемся.

Отец тяжело вздохнул. Он выглядел довольно помятым и распространял вокруг себя слабый запах кислого молока, вероятно как-то связанный с белесым пятном на его угольно-черном рукаве. Тревора отняли от груди, но он еще не овладел тайнами питья из чашки.

— Может, наймешь няньку? — предложил Уильям.

— Да, — быстро ответил отец. — Тебя.

* * *

Уильям не сожалел о возвращении на Оглторп-стрит. Конечно, ему нравилась холостяцкая жизнь с Джоном Синнамоном и то, что он всегда мог поделиться с приятелем всем происходящим. Однако он был счастлив за Синнамона, хотя и немного тревожился. Их тесный домишко на окраине топей казался сырым и заброшенным, и после захода солнца, оставшись в одиночестве среди запахов грязи и дохлой рыбы, Уильям падал духом. Куда лучше было теперь просыпаться по утрам от солнечного света и шума людей внизу.

А еще — еда. Несмотря на непреклонность Мойры в отношении запеченных помидоров, кухарка творила чудеса с рыбой, моллюсками и жареным аллигатором в абрикосовом соусе. Она даже — после недолгих уговоров и подарка в виде бутылки хорошего бренди — позволила лорду Джону научить ее готовить картофель дофине.

И наконец — Амаранта.

Уильям сразу понял, что имел в виду лорд Джон: она была подавлена, не поднимая глаз ковырялась в рукоделии и говорила только тогда, когда к ней обращались. Неизменно вежливая, но всегда отстраненная, будто мысли ее витали где-то в другом месте.

Наверное, в Нью-Джерси, — подумал Уильям и с удивлением ощутил к ней нечто вроде сочувствия. В случившемся действительно не было ее вины.

Предпринимая попытки вернуть кузину к жизни, Уильям обнаружил, что некоторые черты его собственной натуры, о которых он позабыл за последний год, на самом деле не исчезли. По ночам он начал видеть сны… об Англии.

Вечера проводили за играми: шахматы, шашки, нарды, домино… Если к ужину приходил Хэл или кто-нибудь еще, они играли в вист или брэг[298], с улыбкой наблюдая, как Амаранту охватывает соревновательный азарт. В картах она не знала пощады, а вот в шахматы играла по-кошачьи: неотрывно следила за доской своими переменчивыми глазами, словно шахматные фигуры были мышами, мягко помахивала туда-сюда воображаемым хвостом, а потом набрасывалась на соперника и показывала белые зубы.

Тем не менее пустое времяпрепровождение слегка угнетало. Весь город был охвачен похожим чувством, хотя приостановка военных действий объяснялась серьезной и насущной причиной. Когда французские корабли ушли, а Линкольн с американцами отступил в Чарльстон, Саванна принялась собирать осколки: разбитые пушечными снарядами дома были наспех отремонтированы, а с приходом весны и прибытием свежей краски ярко-розовые, желтые и синие цвета города расцвели заново.

Засека и редуты за пределами города еще оставались, хотя зимние бури и приливы разрушили самые дальние укрепления. Остатки американского лагеря к настоящему времени почти растащили рабы и подмастерья.

Но если думы о Бенджамине в Нью-Джерси мучили Амаранту подспудно, то мысли о Чарльстоне бурлили в умах гарнизона Саванны открыто и беспрестанно.

Часто приходили депеши с новостями из Нью-Йорка и Род-Айленда, где сэр Генри Клинтон собирал войска для своей авантюры. Учитывая статус Хэла и то, что Джон был не только его братом, но и подполковником, домочадцы были прекрасно осведомлены о намерении генерала Клинтона атаковать Чарльстон, едва позволит погода.

Весь апрель корабли и всадники привозили депеши — с нарастающим волнением и частотой. Осада продолжалась; дядя Хэл расхаживал взад-вперед возле своего дома, не в силах вынести заточения, однако не желая уходить далеко, дабы за время краткого отсутствия не пропустить какие-нибудь новости.

— Маловероятно, что придется перебросить в Чарльстон больше людей, — сказал лорд Джон Уильяму, который только что сравнил дядю с беременной кошкой, готовой вот-вот родить. — У Клинтона хватает людей и артиллерии, у него есть Корнуоллис, и, несмотря на свои недостатки, британская армия знает, как вести осаду. Однако если — или, вернее, когда — город падет, нас могут вызвать, и немедленно. Впрочем, велика вероятность, что мы просто будем прохлаждаться здесь, — поспешно добавил он, заметив волнение на лице Уильяма.

Потом задумчиво умолк, глядя на сына.

— Ты не думал вернуться на службу, если такое произойдет?

Первым побуждением Уильяма было сказать «да, конечно», и отец наверняка это заметил. Хотя лорд Джон изо всех сил старался не говорить с Уильямом о его будущем, при упоминании о службе на лице отца вспыхнул слабый отблеск надежды.

Однако Уильям глубоко вздохнул и покачал головой.

— Не знаю, — сказал он. — Я подумаю.

* * *

Саванна утопала в цвету, площади и нарядные улочки были усыпаны лепестками магнолий и опавшими цветами азалий, гардений, жасмина и глициний, которые наполняли воздух благоуханием и завораживали взгляд. Дом лорда Джона, уютный и теплый зимой, вдруг стал тесным и невыносимо душным.

Уильям уговорил Амаранту выйти с ним на прогулку, чтобы насладиться утренним воздухом и прохладным ветерком с моря. И, похоже, ей это пришлось по душе: она шла с гордо поднятой головой и даже любезно кивала знакомым дамам, большинство из которых кланялось или грациозно кивало в ответ. Уильям тоже улыбался и кланялся, хотя и замечал заинтересованные взгляды на лицах под широкими соломенными шляпами и кружевными шляпками. А пару раз — поджатые губы и косые взоры.

— Они разочарованы, — заметила Амаранта с легкой ноткой иронии. — Думают, что я заманила тебя в ловушку.

— Ну и пусть. — Уильям быстро погладил руку, лежащую на сгибе его локтя. — Хотя, если тебе претит выставлять свою добычу на всеобщее обозрение, мы могли бы спуститься на пляж.

Они остановились в конце Бэй-стрит у каменных ступеней, ведущих к воде, и сняли туфли и чулки — Уильям с удовольствием ощутил под босыми ступнями мокрый и скользкий камень. Песок был еще восхитительнее, и, отпустив руку Амаранты, он скинул сюртук и побежал по берегу в расстегнутых у коленей, хлопающих на ветру бриджах. Над головой кричали морские птицы.

Когда Уильям вернулся, окрыленный и счастливый, Амаранта танцевала на песке: она сняла шляпу, чепец, распустила волосы и кружилась взад-вперед, вытянув руку, приседая в реверансе перед невидимым кавалером.

Рассмеявшись, он подошел к ней сзади, взял за руку, повернул к себе и с поклоном поцеловал костяшки пальцев. Она тоже засмеялась, и молодые люди медленно побрели вдоль берега, зарываясь пальцами во влажный песок. Они не сказали друг другу ни слова с тех пор, как добрались до пляжа, да в этом и не было необходимости. Компанию им здесь составляли немногочисленные рыбаки, женщины, ловящие сетью креветок на мелководье или копающиеся в поисках моллюсков, и такие же бездельники, как они сами. Никто не удостоил их особого внимания. По молчаливому согласию молодые люди направились подальше от города, вверх по течению реки, мимо полузасыпанных песком остатков парусины, бывших некогда армейской палаткой, а теперь трепыхающихся на ветру.

Наконец, отойдя на достаточное удаление, они остановились и некоторое время наблюдали, как по реке спускаются рыбацкие лодки и баржи, а гребные лодки и плоскодонки причаливают к другому берегу, где в ожидании товаров стояли несколько складов.

Амаранта вздохнула, и Уильяму почудилась в ее лице смутная тоска, словно ей тоже хотелось свободно уплыть по реке.

— Знаешь, ты можешь развестись, — выпалил он.

Она резко повернула голову и настороженно оглядела Уильяма, словно проверяя, не подшучивает ли он над ней. Заключив, что нет, она расслабила плечи и просто сказала: «Нет, не могу», терпеливо, будто объясняя ребенку, почему не следует совать руку в огонь.

— Наверняка можешь… Ну, почти наверняка, — поправился он. — Я думал… вскоре вернуться в Англию. Чтобы разобраться с делами. Ты могла бы поехать со мной, под моей защитой. Бен хоть и не герцог, но все же пэр. Значит, Палата лордов должна дать развод, и они сделают это в мгновение ока, как только узнают о генерале Бликере. Одно дело — простая нелояльность, и совсем другое — государственная измена.

Ее ноздри побелели, однако она сдержалась.

— Об этом и речь, Уильям. По-твоему, я не думала о разводе? Ты считаешь меня настолько пустоголовой?

На ее вопрос не было правильного ответа, поэтому взамен он благоразумно поинтересовался:

— Что ты имеешь в виду?

— Измену, что же еще! — раздраженно ответила Амаранта. — Допустим, я подам в Палату лордов прошение о разводе на том основании, что Бен бросил меня не из-за шлюхи, а из-за генерала Вашингтона, и его удовлетворят в мгновение ока, как ты выразился, при наличии доказательств… Я не сомневаюсь, что ты выступил бы свидетелем, будь это необходимо, Уильям.

Она выдавила грустную улыбку и продолжила:

— Тогда все газеты и лондонские салоны станут гудеть о случившемся неделями — нет, месяцами! Каково придется твоему дяде? Его жене? Брату? Братьям Бена и его сестре? Разве я могу так с ними поступить?

Она вскинула руки в отчаянии.

— А полк? Даже если король не распустит его сразу, он уже никогда не будет доверять батюшке Пардлоу. И солдаты тоже.

— Понятно, — сухо сказал Уильям после минутного молчания. Он вздохнул, затем осторожно взял ее за руку. Амаранта не отдернулась и не шлепнула его, хотя и не ответила на прикосновение.

— Я только хочу сказать, что предложил развод не из корыстных побуждений, — тихо проговорил он. — Вдруг ты подумала…

Она оторвала взгляд от реки и посмотрела на него, прямо и серьезно, своими серыми, как пасмурное небо, глазами.

— Возможно, и подумала, — тихо промолвила она.

Они стояли так близко, что ее развевающиеся на ветру юбки обвились вокруг его голых икр. Легко поцеловав костяшки пальцев Уильяма, Амаранта отпустила его руку.

— Нам лучше… — начала она, но тут же осеклась, глядя куда-то вдаль. — Это еще что?

Молодой человек повернулся и увидел несущийся к ним по реке военный куттер с трепыхающимся флагом. Когда судно пролетело мимо, Уильям заметил на борту людей в армейской форме.

— Новости, — сказал он. — Из Чарльстона. Идем!

* * *

Они догнали куттер у причала, где небольшая группа армейских и морских офицеров с трудом взбиралась по скользкой каменной лестнице на Бэй-стрит.

Набрав в легкие воздуха, Уильям крикнул:

— Чарльстон пал?

В большинстве своем офицеры его проигнорировали, и только молодой прапорщик, плетущийся в хвосте группы, повернулся и крикнул с сияющим лицом: «Да!» Молодого человека тут же схватили за руку и потащили за собой, очевидно из-за спешки не желая тратить время на официальный выговор.

— Боже правый.

Амаранта тяжело дышала, прижимая ладонь к корсету. От волнения Уильям совершенно о ней позабыл. Он мигом взял у кузины туфли с чулками, заставил сесть и позволить ее обуть.

Она рассмеялась и с одышкой проговорила:

— В самом деле… Уильям… кем ты меня считаешь? Старой клячей?

— Нет-нет. Что ты. Скорее молодой кобылкой, — ухмыльнулся он, натягивая второй чулок до колена.

Пуговицы на туфлях пришлось оставить расстегнутыми: у него не было крючка, а если бы и был, Уильям понятия не имел, как им пользоваться. Зато он быстро справился с подвязками, и теперь кузина хотя бы могла идти.

— Они отправились в штаб-квартиру Прево, — сказал он, когда впереди показалась Оглторп-стрит. — Я провожу тебя до папиного дома и пойду выяснить подробности.

— Возвращайся поскорее. — Амаранта тяжело дышала, волосы растрепались от ветра, а на щеках выступили красные пятна от быстрой ходьбы по булыжной мостовой. — Прошу тебя, Уильям.

Он кивнул и, пропустив ее в ворота, зашагал к штабу генерала Прево.

Вернулся он уже после вечернего чая, но Мойра, Амаранта и новая экономка лорда Джона, высокая раздражительная женщина с подходящей фамилией Крэбб[299], оставили для него торт и с нетерпением ждали новостей.

— Не обошлось без рабов, — объяснил Уильям, слизывая крошку с уголка рта. — Сэр Генри выпустил прокламацию, предлагая свободу тем рабам мятежников, кто перейдет на сторону британской армии. Когда весть разошлась по округе, желающие хлынули потоком не только из сельских районов, но даже из самого Чарльстона. А так как эти люди хорошо знают местность, можно сказать…

Мойра, сверкая глазами, снова наполнила его чашку из приплюснутого серого чайника.

— Выходит, черные пошли против своих хозяев и поэтому город пал? Вот и прекрасно!

— Миссис О’Мира! — воскликнула мисс Крэбб. — Вы ведь не всерьез!

— Еще как, черт возьми, — отчеканила Мойра, шмякнув чайник обратно на стол с такой силой, что содержимое расплескалось по скатерти. — Вы бы сказали то же самое, если б побывали в шкуре раба. Смерть господам, как по мне!

Амаранта нервно хихикнула и зашлась в притворном кашле, спрятав лицо в носовой платок.

— Что ж, полагаю, лорд Корнуоллис и его солдаты тоже приложили руку к капитуляции, — сказал Уильям, с трудом сохраняя самообладание. — Он повел свои войска по суше, в то время как сэр Генри брал прибрежные острова и осаждал город с помощью пушек и окопов. Пока длилась осада, в середине апреля сэр Генри послал двух офицеров занять местечко под названием Монкс-Корнер. Банастра Тарлетона — я с ним знаком, очень целеустремленный офицер — и Патрика Фергюсона…

— Ты знаком с Баном Тарлетоном? — удивилась Амаранта. — Я тоже его знаю. Как забавно!.. Надеюсь, он не ранен?

— Нет, насколько мне известно, — в свою очередь удивился Уильям. Он не без оснований полагал, что прошибить Тарлетона можно только пушечным ядром с близкого расстояния; у них произошла небольшая стычка — из-за Джейн, — и это воспоминание возродило в нем бурю непрошеных чувств. Уильям проглотил чай и кашлянул. — А вот о Фергюсоне я слышу впервые. Ты его знаешь?

Он предположил, что такое возможно. До того как стать предателем, Бен служил майором в британской армии, а его батальон, насколько знал Уильям, все еще был с Клинтоном.

Амаранта слегка пожала плечами.

— Я видела майора Фергюсона только раз. Маленький бледный шотландец с покалеченной рукой и большими прозрачными глазами. Правда, весьма напористый.

— Могу представить. Сэр Генри послал его собирать лоялистов для ополчения, и, как я понимаю, он неплохо справился. Его лоялисты вместе с войсками майора Тарлетона заняли Монкс-Корнер, тем самым отрезав американцам основной путь отступления. А потом…

И он рассказал им все, что услышал, демонстрируя передвижения армии Клинтона при помощи пустых тарелок, залитых блюдец и дорожек сахара, перца и соли, сотворив полнейший беспорядок на столе.

— Вот так позавчера пал Чарльстон, — закончил Уильям слегка охрипшим голосом. — За три недели до этого Линкольн предлагал сдать город, если его людям позволят уйти целыми и невредимыми. Однако Клинтон понимал, что у него более выигрышная позиция, и продолжал бомбардировку, пока Линкольн наконец безоговорочно не сдался. Я слышал, пять тысяч человек взято в плен. Целая армия. Есть еще чай, Мойра?

— Есть. — Она тяжело поднялась. — Но на твоем месте, сынок, я откупорила бы старый добрый бренди. Славная победа того заслуживает, как по мне.

Это мнение было встречено всеобщим одобрением, и к тому времени, когда лорд Джон далеко за полночь вернулся домой, чистых стаканов уже не осталось, а в последней бутылке бренди плескался на самом донышке.

Оглядев беспорядок в своей гостиной, лорд Джон пожал плечами, сел и осушил поднятую бутылку.

— Как дела, папа?

Уильям еще не ложился. Отпустив женщин по спальням, он сидел у огня и размышлял. Конечно, он разделял общее воодушевление от победы, но также завидовал людям, которые ее одержали.

Уильяму не хватало духа товарищества, царившего в армии, однако не меньше он скучал и по общей цели, в которой каждому отводилась своя роль, и по людям, которые от него зависели. Конечно, в армии существовали и многочисленные ограничения — по сравнению с ними теперешняя жизнь, напротив, казалась ему бесформенной и лишенной… чего-то. Всего.

— Я в порядке, Уилли, — ласково сказал отец. Видно было, что он сильно устал и не расклеился окончательно только благодаря мундиру, но явно пребывал в хорошем настроении. — Расскажу все завтра.

— Да, конечно. — Уильям встал.

Отец тоже подобрал ноги, но замешкался, словно не зная, что делать дальше. Улыбнувшись, Уильям помог ему подняться с кресла и немного поддержал под руку, чтобы убедиться, что тот твердо стоит на ногах. Он почувствовал надежное тепло отцовского тела, уловил запах мужчины, солдата, пота и стали, красной шерсти и кожи.

— Ты спрашивал, рассматриваю ли я возможность вернуться на службу, — вдруг произнес Уильям неожиданно для самого себя.

— Да. — Лорд Джон слегка покачивался — очевидно, глоток только что выпитого бренди был лишь каплей в море, — но взор его покрасневших глаз оставался ясным, и он встретил взгляд Уильяма с насмешливым одобрением. — Однако ты должен быть уверен.

— Знаю, — сказал Уильям. — Я говорю гипотетически.

— Сейчас самое время присоединиться, — рассудительно заметил отец. — Если хочешь успеть до того, как закончится все веселье. По мнению Корнуоллиса, американцы не продержатся еще одну зиму. Имей это в виду.

— Хорошо, — улыбнулся Уильям. Захмелев ненамного меньше отца, он испытывал теплую благосклонность к армии, Англии и даже милорду Корнуоллису, хотя обычно считал этого джентльмена невообразимым занудой. — Спокойной ночи, папа.

— Спокойной ночи, Уилли.

* * *

Как правило, начало битвы имеет более четкую границу, чем окончание, и хотя для Чарльстона все завершилось официальной и безоговорочной капитуляцией, ее последствия, по обыкновению, были долгоиграющими, сложными и запутанными.

Поток депеш не иссяк, хотя восторги значительно поутихли, уступив место тягостному однообразию. Большую часть гарнизона Саванны действительно сняли и отправили на север — не для участия в славной битве, а для охраны пленных и сопровождения их в плавучие тюрьмы или другие малоприятные обиталища.

— По крайней мере, после нашей осады Линкольн отвел свою армию, — заметил Уильям отцу и дяде. — Я имею в виду, меньше возни.

— Да, отвел — на север, чтобы Корнуоллис мог взять их в мешок, — раздраженно бросил дядя Хэл.

Уильям провел большую часть жизни среди военных и знал, что дядины желчность и недовольство вызваны ядовитым, медленно разъедающим напряжением, не нашедшим выхода в битве.

— Во всяком случае, Бена там не было, — добавил дядя таким тоном, что папа внимательно посмотрел на него. — Избавил меня от необходимости стрелять в него самому, чтобы его не повесили.

Один уголок его рта дернулся в явной попытке придать словам шутливую интонацию, в которую ни брат, ни племянник не поверили.

Приглушенный вздох заставил всех троих обернуться: у двери стояла Амаранта в ситцевом жакете и соломенной шляпе, очевидно вернувшаяся с прогулки. Она прижала руку к губам, то ли чтобы не сказать того, что собиралась, то ли сдерживая рвоту, подумал Уильям. Кузина побелела, словно одна из фарфоровых статуэток лорда Джона, и Уильям взял ее под руку на случай, если она вот-вот потеряет сознание.

Амаранта отняла руку ото рта и позволила отвести себя к стулу, бросив на дядю Хэла исполненный ужаса взгляд. Дядя слегка покраснел и прочистил горло с сильным «кхмф».

— Я не это имел в виду, — сказал он неубедительно.

Несколько секунд Амаранта молчала, ее грудь вздымалась под складками бледно-голубого фишю. Она качнула головой, словно отвергая совет ангела у своего плеча, и стиснула руки в перчатках на коленях.

— Вы правда предпочли бы, чтобы он умер? — Голос ее звенел, как хрусталь. — То, что он предатель, важнее того, что он ваш сын?

Хэл закрыл глаза, лицо его ничего не выражало. Лорд Джон и Уильям беспокойно переглянулись, не зная, что предпринять.

Затем Хэл слегка поморщился и холодно взглянул на Амаранту своими бледно-голубыми глазами.

— Он сделал свой выбор. Я не в силах этого изменить. И я бы предпочел, чтобы его убили в бою, чем схватили и казнили как предателя. Возможно, пристойная смерть — единственное, что я еще могу для него сделать.

Он повернулся и тихо вышел из комнаты, оставив после себя лишь звук шипения горящих свечей.

* * *

Когда на следующее утро Уильям одевался к завтраку, его прервал бешеный стук в дверь. Отворив, он увидел мисс Крэбб в халате, с папильотками на голове и побагровевшим от крика Тревором на руках.

— Она сбежала! — С этими словами экономка сунула вопящего ребенка Уильяму. — Он ревел почти целый час, и я не могла больше выносить плача, честное слово, поэтому спустилась и нашла вот что!

Она гневно помахала сложенной запиской и, поскольку руки у молодого человека были заняты, сунула листок ему за пазуху, желая поскорее от него избавиться.

— Э-э… вы прочли? — как можно вежливее спросил Уильям, перекладывая Трева на одну руку, чтобы вытащить записку из-под рубашки.

Экономка нахохлилась, как рассерженная — хотя и тощая — курица.

— Вы обвиняете меня в беспардонности, сэр? — возмутилась она, перекрикивая вопли Тревора: «Мамамамамамама!» Потом глянула вниз, заметила, что Уильям стоит в одной рубашке и с голыми ногами, ахнула, повернулась и убежала.

Уильям задался вопросом, а не спит ли он по-прежнему, находясь в плену кошмара, но Тревор опроверг это предположение, укусив его за руку. Он закинул ребенка на плечо, деловито похлопал по спине — тот все еще продолжал визжать — и понес вниз в поисках помощи.

Уильям чувствовал странное спокойствие, как порой бывает во время ночных кошмаров, когда со стороны наблюдаешь происходящие ужасы.

Она сбежала. У него не возникло ни малейшего сомнения в правоте мисс Крэбб. Однако в своих мыслях он не мог продвинуться дальше простого факта исчезновения Амаранты. Она сбежала. Та часть разума, которой полагалось задавать вопросы и строить догадки, либо все еще спала, либо была парализована от неожиданности.

Уильям толкнул дверь и вошел в столовую. Отец сидел за столом в баньяне в пурпурную полоску, макая тост в яичный желток. При виде сына и его ноши лорд Джон бросил тост и, отодвинув стул, поднялся.

— Что, черт возьми, произошло? — резко спросил он, забирая Тревора. — Где Амаранта?

— Сбежала. — Стоило Уильяму произнести это вслух, в груди у него внезапно разверзлась пустота, как будто оттуда вырвали сердце. Он осторожно разжал ладонь и бросил на стол скомканную записку. — Оставила это.

— Прочти, — коротко сказал лорд Джон и сел. Он сунул Тревору в рот обмазанный желтком хлеб, волшебным образом заставив ребенка замолчать, и теперь покачивал его на коленях.

«Дорогой дядя Джон», — прочитал Уильям сквозь грохот сердца в ушах.

Меня безмерно огорчает, что я покидаю Вас таким образом, но я не в силах оставаться долее. Я могла бы сказать, что собираюсь утопиться в реке, но не хочу, чтобы Тревор считал собственную мать самоубийцей… Что же до его светлости — пусть бы помучился угрызениями совести, полагая, что толкнул меня на подобный шаг.

Я все устроила и возвращаюсь в дом моего отца в Филадельфии. Поручаю своего крошку Вашим заботам, зная, что с Вами он будет под надежной защитой. Мне невыносимо разлучаться с ним, но путешествие небезопасно. Кроме того, Тревор является наследником поместья и титула его светлости; он должен воспитываться, имея представление о своем наследстве и связанных с ним обязанностях. Я верю, что его светлость обеспечит это — и что Вы обеспечите постоянную любовь и защиту, так необходимые ребенку.

Пожалуйста, поверьте, я безгранично благодарна за Вашу доброту и заботу обо мне и моем сыне. Напишу, как только доберусь до места.

Мне будет Вас не хватать.

Прощаюсь… Такое чувство, что пишу это кровью своего сердца.

По-прежнему Ваша племянница,

Амаранта, виконтесса Грей

126

Каждый вечер я умираю, когда ложусь спать[300]

Фрэзер-Ридж

18 июня 1780 года

В комнате Маккензи царила тишина. Все в доме легли спать, и даже Адсо, забредший сюда час назад, похрапывал на коленях у Брианны, — нестройное кошачье урчание изредка прерывали повизгивания, когда он замечал во сне мышь. Один из таких звуков вырвал Роджера из дремоты; не до конца стряхнув с себя сон, он лежал на боку и сквозь приятную полудрему наблюдал за женой.

Как и у всех рыжеволосых, цвет ее волос зависел от освещения: каштановый в тени и ослепительно-яркий на солнце, при слабом свете огня он переливался разными оттенками, искрясь золотыми нитями. Бри что-то медленно писала, время от времени поднимая перо и сосредоточенно глядя на страницу в поисках слова, мысли. Адсо пошевелился, зевнул и начал мять лапами ее бедра и живот, пронзая когтями халат и сорочку. Зашипев сквозь зубы, она отодвинулась от стола.

— Надо сказать, муза из тебя никудышная, — прошептала Брианна, откладывая перо и осторожно высвобождаясь из кошачьих когтей.

Она подхватила Адсо и отнесла на кровать, где среди простыней, прикрыв глаза, свернулся калачиком Роджер. Бри положила кота в изножье и отступила на шаг, наблюдая за сценой. Адсо роскошно потянулся, затем, не открывая глаз, плавно переполз по кровати и с громким урчанием примостился на плече Роджера, возле самого лица.

Просунув под кота руку, Роджер поднял его и бесцеремонно сбросил на пол.

— Ты скоро ложишься? — сонно спросил он, убирая изо рта кошачью шерсть.

— Да, сейчас, — отозвалась Бри.

Она скинула халат — недовольно моргающий Адсо тут же завладел подвернувшимся теплым гнездышком и уютно устроился на нем, вновь сузив глаза в блаженные щелочки. Брианна задула свечу — Роджер услышал крохотное шипение восковых капель на столешнице.

— Этот кот громче моторной лодки. Почему он вообще здесь? Разве Адсо не должен ловить грызунов в сарае?

Роджер поднял одеяла и подвинулся, освобождая место. Чуть раньше прошел дождь, и ночная прохлада на коже Бри была восхитительна. Она основательно устроилась в объятиях мужа и со вздохом облегчения расслабилась, а его рука удовлетворенно легла на ее прекрасный растущий живот.

— Мама говорит, что кошек привлекают работающие люди, которым они могут мешать. Наверное, в этот час я единственный человек в доме, кто был чем-то занят.

— М-м. — Он втянул воздух рядом с ее ухом. — От тебя пахнет чернилами, значит, ты писала, а не рисовала. Письма?

— Нет… Так, разные мысли. Может, кое-что для детской книги…

Она произнесла это между прочим, однако при упоминании о «Практическом руководстве для путешественников во времени» Роджер забыл про сон.

— Да ну? — произнес он осторожно. — Что-то интересное?

— Вероятно, нет, — призналась она, — но я хотела бы тебе рассказать. Впрочем, это может подождать до утра…

— Как будто утром здесь бывает время для связного разговора. — Роджер зевнул и перекатился на спину. — Ладно, выкладывай.

— Ну… помнишь, я думала о проблеме массы?

— Да, смутно. Правда, не помню, к какому выводу ты пришла.

— Ни к какому, — заявила Бри. — У меня просто недостаточно информации — да и сама гипотеза вызывает много неразрешимых вопросов. Но я размышляла о том, что есть масса…

— Ммм. — Не открывая глаз, Роджер скользнул рукой вниз по ее спине, обхватил теплые и крепкие ягодицы и осторожно потряс их. — Вот, например. Я почти уверен, что это масса.

— Да. Как и это. — Бри протиснула руку между ними и сжала его мошонку. Несильно, однако Роджер открыл глаза.

— Ладно, я понял. — Он передвинул руку на ее поясницу. — И что дальше?

— Как думаешь, что с нами происходит, когда мы умираем?

Тут Роджер окончательно стряхнул с себя сон, хотя с ответом нашелся не сразу.

— Когда мы умираем? — медленно повторил он. — Если ты имеешь в виду наши души… Истина в том, что мы не знаем. У нас есть лишь вера в посмертное существование… Но ты ведь о другом, так?

— Да. Я о теле. В физическом смысле.

С легким скрежетом и лязгом Роджер потянул метафизический рычаг переключения передач.

— То есть не просто… э-э… тлен?

— Нет, это тоже, но помимо гниения…

Он перекатился на свою половину кровати, и Бри придвинулась следом, устроившись у него на плече, как Адсо, только волосы у нее пахли куда приятнее.

— Помимо гниения… Так вот из-за чего ты не спишь по ночам? Боюсь представить, что тебе снится. Конечно, из нас двоих за науку отвечаешь ты, но, насколько я знаю, просто продолжается процесс… растворения?

— Разложения. Да, именно.

— Знаешь, нормальные люди в постели говорят о сексе.

— Большинство, вероятно, обсуждает проделки ребенка за день, цены на табак или что делать с больной коровой. Если тут же не засыпают. В общем… в колледже у меня были только базовые уроки физики, так что я рассуждаю довольно примитивно и, возможно, в корне неправильно…

— В любом случае никто никогда не сможет этого доказать, так что не беспокойся, — предложил он.

— Хорошая мысль. Кстати, о запахах… — Бри подняла голову и нежно уткнулась носом в его шею. — От тебя пахнет порохом. Ты ведь не охотился?

Определенный скептицизм в ее голосе, хотя и небеспочвенный, слегка задел Роджера.

— Нет. Твой отец попросил меня показать a’ chraobh àrd, как заряжать новый мушкет и стрелять из него, не рискуя выбить себе зубы.

— Сайрусу Кромби? Зачем? Папа ведь не вербует его в свою банду?

— Думаю, правильный термин — «партизанский отряд», — поправил Роджер. — И нет. Хирам попросил Джейми научить парня сражаться. В смысле, с ружьем и кинжалом. Он говорит, на кулаках любой рыбак одной левой распластает сухопутного, как камбалу — и я охотно верю, — но никто из жителей Терсо до приезда сюда не держал в руках ружья, а у большинства его и вовсе нет. Они ловят рыбу, ставят силки и торгуют мясом.

— М-м. Как думаешь, его заставил Хирам или это собственное желание Сайруса?

— Последнее. Он ухаживает за Фрэнсис — в своей манере, — однако рассчитывать ему не на что, если только твой па не решит, что парень станет для нее хорошим мужем. Вот он и рвется доказать свою храбрость.

— Сколько ему лет? — спросила Брианна с ноткой беспокойства в голосе.

— Шестнадцать вроде. Достаточно взрослый, чтобы сражаться, если до этого дойдет.

— Если до этого дойдет, — со вздохом пробормотала она себе под нос, и Роджер прекрасно понял почему.

— Джемми еще недостаточно взрослый, чтобы ездить с ними, а война скоро закончится, — успокоил он. — И неважно, что он хорошо обращается с ружьем.

— Отлично. Значит, он сможет остаться и охранять бастионы здесь со мной, Рэйчел, тетей Дженни и сахемом, в то время как партизанский отряд — с мамой, потому что она не отпустит папу одного и, вероятно, с тобой — будет разъезжать по округе, подставляя задницы под пули.

— Ты что-то говорила об уроках физики…

— Ах да. — Брианна сделала паузу, чтобы собраться с мыслями, и слегка нахмурила брови. — Что ж. Тебе ведь известно об атомах, электронах и прочем?

— Примерно.

— Так вот… есть и более мелкие — субатомные — частицы, но никто не знает, сколько их и как именно они взаимодействуют. На уроках нам говорили, что все во Вселенной, и, возможно, не только в нашей Вселенной, состоит из звездной пыли. Люди, растения, планеты… и, наверное, сами звезды. «Звездная пыль» — не научный термин, — поспешила добавить она. — Просто бесконечно малые частицы материи.

— И?..

— И я думаю… может быть, именно это и происходит, когда кто-то перемещается во времени. Я почти уверена в электромагнитной природе этого явления из-за лей-линий.

— Лей-линий? — удивился Роджер. — Вот уж не думал, что ты сталкивалась с ними на уроках физики.

Бри слегка повернулась и глянула на него снизу вверх. Пока она говорила, ее теплое дыхание щекотало ему шею и волосы на груди. Кончиками пальцев Роджер чувствовал, как во время разговора вибрирует спина Бри. Это его необъяснимо возбуждало.

— Лей-линия — неформальный термин, но… Ты ведь знаешь, что земная кора обладает магнитными свойствами, верно?

— Не готов поручиться, но охотно поверю тебе на слово.

— Ладно. Тебе хотя бы известно, что магниты имеют направленное действие? Ты играл с ними в детстве?

— Имеешь в виду положительный полюс, отрицательный полюс, и если соединить положительные полюса двух магнитов, они отскочат друг от друга? Да, только какое отношение это имеет к лей-линиям?

— Это и есть лей-линии, — терпеливо пояснила Брианна. — Линии магнитного поля Земли идут параллельно, образуя магнитный поток. Хотя, конечно, не всегда в строгом порядке. Они расходятся, пересекаются и тому подобное. Разве я тебе не говорила раньше?

— Возможно. — Роджер с чувством сожаления отбросил свои не до конца оформившиеся любовные намерения. — Однако те линии, о которых известно мне… не знаю, куда бы ты их отнесла с точки зрения научной классификации. К фольклору? К древнему строительному материалу? По крайней мере, на Британских островах, если посмотреть на древние городища и церкви, построенные на гораздо более древних местах отправления культа и… ну, возле стоящих камней, то часто можно провести прямую линию — в большинстве случаев идеально прямую, как по линейке, — через два, три или четыре таких участка. Археологи называют их лей-линиями, хотя в народе они известны как пути духов, потому что, согласно расхожему мнению, мертвые… О боже.

По его телу пробежала короткая, неконтролируемая дрожь.

— Пробирает до мурашек? — спросила она сочувственно, хотя и не без некоторого самодовольства.

— Не всем удается, — сказал Роджер, оставив без внимания и сочувствие, и самодовольство. Он откинул одеяло и сел. — Пройти через камни. Ты об этом? Некоторые не проходят или проходят неудачно и умирают на лей-линиях, из чего небезосновательно следует, что происходит нечто сверхъестественное.

— Впервые слышу о путях духов, — призналась Бри. — Не могу сказать, что именно их имела в виду, но это не лишено смысла, ведь так?

Не дожидаясь подтверждения, она продолжила:

— В общем, я думаю, что… временные порталы, возможно, это места, где сходятся разные силовые линии. В таком случае ужасно интересно, что там происходит с электромагнетизмом. Возможно, именно из-за него время становится… податливым? Я имею в виду единую теорию поля Эйнштейна…

— Не приплетай сюда Альберта, — поспешно вставил Роджер. — По крайней мере, пока.

— Хорошо, — согласилась Бри. — В любом случае Эйнштейн с ней не преуспел. Я только хочу сказать, что, может быть, когда ты попадаешь в одно из таких мест — если у тебя подходящая генетика, — ты, гм… умираешь. Физически. Распадаешься до звездной пыли, если угодно. И твои частицы могут проходить сквозь камень, потому что они меньше атомов, из которых состоят камни.

При воспоминании о тех ощущениях внутри у Роджера что-то отчетливо екнуло. Назвать это смертью — не такое уж большое преувеличение, однако…

— Мы ведь снова выходим, — заметил он. — Если мы умираем, то не остаемся мертвыми.

— Ну, не все. — Бри тоже села, обхватив колени руками. — Если верить дневнику Зуба Выдры и тому скунсу Вендиго Доннеру, некоторые из их приятелей прошли через камни, но умерли. Вспомни случаи из дневника Гейлис Дункан — странные люди, часто в странной одежде, обнаруженные мертвыми возле каменных кругов.

— Ага. — Роджер слегка поежился при упоминании о своей зеленоглазой прабабке в пятом колене. — То есть… у тебя есть теория насчет того, почему так происходит не со всеми?

— Пожалуй, «теория» — слишком громко сказано, — призналась она. — Хотя это вроде как согласуется с тем, что ты говорил о христианской вере… ну, о жизни после смерти. Если подумать, что чувствуешь… там. — Она сглотнула. — Тебя будто разрывает на части, но ты изо всех сил пытаешься этого избежать, сохранить ощущение собственного тела.

— Да, — подтвердил Роджер.

— Поэтому, возможно, то, что от нас остается, — это бессмертная часть нас самих; душа, если угодно.

— Как христианский священник, готов согласиться. — Роджер попытался придать разговору хоть какое-то подобие нормальности. Он невольно вспомнил тот потусторонний холод и ощутил мурашки по телу. — И что дальше?..

— Возможно, для того и нужны драгоценные камни, — объяснила Бри. Она придвинулась ближе, положив теплую ладонь на его покрытую гусиной кожей ногу. — Ты ведь помнишь, что они сгорают, когда разрушаются химические связи между их молекулами и даже атомами или субатомными частицами. А когда разрываешь химическую связь, высвобождается много энергии. Раз они высвобождают эту энергию внутри нашего… облака рассеянных частиц, может?..

— Хочешь сказать, именно это не дает нашим телам разлететься?

— Мхм. И мне только что пришло в голову… — Бри повернулась к нему с распахнутыми глазами. — Что, если ты потеряешь какую-то часть в пути, но все равно выживешь… с небольшим дефектом. Например, с нарушением сердечного ритма?..

Некоторое время они размышляли в молчании.

— Надеюсь, ты прячешь эту книгу? — наконец спросил Роджер. Обсуждение путешествий во времени его тревожило; при мысли о подобном разговоре с Джемми желудок и вовсе скрутило.

— Да, — заверила Бри. — Раньше прятала на дне ящика для эскизов, но теперь даже Мэнди знает, как его открыть.

— Возможно, им это не слишком интересно. Я имею в виду, книга без названия и картинок.

Она сверкнула на него глазами.

— Как бы не так. Дети всюду суют нос. Хотя, возможно, ты, как сын проповедника, и был пай-мальчиком… — Брианна подтрунивала над ним, хотя говорила абсолютно серьезно. — А я вот постоянно рылась в родительских вещах. Даже знала, какого размера были мамины бюстгальтеры и трусики.

— Ну, это весьма любопытно… Нет, я тоже знал, — сказал Роджер. — Не о трусах преподобного — он круглый год носил длинные кальсоны с пуговицами, — но много чего интересного, что мне не следовало знать, в основном о пастве. Когда мне было лет тринадцать, преподобный дал мне фронтовые письма моего отца, однако я уже нашел их за два-три года до того в его письменном столе.

— Правда? Ты тоже носил кальсоны с пуговицами? — спросила Бри, меняя тему.

— Как и все ребята в Инвернессе в сороковых годах. Ты ведь знаешь, как холодно там бывает зимой. Вообще-то, когда мне было тринадцать, я нашел в сундуке старую военную форму моего отца, которую отправили домой, когда он… исчез.

Роджер сглотнул, пронзенный неожиданным воспоминанием о последнем разе — а он не сомневался, что это был последний раз, — когда видел своего отца.

— Среди прочего там лежало несколько пар трусов. Преподобный сказал, что летчики называли их парашютами, бог знает почему — выглядели они как обыкновенные боксеры. Я стал носить их летом.

— Парашюты, — повторила она, смакуя слово. — Не знаю, предпочла бы я увидеть тебя в них или в кальсонах на пуговицах спереди. А книгу я спрятала в папином кабинете. Никто лишний раз не рискнет туда сунуться, кроме мамы, — ей я все равно хотела показать. Когда основательней над этим поразмыслю.

— Если честно, думаю, что от всей этой писанины у твоего отца поедет крыша.

— Ему не привыкать.

И не только у него, — мысленно прибавил Роджер. Влетевший в окно прохладный ветерок с запахом дождя коснулся его спины.

— Ты, кажется, говорила, что, когда ученый выдвигает гипотезу, следующим шагом он должен ее проверить.

— Да.

— Если придумаешь, как это проверить… не говори мне, ладно?

127

Уководстворум длянум утешественниковпум вонум ременивум

На следующий день, возвращаясь из солодовни, куда он ходил за пивом для Джейми и Йена, Роджер застал Брианну за письменным столом в отцовском кабинете.

Сидя с карандашом в руке, она посмотрела на мужа и нахмурилась.

— Ты знаешь, когда придумали свинский латинский?[301]

— Без понятия. А что?

Роджер глянул поверх ее плеча на страницу.

УКОВОДСТВОРУМ ДЛЯНУМ УТЕШЕСТВЕННИКОВПУМ ВОНУМ РЕМЕНИВУМ: ОХРАНЕНИЕСУМ АССЫМУМ ИНУМ НЕРГИЭНУМ

— «Руководство для путешественников во времени»? — Он покосился на жену. Даже раскрасневшееся лицо и глубокая морщинка между бровями не умаляли ее привлекательности.

Бри кивнула, все еще хмуро глядя на страницу.

— Вчерашний разговор навел меня на одну мысль, и я планировала записать, пока не забыла, но…

— Ты не хочешь рисковать, на случай если кто-нибудь на это наткнется и прочтет, — закончил он.

— Ага. Только шифр все равно должен быть такой, чтобы дети — по крайней мере, Джемми — смогли его прочитать при необходимости.

— Поделишься своей ценной мыслью? — предложил он и медленно опустился на стул.

Последние три дня Роджер работал на перегонке вместе с Джейми, таскал мешки с ячменем и носил ящики с винтовками из тайника под полом солодовни к конюшне-пещере. Потом упомянутые винтовки (тесть получил еще двадцать благодаря посредничеству Скотчи Кэмерона) предстояло распаковать и почистить. Все тело, от шеи до колен, болело.

— Значит, ты ничего не знаешь о свинском латинском… — Она окинула его скептическим взглядом. — Помнишь, что я говорила тебе о законе сохранения массы?

Роджер закрыл глаза и сделал вид, что пишет на доске.

— Материя не может ни произойти из ничего, ни уничтожиться. — Он открыл глаза. — Ты об этом?

— Отлично.

Бри похлопала мужа по руке и только теперь заметила его грязные, наполовину скрюченные пальцы, одеревеневшие от работы с грубой мешковиной. Она положила руку себе на колени, распрямила пальцы и начала их массировать.

— Если точнее, закон сохранения массы гласит: «В любой системе, закрытой для переноса вещества и энергии, масса должна оставаться постоянной во времени; так как масса системы неизменна, ее величина не может ни увеличиться, ни уменьшиться».

Роджер прикрыл глаза от усталости и наслаждения.

— Боже, как приятно.

— Хорошо. Поэтому я вот что думаю: путешественники во времени определенно обладают массой, так? Если они перемещаются из одного времени в другое, означает ли это, что система на мгновение выходит из равновесия с точки зрения массы? Я имею в виду, становится ли масса 1780 года на четыреста двадцать пять фунтов больше положенного и, наоборот, масса 1982 года на четыреста двадцать пять фунтов меньше?

— Это наш общий вес? — Роджер открыл глаза. — А то у меня иногда такое чувство, что каждый из детей весит столько в отдельности.

— Очень может быть, — улыбнулась она, не желая, однако, прерывать ход рассуждений. — Разумеется, если исходить из предположения, что время как измерение является частью «системы». Теперь дай другую.

— Она тоже грязная.

Брианна вытащила из корсета носовой платок и вытерла жир и грязь.

— Почему у тебя такие жирные пальцы?

— Когда винтовки и тому подобное переправляют через океан, их хорошенько смазывают, чтобы не заржавели от соленого воздуха и воды. Или пыль гуано не попала в механизм.

— Благословенный Михаил, спаси и сохрани, — сказала она со всей серьезностью, однако Роджер рассмеялся над ее бостонским гэльским акцентом.

— Все в порядке, — заверил он, подавив зевок. — Ружья в безопасности. Продолжай про сохранение массы — я под впечатлением.

— Еще бы. — Длинными сильными пальцами Брианна ощупывала и массировала его суставы, аккуратно обходя мозоли. — Итак, ты ведь помнишь гримуар Гейлис? А ее записи о телах, найденных в каменных кругах или рядом с ними?

Он раскрыл глаза.

— Да.

— Так вот… Если переместить часть массы в иной временной период, возможно, для равновесия придется удалить другую часть?

Бри все еще держала его за руку, хотя массировать перестала. Взгляд жены был твердым, выжидательным.

— Хочешь сказать, что если кто-то пройдет через… портал, кто-то еще из того времени должен умереть, чтобы сохранить равновесие?

— Не совсем. — Она возобновила массаж, теперь медленнее. — Даже если кто-то умрет, его масса останется там. Возможно, именно поэтому не все проходят через камни — они направляются в то время, в котором для них… нет места с точки зрения массы.

— То есть… поэтому они не могут пройти и погибают?

Что-то здесь не клеилось, однако его мозг был не в состоянии сказать, что именно.

— Отчасти. — Брианна подняла голову и прислушалась. Что бы она ни услышала, звук не повторился, и она вновь опустила взгляд на его ладонь. — Боже, у тебя огромные волдыри. Надеюсь, они сойдут к церемонии — все будут пожимать тебе руку. Но подумай вот о чем: большинство тел из газетных вырезок Гейлис были неопознанны и многие — в странной одежде.

Мгновение Роджер смотрел на нее, затем отнял руку и осторожно пошевелил ею.

— Значит, ты предполагаешь, что они прошли через камни откуда-то еще — из другого времени, — а потом умерли?

— Или, — осторожно сказала Бри, — они из этого времени, но знали, где окажутся. Точнее, где планировали оказаться, потому что, очевидно, они туда не попали. Вопрос в том…

— …как им вообще стало известно, что они могут пройти? — закончил Роджер за нее и взглянул на блокнот. — Возможно, свинский латинский понимает больше людей, чем ты думаешь.

128

Капитуляция

Фрэзер-Ридж

21 июня 1780 года

Роджер сидел в семейном туалете не по телесной нужде, а из острой потребности в пятиминутном одиночестве. Вероятно, он мог бы уйти в лес или укрыться на минутку в погребе либо в кладовой над родником, но дом вместе с окрестностями был переполнен, а он нуждался в нескольких минутах уединения. Не то чтобы в полном одиночестве, просто подальше от людей.

Накануне вечером прибыл Дэви Колдуэлл с преподобными Питерсоном (из Саванны) и Томасом (из Чарльстона). Решительными усилиями полудюжины женщин дом привели в полную готовность, церковь вычистили, проветрили и наполнили таким количеством цветов, что половина пчел Клэр летала туда-сюда через окна, словно крошечные полевые опыливатели. Сквозь щели в стенах туалета внутрь проникали запахи запеченной на углях свинины, уксуса, капусты и жареного лука — желудок у него заворочался в предвкушении. Роджер закрыл глаза и прислушался.

Его окружали звуки приготовлений к празднеству, отдаленный шум людских разговоров, аккорды настраиваемых скрипок и барабанов в саду Клэр и даже звучный гнусавый гул волынки вдалеке. Это старик Чарли Уоллес созывал служителей в церковь — и будет приветствовать на выходе их пополнившуюся группу.

Роджера немного смущала идея насчет волынки, учитывая мнение преподобного Томаса о музыке в церкви, но Джейми — вот уж неожиданность — заявил, что, по его мнению, звук волынки не следует называть музыкой.

— Люди танцуют под нее, — весело возразила Бри.

— Да, они будут танцевать подо что угодно, если хорошенько напьются, — ответил ее отец. — А вот британское правительство считает волынки оружием, и это не так уж далеко от истины. Я вот что скажу, дочка: у меня нет музыкального слуха, зато я прекрасно слышу голоса волынок.

При воспоминании об этом Роджер улыбнулся. Джейми прав, как и британское правительство.

Мы уже на подступах, — подумал он и закрыл глаза. Роджер не питал иллюзий: то, что он собирается сделать, станет очередным — и важным — шагом из множества на пути к великой битве.

Да, ответил он на безмолвный вопрос, как отвечал прежде, и знал, что ответит снова, сколько бы раз ни потребовалось. Да, я боюсь. И да, я готов. Вторя тихому биению его сердца, все звуки растворились в великом всепоглощающем покое.

* * *

Джейми один раз видел обряд рукоположения в Париже, в большом соборе. Он сопровождал Аннализу де Марильяк (чей брат Жак был одним из кандидатов) и поэтому занял место рядом с семьей девушки, откуда мог за всем наблюдать. Он живо помнил церемонию — хотя, по правде говоря, воспоминания о ее начале в основном вертелись вокруг груди Аннализы и пьянящего тепла надушенной, колыхающейся рядом с ним плоти. Джейми не сомневался, что заполучить стояк в соборе — грех, но ему было слишком стыдно признаться в этом на исповеди, а потому он уклончиво сослался на «грязные помыслы». Прочистив горло, он глянул на Клэр и выпрямился.

Конечно, эта церемония отличалась, но в основе своей они были поразительно схожи.

Служба шла на английском, а не на латыни, однако говорили о том же.

Благодать вам и мир

от Бога Отца нашего и Господа Иисуса Христа.

Сестры и братья во Христе, мы, прихожане и Пресвитерия, возносим благодарение за возможность собраться здесь во славу Господа, который привел нас к сему дню рукоположения

Роджера Джеремайи Маккензи в качестве служителя этой конгрегации и прихода.

В Нотр-Дам-де-Пари был мощный орган и много певчих — Джейми помнил, как от звука дрожал воздух и вибрировали кости. Здесь не было музыки, кроме птичьих трелей за раскрытыми окнами, и никаких благовоний, кроме аромата сосновых досок и приятного запаха мыла и пота. От Брианны, сидевшей слева от него, пахло мукой и яблоками, а от Клэр, по правую руку, — разной зеленью и цветами. Краем глаза Джейми заметил легкое движение: пчела села ей на голову, прямо над ухом.

Клэр рассеянно подняла руку, чтобы смахнуть источник щекотки, однако Джейми перехватил ее и подержал несколько секунд, пока пчела не улетела. Жена удивленно взглянула на него, потом улыбнулась и вновь обратила внимание на то, что происходило перед ними.

Старейшины говорили по очереди и возлагали руки на Роджера Мака, касаясь его головы, плеч, рук. Точно так епископ возлагал руки на молодых священников, и Джейми испытал то же чувство благоговения от осознания происходящего. Они несли Слово, которое хранилось на протяжении веков, и торжественно препоручали его человеку, дабы тот в свою очередь хранил его — всегда.

Джейми закусил губу, чтобы сдержать подступившие к глазам слезы.

Благословен Бог и Отец Господа нашего Иисуса Христа!

По великой Своей милости воскресением Иисуса Христа из мертвых

Возродивший нас к упованию живому.

Господь Бог наш, славим Тебя за Христа Господа.

Славим Тебя за приобщение к Церкви;

Славим Тебя за ниспосланную веру,

Дабы из рода в род восхвалялись великие дела Твои;

Славим Тебя за молитвы, возносимые по всему миру,

Славим Тебя за пример и служение святых в веках.

Господь Бог наш — Отец, Сын и Святой Дух, славим Тебя.

Аминь.

\

В Париже молодые люди — двадцать человек, он посчитал — распростерлись в своих чистых белых одеяниях ничком на каменном полу, воздев руки над головой в знак подчинения. Капитуляции.

Бог и Отец Господа нашего Иисуса Христа,

Ты призываешь нас по Своей милости;

Ты поддерживаешь нас Своей силой.

Из рода в род Твоя мудрость питает наши нужды.

Ты послал единственного Сына Своего, Иисуса Христа,

Быть апостолом и первосвященником нашей веры

И пастырем наших душ.

Своей смертью и воскресением Он победил смерть

И, вознесшись на небеса,

Излил Свой Дух,

Обращая иных в апостолов,

Иных в пророков, иных в проповедников,

Иных в пасторов и учителей,

Дабы снарядить всех для служения

И созидания тела Его, Церкви.

Мы молим Тебя

ИЗЛИТЬ СВОЙ ДУХ СВЯТОЙ НА ТВОЕГО СЛУГУ, Роджера Джеремайю, КОТОРОГО МЫ СЕЙЧАС, ОТ ТВОЕГО ИМЕНИ И СОГЛАСНО ТВОЕЙ ВОЛЕ, ВОЗЛОЖЕНИЕМ РУК ВОЗВОДИМ В САН СВЯЩЕННОСЛУЖИТЕЛЯ ЕДИНОЙ, СВЯТОЙ, КАТОЛИЧЕСКОЙ И АПОСТОЛЬСКОЙ ЦЕРКВИ, НАДЕЛЯЯ ЕГО ВЛАСТЬЮ ВЕРШИТЬ ТВОЕ СЛОВО И ТАИНСТВА.

И это пресвитериане, не склонные к зрелищам… Глубоко вздохнув, Роджер Мак закрыл глаза, и у Джейми, ставшего свидетелем его капитуляции, защемило сердце.

Он не обращал внимания на теплые капли, падающие на руки. По церкви прошел благоговейный, радостный ропот, и Роджер Мак встал; лицо его было мокрым от слез и сияло, как солнце.

* * *

Мы добрались до своей постели только ближе к полуночи. Хотя стихийная пальба из ружей к этому времени уже прекратилась, я все еще слышала вдалеке звуки торжества и песни — весьма нерелигиозного содержания — под аккомпанемент единственной скрипки, нестройно вплетающейся между голосами.

Я буквально падала замертво от усталости и пережитых эмоций. Не представляю, как Брианна, а тем более Роджер все еще держались на ногах — по пути в дом я видела их в тени большого черного ореха, где они стояли в обнимку и целовались. Я еще смутно подумала, является ли сексуальное желание естественным следствием сильных эмоций от рукоположения, когда законный объект этого желания находится рядом… и каким образом молодые, новоиспеченные католические священники выражали собственный восторг?

Сбросив одежду и давящий корсет, я натянула чистый пеньюар и вздохнула в беззвучном экстазе, не ощущая на теле ничего, кроме воздуха. Высунув голову наружу, я увидела Джейми: лежа на кровати в ночной рубахе, он с задумчивым видом смотрел в окно. Может, ему хотелось танцевать с остальными внизу? Но в таком случае он наверняка был бы там.

— О чем задумался?

Он поднял глаза и улыбнулся. Его заплетенные днем волосы теперь свободно рассыпались по плечам, переливаясь в свете свечи.

— Так… Просто думал, услышу ли когда-нибудь снова мессу.

— Хм. — Я порылась в памяти. — Когда был последний раз? На свадьбе Иокасты?

— Думаю, да.

Католицизм был запрещен в большинстве колоний, за исключением Мэриленда, который, собственно, и был основан как католическая колония. Но даже там официальной церковью была англиканская, а католических священников в южных колониях и вовсе днем с огнем не сыщешь.

— Так будет не всегда. — Я начала медленно массировать ему плечи. — Брианна ведь рассказывала тебе о Конституции? Помимо прочего, она гарантирует свободу вероисповедания.

— Она процитировала по памяти начало. — Джейми вздохнул и наклонил голову, приглашая меня размять напряженные мышцы его шеи. — «Мы, народ…» Здорово сказано. Надеюсь когда-нибудь встретиться с мистером Джефферсоном, хотя он и украл несколько оборотов там-сям, а некоторые из его идей кажутся мне знакомыми.

— Возможно, тут не обошлось без влияния Монтескье, — усмехнулась я. — А еще, кажется, упоминалось имя Джона Локка.

Джейми посмотрел на меня через плечо, приподняв одну бровь.

— Да, точно. Вот уж не думал, что ты их обоих читала, саксоночка.

— Ну, вообще-то нет. Я ведь не ходила в школу в Америке, только в медицинскую, а там не преподают историю. За исключением истории медицины, где рассказывают об ужасных примерах невежественного мышления и бесчеловечных практиках — большую часть которых я сама то и дело применяю, кроме клизмы из табачного дыма. Ума не приложу, как ее пропустила… — Я кашлянула. — Зато Бри узнала все об американской истории в пятом-шестом классе, а еще больше в старшей школе. Именно она рассказала мне о жульничестве мистера Джефферсона со словами.

— Но остается еще Бенджамин Франклин — думаю, некоторые цитаты все же принадлежат ему. Например: «У вас будет республика… если вы сумеете ее сохранить». Так он говорил — будет говорить — в конце войны. И они — мы — сохранили ее. По крайней мере, на ближайшие двести лет. Возможно, дольше.

— Да, за это стоит бороться. — Джейми сжал мою руку.

Я потушила свечу и юркнула к нему в постель. Едва я легла, каждую мышцу моего тела охватил экстаз.

Джейми повернулся на бок, прижал меня к себе, и мы уютно сплелись, слушая звуки празднества снаружи. Стало тише — люди постепенно расходились по домам или искали убежище для сна под деревом или кустом, — но музыка одинокой скрипки все еще пела звездам.

129

В погоне за счастьем

Решение отправиться за Амарантой созрело у него примерно за три секунды, а весь остальной день Уильям потратил на выяснение путей ее бегства. Неизвестно, долго ли кузина планировала свое исчезновение — наверное, с тех пор, как я вернулся из Морристауна, — мрачно подумал он, — но получилось у нее весьма ловко.

Вечером Уильям пришел домой с уже готовым планом, если можно так выразиться; осталось только убедить в его эффективности дядю и отца, настроенных скептически.

— Какой бы транспорт она ни выбрала — будь то лошадь, наемный экипаж или корабль, — я думаю, Амаранта направляется в Чарльстон. — Помедлив, он решил рассказать им: — Когда после сдачи Чарльстона я упомянул Банастра Тарлетона, она заявила, что знакома с ним. Следовательно, он знал — то есть знает — Бена.

— Так и было… есть, — подтвердил удивленный Хэл. — И довольно неплохо. Некоторое время они служили в одной роте, являясь поводом для шуток — ну, знаешь, Бан и Бен.

— Отлично, — удовлетворенно сказал Уильям. — Амаранте известно, что Бан в Чарльстоне с Клинтоном. Если бы она нуждалась в помощи или защите в пути… то разыскала бы его, так?

— Разумно, — согласился отец, впрочем, не слишком уверенно. — У нее ведь было мало времени на подготовку.

— Как знать, — сухо заметил Уильям. — Не исключаю, что она все спланировала еще до моего возвращения. Или, по крайней мере, думала об этом. Однако в любом случае кузина не могла уйти далеко. Возможно, удастся нагнать Амаранту по дороге, или Бан мог ее видеть и расспросить о дальнейших планах. Вряд ли ему известно о Бене. Если Амаранта скажет, что направляется к мужу, не упоминая о его точном местонахождении, Бан ей непременно поможет.

Лицо дяди Хэла болезненно исказилось, но уже в следующий миг он овладел собой.

— И что ты намерен делать, когда ее найдешь? — хрипло спросил он. — Привезешь сюда силой?

Уильям нетерпеливо пожал плечом.

— Во-первых, я узнаю, какого черта она на самом деле задумала. Если Амаранта и правда направляется в дом своего отца в Филадельфии, то прослежу, чтобы она туда благополучно добралась. Если же причина в Бене… — Молодой человек помедлил при воспоминании о бесславном побеге из Морристауна. — Я отвезу ее к Адаму, — заключил он. — С ним она будет в безопасности, и если захочет поехать к Бену…

— Господи Иисусе. Адам знает? — Голос дяди надломился и перешел в кашель.

Уильям увидел, как отец тревожно взглянул на Хэла и потянулся за колокольчиком для вызова слуг.

Хэл, насупив брови, остановил его резким взмахом руки.

— Я в порядке, — с трудом выдавил он и вдруг захрипел.

— Черта с два. — Папа схватил дядю Хэла за локоть, потащил к дивану и силой усадил. — Уилли, пойди скажи Мойре, пусть сварит побольше кофе — очень крепкого, и поживей!

— Я… — начал было Хэл, но тут же закашлялся и прижал кулак к груди. Цвет его лица, по мнению Уильяма, не предвещал ничего хорошего.

— Он… — открыл рот молодой человек.

— Живо! — рыкнул отец. Уже выскочив из комнаты, Уильям услышал вдогонку: — И принеси мои седельные сумки!

Следующие несколько часов прошли в суматохе: люди бегали туда-сюда, приносили вещи и давали беспорядочные бессмысленные советы, а Хэл, сидя на диване, держался за папину руку, словно утопающий за спасательную веревку, и то выдувал воздух, то задыхался, то глотал черный кофе с какой-то раскрошенной травкой, которую папа извлек из седельных сумок.

Не зная, чем помочь, и не испытывая желания идти в постель, Уильям нашел прибежище на кухне и по мере необходимости приносил горячий кофе, но в основном слушал Мойру и мисс Крэбб. Они поведали, что герцог страдает так называемой астмой и что (полушепотом и с оглядкой через плечо) жена лорда Джона, но-не-взаправдашняя-и-чего-о-ней-только-не-говорили, была известной целительницей и дала лорду Джону маленькие сухие палочки, чтобы класть в кофе.

— Не знаю, что его светлость будет делать, если приступ случится на корабле… — Мойра покачала головой.

— На корабле? — спросил Уильям, отрываясь от третьего куска яблочного пирога. — Он куда-то собирается?

— О, конечно, — со знанием дела кивнула мисс Крэбб. — В Англию.

— Чтобы поговорить с Палатой лордов, — добавила Мойра.

— Насчет войны, — быстро вставила мисс Крэбб, пока Мойра не успела присвоить всю славу себе.

Уильям улыбнулся в салфетку. Ему стало любопытно, действительно ли у дяди Хэла есть собственное мнение о ходе войны, которое тот считает своим долгом разделить с Палатой лордов, или он ищет предлог, чтобы вернуться домой в Англию — к тете Минни.

От отца он знал, что Хэл так и не решился написать супруге про Бена.

— Когда он намерен ехать? — спросил Уильям.

— Через месяц. — Мисс Крэбб поджала губы.

— Лорд Джон тоже собирается?

В глубине души Уильям надеялся на отрицательный ответ. Разумеется, он не хотел, чтобы дядя Хэл задохнулся в одиночестве на корабле, но все-таки лучше, чтобы папа управлялся с делами здесь, пока он, Уильям, преследует Амаранту.

Обе женщины с серьезным видом покачали головами. Возможно, они рассказали бы больше, однако в этот момент в коридоре послышались быстрые шаги, а мгновение спустя папа просунул в дверь растрепанную белокурую голову.

— Ему уже лучше, — сразу же сказал лорд Джон, перехватив взгляд Уильяма. — Будь добр, помоги мне; он хочет подняться в спальню.

* * *

Большую часть следующего дня герцог провел в постели. Впрочем, когда Уильям поднялся его проведать, дядя сидел с подставкой для письма на коленях и что-то строчил. При появлении племянника он поднял взгляд и пресек любые расспросы словами:

— Значит, ты все еще намерен отправиться за ней.

Это не был вопрос, и Уильям просто кивнул. Хэл ответил тем же и взял чистый лист бумаги из пачки на прикроватной тумбочке.

— Тогда завтра, — сказал он.

* * *

На рассвете следующего дня Уильям завязал шейный платок, застегнул палевый жилет, натянул красный мундир — который уже не рассчитывал когда-либо снова надеть — и в начищенных до блеска сапогах уверенным шагом спустился вниз.

Отец с дядей завтракали. Несмотря на желание поскорее тронуться в путь, Уильям не смог устоять против запаха кукурузного хлеба с маслом, жареных яиц, свежей ветчины, персикового джема, крабовых оладий и запеченного лосося. И папа, и дядя Хэл посмотрели на него с одинаковым выражением одобрения и затаенной тревоги, отчего Уильям едва не рассмеялся, но одернул себя и вместо этого коротко кивнул. Обычно по утрам ни один из них не отличался словоохотливостью, но, видимо, сегодняшний день был исключением.

— Вот. — Хэл подтолкнул к племяннику два сложенных документа с восковыми печатями. — Красный — твой офицерский патент, а в другом — предписания… если можно так выразиться. Я присвоил тебе звание капитана. Согласно предписаниям, ты получаешь свободный пропуск практически в любое место по своему усмотрению, без препятствий и проволочек, а при необходимости вправе требовать помощи у офицеров и солдат Его Величества.

— Думаешь, мне понадобится колонна пехоты, чтобы притащить Амаранту назад? — спросил Уильям, кусая теплый ломтик свежего кукурузного хлеба с маслом и персиковым джемом.

— А ты считаешь иначе? — выгнул бровь лорд Джон.

Он подошел к Уильяму сзади, распустил второпях заплетенную косу и снова заплел ее, туго и аккуратно, а затем подвернул и перевязал собственной черной лентой. Теплое и легкое прикосновение отцовских рук к шее пробудило в нем щемящую нежность.

Этим утром он все воспринимал по-новому; казалось, что каждый предмет, попавшийся ему на глаза или в руки здесь и сейчас, каждое сказанное слово запомнится на всю жизнь.

Уильям почти не спал, его наполняла кипучая энергия; отупение и оцепенение последнего месяца бесследно исчезли. Его намерение отправиться за Амарантой не встретило возражений, и, обменявшись долгими взглядами, отец с дядей Хэлом начали строить планы.

— Она пишет, что все устроила. — Папа нахмурился, подцепив на вилку лосось. — Как думаете, о каких приготовлениях речь?

— Если верить слугам, — ответил Хэл, — беглянка наведалась в кладовую и набрала еды на три-четыре дня, взяла самую простую одежду и большую часть своих драгоценностей…

— А обручальное кольцо? — прервал Уильям.

— Да, — сказал лорд Джон, и Уильям пожал плечами.

— Тогда она направляется к Бену. Иначе оставила бы его.

Дядя Хэл посмотрел на племянника, словно на дрессированную блоху, только что исполнившую сальто, и папа скрыл улыбку за салфеткой.

— Мы не отпустили бы ее одну, даже если бы точно знали, что она направляется в дом своего отца, — сказал он. — Молодая женщина одна на дороге… Конечно, если она действительно одна, — добавил он медленнее. — Есть вероятность, что…

— И не такая уж малая, — мрачно вставил дядя Хэл. — Эта молодая особа…

— Твоя невестка, — прервал его лорд Джон. — К тому же мать твоего наследника. А значит, мы отвечаем за ее безопасность.

— Ммхм, — согласно хмыкнул Уильям и на мгновение замер, не донеся до рта вилку, с которой капал желток. Возможно, вам будет неприятно это слышать… но па постоянно издает такой звук. Он быстро перевел взгляд с отца на дядю, но ни один из них, похоже, не заметил ничего странного, и все трое вновь принялись безмолвно и размеренно поглощать завтрак.

Новая кобыла, Берди, завидев Уильяма, радостно ткнулась носом в поисках яблок (которые он не забыл) и с явным удовольствием стала ими хрустеть, пуская слюни по его рукаву, пока молодой человек надевал уздечку. Его возбуждение передалось лошади — она подергивала ушами, легонько фыркала и встряхивала головой, когда он затягивал подпругу. Уильям задавался вопросом, как Амаранте удалось исчезнуть: все лошади из их домашней конюшни были на месте, даже старая кобыла, на которой кузина обычно ездила верхом.

Значит, она либо воспользовалась общественным экипажем (что маловероятно: дядя Хэл наверняка сразу же навел справки на постоялом дворе, и Амаранта должна была это предвидеть), либо наняла частную карету или лошадь из платной конюшни. Или ей помогли сбежать, и злополучный сообщник обеспечил ее транспортом. Уильям угрюмо перебирал в уме список местных кавалеров, которых она могла соблазнить для своих целей, но тут его прервало появление лорда Джона с кошельком в одной руке и маленькой дорожной сумкой в другой.

— Здесь костюм, чулки и свежая рубашка, — коротко сказал он. — И деньги. Там же кредитное письмо — возможно, лучше положить его в карман на всякий случай.

— На случай, если мне придется выкупать ее у банды разбойников? — Уильям взял кошелек, ощутив его приятную тяжесть, и сунул за пазуху, а пистолет переложил из седельной сумки за пояс.

— Ха-ха, — сдержанно отозвался отец. — Уильям, если Амаранта в самом деле отправилась к Бену и разыщет его… прошу, не предпринимай попыток ее увести. При следующей встрече — если таковая состоится — он тебя, пожалуй, убьет.

Откровенная категоричность этих слов убедила Уильяма не спорить, хотя его гордость требовала обратного.

— Не буду, — коротко пообещал он и, улыбнувшись, похлопал отца по плечу. — Тебе не о чем беспокоиться.

130

Герр Вебер

После взятия Чарльстона миновал месяц, а город по-прежнему напоминал опрокинутый муравейник. Наводнившие улицы горожане таскали камни, бревна, корзины с землей и ведра с краской. Те же, кто не занимался расчисткой и ремонтом, громко зазывали покупателей, предлагая мясо, фрукты, овощи, птицу, ветчину, моллюсков, мидий, креветок, устриц и других морских тварей, пригодных в пищу. От запаха жареной рыбы, совпавшего с мыслями о еде, у Уильяма потекли слюнки.

К сожалению, торговку аппетитной рыбой окружила рота солдат, и каждый норовил протиснуться первым. Женщина и ее дочь скидывали мелкую, в шипящем масле рыбешку с раскаленных кирпичей на обрывки старой газеты так, словно сдавали карты, а сидевший рядом маленький мальчик брал у солдат монеты и звонко бросал их в выщербленный горшок.

Не желая привлекать внимание и пользоваться своей капитанской формой, чтобы пролезть сквозь толпу, Уильям направился к докам: в одной из многочисленных таверн обязательно найдется и еда, и выпивка.

Нашел он, однако, Дэнниса Рэндолла — тот лениво прохаживался взад-вперед по узкой набережной, вероятно кого-то поджидая.

— Элсмир! — воскликнул Рэндолл при виде него.

— Рэнсом, — поправил Уильям.

Дэннис махнул рукой, мол, все едино.

— Откуда ты взялся? — Он оценивающе оглядел форму Уильяма. — И что здесь забыл?

— Я ищу Бана Тарлетона. Видел его на днях?

Дэннис нахмурился и покачал головой.

— Нет. Хотя мог бы расспросить. Где ты остановился?

— Пока нигде. Есть тут приличные заведения? — Уильям оглянулся на вереницу мужчин без рубашек, с блестевшими от пота спинами, таскавших на берег корзины, груженые тачки и деревянные поддоны с мусором. — Что они собираются со всем этим делать? Строить дамбу? Или, скорее, чинить…

За остатками сохранившейся дамбы, сильно пострадавшей от осадных бомбардировок, виднелся беспорядочный ряд укреплений.

— Не исключено. Хотя куда вероятнее они просто бросят все в воду, и дело с концом. Что же до ночлега, поищи у миссис Уоррен на Брод-стрит. — Дэннис приподнял шляпу и махнул Уильяму рукой. — Я поспрашиваю о Тарлетоне.

Уильям согласно кивнул и отправился на поиски Брод-стрит, миссис Уоррен и пропитания — необязательно в таком порядке. Еду — рис и красную фасоль с колбасой — он нашел почти сразу, в торговой палатке возле плаца. В настоящий момент строевая подготовка не велась, но по обыкновению, когда поблизости стояла армия, вокруг было много штатских — маркитантов, прачек, торговцев едой, проституток, — кормившихся от армии, как полчище прожорливых вшей.

Что ж, каждый извлекает свою выгоду, — подумал он, возвращая миску владельцу палатки за второй порцией риса и фасоли. На этот раз он ел чуть медленнее, высматривая в толпе прохожих Амаранту или Банастра Тарлетона (из-за пристрастия к яркой одежде оба были легкой мишенью), но ничего не заметил.

Насытившись, молодой человек побродил туда-сюда по главным городским улицам, попутно заглядывая в торговые лавки, банки и церкви. Он сомневался в набожности Амаранты или Бана, однако было приятно присесть на несколько минут в прохладной церкви и послушать тишину, отдыхая от городского шума.

Уильям добрался до дома миссис Уоррен незадолго до заката и, сносно поужинав рыбой, лег спать, измотанный и подавленный.

К утру его настроение в корне преобразилось: молодой человек соскочил с постели обновленный душой и телом и преисполненный решимости. Сначала он отправится в штаб-квартиру Корнуоллиса — дом с полковыми флагами, который видел во время скитаний накануне вечером. Уж там-то наверняка знают, где носит Банастра Тарлетона.

Так и оказалось. Однако вести не обнадеживали: две недели назад полковник Тарлетон повел роту Британского легиона на юг, преследуя группу американских ополченцев. Вернувшийся гонец доложил, что в ходе небольшого, но жестокого сражения недалеко от местечка под названием Уаксхавс отряд Тарлетона разбил американцев. Большинство из них было убито или тяжело ранено, а остальные взяты в плен. Тарлетон, получивший ранение и придавленный лошадью, еще не вернулся в Чарльстон.

Ладно, теперь Уильям мог окончательно вычеркнуть Бана из своего списка: очевидно, Тарлетон непричастен к побегу Амаранты. Что дальше?

Доки, разумеется. Прошлым вечером он начал поиски оттуда, пока желудок не вынудил его изменить планы. Если Амаранта действительно направилась в Филадельфию и не села на корабль в Саванне (Уильям проверил), то следующим крупным портом, по логике, был Чарльстон. А молодой одинокой женщине (Или она не одна? Господи, вдруг она сбежала с кем-то? Да нет же…) куда безопаснее и удобнее путешествовать на корабле, чем подвергать себя риску на дорогах, запруженных солдатами, саперами, бывшими рабами и торговыми повозками.

Погода стояла чудесная, и Уильям с усердием возобновил поиски, начав с канцелярии начальника порта и списка кораблей, отплывших за последнюю неделю в Филадельфию и Нью-Йорк (на всякий случай, вдруг она отправилась к Бену…). Ее имени не оказалось ни в одной из судовых ведомостей. Но ведь, убеждал он себя, это ни о чем не говорит. Если она села на маленькое судно в частном порядке, то не будет нигде числиться.

В конце концов все свелось к первоначальному плану: бродить по докам и расспрашивать встречных. Через час на город опустилась туманная завеса, и прекрасный день слегка потускнел. Решив утолить жажду, Уильям направился к берегу по маленькой пристани, к которой причаливали рыбацкие лодки и небольшие торговые суда. Однако нашел он Дэнниса Рэндолла. Опять.

— Эй! — громко окликнул Уильям и, подойдя сзади, хлопнул Дэнниса по плечу. — Ты что, поселился в доках?

— Могу спросить тебя о том же, — огрызнулся Рэндолл. Только теперь Уильям заметил, что тот не один: он пытался заслонить собой маленького человечка с глубокими складками на лице, делавшими его похожим на рождественского щелкунчика. — Кого ты ищешь на этот раз?

— Молодую женщину, — спокойно ответил Уильям. — Кто твой друг?

Дэннис в кои-то веки утратил обычную насмешливость и самообладание. Уильяму он сейчас больше всего напоминал ужа на сковородке. Метнув быстрый взгляд на своего спутника, чье сходство с рождественским щелкунчиком становилось все более явным, Дэннис вновь повернулся к Уильяму. На шее у него заметно пульсировала жилка.

— Я должен пойти и поговорить кое с кем, — сказал он. — По-быстрому. Это герр Вебер. Присмотри за ним. Я мигом.

С этими словами он поспешно, почти бегом, удалился по направлению к реке.

Уильям в нерешительности застыл, не зная, что предпринять. Он с тревогой подумал, уж не испугался ли Дэннис — вернее, он точно испугался, но чего? — и не бросил ли своего немецкого приятеля. В таком случае что ему делать с этим человеком?

Вебер смотрел на доски причала, слегка нахмурив лоб. Уильям прочистил горло.

— Выпить не хотите? — вежливо спросил он и кивнул в сторону открытой хибары на берегу — судя по паре больших бочек и развалившемуся на земле матросу, в заведении торговали спиртным.

— Ich spreche kein Englisch[302]. — Мужчина развел руками в вежливом извинении.

— Keine Sorge, — сказал Уильям, отвесив поклон. — Ich spreche Deutsch[303].

С таким же успехом он мог бы сообщить герру Веберу, что у того загорелись штаны: лицо «щелкунчика» исказила тревога, и он стал дико озираться в поисках Дэнниса, который к тому времени уже скрылся из виду.

Опасаясь, как бы Вебер не сбежал, Уильям взял его за руку. Мужчина резко вскрикнул и ударил Уильяма в живот. Учитывая комплекцию Вебера, попытка вышла неплохая, однако молодой человек только хмыкнул, отпустил руку, схватил его за плечи и встряхнул, как крысу.

— Still! Ich tue Euch nichts![304]

Заверение в том, что он не собирается причинять Веберу никакого вреда, похоже, не успокоило джентльмена, но встряска хотя бы остановила его попытки вырваться. Он обмяк в руках Уильяма и стоял, хватая воздух ртом.

— В чем дело? — резко спросил Уильям по-немецки и мотнул головой в том направлении, куда удалился Дэннис. — Этот человек держит вас в плену?

Вебер покачал головой.

— Nein. Er ist mein Freund[305].

— Ладно. — Уильям отпустил его и отступил на шаг, разведя руки в знак миролюбивых намерений. — Meiner auch[306].

Вебер недоверчиво кивнул и разгладил жилет, однако от дальнейших разговоров отказался, вновь напустив на себя одеревенело-невозмутимый вид. Время от времени его сотрясала легкая дрожь, но лицо оставалось бесстрастным, хотя он то и дело поглядывал в сторону сгущающегося тумана в конце причала. Сквозь дымку Уильям различал очертания мачт, внезапно выступающих из пелены при малейшем шевелении воздуха, и случайные крики, казавшиеся то жутко далекими, то поразительно близкими. Туман сгущался, наползал на набережную, и он вдруг ощутил себя потерянным в пространстве, как будто земля у него под ногами растворялась.

А потом откуда ни возьмись явился Дэннис. Лицо его, по-прежнему встревоженное, выражало твердую решимость. Он схватил Вебера за руку и бросил Уильяму: «Kommt»[307]. Не теряя времени на спор, Уильям схватил джентльмена за другую руку, и сквозь туман они потащили его вверх по трапу, который внезапно появился перед ними.

На палубе их ждал высокий мужчина в синем мундире в сопровождении двух матросов. Он внимательно посмотрел на Дэнниса и кивнул, однако, заметив Уильяма, отшатнулся, словно увидел дьявола.

— Один, — резко сказал он, хватая Дэнниса за рукав. — Мне говорили про одного! А это кто?

— Я… — начал Уильям и получил удар в лодыжку от Дэнниса. — Его друг, — закончил молодой человек, небрежно кивнув на Рэндолла.

— У нас нет времени, — сказал тот.

Потом вынул из-за пазухи маленький, туго набитый кошелек и передал капитану (по всей видимости). Мужчина на миг заколебался и снова подозрительно глянул на Уильяма, но кошелек принял.

В следующее мгновение молодой человек уже сбегал по сходням, настойчиво подталкиваемый в спину Дэннисом. Спрыгнув на причал, Уильям покачнулся, но тут же восстановил равновесие и обернулся на корабль — кажется, небольшой бриг, насколько он мог различить сквозь туман. Судно втянуло сходни, словно язык, отдало швартовы и, сопровождаемое скрежетом вант и хлопаньем надувающихся парусов, медленно удалилось от причала. Через несколько секунд оно исчезло в тумане.

— Какого черта сейчас произошло? — спросил Уильям. Довольно мягко, учитывая обстоятельства.

Дэннис дышал так, словно пробежал милю в полном обмундировании; край его шейного платка потемнел от пота. Он бросил взгляд через плечо и, убедившись, что корабль ушел, снова повернулся к Уильяму. Его дыхание постепенно замедлялось.

— У герра Вебера есть враги, — сказал он.

— Как и у всех в наше время. Кто такой герр Вебер?

Дэннис изобразил попытку усмехнуться.

— Ну… во-первых, он не герр Вебер.

— Тогда, может, скажешь, кто он? — не выдержал Уильям. — Потому что у меня, в отличие от тебя, есть еще дела.

— Ты о девушке, которую ищешь?

— Я об ужине. Можешь рассказать про нашего нового друга по дороге.

* * *

— У него несколько псевдонимов, — сказал Дэннис, ополовинив миску густой похлебки с моллюсками. — Его настоящее имя — Хаим Соломон. Он еврей.

— И?..

Уильям уже съел свою рыбную похлебку и подчищал миску хлебным кусочком. Имя показалось ему смутно знакомым, но он не мог вспомнить откуда. Соломон. Хаим Соломон… Однако при слове «еврей» все встало на свои места.

— Он, случайно, не поляк? — спросил Уильям, и Дэннис подавился моллюском. — Значит, да.

Уильям поднял руку и жестом попросил буфетчицу вновь наполнить его пустую миску.

— Каким образом он избежал казни в Нью-Йорке?

Рэндолл прочистил горло, поперхнулся и закашлялся, отчего по столу разлетелись хлебные крошки, капельки супа и большой кусок моллюска. Возведя глаза к потолку, Уильям потянулся к кувшину с пивом и заново наполнил их кружки.

Дэннис подождал, пока принесут свежую похлебку, а глаза у него перестанут слезиться, затем склонился над тарелкой и, понизив голос, едва слышно заговорил сквозь грохот жестяных кружек и шумные разговоры в пивной:

— Как, во имя Господа, ты об этом узнал?

Уильям пожал плечами.

— Так, дядя кое-что упоминал. Польский еврей, приговорен в Нью-Йорке к смертной казни как шпион. Дядя несколько удивился, узнав, что он жив и находится здесь. Так что, — он с удовольствием зачерпнул похлебку, — если это и есть твой дружок, в чем я не сомневаюсь, то мне интересно, во что ты ввязался на сей раз. Потому что герр Вебер явно не подданный Его Величества.

Дэннис неспешно допил пиво, посматривая на Уильяма из-под насупленных бровей.

— Полагаю, теперь уже неважно, что ты знаешь; он вне досягаемости, — наконец сказал Рэндолл, слегка рыгнул, извинился и налил еще пива. Уильям терпеливо ждал.

— Мистер Соломон — банкир, — продолжил Дэннис, очевидно решив изложить Уильяму более-менее правдивую версию.

Соломон родился в Польше, в молодости приехал в Нью-Йорк и сделал успешную карьеру. Он также начал участвовать — очень осторожно — в политике, организуя различные финансовые операции в интересах нового Конгресса и зарождающейся революции.

— Но он был недостаточно осторожен. Британцы схватили его и действительно приговорили к смерти. Однако потом помиловали, хотя и упекли в плавучую тюрьму на Гудзоне, где полтора года заставляли учить английскому гессенских солдат. — Дэннис отхлебнул пива. — Вряд ли они знали, что он призывал их всех дезертировать, что в конце концов многие из них и сделали.

— Я знаю, — сухо сказал Уильям.

Шайка гессенских дезертиров пыталась убить его при Монмуте — и почти преуспела. Если бы злополучный шотландский кузен не нашел его на дне оврага с проломленным черепом… Впрочем, сейчас не об этом речь.

— Упорный малый, — продолжил он. — Итак, теперь Соломон здесь. И раз уж поблизости нет ни одного гессенца, которого можно было бы подбить на побег, полагаю, он вернулся к своим финансовым махинациям?

— Насколько мне известно, — беззаботно отозвался Дэннис. — Слышал, он на короткой ноге с генералом Вашингтоном.

— Рад за него, — коротко сказал Уильям. — А что насчет тебя? Судя по тому, что ты сидишь здесь и рассказываешь мне все это, могу я заключить, что и ты теперь закадычный друг мистера Вашингтона?

По правде говоря, Уильям уже ничему не удивился бы.

Дэннис вынул носовой платок и изящно промокнул губы.

— Не столько я, сколько мой отчим. Мистер Айзекс — хороший друг мистера Соломона. Он разделяет как его политические взгляды, так и финансовое чутье.

— Вот как? — поднял брови Уильям. — Разве ты не говорил, что твой отчим умер и поэтому ты убрал «Айзекс» из своей фамилии?

— Разве? — Дэннис задумался. — Ну… многие считают его мертвым, скажем так. Зачастую легче добиться определенных целей, если люди не знают, с кем имеют дело.

Уильяма болезненно задело осознание того факта, что он сам, похоже, не знал, с кем имеет дело.

— Выходит… ты стал перебежчиком, даже не удосужившись вывернуть наизнанку мундир, так сказать?

— Я бы предпочел термин «интриган», Уильям, но что значит слово? Когда мне было пятнадцать или около того, я начал работать с отчимом, изучая мир финансов и политики. Обе эти нити переплетаются на войне. А война дело затратное, знаешь ли.

— Хотя иногда — прибыльное?

Нечто вроде недовольства промелькнуло под маской безмятежности на лице Дэнниса, однако он тут же с достоинством овладел собой.

— К твоему сведению, мой настоящий отец был солдатом и оставил мне приличную сумму с условием, что деньги пойдут на покупку офицерского патента… если родится мальчик, разумеется. Он умер до моего рождения.

— А если бы родилась девочка?

Уильям вдруг задался вопросом, не лежит ли у Дэнниса на коленях заряженный пистолет.

— Деньги пошли бы на мое приданое, и теперь я наверняка был бы замужем за каким-нибудь богатым и до смерти скучным негоциантом, который бил бы меня раз в неделю, трахал раз в месяц, а в остальном плевать на меня хотел.

Несмотря на свои опасения, Уильям рассмеялся.

— Моя мать желала, чтобы я стал священником, бедняжка. — Дэннис пожал плечами. — Как бы то ни было…

— Да?..

Уильям напряг икры. В левой руке, под столом, он держал суповую ложку, выставив черенок между сжатыми в кулак пальцами. Он предпочел бы другое оружие, но в случае необходимости был готов воткнуть ее собеседнику в нос. Такой разговор мог иметь только одну цель: впутать Уильяма в очередную интригу.

Несмотря на раздражение, ситуация отчасти его забавляла, однако нужно вести себя осмотрительно. Если Дэннис попросит о чем-то, а Уильям наотрез откажется, возможно, Рэндолл посчитает небезопасным оставлять Уильяма на свободе, чтобы тот трепал языком.

— Ну… — Рэндолл оглядел его форму. — Ты же говорил, что подал в отставку.

— Да. Это… — он махнул свободной рукой на грудь, облаченную в красный мундир, — просто для прикрытия и безопасного проезда, пока я ищу жену моего кузена.

Глаза Дэнниса расширились.

— Та девушка, о которой ты упоминал? Она потерялась?

Однако ты не спросил, о каком кузене речь.

— Нет, не потерялась; поссорилась с мужем (мягко говоря) и решила поехать в дом своего отца. Но мой дядя тревожится о ее безопасности в пути, поэтому послал меня проследить, чтобы она благополучно добралась до места. Я подумал, если кузина поедет через Чарльстон — что вероятнее всего, — то может обратиться за помощью к Бану Тарлетону. Она и ее муж знакомы с ним.

— К сожалению, майора Тарлетона нет в Чарльстоне, — раздался у него за спиной голос с английским выговором, который Уильям узнал каждой клеточкой своего тела раньше, чем успел осознать умом. Он резко обернулся, крепко сжимая ложку.

— Добрый день, капитан лорд Элсмир, — сказал Иезекиль Ричардсон. Он равнодушно взглянул на ложку и слегка поклонился. — Надеюсь, вы извините за вторжение, джентльмены. Я случайно услышал имя майора Тарлетона. Дело в том, что он и майор Фергюсон преследуют по горячим следам разрозненные группки американских ополченцев, отступающих на юг.

Уильям на миг застыл в нерешительности, разрываясь между любопытством, негодованием и абсурдностью происходящего. Но мгновение длилось слишком долго: Ричардсон пододвинул табурет и сел за маленький круглый столик между Уильямом и Дэннисом. На расстоянии, достаточно близком для захвата, выстрела или колющего удара, если до этого дойдет.

— Герр Вебер оставил нас в добром здравии? — обратился Ричардсон, по всей видимости, к Дэннису, хотя взгляд его был прикован к Уильяму.

— Немного взвинчен, — сказал Дэннис, — но совершенно невредим. Наш друг Уильям очень помог, не позволив ему спрыгнуть с пристани и поплыть домой, пока я отлучился сделать последние приготовления.

— Мы весьма вам обязаны, лорд Элсмир.

— Моя фамилия Рэнсом, сэр.

Редкие брови поднялись.

— В самом деле?

Ричардсон, одетый не в военную форму, а в скромный серый костюм, метнул взгляд на Дэнниса, на что тот слегка пожал плечами.

— Ну да, — уклончиво ответил он.

— Если надеетесь впутать меня в свои изменнические козни, джентльмены, — сказал Уильям, отодвигаясь от стола, — то вынужден развеять ваши заблуждения. Доброго дня.

— Не спешите. — Ричардсон сжал предплечье Уильяма. — С вашего позволения… милорд.

Последнее было произнесено с легкой насмешкой — по крайней мере, так послышалось Уильяму, не расположенному к шуткам.

— Ни чинов, ни звания, ни «милорда». Будьте любезны, уберите руку, сэр, или я уберу ее за вас.

Он слегка выставил ложку — тонкую, но сделанную из олова и с острым треугольным кончиком. Ричардсон не пошевелился, и Уильям уже напряг мускулы, но тут рука поднялась — как раз вовремя.

— Советую вам обдумать предложение Дэнниса, — спокойно сказал Ричардсон. — Ваша отставка, несомненно, вызвала некоторые толки в армейских кругах, а отказ от титула вызовет их еще больше. Уверен, однако, что вы предпочли бы избежать пересудов, которые разгорятся, если мотивы ваших поступков станут достоянием общественности.

— Вы понятия не имеете о моих мотивах, сэр.

Уильям встал, Ричардсон тоже.

— Мы знаем, что вы внебрачный сын некоего Джеймса Фрэзера, якобитского предателя, а в настоящее время — мятежника, — любезно проговорил он. — Одного взгляда на вас двоих — например, на газетной странице? — будет достаточно, чтобы убедить в этом любого.

Уильям издал короткий смешок, больше похожий на хриплый лай.

— Говорите что пожелаете, сэр, и кому угодно. Идите к дьяволу.

С этими словами он воткнул черенок ложки в столешницу и повернулся, чтобы уйти.

— Я знаю вашу сестру, — все так же любезно проговорил у него за спиной Ричардсон.

Плечи Уильяма напряглись, но он продолжил идти, пока доки Чарльстона не скрылись далеко позади.

131

Громы и молнии над Риджем

4 июля 1780 года от Р.Х.

Полковнику Джеймсу Фрэзеру, Фрэзер-Ридж

от Джона Севьера

Мистер Фрэзер!

Прежде всего хочу поблагодарить Вас за подарок в виде Вашего превосходнейшего виски. Недавно мне представился случай посетить миссис Паттон, и я поделился с ней маленькой бутылкой, которую имел при себе. Полагаю, Ваш заказ с радостью выполнят на ее мельнице в любое удобное для Вас время, при условии, что Вы привезете подходящую валюту.

Сообщаю также, что Никодимус Партленд, по чьей непреднамеренной милости я наслаждаюсь Вашим виски, в остальном не послужил либеральному обществу. Мистер Кливленд на правах констебля заключил мистера Партленда и трех его товарищей в тюрьму по обвинению в нарушении общественного порядка. Он три недели держал их в своем амбаре, а затем в течение следующих трех недель выпускал по одному, дабы гарантировать, что мистера Партленда по его возвращении не встретит толпа последователей.

Я держал ухо востро, но так ничего и не услышал о каких-либо новых попытках собрать вблизи границы Партию агрессии (ибо я не желаю называть подобный орган Комитетом безопасности, так как этим термином часто злоупотребляют).

Если в землях чероки спокойно, то в других местах — нет. Я получил известие о майоре Патрике Фергюсоне, который в самый разгар осады Чарльстона был отправлен на Юг вместе с майором Тарлетоном (ибо мне известно, что Вам знакомо имя этого джентльмена) и его лоялистским Британским легионом. Они потеснили американские силы при Монкс-Корнер, недалеко от Чарльстона. Вы спрашивали, знаю ли я о майоре Фергюсоне. Теперь — да. Буду следить за любыми дальнейшими известиями о нем.

Ваш пок. слуга,

Джон Севьер

10 июля 1780 года

Всю неделю в горах гремели грозы, и день начался с перестука дождя по ставням приблизительно за час до рассвета. Порыв холодного ветра ворвался в дымоход, налетел на тлеющие угольки и разбросал горячий пепел по всему полу спальни. Джейми вскочил с кровати и плеснул воду из кувшина на каминный коврик, затаптывая босыми ногами случайные искры и бормоча сонные проклятия на гэльском.

Он перемешал кочергой оставшиеся угли, засунул в них пару сосновых щепок вместе с долгоиграющим поленом из орехового дерева и горсткой растопки и стал ждать, пока займется свежая древесина. Стоя на холоде в одной рубашке, Джейми обхватил себя руками, чтобы не замерзнуть, а я, уютно устроившись в постели и сонно моргая, любовалась мужем. Отсветы разгорающегося пламени засияли позади него и замерцали на камнях каминной полки, вырисовывая под тканью очертания его высокой фигуры. Живо вспомнив, как его тело касалось моей кожи, я почти забыла про сон.

Убедившись, что огонь не потухнет, Джейми кивнул и что-то пробормотал — то ли себе, то ли огню, я не разобрала; у горцев были заклинания огня, и он, несомненно, знал парочку. Удовлетворенный, он заполз обратно в постель, обвил меня своими длинными холодными конечностями, вздохнул, расслабившись рядом с моим теплом, пукнул и в блаженстве снова погрузился в сон.

К тому времени, как я вновь проснулась, его уже не было. Комната прогрелась и приятно пахла смолой и огнем, однако по углам дома завывал ветер, а наверху скрипели новые бревна и рейки третьего этажа. Надвигалась очередная гроза — в воздухе висел резкий запах озона.

Фанни и Агнес уже встали: я слышала на кухне их приглушенные голоса и согревающие душу звуки готовящегося завтрака. Агнес со смесью трепета и восторга согласилась поехать с Каннингемами в Чарльстон, а затем в Лондон, где ей теоретически предстояло решить, за кого из двух лейтенантов она выйдет замуж. Капитан выжил, но из-за временного ухудшения их отплытие задержалось. Хотя он понемногу приходил в себя, его здоровье все еще было слабым, и Джейми сказал, что он может остаться, пока дороги не станут безопаснее. О поездке верхом нечего было и помышлять: ноги у него по-прежнему не двигались, однако ступни сохранили чувствительность, и, как мне показалось, я заметила слабое подергивание большого пальца на левой ноге.

Сильвия с девочками тоже встали, судя по слабому ропоту голосов, доносившемуся с третьего этажа. Джейми подумывал отдать им одну из конфискованных у лоялистов хижин, но согласился с Дженни и Йеном, что унаследовать, так сказать, военные трофеи — плохая примета для квакеров. В итоге Джейми, Йен и Роджер сошлись на том, что построят им новую хижину до наступления зимы. Лично я была более чем счастлива присутствию в моих владениях еще трех женщин, способных готовить, хотя опыт Хардманов не простирался дальше жарки картошки и приготовления рагу.

Я не привередничала, все еще упиваясь осознанием того, что теперь мне не придется одной заниматься постоянным превращением продуктов в еду, не говоря уже о помощи с такими занятиями, как изготовление мыла и свечей. И стирка…

Роджер и Бри отправились на повозке в Салем за глиняной посудой и тканями — Бри еще не нашла ни времени, ни места, чтобы соорудить ткацкий станок, — хотя и без них было много желающих заняться домашними делами.

Я ополоснула лицо холодной водой, почистила зубы, оделась и, чувствуя себя куда бодрее, начала планировать день. Сегодня утром Джейми не пошел на охоту — я слышала, как он внизу любезничает с девушками. Если он собирается провести весь день дома, возможно, после обеда уговорю его уединиться со мной ненадолго…

И как ему это удается? Каким образом один только звук его голоса — всего лишь тихое бормотание — заставлял меня вернуться мыслями в теплую предрассветную темноту нашей постели?

Я все еще невольно думала об этом, когда зашла в кухню и увидела, что он слизывает с ложки последние капли молока.

— Какое расточительство, — сказала я, усаживаясь напротив него с горшочком меда и половинкой буханки из буфета. — Каша на молоке? Дженни знаться с тобой не захочет.

Большинство горцев воротили свои длинные носы от такого излишества, предпочитая суровую добродетельную овсянку, не сдобренную ничем, кроме щепотки соли.

— Пожалуй. — Джейми подобная перспектива не испугала. — С телятами у нас молока в избытке. Не пропадать же ему почем зря. Это мед?

Его взгляд упал на горшочек, едва тот оказался на столе.

Я отломила небольшой ломоть хлеба, осторожно намазала его бледным медом и протянула мужу.

— Попробуй. Да не так же! — воскликнула я, увидев, что он вот-вот проглотит все за один присест. Джейми замер, не донеся хлеб до рта.

— И как мне, по-твоему, его попробовать, если не класть в рот? — осторожно спросил он. — Или ты придумала новый способ поглощения еды?

За моей спиной хихикнула Фанни. Агнес, поставив у локтя Джейми тарелку с жареным беконом, нахмурилась при слове «поглощение», но ничего не сказала. Джейми поднес кусочек к носу и осторожно понюхал.

— Медленно. Ты должен его смаковать, — укоризненно добавила я. — Как нечто особенное.

— А-а… — Он закрыл глаза и глубоко вдохнул. — Ну, у него прекрасный, легкий аромат. — Не открывая глаз, он поднял брови. — И приятный букет… ландыш, жженый сахар, что-то горьковатое… — Джейми сосредоточенно нахмурился, потом открыл глаза и посмотрел на меня. — Пчелиный помет?

Я потянулась к хлебу, но он отдернул руку, засунул кусок в рот, снова зажмурился и с выражением восторга принялся жевать.

— Больше ты меда из оксидендрума не получишь! Я его приберегала!

Сглотнув, он моргнул и задумчиво облизал губы.

— Оксидендрум… Это не его ты на прошлой неделе дала Бобби Хиггинсу для избавления от запоров?

— То были листья. — Я махнула на высокую банку, стоящую на шкафчике с травами. — Сара Фергюсон говорит, что мед из оксидендрума чудовищно полезен и столь же редок, а в Салеме и Кросс-Крике за баночку дают небольшой свиной окорок. Я отправила немного с Бри.

— В самом деле? — Джейми посмотрел на горшочек меда с куда большим уважением. — Он от твоих собственных маленьких жалюк?

— Да, но оксидендрум цветет от силы недель шесть, и я пока поставила рядом с ним только два улья. Этот я собрала сразу после цветения. Вот почему мед так…

Меня заглушил топот ног на крыльце и у парадной двери, а воздух наполнился возбужденными мальчишескими криками: «Дедушка!», «A Mhaighister!», «Мистер Фрэзер!».

Джейми высунул голову в коридор.

— Что еще?

Топот бегущих ног стих в буре восклицаний и учащенных вздохов, среди которых я уловила одно слово: «Красномундирники!»

* * *

Не дослушав, Джейми оттеснил мальчишек с дороги и направился к входной двери.

Я побежала в хирургическую, выхватила из шкафа большой изогнутый нож для ампутации и бросилась за Джейми и мальчиками. Джем, Эйдан и двое их друзей все еще тяжело дышали и что-то наперебой объясняли:

— Их двое!..

— Нет, трое!..

— Но тот другой — не солдат… он…

— Он черный, a Mhaighister!

Черный? В Каролинах подобным никого не удивишь, разве что жителей высокогорья. В Браунсвилле жило несколько свободных чернокожих, имелись и небольшие поселения, в которых проживали люди смешанной крови, но… черный человек в красном мундире?

Накануне Джейми оставил свою винтовку у двери и теперь схватил ее с напряженным и настороженным выражением лица.

— Bidh socair[308], — бросил он мальчикам. — Ступайте в кухню и сидите там, а ушки держите на макушке. Услышите какой-нибудь шум — выведите женщин через заднюю дверь и помогите забраться на дерево. Потом живо бегите за отцами.

Мальчики закивали, но я протиснулась мимо, коротким взглядом дав понять, чтобы и не думали вытаскивать меня через заднюю дверь и заталкивать на дерево, что бы ни случилось. Плутовато переглянувшись, они опустили головы.

Джейми рывком распахнул дверь, и холодный воздух пронесся по коридору, взметая мои нижние юбки облаком вокруг коленей.

Мужчины — трое всадников — медленно ехали вверх по склону к дому. Как и сказали мальчики, все трое были британскими солдатами в красных мундирах, а один, возглавлявший группу, действительно оказался чернокожим. Вообще-то… как и все они.

Джейми окинул взглядом лес и окрестности — нет ли с ними кого еще? Я с тревогой выглянула из-за его локтя, но ничего не увидела и не почувствовала. Он тоже. Слегка расслабив плечи, муж проверил винтовку, убеждаясь, что та заряжена (а она всегда была заряжена), потом аккуратно поставил ее за дверь и вышел на крыльцо. Нож из рук я не выпустила, спрятав его в складках юбки.

Мужчины увидели нас на крыльце; предводитель на мгновение остановил лошадь, затем поднял руку. Джейми поднял руку в ответ, и они подъехали ближе.

В голове у меня проносились десятки возможных причин для подобного визита. По крайней мере, они не вели себя откровенно угрожающе. Предводитель остановился у нашей коновязи, спрыгнул и бросил поводья, оставив лошадь под присмотром своих спутников, которые не спешились. Это меня слегка успокоило: возможно, они хотели только спросить дорогу — насколько я знала (и искренне надеялась), британской армии не было до нас никакого дела. Очевидно, перед нами не майор Патрик Фергюсон.

Однако меня не покидало странное ощущение между лопатками. Не испуг, а какое-то беспокойство. Что-то в этом человеке казалось до боли знакомым. Я почувствовала, как Джейми глубоко вдохнул и осторожно выдохнул.

— Добро пожаловать, сэр, — сказал он вежливым, но бесстрастным голосом. — Извините, что не обращаюсь к вам по фамилии — не имею чести ее знать.

— Стивенс, — представился наш гость и, сняв обшитую галуном шляпу, поклонился мне. — Капитан Джозеф Стивенс. К вашим услугам, миссис Фрэзер. И… к вашим, сэр, — добавил он с отчетливой иронией, от которой я слегка оторопела. На нем был военный парик, однако я вдруг увидела его таким, каким знала раньше — в опрятном белом парике и зеленой ливрее, — на плантации «Горная река».

— Улисс! — воскликнула я и с громким стуком уронила нож.

* * *

Изысканная учтивость, с какой Джейми пригласил «капитана Стивенса» войти, не оставляла сомнений в том, что он мысленно перебирает все находящееся в доме оружие. Провожая Улисса в кабинет, он бросил взгляд на винтовку за входной дверью и кивнул смотревшим во все глаза мальчишкам и такой же ошалелой Фанни, которая пришла из кладовой над родником.

— Фанни, — попросила я, — будь добра, сходи в кухню и принеси кувшин молока и тарелку печенья.

— Мы съели все печенье на завтрак, мэм, — услужливо сообщила Фанни. — Но в буфете есть половина пирога.

— Спасибо, милая. Пожалуйста, отнесите с Агнес пирог и молоко тем мужчинам на крыльце. И, Эйдан, унеси это в хирургическую, ладно? — Я протянула ему нож для ампутации, который он осторожно принял в ладони, словно Экскалибур.

Я проскользнула в кабинет и закрыла за собой дверь. В последний раз я видела Улисса на плантации «Горная река» недалеко от Кросс-Крика, где он служил дворецким у тетушки Джейми — Иокасты. Улисс исчез при обстоятельствах, мягко говоря, сомнительных, поскольку выяснилось, что он в течение двадцати лет был не только дворецким Иокасты, но и ее любовником, а также убил по меньшей мере одного человека и — вполне возможно — Гектора Кэмерона, третьего мужа Иокасты. Я не знала, чем Улисс занимался последние семь-восемь лет, однако тот факт, что сейчас он приехал к Джейми — к тому же в сопровождении вооруженного эскорта, — глубоко меня тревожил.

— Миссис Фрэзер. — Он повернулся и отвесил поклон, оглядывая меня нарочито оценивающим, совсем не свойственным дворецкому взглядом. — Рад видеть вас в добром здравии.

— Спасибо. Вы почти не изменились… капитан Стивенс.

Так и было: высокий, импозантный, в хорошо сшитой форме, широкоплечий и подтянутый… Однако, несмотря на здоровый вид, на лице его отпечатались следы тяжелой жизни, и глаза стали другими. Из них исчезла вежливая бесстрастность слуги. Эти глаза были резко очерченными, свирепыми и, откровенно говоря, вызывали у меня желание сделать шаг назад.

Заметив это, Улисс искривил губы в легкой усмешке, однако отвел взгляд.

Джейми полез в буфет за виски. Он кивнул гостю на стул для посетителей, поставил на стол выщербленный оловянный поднос с бутылкой и стаканами и занял свое место.

— Позволите? — спросила я и после кивка Улисса налила солидную порцию ему и столько же Джейми. И себе. Я никуда не уйду, пока не узнаю, что здесь делает «капитан Стивенс». Я взяла стакан и села на табурет, немного позади Джейми.

— Slàinte. — Коротким движением Джейми поднял стакан, и Улисс слегка улыбнулся.

— Slàinte mhath.

— Выходит, вы не забыли гэльский. — Мне показалось, что Джейми умышленно намекнул на «Горную реку», где большинство слуг хотя бы поверхностно знали язык горцев.

— Само собой, — ответил Улисс, не растерявшись. Он сделал глоток виски, подержал во рту и качнул головой с тихим одобрительным «м-м». — Я присоединился к лорду Данмору в семьдесят четвертом. Вы, конечно, знаете его светлость.

Джейми слегка напрягся.

— Да, — вежливо сказал он. — Хотя имел удовольствие познакомиться с ним всего за несколько дней до Каллодена.

— Что? — удивилась я. — Не помню никакого лорда Данмора.

— Ну, тогда у него еще не было титула. — Джейми глянул на меня с легкой улыбкой, в которой отразилась горечь воспоминаний о тех тяжелых днях. — Но ты тоже его знала, саксоночка. Как Джона Мюррея — простого парня, пажа Чарльза Стюарта.

— Ах да… — Я с трудом вспомнила невзрачного мальчика со скошенным подбородком, большим носом и торчащими пучками рыжих волос. — Значит, теперь он лорд Данмор?

— Да. В последнее время — губернатор колонии Вирджиния, — сказал Улисс. — А совсем недавно командовал основными силами против индейцев шауни в Огайо. Успешная кампания, в которой мне посчастливилось принять участие.

При этих словах он улыбнулся, и я почувствовала легкую дрожь внизу живота. Индейские войны были грязным делом.

— Да, — пренебрежительно бросил Джейми. — Но с чероки армия не воюет. Или вы привезли им порох и пули от правительства?

— У меня нет никаких военных дел с чероки, — вежливо ответил Улисс. — Вообще-то я подумываю вскоре уйти из армии. Возможно, последую вашему примеру, мистер Фрэзер, и стану землевладельцем. Пока же, сэр, у меня к вам дело, хотя этот визит скорее личный, чем официальный.

— Личный визит, — повторил Джейми и немного откинулся на спинку стула, склонив голову набок. — И какое же у вас может быть ко мне личное дело?

— Ваша тетушка, — сказал Улисс и подался вперед, не сводя глаз с Джейми. — Она еще жива?

Я опешила от неожиданности, хотя, если подумать, удивляться здесь было нечему. Выражение лица Джейми не изменилось, однако он сделал долгий медленный вдох, прежде чем ответить.

— Да, — проговорил он. — Хотя я не могу сообщить вам больше.

Выражение лица Улисса, напротив, переменилось. Оно ожило и загорелось нетерпением.

— Вы можете сказать мне, где она.

Я не всегда могла угадать, о чем думает Джейми, но в настоящий момент не сомневалась, что мы думаем об одном и том же.

Иокаста вышла замуж за одного из друзей Джейми, Дункана Иннеса, продолжая свой давний роман с Улиссом, как мы узнали намного позже. После переполоха в «Горной реке» и последовавших за ним драматичных разоблачений Улисс сбежал, Иокаста продала поместье, и они с Дунканом переехали в Новую Шотландию, а оттуда на небольшую ферму на острове Сент-Джонс.

Я знала, что британская армия предлагает свободу рабам, которые вступают в ее ряды. Очевидно, именно этот путь выбрал Улисс, присоединившись к лорду Данмору. Иокаста тайно освободила его много лет назад, но официально признанный статус гарантировал гораздо большую безопасность, особенно в Северной Каролине, где отпущенный хозяином раб должен был покинуть колонию в течение десяти дней, иначе его снова поймают и продадут.

Так что теперь милостью британского правительства Улисс стал свободным человеком. Всецело и навсегда — до тех пор, пока его не захватят американцы, придерживающиеся других идей. Хоть я и порадовалась за него, у меня было немало сомнений.

Под маской раба этот человек прожил двадцать лет как негласный хозяин «Горной реки» и убивал без угрызений совести. Очевидно, он страстно любил Иокасту Кэмерон, а она его. И вот он снова пришел ее искать. Как романтично. И очень тревожно. Я живо вспомнила останки Дэниела Роулингса, распростертого на полу мавзолея в «Горной реке», и по спине у меня пробежал озноб.

Я мельком глянула на Джейми, который старательно не смотрел на меня. Он вздохнул, провел ладонью по лицу, затем опустил руку и встретился взглядом с Улиссом.

— Последние пять лет я не получал вестей от тети, — сказал он. — И мало что слышал о ней, за исключением того, что она все еще жива и в добром здравии. Во всяком случае, была, по словам моего кузена Хэмиша, которого я встретил в Саратоге три года назад. Это последнее, что знаю о ней.

По существу, он сказал правду. Хотя на самом деле нам было известно чуть больше: Иокаста время от времени писала своему старому другу Фаркарду Кэмпбеллу, живущему в Кросс-Крике. Но я понимала, почему Джейми опасался направлять капитана Улисса Стивенса к ничего не ведающему и безоружному Дункану Иннесу, у которого была только одна рука.

Улисс долго смотрел в глаза Джейми. Я слышала, как за спиной на полке тикают крошечные серебряные часы Дженни — она оставила их, когда неделю назад помогала вычесывать овечью шерсть. Наконец Улисс тихонько хмыкнул — то ли от удовольствия, то ли с презрением — и откинулся на спинку стула.

— Я так и думал, — мягко сказал он.

— Да. Мне жаль, что у меня нет для вас лучшего ответа, капитан.

Джейми отодвинул стул и начал вставать, однако Улисс поднял розовую ладонь, останавливая его.

— Не так быстро, мистер Фрэзер… Хотя нет, прошу прощения: генерал Фрэзер, не так ли?

— Нет, — коротко ответил Джейми. — Я подал в отставку и более ничем не связан с Континентальной армией.

Улисс кивнул со всегдашней учтивостью.

— Разумеется, простите. Но от некоторых вещей отказаться труднее, чем от воинского звания, я прав?

— Если вам есть что сказать, — с раздражением произнес Джейми, — говорите и ступайте с Богом. Вам здесь делать нечего.

Улыбка Улисса показала отсутствие премоляра с одной стороны и серый мертвый зуб по соседству.

— Прошу прощения, мистер Фрэзер. Думаю, вы ошибаетесь. У меня есть тут дела. С вами.

Я выдохнула, когда он достал из-за пазухи весьма официального вида бумагу с красной восковой печатью. Красный воск, по моему опыту, обычно не предвещал ничего хорошего.

— Будьте добры, прочтите это, сэр. — Улисс осторожно положил документ на стол перед Джейми.

Вздернув брови, Джейми глянул на Улисса, затем пожал плечами, взял бумагу и сорвал печать кончиком ножа для свежевания туш, который использовал в качестве перочинного. Его очки лежали на столе, и он надел их с нарочитой медлительностью, разглаживая сгибы на бумаге.

Я слышала голоса в доме: девочки вернулись из кладовой над родником с сыром на ужин и горшочком масла для завтрашней выпечки. За дверью по коридору прошлепали шаги; я уловила запах малины и мягкое звяканье жестяного ведра о стену, когда Фанни повернулась, чтобы позвать Агнес. Значит, у нас будет свежий пирог… если ягоды уцелеют на кухне, полной голодных мальчишек.

Джейми пробормотал какое-то ругательство на гэльском, снял очки и одарил Улисса таким взглядом, словно хотел испепелить его парик. Я сунула руку в карман за очками и взяла у него письмо.

Оно было отправлено неким лордом Джорджем Жерменом, государственным секретарем по делам Колоний. Я довольно много слышала о лорде Джордже Жермене — Джон Грей некоторое время работал дипломатом под его началом и был невысокого мнения об этом человеке. Но сейчас это не имело значения.

А имело значение то, что, по сведениям лорда Джорджа Жермена, государственного секретаря и так далее, некий Джеймс Фрэзер (известный в Шотландии как лорд Брох-Туарах, осужденный и помилованный якобит) в 1767 году от Рождества Христова мошенническим путем получил участок земли в колонии Северная Каролина, представив себя губернатору Уильяму Трайону в ложном свете и скрыв, что он католик, тогда как закон воспрещает указанным лицам владеть указанными земельными участками.

Я почувствовала, что задыхаюсь.

Написанное было правдой. Не то чтобы Трайон не знал о приверженности Джейми католицизму, просто он намеренно закрывал на это глаза, рассчитывая получить помощь в наведении порядка — во многих отношениях — в бурной глубинке Северной Каролины во время Войны с регуляторами. Однако бесспорно было и то, что католикам по закону не разрешалось получать земельные наделы. А значит…

Затаив дыхание, я продолжила читать:

Поскольку в настоящее время в колонии Северная Каролина отсутствует должным образом назначенный губернатор, государственный секретарь по делам Колоний приказывает вышеупомянутому Джеймсу Фрэзеру передать земельный надел, полученный обманным путем, капитану Улиссу Стивенсу из Роты черных пионеров Его Величества, выступающему в качестве агента Короны, и освободить участок (местоположение и размеры указаны в прилагаемом документе). Любые арендаторы, в настоящее время проживающие на территории, могут остаться в течение одного года. По истечении этого срока арендаторы должны выехать или договориться о внесении арендной платы, каковая будет определена новым держателем настоящего участка.

Слова расплылись у меня перед глазами, и я бросила письмо обратно на стол.

— Ах ты змея подколодная! — сказала я, глядя на Улисса. Он и бровью не повел.

— На вашем месте я принял бы это как заблаговременное уведомление, мистер Фрэзер. — Он кивнул на бумагу. — Вы видите, что здесь нет никаких упоминаний о судебном преследовании, штрафах или тюремном заключении. Хотя могли быть. У меня есть оригинал договора, подписанного вами, в котором указано, что вы не католик. И если вы решите оставить без внимания…

Открылась дверь, и в комнату просунулась аккуратная головка Фанни.

— Сэр, Агнес спрашивает, останутся ли мужчины на ужин?

Наступила звенящая тишина, затем Джейми медленно поднялся на ноги.

— Нет, a leannan. Ступай и скажи ей, хорошо?

Он подождал, пока дверь снова не закрылась. Теперь я дышала так часто, что взгляд застилали белые пятна, но я предельно ясно видела лицо мужа.

— Покиньте мой дом, — тихо сказал он. — И не возвращайтесь.

Несколько мгновений Улисс сидел с едва заметной улыбкой на лице, затем тоже очень медленно встал.

— Как я уже говорил, сэр, я должен немедленно подчиниться приказу. Потому что, если вы решите его проигнорировать, у армии будет достаточно оснований, чтобы прийти и сжечь крышу у вас над головой. — Он сделал паузу и глянул на дверь, за которой исчезла Фанни. — Над головами всех вас.

Джейми сделал быстрое движение, и, к моему удовольствию, Улисс вздрогнул. Однако Джейми только схватил со стола письмо, скомкал его и швырнул в пламя. Затем снова повернулся к Улиссу с таким выражением лица, что тот ощутимо напрягся.

Не говоря ни слова, Улисс быстро нагнулся, вытащил письмо из тлеющих углей и отряхнул, затем развернулся и вышел, держа спину прямо, как дворецкий с подносом в руках.

* * *

Джейми медленно сел и аккуратно сложил руки на столе перед собой ладонями вниз, готовый действовать. Как только решит, что предпринять.

Вообще говоря, существовал человек, исполняющий обязанности губернатора Северной Каролины, — Ричард Кэсвелл, которого мы довольно хорошо знали. Однако его назначило не британское правительство, а временно избрал Комитет безопасности, учрежденный Провинциальным конгрессом. Обе эти стихийно созданные инстанции не были легитимными, по крайней мере в глазах лорда Джорджа Жермена.

— Не могут же они… — начала я и тут же умолкла.

Они могли. Еще как. Я сглотнула, внезапно ощутив неприятное покалывание на коже. Порыв ветра донес через парадную дверь запах свежих опилок и смолы с того места, где у можжевельника рабочие вырезали планки и строгали черепицу для крыши. Древесина… Как и любой из тех, кому довелось пережить пожар в доме, я не могла сохранять хладнокровие при слове «сжечь». И Джейми тоже.

— Не думаю, что это фальшивка, — сказала я наконец. — То письмо.

Он покачал головой.

— Я повидал достаточно официальных бумаг, чтобы распознать печати, саксоночка.

— Как считаешь… это его рук дело? Мог он натравить на нас правительство?

Подняв брови, Джейми взглянул на меня.

— Полагаю, об этом известно многим людям… Хотя вряд ли большинство из них имеет на меня зуб и еще меньше смогли бы привлечь внимание секретаря к такому пустяку.

— М-м… Возможно, лорд Данмор? — осторожно предположила я. — Ему, конечно, все равно, но вдруг он чем-то обязан Улиссу…

Лицо Джейми налилось кровью, а левая рука сжалась в кулак.

— Что там сказал этот balgair?[309] Что сам подумывает стать землевладельцем?

— Иисус твою Рузвельт Христос. — Я уставилась на потертую столешницу, как будто злополучное письмо до сих пор лежало там. — А еще он сказал, что у него есть оригинал документа. Не у правительства или лорда Жермена. У него.

Для британского правительства было в порядке вещей конфисковывать имущество мятежников и отдавать его своим прислужникам — они поступали так по всему шотландскому Нагорью после Каллодена. Джейми спас Лаллиброх, только переписав поместье на своего десятилетнего племянника накануне сражения.

Мгновение мы молчали.

— Считаю ли я, что с ним больше людей, чем те двое? — спросил он скорее себя и тут же ответил: — Думаю, да. Сколько, вот в чем вопрос…

Как бы то ни было, Джейми поднялся на ноги с выражением решимости на лице. И скрытой под ней отчетливой яростью, которую я без труда различила. Я чувствовала то же самое: шок и страх сменились негодованием.

— Вот ублюдок! — сказала я.

Он не ответил, только высунул голову в коридор и гаркнул в сторону кухни:

— Эйдан!

* * *

Бобби Хиггинс явился первым, с покрасневшим от тревоги и волнения лицом. Он не был хорошим наездником, но вполне мог держаться в седле на ровной дороге, а после случая с медведем снова стал носить с собой мушкет.

— Йен придет, как только сможет, — сказал ему Джейми, торопливо седлая и взнуздывая Финеаса, самую быструю из трех наших верховых лошадей. — Я послал мальчишек к Линдси, Гилли Макмиллану и Макхью. Они распространят весть дальше, потом придут сюда. Ты поедешь со мной, и когда мы нападем на след, я отправлю тебя назад, чтобы ты рассказал остальным и привел их ко мне, понял?

— Да, сэр! — ответил Бобби, машинально выпрямляя спину. Бывших солдат не бывает.

Джейми хлопнул его по плечу и вставил ногу в стремя.

— Тогда едем.

Он вознес благодарность тому, кто отвечал за погоду, будь то святой или демон, ибо дождь прекратился и след Улисса и двух его людей с легкостью просматривался на сырой земле.

Вскоре стало очевидно, что с Улиссом больше двух человек: всего в миле от дома Джейми и Бобби наткнулись на истоптанный участок, следы на котором указывали, что Улисс присоединился к отряду по меньшей мере из двадцати человек; может, и больше.

— Возвращайся к дому! — крикнул он Бобби и махнул рукой, обводя небольшую поляну. — Скажи Йену, чтобы привел сюда столько людей, сколько сможет, и сообщил остальным; за этой шайкой мог бы пойти и слепой!

Бобби кивнул, поглубже натянул шляпу и двинулся в гору, опасно откинувшись назад в седле и прижимая поводья к груди. Джейми поморщился, однако ободряюще помахал рукой, когда Бобби оглянулся через плечо. От него требовалось только удержаться на лошади до самого дома.

— Даже если он упадет и сломает себе шею, — пробормотал Джейми под нос, натягивая поводья, — они дойдут сюда по нашему следу. Если не польет дождь.

Он посмотрел наверх, в головокружительный водоворот черных облаков, и увидел вспышку молнии. На счет «десять» до него долетел далекий раскат грома.

— Trobhat![310] — сказал он Фину, и они двинулись вниз по склону вслед за черными отпечатками копыт, которые пока были видны.

* * *

Группа всадников двигалась быстро, но не улепетывала со всех ног. И хотя на лицо падали капли дождя, буря еще не разразилась. Джейми держался на расстоянии, поджидая своих людей.

Вскоре он услышал их, к своему невыразимому и огромному облегчению. Джейми остановился на холме, чтобы встретить группу вне пределов слышимости солдат, — он предположил, что это регулярные британские войска, иначе зачем Улиссу притворяться британским военным. Однако в таком случае нужно действовать осторожно. Он не хотел настоящего боя: его молодое ополчение еще не было готово сражаться с обученными солдатами.

Глубинная часть его разума, до того пребывавшая в покое, теперь воспользовалась ослабшей бдительностью и спросила, чего, черт возьми, он в действительности хочет.

Джейми хотел добраться до Улисса с кинжалом в руке и пятью минутами в запасе, а если не выйдет, то хотя бы догнать и порыться в седельных сумках в поисках проклятого письма (почему он замешкался и позволил его забрать?) и дарственной на землю, если она у мерзавца при себе. Значит, необходимо отрезать капитана Стивенса от спутников и ненадолго изолировать. Джейми отдал бы остальные пальцы на правой руке, чтобы сейчас с ним был Йен-младший, но не осмелился ждать.

Перекрестившись, Джейми вознес краткую молитву святому Михаилу и осторожно повел лошадь через заросли ельника. Выбравшись на опушку с другой стороны, он мельком увидел конский бок и различил звон сбруи.

— Trobhad a seo! Сюда!

Дождь еще не разошелся, хотя воздух был как-то странно приглушен, и Джейми казалось, что он кричит сквозь подушку.

Однако они услышали и уже через минуту-другую очутились рядом.

— Кого мы ищем, сэр? — вежливо спросил Энсон Макхью, старший из сыновей Тома Макхью. Он приехал со своим отцом и младшим братом, а также с братьями Линдси и еще с несколькими людьми, которые жили поблизости и первыми получили сообщение.

— Отряд черных британских солдат, — сказал Джейми.

— Черных солдат? — с озадаченным видом переспросил Энсон. — А такие существуют?

— Да, — сухо заверил его Джейми. — Лорд Данмор… Ты знаешь лорда Данмора? Хотя нет. Неважно. Несколько лет назад он ввязался в конфликт с поселенцами в Вирджинии, где его назначили губернатором. Люди пошли против него, и тогда он заявил, что любой раб, решивший присоединиться к армии, будет освобожден. А также накормлен, одет и получит плату, — добавил Джейми и подумал, что большинству солдат Континентальной армии такое и не снилось.

Энсон кивнул с серьезным выражением на вытянутом юном лице. Все Макхью отличались серьезностью, кроме их матери Аделины, и видит Бог, женщине тяжело пришлось бы без чувства юмора, воспитывая семерых парней.

— Значит, мы собираемся совершить измену? — спросил Энсон. При этой мысли в его глазах замерцал огонек возбуждения.

— Не исключено. — Джейми подавил неуместную улыбку. Он вдруг вспомнил напряженный разговор между ним и Джоном Греем на одной дороге в Ирландии. Грей, раздраженный отказом Джейми поведать ему о целях Тобайаса Куинна, сказал: «Позвольте заметить, что помощь врагам короля — даже бездействием — является изменой».

На что сам он ровным голосом ответил: «Позвольте заметить, что я уже осужден за измену. Или закон различает разные степени этого преступления? А как насчет отягчающих обстоятельств? Потому что, когда мне вынесли приговор, «измена» — вот единственное, что я услышал, прежде чем мне накинули веревку на шею».

Неожиданно для самого себя Джейми расплылся в улыбке, совершенно не подобающей нынешним обстоятельствам — и тяжелым воспоминаниям. Окрик Гиллебрайда Макмиллана заставил его резко отвернуться от Энсона и пришпорить лошадь, насколько позволяло скользкое покрывало из мокрых сосновых иголок.

Когда, тяжело переводя дух, они добрались до Гиллебрайда, тот молча указал на дорогу подбородком.

Вот так удача: солдаты остановились у небольшого ручья, чтобы напоить лошадей. Джейми заметил Улисса на ближнем берегу. Он прислонился к голому стволу ивы, и поникшие безлистные ветви сетью ниспадали вокруг него.

Сочтя это хорошим предзнаменованием, Джейми собрал людей и объявил о своих целях. Он позволил Энсону Макхью крикнуть: «Раз… два… три!», и по этому сигналу группа растеклась, как разбитое яйцо. Гиллебрайд и Макхью двинулись на левый фланг, а он сам и Линдси поскакали через ручей, чтобы разделить отряд. Джейми намеревался схватить Улисса, пока Кенни Линдси будет его страховать на всякий случай.

— Держите лошадей! — крикнул он, наклоняясь к Кенни. — Я не знаю, какая из них принадлежит нашему человеку. Мне нужны седельные сумки!

— Да, Макдью, — ухмыльнулся Линдси, и Джейми издал вопль горцев, который заставил Финеаса, не привыкшего к подобному, резко вильнуть, прижав уши.

Черные солдаты тут же вскочили, чтобы защищаться, но большинство из них уже спешилось, а их лошадям крик понравился не больше, чем Финеасу. Улисс отскочил от своей ивы, как напуганная лисой водяная крыса, и кинулся к привязанной лошади.

Джейми резко остановил коня среди осыпающихся мокрых листьев и соскочил на землю. Он побежал по кромке берега, не обращая внимания на камни и холодную воду, брызжущую ему на ноги, и бросился на Улисса как раз в тот момент, когда он вставил левую ногу в стремя. Кровь у него кипела. Он оттащил Улисса от лошади, толкнул, а затем двинул кулаком в живот.

— Седельные сумки! — проревел Джейми через плечо и мельком увидел, как Кенни соскальзывает с собственной лошади, готовясь бежать за сумками.

Это зрелище на долю секунды отвлекло его внимание, и Улисс сильно ударил его по уху и столкнул в ручей. Холодная вода, проникшая под одежду, и резкая боль в ухе на миг парализовали Джейми, однако ему хватило сил перевернуться и неуклюже встать на ноги. Вблизи грохнул пистолетный выстрел: Кенни стрелял в Улисса, но промахнулся, и один из людей Улисса налетел на Кенни сзади и повалил на землю.

Бывший дворецкий, наполовину взобравшись в седло, пнул свою лошадь и бросился прямо в ручей к Джейми. Тот отскочил в сторону, а затем упал, когда нога раскатилась на скользком камне. Он попытался встать — лошадь лягнула его в бедро задней ногой и снова сбила.

Джейми был настолько взбешен, что даже не мог связно ругаться. Его левый глаз обильно слезился, и он провел по нему рукавом — безрезультатно: рукав насквозь промок.

Линдси бросились в погоню за Улиссом и небольшой группой солдат, а Макхью гнали свою добычу от ручья в заросли ольхи и гемлока; он слышал крики, звон шпаг и лязг ружейных стволов.

Джейми не хотел никаких убийств и сказал об этом, но молодые Макхью могли забыть в пылу своего первого настоящего сражения. У солдат Улисса, вероятно, не было такого запрета. Его собственный конь до сих пор стоял там, где он его оставил, mirabile dictum[311]. Финеасу совсем не понравилось, что хозяин все еще на ногах, и когда промокший до нитки Джейми вскарабкался в седло, животное попыталось укусить его за ногу. Он ловко щелкнул Фина поводом по носу и повернул обратно в гору, на звуки потасовки.

Разразилась буря, полил дождь; он едва различал темные очертания оленьей тропы, ведущей наверх. Но тут группа вдруг вырвалась на небольшую темную полянку, заваленную слоями палой листвы, втоптанной в грязь лошадиными копытами. У некоторых британских солдат были мушкеты, но нападавшие не давали им времени прицелиться. По большей части.

Одно ружье все-таки с грохотом выстрелило, выпустив облако белого дыма, и прежде чем Джейми успел разглядеть, не пострадал ли кто, земля перед ним зашевелилась. Зашевелилась, черт возьми! С Финеаса было достаточно: когда Джейми не дал мерину повернуть назад, конь внезапно передумал и с яростным ржанием бросился на движущуюся фигуру.

Огромный черный кабан вырвался из-под листьев, под которыми спал, и все лошади сошли с ума.

* * *

Я перебирала в погребе ямс, проверяя его на наличие гнили, когда из леса со стороны дома донеслись слабые звуки лошадей и людей. Выронив очередной клубень из рук, я выскочила из погреба, как сурок из норы, и прислушалась.

Мне удалось различить голоса нескольких мужчин, но никаких криков или звуков насилия. Я захлопнула дверь и побежала к дому, однако чуть сбавила скорость, заслышав лай Блубелл. Не захлебывающийся лай, означавший чужаков, и не повизгивание, предназначенное для скунсов, опоссумов, енотов, сурков и других существ, за которыми, по ее мнению, стоило охотиться. Это был восторженный, приветственный лай, и стрела ужаса, пронзившая меня в погребе, растворилась в приливе облегчения. Что ж, наверное, никто не умер…

Я быстрым шагом взбиралась по тропинке, вытирая грязные руки испачканным садовым фартуком и гадая, сколько мужчин Джейми привел с собой и чем, Бога ради, я могу их накормить на ужин. Еще меня мучил вопрос, нашел ли Джейми роковое письмо лорда Джорджа Жермена.

Я подоспела как раз вовремя, чтобы попрощаться с Линдси. Они направлялись домой, где жена Кенни приготовит что-нибудь к ужину.

— Остальные уже разъехались. — Мердо неопределенно качнул головой в сторону восточного склона хребта. — Мы заглянули на случай, если Макдью понадобится помощь.

Какого рода помощь, интересно? Однако я не стала задерживать Мердо, который уже сидел верхом и явно торопился уехать — день клонился к вечеру, а небо над головой почернело и клубилось тучами. Я помахала им на прощание и пошла в дом посмотреть, что — или кого — привез Джейми. Уж точно не Улисса…

Он вежливо разговаривал с кем-то в хирургической. Отвечал ему другой, незнакомый мне мужской голос.

Я отдернула занавеску (может, пока он дома, наконец соорудит мне нормальную дверь?) и от неожиданности остановилась как вкопанная. Это оказался не Улисс и не один из его прежних спутников, но явно один из его солдат. Чернокожий мужчина был одет в мокрую британскую военную форму, какой я прежде не видела: черные бриджи и алый мундир, без украшений, только на плече нашивка с капральским знаком отличия; от плеча через грудь шла запачканная белая лента с вышитыми словами «Свободу рабам».

— Вот и ты, саксоночка. — Джейми поднялся с моего табурета; мокрая одежда липла к его телу. — Я тебя поджидал. Позволь представить тебе капрала Сипио Джексона из Роты черных пионеров Его Величества. — Он жестом указал на лежащего на столе мужчину. — Оставьте любезности, капрал. Не хочу снова вас поднимать.

— Ваш покорный слуга, мадам.

Капрал Джексон тяжело перекатился на локоть и как можно ниже поклонился, настороженно глядя на меня. У него был довольно необычный акцент: к английскому выговору примешивались более мягкие нотки.

— Приятно познакомиться, мистер Джексон, — сказала я.

Осмотрев его, я сразу определила причину его неподвижности: сломанная правая нога. Он весь побледнел, как прослойка сала. Перелом с виду был неприятный и сложный, зазубренный конец большеберцовой кости торчал из-под шерстяного чулка. Кто-то снял с него сапог.

— Давно это произошло? — спросила я у Джейми, взявшись за лодыжку сержанта и ощупывая малоберцовую кость чуть повыше сустава. Разорванная плоть кровоточила, но не сильно; кровь, пропитавшая чулок, уже подсохла — видимо, рана не слишком свежая.

Джейми выглянул в окно; тучи понемногу расходились в мрачном красном зареве.

— Часа два назад. Я дал ему виски, — прибавил он, кивая на пустую чашку возле руки капрала. — Чтобы привести в чувство.

— Благодарю вас, сэр, — сказал тот. — Дельная штука.

Он был серый, как привидение, с лоснящимся от пота лицом, однако в ясном сознании. Взгляд капрала следил за моими руками: одна медленно двигалась вверх по его голени, другая бережно ощупывала икру. Он резко вдохнул, когда я коснулась точки на дюйм или два ниже выступающей большеберцовой кости.

— У вас также перелом малоберцовой кости, — сообщила я. — Джейми, дай мне вон те ножницы. А ему еще глоток, но разбавленный водой. Как это случилось, капрал?

Когда я срезала чулок, мускулы на его худых, поджарых ногах напряглись. Он набрал воздуха в грудь и кивнул Джейми в знак благодарности за свежую порцию виски.

— Упал с лошади, мадам, — сказал он. — Она испугалась… свиньи.

Удивленная заминкой, я вопросительно посмотрела на него. В ответ он скривился и пояснил:

— Дюже здоровой свиньи. Сроду не видал такой громадной.

— Ага, — согласился Джейми. — Не сама Белая Свинья, но точно один из ее отпрысков, кабан. Он в коптильне, — добавил Джейми, мотнув головой в сторону задней части дома. — Не зря съездили.

Муж пристально следил за лицом капрала Джексона. Выражение его собственного лица было спокойным, однако он явно что-то прикидывал в уме.

Вероятно, капрал тоже. Я еще не начала делать с его ногой ничего откровенно болезненного, но рука, не державшая чашку с виски, сжалась в кулак, и настороженный взгляд, которым он меня встретил, никуда не делся.

— Фанни дома? — спросила я у Джейми. — Мне понадобится помощь, чтобы вправить и перевязать ногу.

— Давай я помогу, саксоночка, — предложил он, вставая и поворачиваясь к моим шкафам. — Скажи, что тебе нужно.

Я сузила глаза, однако Джейми выдержал мой взгляд спокойно и непоколебимо. Он не оставит меня наедине с человеком, который, строго говоря, является врагом при всей своей недееспособности.

Я разрывалась между легким раздражением и явным чувством облегчения. Последнее меня беспокоило.

— Хорошо, — коротко сказала я, и он улыбнулся. Я помедлила в нерешительности — предстояло выяснить еще кое-что.

— Джейми… не выйдешь со мной на минутку? С вами все будет в порядке, мистер Джексон. Постарайтесь не двигаться.

Капрал Джексон вопросительно поднял брови, однако кивнул.

Я провела Джейми в кухню и закрыла обитую сукном дверь, отделявшую кухню от передней части дома.

— Что ты намерен с ним делать? — прямо спросила я. — Тот человек — твой пленник?

Я планировала выправить и перевязать ногу, а затем прибегнуть к методу Басры, как его называли в то время. Суть метода (который я слегка усовершенствовала) заключалась в использовании тонких — и весьма непрочных — гипсовых бинтов, которые наматывались поверх чулка и мягкой прослойки (на тот момент у меня под рукой был только сухой мох, однако он прекрасно справлялся со своей задачей). Это обездвиживало конечность, но позволяло больному передвигаться с тростью, соблюдая некоторую осторожность. Однако, если Джейми хотел обездвижить капрала, я бы просто вправила кости, перевязала раны и наложила шину на конечность.

— Нет, — медленно произнес он и нахмурился. — Я не могу держать его в плену, да и какой смысл. Мне и так хорошо известно, что задумал Улисс, потому что он сам сказал. Удерживая его человека, я ничего не добьюсь.

— Как думаешь, он вернется за мистером Джексоном? Все-таки… теперь он офицер британской армии.

Джейми какое-то время смотрел на меня, затем криво улыбнулся.

— Ты все еще считаешь их благородными людьми, саксоночка? Британских военных?

— Я… ну, некоторых из них… — Вопрос меня несколько озадачил. — Как насчет лорда Джона? И его брата?

— Ммхм, — неохотно уступил он, однако полностью сдаваться не собирался. — Я когда-нибудь рассказывал тебе, что его светлость сделал со мной двадцать лет назад?

— Вообще-то нет, не припоминаю. — Меня не удивило, что он до сих пор таит обиду, но в любом случае это могло подождать. — Насчет армии в целом… полагаю, ты в чем-то прав. Хотя, как тебе известно, я воевала в британской армии…

— Да, я в курсе, — сказал он. — Только…

— Просто послушай. Я жила и сражалась рядом с ними, лечила, выхаживала и держала их, когда они умирали. И точно так же я поступала, когда мы сражались… — Мне пришлось умолкнуть и прочистить горло. — Когда мы сражались за Стюартов. И… — Мой голос дрогнул.

— И что? — Джейми стоял неподвижно, опираясь кулаками о кухонный стол и не сводя с меня взгляда.

— Хороший офицер никогда не оставит своих людей.

В большой комнате было тихо, если не считать треска огня и пощелкивания закипающего чайника. Я закрыла глаза с единственной мыслью: «Бичем, ты идиотка…» Потому что Джейми сделал именно это. Бросил своих людей в Монмуте, чтобы спасти мою жизнь. Не имело значения, что битва окончилась, враг отступил, а солдатам в тот момент ничто не угрожало — почти все они были ополченцами на временной основе, чья служба по закону заканчивалась к рассвету следующего дня. Многие уже ушли. Но это не имело значения. Он оставил своих людей.

— Да, — тихо сказал Джейми, и я открыла глаза. Он медленно выпрямился, потягивая спину. — Что ж… Думаешь, Улисс таков? И вернется за своим капралом?

— Не знаю. — Я прикусила губу. — Что будешь делать, если вернется?

Джейми нахмурился, глядя на столешницу, как если бы начищенные дубовые доски были магическим кристаллом, способным показать ему будущее.

— Нет, — наконец произнес он и встряхнулся. — Сам не придет, но, возможно, пришлет кого-то. Он не сунется сюда теперь, когда я начеку, но и не бросит этого человека.

Поразмыслив еще мгновение, Джейми кивнул мне, а заодно и себе.

— Сможешь подлатать его, чтобы он мог выдержать дорогу, саксоночка?

— Да, в пределах допустимого. Вот почему я спросила тебя.

— Тогда делай, что необходимо. Когда все закончится, я поговорю с капралом Джексоном и решу, как быть дальше.

— Джейми…

Он уже направился к двери, но остановился и повернулся ко мне.

— Да?

— Ты человек чести. Я это знаю, и ты тоже.

Он слегка улыбнулся.

— Стараюсь таким быть. Однако война есть война, саксоночка. А честь всего лишь помогает ужиться с самим собой, когда все заканчивается.

* * *

Меня в высшей степени обеспокоило его «и решу, как быть дальше», но в моих личных силах было лишь сопоставить обломки костей, остановить кровотечение и облегчить боль, насколько возможно.

— Хорошо, — сказала я Джейми. — Хотя ты мне понадобишься на несколько минут. Кто-то должен его держать, пока я выправляю ногу, а Фанни далеко не такая высокая и сильная.

Без особого восторга от этой перспективы Джейми последовал за мной обратно в хирургическую, где я все объяснила капралу.

— Вам не нужно ничего делать, просто лежите неподвижно и по возможности расслабьтесь.

— Сделаю все, что в моих силах, мадам.

Его покрывала липкая испарина, а губы почти побелели. Немного поколебавшись, я потянулась за бутылкой с эфиром. Возможная нагрузка на сердце против всех прелестей полной хромоты… Выбор очевиден.

— Я вас усыплю, — сообщила я, показывая ему плетеную маску и бутылочку-капельницу. — Наложу маску вам на лицо, а затем капну на нее немного этой жидкости. Запах слегка… непривычный, но если будете дышать ровно, то заснете и не почувствуете боли, когда я вправлю ногу.

Капрал, похоже, сильно сомневался на этот счет, однако прежде, чем он успел возразить, Джейми сжал его плечо.

— Если бы я хотел вас убить, то просто утопил бы в ручье или застрелил, — сказал он, — а не тащил всю дорогу в гору, чтобы моя жена могла вас отравить. А теперь лежите смирно.

Он крепко прижал плечи Джексона, и тот неохотно уступил.

Его глаза над маской метались туда-сюда, словно он прощался с окружающим миром.

— Все будет хорошо, — пообещала я как можно убедительнее.

Вдруг он издал взволнованный возглас и потянулся к висящему у меня на шее маленькому кожаному мешочку, который выскользнул из ложбинки между грудями, когда я наклонилась.

— Что это? — потрясенно спросил он, отталкивая другой рукой плетеную маску. — Что в нем?

— А-а… если честно, точно не знаю. — Я осторожно высвободила мешочек из его пальцев. — Это… гм… полагаю, что-то вроде аптечки… или амулета? Одна индейская целительница дала мне его несколько лет назад, и время от времени я добавляю что-нибудь — зернышко, там, или какую-нибудь травку. Но я посчитала… неправильным выбрасывать то, что она туда положила.

Потрясение на лице мужчины сменилось выражением глубокого интереса с легким оттенком уважения. Он осторожно протянул указательный палец, приподнял одну бровь, испрашивая моего разрешения, и коснулся потертой кожи. И я почувствовала. Слабый толчок, отозвавшийся один раз в моей ладони.

Капрал это заметил, и его лицо преобразилось. Оно по-прежнему было серым от боли, озноба и кровопотери, но он больше не боялся — ни меня, ни Джейми, ни кого-либо еще.

— Это ваш моко, — тихо произнес он и уверенно кивнул.

— Моко? — не столь уверенно переспросила я, хотя смутно представляла, что он имел в виду. Правда, он не сказал «моджо»…[312]

— Да. — Он снова кивнул и сделал глубокий вдох, не сводя глаз с мешочка. — Моя прабабка, она из галла. Худу[313]. Я думаю, вы тоже одна из них, мадам.

Он вдруг повернул голову к Джейми.

— Вы не поможете мне, сэр? У меня в заплечном мешке кусок красной фланели, скрепленный булавкой.

Джейми вопросительно посмотрел на меня, и я кивнула. Качнув головой, он подошел к потрепанному мешку, брошенному в углу комнаты, и спустя мгновение вернулся с маленьким красным свертком в руке.

Джексон кивнул в знак благодарности и, перекатившись на локоть, осторожно потянул за булавку, развернул ткань и бережно перемешал содержимое указательным пальцем. Минутой позже он выбрал что-то из горстки камней, перьев, семян, сухих листьев и кусочков дерева и металла, сделал мне знак протянуть руку и положил темный и твердый предмет на мою ладонь.

— Это корень Джона Завоевателя[314], — сказал он. — Его мне дала моя прабабка. Она говорит, это мужское лекарство, которое исцеляет от ран и болезней. Пожалуйста, уберите его в свой моко, перед тем как возложите на меня руки.

Высохший узловатый корень был темно-коричневым, почти черным, и весьма своеобразным. Я поняла, почему его прабабушка называла это мужским лекарством: он выглядел в точности как крошечная пара яичек.

— Спасибо, — сказала я, поглаживая предмет большим пальцем. По ощущениям — обычный, хорошо отшлифованный кусочек твердого корня, ничего особенного. — Ваша прабабушка практикует худу? Она кто-то вроде целительницы?

Капрал кивнул, хотя губы его скривились в легком сомнении.

— Примерно так, мадам.

Джейми многозначительно кашлянул. Он стоял у очага, и от его волос и одежды поднимался пар.

— Ну что ж… — Я сунула кусочек корня в амулет, прочистила горло и снова взяла маску. — Ложитесь, мистер Джексон. Это не займет и минуты.

* * *

Разумеется, пришлось повозиться несколько дольше, но все окупилось выражением изумления на лице капрала Джексона, когда он моргнул, открыв глаза, и увидел свою ногу — выпрямленную, перевязанную и обернутую полосами высыхающей ткани, пропитанной смесью гипса, извести и воды.

— Ух ты! — сказал он и добавил что-то на непонятном мне языке, скорее для самого себя.

— У вас может закружиться голова, — улыбнулась я ему. — Просто закройте глаза и немного отдохните. Когда гипс на ноге высохнет, мы сможем вас перенести.

Я сунула ему под голову свернутое полотенце и накрыла своим старым рабочим одеялом.

— Пришлю вам выпить чего-нибудь согревающего, чтобы уменьшить боль, — заверила я, подтыкая одеяло. — И скоро вернусь вас проведать.

Фанни была в кухне и резала бекон на мелкие кусочки под пристальным взором Блубелл, однако любезно оставила свое занятие, чтобы сделать мистеру Джексону поссет[315].

— Это теплое молоко со взбитым яйцом… У нас есть яйца?

— Да, — гордо сообщила она. — Сегодня утром я нашла три штуки неподалеку от ручья. Хотя, возможно, они утиные, — с сомнением добавила девочка. — Они чуть больше тех, что несут ваши шотландские дампи.

— Тем лучше, если только они более-менее свежие, — сказала я. — Увидишь в яйце эмбри… ну, знаешь, зародыша утки, просто вынь его и отдай Блу; поссету это не повредит. Да и капрал Джексон вряд ли заметит… — Я задумалась. — Добавь три унции виски и ложку сахара. Думаю, он сразу уснет, а нет — дай ему одну ложку лауданума.

Я наказала ей позвать меня, если у капрала появится лихорадка или какие-либо жалобы, и пошла наверх позаботиться о своем втором пациенте.

* * *

Джейми сидел на кровати голый и вытирал распущенные мокрые волосы полотенцем. Я подошла к нему, взяла полотенце, поцеловала в шею сзади и сама стала сушить ему волосы, массируя кожу головы. Он вздохнул и расслабил плечи.

Он не дрожал, но весь озяб. Настолько, что на коже не было даже мурашек; его плоть, влажная и холодная на ощупь, имела ровный перламутровый оттенок.

— Ты похож на изнанку устричной раковины. — Я потерла руки, чтобы их согреть, прежде чем класть ему на плечи. — Давай-ка попробуем тебя растереть.

Джейми издал тихий смешок и наклонился вперед, приглашающе вытягивая спину.

— Если бы ты сказала, что я похож на саму устрицу, тут уж я бы забеспокоился, — пошутил он. — Боже правый, до чего хорошо. Как твой пациент?

— Думаю, поправится, если не станет нагружать ногу несколько недель. В сложных переломах самое неприятное — вероятность инфекции или смещения, но сам перелом был относительно чистым.

Я заметила на полу брошенную одежду: мокрую, хоть выжимай, шинель и сваленные в небольшую влажную кучку охотничью рубашку, штаны из оленьей кожи и шерстяные чулки.

— Что с тобой случилось? — спросила я, продолжая медленно растирать ему спину. — Упал в воду?

— Угадала.

По тону Джейми я поняла, что он не хочет об этом говорить. Значит, не добыл письмо. Теперь, отведя его волосы назад, я заметила, что левое ухо ярко-красное и опухло.

— Кабан? — спросила я, осторожно касаясь его.

— Улисс, — коротко бросил Джейми, отстраняясь от моего прикосновения.

— Ясно. Что-нибудь еще?

— Меня лягнула лошадь, — неохотно признался он. — Пустяки, саксоночка.

— Ну-ну, — сказала я, убирая руки. — Это я уже слышала. Покажи.

Недовольно буркнув, он наклонился в сторону и убрал руку. От бедра вниз по ноге шел свежий бледно-голубой синяк, примерно восьмидюймовый. Я ощупала его, вызвав еще несколько недовольных звуков, но, судя по всему, кости не были сломаны.

— Я же сказал. Можно мне теперь лечь?

Не дожидаясь разрешения, он с блаженным стоном растянулся на кровати, потянул пальцы ног и закрыл глаза.

— Не хочешь закончить начатое? — Один глаз приоткрылся. — Еще немного трения мне не повредит.

— А если придет Фанни, пока я буду тебя растирать, и скажет, что мистер Джексон при смерти?

— Допустим. Ты сможешь его спасти?

Одной рукой он лениво почесывал влажный светло-рыжий кустик лобковых волос — вдруг я упустила его намек, хотя я все прекрасно поняла.

— Вероятно, нет, если только он не подавится поссетом.

— Да он прикончил поссет задолго до того, как ты дошла до точки невозврата здесь…

Когда-то давно Джейми сказал мне, что от битвы у человека (у мужчины то бишь) возникает ужасный стояк, при условии, что он не слишком тяжело ранен. Я посчитала такую тягу к трению хорошим знаком.

Сев рядом с ним, я задумчиво взяла в руку предмет обсуждения. Он тоже был холодным, бледным и сморщенным, но быстро оттаял в моей ладони.

— Это поможет мне собраться с мыслями, — заявил Джейми.

— Не верю, что мужчины вообще думают в таких обстоятельствах, — сказала я, очень осторожно приступая к трению. Волоски на его теле высохли и начали топорщиться обычным буйным пухом.

— Конечно, думают. — Джейми снова закрыл глаза. Лицо его расцвело в предвкушении. Что ж, кровообращение я определенно восстановила.

— И о чем именно?..

Я легла рядом и уткнулась носом в его плечо, не опуская руку. Большая холодная ладонь поднялась по задней поверхности моего бедра, проникла под нижнюю юбку и сорочку и с силой ухватила меня за ягодицу. Я ахнула, едва удержавшись от вскрика.

— Об этом, — удовлетворенно сказал он. — Может, ты желаешь быть сверху, саксоночка? Или склонишься над подушкой — для лучшего обзора?

* * *

Не знаю, то ли дело в оставшемся после битвы адреналине, то ли недавняя близость смерти вызывала острую тягу к размножению, или же потребность в сексе была продиктована желанием убедиться, что он все еще жив и в разумных пределах работоспособен. Однако должна признать, это возымело успокаивающий эффект.

Я оправилась и привела себя в более-менее приличный вид, глядя на свое отражение в стекле, скрутила волосы в импровизированный пучок и кое-как скрепила его парой писчих перьев, украденных из кабинета Джейми по пути в кухню. Оттуда доносились голоса, и один из них принадлежал Йену, отчего на душе у меня потеплело.

Они с Тотисом сидели за столом, ели хлеб с медом и болтали с Фанни и Агнес на смешении языков: я разобрала английский, гэльский и, как мне показалось, мохок, плюс отдельные слова на французском. А когда рот был занят едой, они то и дело прибегали к языку жестов.

— Ну, вот и ты наконец! — сказала я, впрочем, без особого осуждения.

— Вот и мы, — дружелюбно согласился Йен. — Я слышал, у вас гость, тетушка.

— У нас их было несколько. — Присев, я вдруг осознала, что уже много часов ничего не ела. — Тебе девочки рассказали?

— Да, о черных солдатах. — Йен ухмыльнулся. — И о том человеке, которому ты отпилила ногу. Смею предположить, тетушка, тебе известно немного больше?

— Да.

Я потянулась за ломтем хлеба и горшочком с медом и ввела племянника в курс дела. Он округлил глаза при известии о появлении Улисса, которого знал, но не видел с тех пор, как тот исчез из «Горной реки» много лет назад. Те же глаза сузились, когда я поведала о его угрозах.

— Да уж, — изрек Йен, когда я закончила повествование. — Что дядя Джейми собирается делать?

— Он мне еще не сообщил, — неохотно призналась я. — По крайней мере, не бросился за ним в погоню. Я имею в виду, Джейми мог последовать за Улиссом и оставить капрала Джексона на кого-то другого, но поступил иначе.

Йен пожал плечом, отвергая подобную мысль.

— Зачем ему пускаться в погоню? Ты говоришь, с Улиссом большой отряд — значит, любой их выследит, особенно по такой дороге. — Нагнувшись, Йен поднял ногу Тотиса и продемонстрировал слой грязи, покрывавший мокасины мальчика и кромку его кожаных штанов. — А у дяди Джейми пленник, — добавил он, опуская ногу и взъерошивая волосы Тотиса, отчего тот хихикнул. — Нет смысла гоняться за Улиссом без ополчения, а чтобы собрать людей, уйдет полдня.

— Уверена, он бы и не стал. — Я налила молока в чашку. — Последнее, чего он хочет, — это генеральное сражение, в котором могут погибнуть люди — с обеих сторон. Не говоря уже о том, чтобы убийством солдат вызывать гнев — ну, еще больший гнев — британской армии.

— Да, пойдут толки, — задумчиво сказал Йен. — Чем меньше людей узнает о письме, тем лучше.

— Господи, об этом я и не подумала.

Хлеб с медом восстановил истощенный уровень глюкозы у меня в крови, и я начала лучше соображать. Если содержание письма выплывет наружу — и таким образом дойдет до сведения лоялистов не только в Ридже, но и в близлежащих поселениях, — нас ждет катастрофа. Им только повод дай собрать так называемый Комитет безопасности — прикрытие для чего угодно, от шантажа до разбоя, — и арестовать Фрэзера из Фрэзер-Ридж. Или сжечь новую — незаконную — крышу над его головой, как выразился Улисс.

— Чертов хорек, — пробормотала я себе под нос.

— Дядя Джейми в порядке? — Йен оглядел меня с выражением, крайне похожим на ухмылку.

— Он спит, — ответила я, не обращая внимания на полунамек. — Тотис, хочешь пирог с яблоками и изюмом?

Тотис, обычно не по годам серьезный, на это предложение широко улыбнулся, явив отсутствие недавно выпавшего молочного зуба.

— Да, пожалуйста, бабуля Колдунья, — сказал он.

Фанни хихикнула.

— Бабуля Колдунья? — Я поглядела на Йена, вставая за пирогом.

Он пожал плечами.

— Ну, сахем зовет тебя…

Сахем жил один, в построенном им маленьком жилище из веток, но, как я поняла, проводил много времени с Мюрреями.

Сахем — одно, а домочадцы Риджа — совсем другое. Я не могла запретить чересчур бдительным арендаторам думать (или говорить), что я ведьма. Но когда мой внучатый племянник заявляет это прилюдно…

— Хм-м… А как будет «колдунья» на мохоке? — спросила я у Тотиса.

Мальчик нахмурился. Лицо Йена приобрело немного странное выражение; он наклонился и что-то прошептал мальчику на ухо. Затем оба воззрились на меня: Тотис с благоговением, а Йен настороженно.

— Видишь ли, тетушка, — сказал он. — На языке могавков такое слово означает лишь, что у тебя есть силы, но не говорит, какие именно.

— М-м. Тогда как насчет просто «бабуля»?

Я улыбнулась Тотису, и он робко улыбнулся в ответ.

— Да, годится. — Йен встал и стряхнул крошки со штанов. — Скажи дяде Джейми, что я пошел проследить за Улиссом. Хочу убедиться, что он действительно убрался с гор и не шныряет где-то поблизости. Заодно узнаю, куда он направился. Чтобы мы могли его найти, когда захотим.

132

Мужское лекарство

К исходу дня в доме постепенно воцарился покой и мы вздохнули свободнее. Йен не вернулся, поэтому я послала Джема и Тотиса рассказать Рэйчел, куда он ушел, и к ужину мальчики пришли обратно. Небо разъяснело, на улице потеплело, дивный закат раскинул на западе пылающую завесу ярко-золотых облаков. Домочадцы собрались на крыльце, чтобы насладиться вечером. Джейми спустился поесть, и я рассказала ему, где Йен. Несколько секунд он молчал, нахмурив лоб, потом лицо его разгладилось; он кивнул и взял меня за руку. Хотя присутствие капрала Сипио Джексона в хирургической служило неприятным напоминанием о визите Улисса, отголоски произошедшего постепенно угасали.

Я поручила четырем старшим девочкам посменно сидеть с капралом и кормить его (если он захочет), давать медовую воду (вне зависимости от его желания) и опиум (при необходимости). Потом со слипающимися глазами ощупью заползла наверх и уснула, не помня, разделась ли.

Проснувшись где-то за полночь, я обнаружила, что не сняла одежду, а просто рухнула на кровать. Джейми крепко спал и не шелохнулся, когда я встала и спустилась, чтобы сменить вахту и проверить пациента.

При моем появлении Агнес, дремавшая в кресле-качалке, пошевелилась и неуклюже привстала. Я приложила палец к губам и сделала ей знак сесть обратно. Колени Агнес тут же подогнулись, и она вновь заснула, еще не успев опуститься на подушку. Кресло легонько покачалось под ее весом (беременность уже бросалась в глаза) и замерло. Единственным источником освещения были потухшие угли в крошечной жаровне на рабочей столешнице; мягкий рассеянный свет отражался от склянок и исчезал в свисающих над головой травах, придавая хирургической сказочный вид.

Капрал Джексон тоже спал. Перед этим я заглядывала к нему дважды и в последний раз, обнаружив его бодрствующим, в горячке и том состоянии, которое больничный персонал тактично называет дискомфортом, дала ему чай из коры ивы и валерианы с несколькими каплями лауданума. Теперь его обмякшее лицо выражало спокойствие; он дышал через открытый рот, с легким хрипом. Я аккуратно положила руки на его ногу — одну чуть ниже гипсовой повязки, нащупывая большим пальцем пульс на лодыжке, а вторую на бедро. Плоть все еще была горячей, но не слишком. Я чувствовала толчки бедренной артерии, медленные и сильные, и легкую пульсацию собственной крови в кончиках пальцев на другой руке. Я стояла неподвижно, делая размеренные вдохи, ощущая, как оба пульса выравниваются.

Медленная синхронная пульсация вдруг заставила меня подумать о горле Роджера и о сердце Брианны. А потом об Уильяме. Значит, она наконец встретила своего брата.

При мысли об этом я улыбнулась и в то же время испытала глубокое сожаление. Я бы многое отдала, чтобы увидеть их встречу.

Из тщательно составленного письма Джона стало ясно, что все прошло, как он и задумывал. Конечно, он хотел помочь Бри получить щедрое вознаграждение и был рад ее компании, но я знала, что работа явилась просто приманкой, яркой мухой на поверхности пруда. Джейми, знавший Джона куда лучше, чем я, тоже ясно это видел — и тем не менее поднял крючок с наживкой, внимательно его рассмотрел, а затем осознанно проглотил.

Да, ему срочно понадобилось оружие. Да, он хотел вернуть Жермена родителям. В какой-то степени, вероятно, также хотел, чтобы Роджер прошел обряд рукоположения. Но я знала, чего он желал больше всего, и Джон желал этого не меньше. Чтобы Уильям был счастлив.

Очевидно, ни один из них не был в состоянии помочь Уильяму смириться с тем фактом, что оба его обманывали. Как и сопоставить осколки своей жизни. Никто не мог этого сделать, кроме самого Уильяма. Однако это роднило их с Брианной, и, возможно, он мог держаться за нее, пока собирал воедино все остальное.

Но больше всего я жаждала увидеть лицо Джейми, наблюдающего за встречей своих детей.

Тряхнув головой, я отогнала видение и сосредоточилась на теле капрала Джексона и шорохе песка в песочных часах (Агнес и Фанни полагалось меняться каждые два часа, но ни одна из них не могла бодрствовать так долго). Я впускала в себя умиротворение ночной хирургической, чтобы затем передать его молодому мужчине под моими руками. При первом взгляде на него я решила, что он старше. Теперь, когда его лицо не искажали напряжение, страх и боль, стало очевидно, что ему не больше двадцати пяти.

Повинуясь импульсу, я отпустила его ногу и достала из шкафчика свой мешочек-амулет.

Меня никто не видел, однако я чувствовала себя неловко, вынимая из мешочка корень Джона Завоевателя. Наверняка существовал какой-то ритуал, связанный с его использованием, но поскольку я не знала, пришлось изобрести собственный. Я на мгновение замерла с корнем на ладони и подумала о женщине, которая его дала. Прабабушка, сказал капрал. Значит, она сама держала этот корень, как я сейчас.

— Благослови своего правнука, — тихо проговорила я, возлагая корень ему на грудь, — и помоги ему исцелиться.

Не знаю почему, но я чувствовала, что должна побыть здесь — за свою жизнь я научилась понимать, когда лучше не спорить с собой. Я разбудила Агнес и отправила ее наверх, в постель, а сама села в кресло и тихонько покачалась, отталкиваясь кончиками пальцев ног. Через некоторое время я остановилась и сидела, прислушиваясь к тишине комнаты, дыханию мужчины и медленному ровному биению собственного сердца.

* * *

Первые лучи рассвета вывели меня из дремотного оцепенения. Я кое-как встала и проверила моего пациента. Он все еще спал и видел сны (глаза под закрытыми веками двигались), но постепенно выныривал на поверхность. Кожа его была прохладной, плоть выше и ниже гипса упругой, а отечность и хрипы исчезли. Огонь в жаровне превратился в пепел, и в воздухе сквозила свежесть.

— Спасибо, — пробормотала я, убирая корень Завоевателя с груди мистера Джексона и возвращая его в свой амулет. «Иногда и магия может пригодиться, — подумала я, — с учетом недавних событий и ближайших перспектив».

Я вышла в уборную, затем поднялась наверх, умылась, почистила зубы, сменила рубашку и снова надела рабочую одежду. Заманчивый аромат бекона и жареной картошки проникал в комнату, и желудок у меня заурчал в предвкушении. Возможно, самое время перекусить, пока мистер Джексон не вернулся к жизни.

Фанни и Агнес хихикали над слегка подгоревшим в сковородке кукурузным хлебом, но когда я вошла, подняли виноватые взгляды.

— Я забыла, — сказала Фанни извиняющимся тоном, — и вспомнила только потом.

— Ничего страшного. — Я принюхалась. — Положи масло и немного меда, никто и не заметит. Вы сегодня видели хозяина?

— Да, мэм, — ответила Агнес. — С минуту назад мы ходили в хирургическую, узнать, там ли вы и не хочет ли солдат завтракать, и увидели мистера Фрэзера с… гм… посудиной в руке. Он велел нам приготовить еду, пока он разговаривает с капралом Джексоном.

Агнес кивнула на оловянную тарелку в конце стола, на которой лежали две лепешки с джемом, горка жареной картошки и шесть ломтиков бекона.

— Я отнесу, — вызвалась я, беря тарелку и вилку из желтой банки на столе. Металл был теплым, а запах божественным. — Спасибо, девочки. Последите, чтобы еда не остыла, пока мы с мистером Фрэзером не вернемся, хорошо?

Очень предусмотрительно со стороны Джейми навестить капрала с ночным горшком, весело подумала я. Это немного его успокоит. Я остановилась возле одеяла, закрывающего дверной проем, и прислушалась, чтобы не помешать мистеру Джексону в ответственный момент.

Одеяло висело красной стороной наружу. Я не помнила, сама ли прицепила его таким образом вчера или нет. Это двустороннее одеяло Джейми купил для меня в Салеме: два куска толстой шерстяной ткани, искусно соединенные красивой стежкой, которая извивалась по краю в виде растительного орнамента. Красная шерсть цветом напоминала выдержанный бренди (или кровь, как не раз замечал Джейми), а другая сторона, окрашенная луковой шелухой и шафраном, была золотисто-коричневой. Я обычно вешала одеяло красной стороной наружу, когда беседовала с пациентом наедине или делала с ним что-то постыдно-интимное, — в качестве сигнала домочадцам, что не следует врываться без стука.

Я услышала иссякающую струйку, глубокий вздох капрала Джексона и металлический скрежет жестяного ночного горшка по дереву, когда Джейми — как я предположила — задвинул его под стол.

— Благодарю вас, сэр, — учтиво, но осторожно сказал Джексон.

— Что ж, вы здесь не пленник, — произнес Джейми будничным тоном. — Скорее мой гость. И в этом качестве можете оставаться, сколько пожелаете или сколько необходимо. Но я не могу отделаться от мысли, что вы предпочли бы отправиться в другое место, как только моя жена будет довольна состоянием вашей ноги.

Мистер Джексон издал короткий звук, в котором в равной степени звучали удивление и смех; раздался шорох и скрип моего кресла-качалки — очевидно, Джейми устроился поудобнее.

— Благодарствую за ваше гостеприимство, сэр, — проговорил Джексон. — И заботу вашей жены.

— Она хороший целитель, — сказал Джейми. — Вы поправитесь. Но со сломанной ногой в одиночку далеко не уйдешь. Я отвезу вас в своей повозке куда пожелаете, как только Клэр скажет, что вы готовы ехать.

Джексон, похоже, такого не ожидал; он ответил не сразу, а лишь неопределенно хмыкнул.

— Вы говорите, я не пленник, — наконец сказал он.

— Нет. У меня к вам нет претензий и причин вредить вам.

— Кажется, вчера вы и ваши люди думали иначе, — опасливо заметил капрал.

— Ах, это… — Джейми некоторое время помолчал, затем с легким любопытством спросил: — Вы знали о намерении капитана Стивенса навестить меня?

— Нет, сэр. И ничего не хочу знать, — твердо сказал Джексон.

Джейми рассмеялся.

— Вероятно, мудрый выбор. Тогда я не скажу вам ничего — только что это наше с ним личное дело.

— Оно и видно.

Мне показалось или в голосе Джексона прозвучал намек на иронию? Я так внимательно прислушивалась, что забыла про тарелку в руках, однако бекон настойчиво напоминал о себе соблазнительным запахом.

— Конечно. — Нотка иронии в голосе Джейми была сильнее. — Полагаю, он притащил всех вас сюда не только затем, чтобы запугать меня. Но в пределах пятидесяти миль отсюда больше ничего нет. До ближайшего города, не считая Салема, почти сто миль, и я не думаю, что у Короны или капитана Стивенса есть какие-то дела с братьями и сестрами из моравской общины. Вы их знаете?

Вопрос был обыденным (на первый взгляд, подумала я, отщипнув хрустящую кромку ломтика бекона), и Джексон ответил на него соответственно:

— Я бывал в Салеме однажды. Вы правы, солдатам там нечего делать.

— Зато, видимо, у них есть дела в глубинке.

Мертвая тишина. Потом я услышала слабое поскрипывание моего кресла, которое качалось взад-вперед, взад-вперед. Очень медленно. Я проглотила бекон, чувствуя ком в горле.

Для отбившейся от армии роты британских солдат «дела» означали одно из двух (а возможно, и то и другое): растормошить лоялистов или преследовать, притеснять и всячески изводить повстанцев. Роту черных солдат не отправили бы призывать лоялистов, чтобы те собрали ополчение и выступили против своих соседей. Я невольно глянула на потолок, вспомнив треск дерева и вид горящих бревен, грозящих вот-вот рухнуть.

Но они не станут сжигать дом — пока. Он нужен Улиссу.

— Будь я вашим пленником, — наконец медленно произнес Джексон, — мне бы не пришлось отвечать на ваши вопросы, верно? Я не знаю, — застенчиво добавил он. — Я раньше не бывал в плену.

— А я бывал, — мрачно заметил Джейми. — И да, все верно. Вы должны сообщить тем, кто вас удерживает, свое имя, звание и роту, к которой приписаны. Больше ничего. — Кресло качнулось вперед. Джейми тихонько застонал, поднимаясь на ноги. — В качестве моего гостя вам не нужно сообщать мне даже этого. Но поскольку вы почтили меня своим именем и званием, а капитан Стивенс назвал вашу роту, мы с вами в расчете.

Я слегка оторопела. Возможно, он не имел в виду ничего такого, но фраза «мы в расчете» была одной из секретных фраз у масонов, благодаря которым они опознавали друг друга. Я часто слышала ее на Ямайке, когда в поисках Йена-младшего мы заручились поддержкой местной Ложи. Были ли в то время черные масоны? Однако Джексон ничего не ответил.

— Впрочем, вряд ли вы захотите провести следующие несколько недель на столе моей жены. Тем более рано или поздно он ей понадобится, — сказал Джейми. — Так что… — Его голос зазвучал громче: он повернулся к двери. — Скажите, куда вы желаете отправиться, капрал, и кто-нибудь вас отвезет. А пока, с вашего позволения, пойду узнаю, куда запропастился ваш завтрак.

* * *

После завтрака и последовавшего за ним краткого обсуждения с капралом Джексоном Джейми написал записку и отправил ее с Джемом капитану Каннингему. Через два часа у нашей двери появились лейтенанты Бембридж и Эстерхази. Не знаю, что им сказали капитан или миссис Каннингем, но, похоже, они больше не занимались рукоприкладством и работали сообща, хотя и с некоторой неприязнью. Сейчас вид у обоих был немного сконфуженный; они объявили, что пришли сопроводить нашего пленника — то есть гостя — в капитанскую хижину. Как главный лоялист Фрэзер-Риджа, капитан согласился предоставить капралу Джексону убежище до тех пор, пока тот не воссоединится со своей ротой.

— Он не может идти пешком, — сообщил им Джейми. — Я одолжу мула.

— Ехать верхом он тоже не может, — сказала я. — Нужно сделать для него травуа[316].

Пока солдаты сооружали ее на улице, я проверила состояние капрала — небольшой жар, легкая боль и некоторое покраснение, но (я осторожно обнюхала ногу) явных признаков инфекции нет. Я написала справку для Элспет Каннингем с описанием травмы и примечаниями по уходу за гипсовой повязкой. От одиннадцатичасового чая капрал отказался, однако выпил еще один лечебный поссет, состоящий из яйца, сливок, сахара, экстракта коры ивы, цимицифуги и таволги, хорошего глотка виски и такого количества лауданума, что можно было бы свалить лошадь.

— Вы уверены, что хотите ехать? — спросила я, наблюдая, как он потягивает поссет. — Мы бы с радостью позаботились о вас, пока вы не поправитесь достаточно, чтобы присоединиться к вашей роте.

Капрал — с потяжелевшими веками и разрумянившимся лицом — выдавил улыбку.

— Лучше поеду, мадам. Капитан Каннингем пошлет весточку капитану Стивенсу и позаботится о том, чтобы отправить меня в Шарлотт.

Я с сомнением покачала головой. Он чувствовал себя вполне хорошо, но тащиться со сломанной ногой за мулом две мили в гору… такого и врагу не пожелаешь, не говоря уже о невиновном человеке. Тем не менее он сделал выбор. Я сняла с шеи мешочек-амулет, развязала его и сунула туда палец, ощутив привычный запах — неопределенно-землистый, дарящий странное успокоение.

— Что ж, позвольте вернуть вашего Джона Завоевателя, — сказала я с улыбкой, вынимая его. — Надеюсь, в путешествии он вам не понадобится, но на всякий случай…

— О нет, мадам. — Он медленно двинул рукой, отталкивая подношение. — Его магия останется со мной, потому что вы исцелили меня с помощью него, но теперь это часть вашей магии.

— Хм. Что ж… спасибо, мистер Джексон. Использую Джона Завоеватея с умом.

Слегка погладив твердый маленький корешок, гладкий и блестящий, я вложила его обратно и завязала мешочек. С одобрительным кивком капрал внезапно зевнул, тряхнул головой и осушил чашку поссета. Затем неожиданно протянул свободную руку в приглашении. Я взяла его за руку, машинально положив палец на запястье — пульс немного частый, но уверенный, и хотя кожа была горячей, это не внушало опасений…

Потом я поняла, что он что-то говорит — тихо, невнятно и не по-английски.

— Что, простите?

— Я благословляю вас, — ответил он, сонно моргая. Потом улыбнулся, его пальцы разжались и выскользнули. Мгновение спустя он уже спал.

Когда мы благополучно проводили травуа, а девушки и Джем разбрелись по своим делам, мы с Джейми вернулись на кухню, чтобы позавтракать во второй раз.

Он осторожно сел, слегка поморщившись, однако лишь покачал головой в ответ на мой вопросительный взгляд.

— Все в порядке. Хотя, пожалуй, выпью рюмочку с кашей.

— Лучше две, — предложила я, пристально оглядев его, и он не стал спорить.

Большая чугунная сковородка на ложе из раскаленных углей была нагрета, и я положила несколько свежих ломтиков бекона и разбила последние яйца из погреба в миску, проверяя, не испортились ли, прежде чем вылить их в шипящий жир. Дом вокруг нас постепенно возвращался в привычное состояние, по мере того как таяло ощущение чужого присутствия и беспорядка. И все же дым от жареного бекона стоял в носу, напоминая о пожаре, а в горле запершило.

— Как думаешь, что теперь будет делать Улисс? — спросила я, ставя тарелки на стол. Голос у меня не дрожал, а вот руки — да: ложка дернулась в пальцах, когда я посыпала яйца солью, и белые кристаллы разлетелись по столу.

Взгляд Джейми был прикован к столешнице, но, как мне показалось, он даже не заметил рассыпанной соли. Однако вопрос услышал и мгновение спустя сел прямо и кивнул, как будто самому себе.

— Убьет меня. — Он вздохнул. Затем, увидев мое лицо, добавил: — Или попробует. — Уголок его рта изогнулся. — Не бойся, саксоночка. Я ему не позволю.

— А, тогда ладно, — сказала я, и Джейми криво улыбнулся.

Скамья заскрипела под его весом, когда он наклонился вперед и аккуратно смахнул рассыпанную соль на ладонь, бросил щепотку через левое плечо, а остальное осторожно ссыпал обратно в солонку.

Я слегка расслабилась и взяла вилку.

— Если он все же со мной разделается, — равнодушно продолжил Джейми, беря перечницу, — то может приехать со своими людьми, вышвырнуть вас с девочками и завладеть Риджем, размахивая тем письмом под носом у арендаторов. Вряд ли им это понравится, но Каннингем со своими людьми наверняка его поддержит. И хотя Линдси, Макмилланы и Бобби умеют драться, ни одного из них не назовешь лидером. Они не продержатся долго против обученных солдат и шайки Каннингема, и Улисс без колебаний сожжет их дома, если возникнет необходимость. Небольшая потасовка его даже обрадует.

— Йен и Роджер этого не допустят, — сказала я.

Джейми изогнул бровь.

— Йен — могавк и будет драться насмерть, однако он никогда не командовал людьми. У могавков другое представление о битве. И хотя он нравится многим арендаторам в Ридже, немало и тех, кто его боится, а одной симпатии недостаточно, чтобы заставить человека рисковать своей жизнью и семьей. Что до Роджера Мака…

Джейми с грустью улыбнулся.

— Не скажу, что никогда не видел хороших воинов среди священников, потому что видел… Роджер Мак может сплотить людей и заставить их слушать. Но война — не его призвание, да и опыта у него нет. Кроме того… — Джейми выпрямил спину и потянулся; приглушенно хрустнули позвонки. — Господи. Кроме того, — повторил он, глядя на меня в упор, — неизвестно, когда Роджер Мак и Бри вернутся из Салема. И я не знаю, когда явится «капитан Стивенс», но он явится, саксоночка.

Я взглянула на россыпь мелких капель на оконном стекле: снова пошел дождь.

— Вроде бы Фрэнк не упоминал в своей книге Роту черных пионеров Его Величества? — неуверенно произнесла я.

— Нет. Этого пройдоху интересовали только шотландцы. — Джейми нахмурился. — Не припомню ни слова о черных солдатах. — Его лицо на миг приняло отрешенное выражение, затем он издал шотландский звук, нечто между отвращением и удивлением. — Хотя нет… Он пишет, что в битве при Саванне участвовали черные. Однако они были из Сан-Доминго — с французским флотом.

Нетерпеливым жестом Джейми отмел все эти сложности.

— Что я точно знаю, так это что Стивенс попытается меня убить, и как можно скорее. Но еще раньше он пошлет кого-нибудь за капралом.

Хотя в кухне было тепло и уютно, завтрак застыл у меня в желудке.

— Не думаю. Капрал Джексон уверен, что Каннингем примет меры и переправит его в Шарлотт, — выпалила я.

Джейми воззрился на меня, что-то просчитывая в уме — я видела это по его глазам.

— Хм. — Он явно подумал о том же, о чем и я: должно быть, именно в Шарлотте Улисс планировал встретиться с остальными членами Роты черных пионеров. — Наверное, как раз туда ушел Йен. Значит, он скоро вернется, и тогда…

— Нет! Ты не можешь бросить за ним свое ополчение!

— Я и не собирался, — мягко сказал Джейми, беря вилку. — Было бы неплохо размяться, только погода переменчива, и дичь скоро снимется с места. Мужчины должны стрелять оленей, а не британских солдат. Кроме того, знаешь, что произойдет, если я поймаю Улисса, но кто-нибудь из его людей сбежит и все расскажет?

Я знала и наконец свободно выдохнула: он не собирался этого делать. Затем новая догадка ударила меня в солнечное сплетение.

— Нет. — Я вскочила на ноги и нависла над ним. — Нет! Если ты вздумал выслеживать его в одиночку, Джейми Фрэзер, ты… ты… даже не смей.

Он моргнул. Блубелл отряхнулась ото сна с тихим испуганным «вуф!», но, не заметив ничего необычного, бочком подошла к Джейми и ткнулась носом в его ногу. Он опустил руку и почесал ее за ухом, не сводя с меня задумчивого взгляда.

— Джейми… — Я постаралась унять дрожь в голосе. — Если ты меня любишь… не надо. Пожалуйста. Я этого не вынесу.

Я не могла вынести мысли о том, что его убьют. Столь же невыносимо было бы думать, что он кого-то преследует, вершит казнь. Звук винтовочного выстрела эхом отдавался в моей голове всякий раз, когда я размышляла о человеке, которого он убил, пробуждая другие воспоминания: о той ночи, о тяжести тела в темноте, о боли, ужасе и беспомощности.

— Черт возьми, я даже не знаю, застрелил ли ты его, — резко сказала я и села. — Человека… чьего имени тоже не знаю.

Мгновение Джейми смотрел на меня, склонив голову набок, затем осторожно подцепил кончиком пальца кусочек желтка и поднес к моей нижней губе. Я рефлекторно его слизнула — теплый, соленый и восхитительно вкусный.

— Я люблю тебя, — мягко сказал он и большой теплой ладонью накрыл мою щеку. — Как яйцо любит соль. Не переживай, mo chridhe. Я что-нибудь придумаю.

133

Такое странное чувство

Фрэзер-Ридж

8 июля 1780 года от Р.Х.

От: капитана Уильяма К. Г. Дж. Рэнсома

Кому: миссис Роджер Маккензи из Фрэзер-Ридж

Дорогая сестра…

Такое странное чувство — писать это в первый раз.

Времени у меня мало, однако недавно я оказался втянут в ряд запутанных обстоятельств, при которых всплыло Ваше имя… или, скорее, не имя — один человек сказал только: «Я знаю вашу сестру».

Возможно, так и есть. С этим субъектом — его зовут Иезекиль Ричардсон — я знаком уже несколько лет и небезосновательно могу утверждать, что он неоднократно пытался меня убить, заманить в ловушку или иным образом воспрепятствовать мне. Сначала я знал его как капитана армии Его Величества, а с недавних пор — как майора Континентальной армии.

Во время нашей последней встречи (неподалеку от Чарльстона) он как-то странно посмотрел на меня и заявил, что знает Вас. Его манера — и то, что он вообще это сказал, — была в высшей степени необычна и вызвала во мне глубокую обеспокоенность.

Не берусь Вам указывать, поскольку не имею ни малейшего представления о том, какой совет следует дать. Но я чувствовал, что должен Вас предостеречь, хотя насчет чего — понятия не имею.

С глубочайшим уважением и симпатией,

Ваш брат (черт, этого я тоже никогда раньше не писал),

Уильям

Постскриптум. Ввиду своей обеспокоенности я предпринял попытку набросать портрет майора Ричардсона на случай, если он Вас разыщет. У него самое непримечательное лицо. Единственная отличительная черта, которую я в нем отметил, — неправильно расположенные уши (возможно, не до такой степени, как на этом грубом наброске, но если он говорит правду, Вы сможете его опознать и будете начеку, если однажды он объявится у Вашего порога).

* * *

Ладони у Брианны вспотели во время чтения, по шее стекала струйка пота. Она рассеянно смахнула его костяшками пальцев и вытерла мокрую руку о юбку, прежде чем развернуть меньший лист бумаги.

Это и впрямь был грубый набросок головы анфас с комично огромными и асимметрично посаженными ушами, которые напоминали готовых упорхнуть бабочек. Улыбнувшись при этой мысли, она изучила лицо — и не увидела в нем ничего примечательного. Возможно, поэтому рисунок вышел довольно-таки сносным: заурядное лицо майора попросту не представляло никаких сложностей. Однако Бри с радостью отметила, что Уильям, по крайней мере, обладает базовыми навыками рисования: он добавил глубокий контраст с левой стороны и слегка затушевал пальцем впадины под маленькими проницательными глазами, которые…

Что-то здесь настораживало, и она пригляделась внимательнее. Большие уши — одно, но чтобы они сидели как будто не на своем месте… Если только мужчина не попал в аварию и в результате не потерял ухо, а хирург ошибся, пришивая его обратно. Несмотря на беспокойство, она улыбнулась, однако следом за мыслью об операции явилась другая: пластическая хирургия.

Брианна снова присмотрелась к этому заурядному лицу, лишенному выразительных черт. Тревога захлестнула ее прежде, чем разум расставил все точки над «i».

Ей вдруг стало дурно, и она резко села, закрыв глаза. Она не обедала, и теперь ее тошнило от голода. Обычное утреннее недомогание, сказала бы мама, но сейчас все было иначе. Бри открыла глаза и вновь глянула на рисунок.

В холодном воздухе висел запах сосен, вереска, горящей резины, раскаленного металла и едкая нотка пороха. Она вспомнила похожий на град звук выстрелов из дробовика по утеснику и вереску. И как держала в руке теплую, засаленную шерстяную шапку, сорванную с головы мужчины, пытавшегося похитить Джема и Мэнди с темного двора Лаллиброха. Тогда Бри не слишком отчетливо разглядела лицо. Но теперь ясно видела его сквозь маскировку. Их обоих.

Кто-то придет.

Она наклонилась, и ее вырвало.

* * *

Роджер сидел под деревом на берегу ручья и сочинял проповедь о природе Святой Троицы. В теории. На деле же, загипнотизированный журчанием чистого потока, он перебирал в памяти случайные цитаты о реках, воде и вечности, которые перекатывались в голове подобно камушкам, со стуком увлекаемым вниз по течению.

— Время — всего лишь река, куда я забрасываю свою удочку[317], — пробормотал он, пробуя слова на слух. Он не беспокоился насчет плагиата фразы, которая еще не была написана. Кроме того, Дэви Колдуэлл уверял его, что многие хорошие проповеди начинаются с цитирования — если вдруг у тебя в голове нет ни одной подходящей мысли.

«Так бывает примерно в девяти случаях из десяти, — сказал Дэви за кружкой пива. — А в десятый раз ты должен записать свою блестящую оригинальную мысль, отложить ее и прочесть на следующий день, чтобы удостовериться, что не мелешь чепуху».

— Я всегда думала, что Ральф Уолдо Эмерсон[318] молол чепуху, но ты же не собираешься говорить это в своей следующей проповеди?

— Что?

Он оторвался от своего блокнота: Бри осторожно спускалась по берегу. У нее уже явно обозначился живот, и сердце у Роджера сжалось от нежности.

— Если ты проживешь сто лет, я бы хотел прожить сто лет минус один день, чтобы мне не пришлось ни дня жить без тебя.

— Чьи это слова? — удивилась Брианна.

— По-твоему, я такое сочинить не способен? Могу и обидеться, — рассмеялся он. — Это цитата из «Винни-Пуха» Алана Милна. Можешь поверить?

— Теперь я поверю всему, — тяжело вздохнула она, усаживаясь. — Взгляни.

Она протянула ему странного вида рисунок мужской головы на листе со следами перегибов.

— Мне его прислал брат. — Бри улыбнулась, невзирая на явное беспокойство. — И правда, действительно чудно — «брат»…

— Что это? Вернее, кто? — Что это, Роджер и сам видел: упрощенный набросок мужской головы, выполненный толстым графитным карандашом. Он нахмурился. — И что с ним не так?

— Хорошие вопросы. — Она глубоко вздохнула в попытке успокоиться. — Это портрет человека по имени Иезекиль Ричардсон. Уильям говорит, он перебежчик — перешел от британцев к континенталам. Какой-то мерзавец, который пытался строить Уильяму козни, но пока не преуспел. Тебе он не кажется знакомым?

Роджер бросил на нее озадаченный взгляд.

— Нет. А должен? — Он снова посмотрел на бумагу и медленно обвел глазами очертания лица. — У него не совсем правильные уши… Полагаю, это из-за отсутствия у Уильяма твоего художественного таланта.

Брианна покачала головой:

— Нет. Не то. Попробуй представить его с длинными вьющимися волосами песочного цвета, светлыми бровями и загаром.

С легкой тревогой и недоумением Роджер сосредоточенно поглядел на портрет человека с зачесанными назад темными волосами, ровными темными бровями и маленькими непроницаемыми глазами.

— Ну, лицо у него не самое выразительное…

— Подумай о неудачной пластической хирургии, — предложила она, и тут до него дошло. На миг Роджер словно провалился на фут: с замиранием сердца он ощутил рывок и острую нехватку воздуха.

— Господи, — прохрипел он, когда невидимая петля на горле наконец ослабла. — Путешественник во времени? Ты серьезно так думаешь?

— Знаю, — сказала Брианна ровным голосом. — Помнишь, в Лаллиброхе к нам явился парень по имени Майкл Каллахан — он назвал себя Майком? Археолог, работавший на Оркнейских островах? Он пришел посмотреть на укрепления Железного века на холме над нашим кладбищем. — Роджер увидел, как жена с трудом сглотнула. — Может, он изучал вовсе не их. Может, он смотрел на могилы — и на нас.

Роджер перевел взгляд с ее плотно сомкнутых губ на рисунок, потом снова на нее.

— Я не утверждаю, что ты ошибаешься, — осторожно начал он. — Но…

— Я видела его снова. — Бри обеими руками сжала складки на своей юбке. — Во время той перестрелки.

Обжигающая волна рвоты подступила к горлу, и Роджер с трудом ее подавил. При виде выражения его лица Брианна отпустила скомканную ткань и крепко взяла его ладонь в свои.

— Я бы и не подумала об этом… просто рисунок вдруг навел меня на мысли о неудачной операции — единственное, чем я смогла объяснить себе такие уши… и его пустое выражение лица… Я вдруг вспомнила ту ночь. Он попытался залезть в фургон, в котором мы с детьми… Я стянула с него шерстяную шапку, вырвав с нею клок волос, и мельком увидела лицо. Тогда я об этом забыла, потому что мы пытались сбежать. Затем я увезла детей в Калифорнию… Но сейчас… — Она снова сглотнула, и Роджер увидел, как бледность на ее лице сменилась румянцем ярости. — Я не сомневаюсь, что это он.

— Проклятье. — Глядя на бесстрастное лицо, Роджер пытался сопоставить его с подвижным, всегда улыбающимся лицом Каллахана. Постепенно все выстраивалось в единую цепь, как костяшки домино, мостящие дорогу в ад.

— Он общался с Робом Кэмероном, — вспомнил Роджер. — А Кэмерон прочел книгу. Ему было известно о нас.

— Роб не мог путешествовать, — сказала Бри. — Зато, вероятно, Майк Каллахан может. И он понимал, что мы узнаем его настоящее лицо.

134

Ф. Кауден, книготорговец

Филадельфия

25 августа 1780 года

Со стороны улицы — не самой фешенебельной, но все же не переулка — магазин ничем не выделялся. Обычное здание из красного кирпича, как и большинство домов в Филадельфии; кирпичная облицовка вокруг окон и дверных проемов сияет белизной свежей краски. Уильям остановился на мгновение, чтобы привести себя в порядок, и вытер пот с лица, делая вид, что изучает выставленные в витрине книги.

Библии, само собой, точнее, одна — большая, с тисненой кожаной обложкой и позолоченным обрезом, а рядом — приличествующего размера Псалтирь в зеленом кожаном переплете, яркий, словно крошечный попугай. Он тут же поменял свое первоначальное мнение о характере книжного магазина и его вероятной клиентуре — мнение, вызванное аккуратными рядами романов на английском, немецком и французском языках, включая предназначенный для детей перевод «Робинзона Крузо», по которому его обучали французскому языку в десятилетнем возрасте. Погруженный в теплые воспоминания, он улыбнулся, затем оторвал взгляд от витрины с книгами и через стекло увидел парящую за ней голову Амаранты и ее бледное лицо.

От неожиданности Уильям какое-то время тупо таращился на нее, однако заметил, что и она при виде него оторопела не меньше, правда, выглядела не столь глупо. Стряхнув оцепенение, он взглядом пригвоздил кузину к месту, предупреждая, чтобы не думала бежать через черный ход, потому что он все равно быстрее и догонит ее в переулке, как черепаху.

Правильно истолковав этот взгляд, Амаранта угрожающе сузила свои переменчивые глаза — черные в полумраке магазина.

— Только попробуй, — сказал он вслух, немало удивив пожилую даму, которая остановилась рядом и просматривала товары в витрине.

— Прошу прощения, мэм, — поклонился Уильям. — Не соблаговолите меня извинить?

Не дожидаясь ответа, он толкнул дверь магазина и вошел. Амаранта, разумеется, уже исчезла. Молодой человек торопливо оглядел помещение: как и в любом книжном магазине, где ему доводилось бывать, на всех возможных поверхностях лежали стопки книг. Здесь чудесно пахло чернилами, бумагой и кожей, но сейчас у него не было времени насладиться обстановкой.

Из-за нагроможденного книгами стола вышел гном, опирающийся на черную трость. Впрочем, гномьим был только его рост. На Уильяма глядел худощавый мужчина с прямой спиной, копной седых волос, густых и коротко стриженных, и смуглым, изрезанным морщинами лицом, черты которого застыли в решимости.

— Держитесь подальше от моей дочери, — сказал гном, ухватив трость обеими руками. — Или я… — Глаза его сузились, и Уильям понял, от кого Амаранта унаследовала и глаза, и выражение лица. Мистер Кауден (ибо, несомненно, это был он) внимательно посмотрел на ноги Уильяма, затем перевел взгляд на лицо, которое находилось на фут выше его собственного.

— Или я сломаю вам колено, — закончил Кауден, ловко перехватывая трость на манер крикетной биты и принимая позу человека, намеренного отправить мяч в соседнее графство. Его решительность заставила Уильяма отступить на шаг.

Испытывая раздражение наравне с изумлением, он коротко поклонился.

— Я… Уильям Рэнсом. К вашим услугам, сэр. — Он чуть не представился графом Элсмиром. Пожалуй, титул сослужил бы ему хорошую службу, ибо к родовому имени собеседник не проявил никакого почтения.

— И что дальше? — спросил гном, не меняя позы.

— У меня сообщение для вашей дочери, сэр. От его светлости герцога Пардлоу.

— Тьфу, — сказал Кауден.

— Вы сказали «тьфу»? — недоверчиво переспросил Уильям.

— Да, и намерен говорить это до тех пор, пока вы не уйдете из моего магазина.

— Я отказываюсь уходить, пока не поговорю с… гм… как она теперь себя называет? Виконтесса Грей? Миссис генерал Бликер? Или снова мисс Кауден?

Трость мистера Каудена мелькнула в дюйме от колена Уильяма, не задев его единственно потому, что молодой человек рефлекторно отскочил на ярд. Прежде чем мужчина успел сделать очередной замах, Уильям нагнулся и выхватил трость. Он подавил желание сломать ее — вещь была прекрасная, с тяжелой бронзовой рукояткой в форме ворона — и вместо этого положил на верхнюю полку ближайшего книжного стеллажа, подальше от Каудена.

— А теперь… почему вы не хотите, чтобы я поговорил с вашей дочерью? — спросил он как можно более сдержанно.

— Потому что она не желает с вами разговаривать, — ответил мистер Кауден чуть менее сдержанным тоном, впрочем, без гнева. — Она так сказала.

— Хм.

Столь мягкий ответ Уильяма, похоже, немного успокоил книготорговца. Его волосы встали дыбом, как хохолок какаду, и он попытался пригладить их ладонью. Уильям кашлянул.

— Если в настоящий момент она не желает со мной разговаривать, могу я оставить ей записку? — предложил он, указывая на чернильницу на столе.

— Хм, — неуверенно произнес Кауден. — Сомневаюсь, что она ее прочтет.

— Ставлю пять к одному, что прочтет.

Мистер Кауден уткнул язык в щеку, раздумывая.

— В шиллингах? — спросил он.

— В гинеях.

— По рукам. — Книготорговец подошел к столу, вытащил лист бумаги и протянул Уильяму тонкое стеклянное перо с закрученной темно-синей нитью, выполняющей роль стержня. — Не нажимайте слишком сильно, — посоветовал он. — Это муранское стекло, довольно прочное, но все же стекло, а у вас руки словно окорока. С точки зрения размера, — уточнил он. — Я не ставлю под сомнение вашу ловкость.

Кивнув, Уильям осторожно обмакнул перо. Очевидно, его использовали на манер гусиного. И в самом деле, оно писало прекрасно: гладко, как по шелку, и очень хорошо держало чернила. К тому же не оставляло пятен.

Молодой человек коротко написал: «Чего ты боишься? Что бы это ни было, явно не меня. Твой смиренный и покорнейший слуга, Уильям», затем посыпал лист песком и осторожно помахал, подсушивая чернила. Он не увидел сургуча, однако несколько лет назад отец показал ему, как складывать письмо, чтобы его было почти невозможно открыть и заново сложить так же. Уильям прогладил сгибы ногтем большого пальца — они наверняка бросятся в глаза, если послание вскроют прежде, чем оно дойдет до адресата.

Книготорговец принял сложенный квадратик и поднял густую седую бровь.

— Передайте ей, что я вернусь завтра в три часа, без кандалов, — сказал Уильям и поклонился. — К вашим услугам, сэр.

— Никогда не заводите дочерей, — посоветовал мистер Кауден, засовывая записку в нагрудный карман. — Они ни черта не слушают.

* * *

Уильям провел бессонную ночь в компании клопов, любознательных мотыльков (нацелившихся исследовать его ноздри, несмотря на полное отсутствие там света) и своих мыслей, неопределенных, но бурных.

«В любой ситуации у тебя есть ожидания, — сказал однажды дядя Хэл во время обсуждения военной тактики. — Ты должен знать, чего хочешь добиться, даже если речь идет исключительно о собственном выживании. Эти ожидания и определяют твои действия».

«Поскольку, — аккуратно вставил отец, — ты будешь действовать одним образом, если хочешь спасти свою шкуру, и совсем другим, если твоя главная цель — сохранить жизни солдат. И совершенно иначе, если намерен победить противника любой ценой».

Уильям почесал живот и задумался.

Итак… чего же я хочу?

На первый взгляд он уже достиг заявленной цели экспедиции, а именно — выяснил, где находится Амаранта и в каких обстоятельствах. Вот и славно. Она была с отцом там, куда, по ее словам, и направлялась, явно ни больна, ни ранена, судя по скорости, с какой покинула магазин.

В настоящий момент Уильям хотел знать, носит ли она обручальное кольцо. К сожалению, он не мог решить, что означало бы его присутствие или отсутствие. Он также не мог определиться, какой вариант предпочел бы. Что он почувствует, не увидев кольца на ее руке: жалость, сочувствие, удовлетворение или восторг? Или все вместе, как сейчас… Массивное золотое кольцо было броским, с яйцевидным утолщением и глубокой засечкой, в которой сидел крупный бриллиант в окружении жемчуга и крошечных бусинок из бирюзы.

Зевнув, Уильям потянулся и попробовал расслабиться, насколько было возможно: для человека его роста кровать на постоялом дворе больше напоминала прокрустово ложе, и он лежал, согнув ноги, скрючившись вдвое под одеялом. Надо найти комнату получше, если…

Если что?

И в самом деле — что? У него не было приказа тащить женщину обратно в Саванну. Так зачем торчать здесь и пытаться убедить ее поехать с ним? Но как насчет Тревора?

В письме дяди Хэла (написанном под диктовку лорда Джона, ибо привычный стиль переписки Хэла заставил бы любую здравомыслящую женщину поскорее сбежать) ясно говорилось, что он считает ее дочерью и она с сыном всегда найдет защиту и помощь под его кровом.

Интересно, а она в здравом уме?..

Несмотря на сонливость, Уильям смутно припомнил ее предложение, касающееся его личных затруднений…

Возможно… ты мог бы просто получить удовольствие.

Поджав ноги, он перекатился на бок и накрыл голову подушкой, чтобы заглушить звуки из бара внизу, где пение, судя по всему, сопровождалось ударами в большой барабан.

— Ты тоже, — пробормотал он и уснул.

* * *

На следующий день в три часа пополудни он явился в книжный магазин. Мистер Кауден стоял за своим столом и делал записи в большой бухгалтерской книге. Он поднял взгляд на вошедшего Уильяма, смерил его глазами-бусинками, а затем выдвинул неглубокий ящик, вынул единственную золотую гинею и положил ее точно в центр стола.

— Она во внутреннем дворике, — сказал книготорговец и вернулся к своим счетам. Уильям взял гинею, поклонился и вышел.

Так называемый внутренний дворик представлял собой небольшой огороженный участок земли с буйной растительностью, обустроенный (вероятно, мистером Кауденом) с претензией на сад. Уильям нашел Амаранту не сразу. Она сидела на каменной скамейке в углу под шпалерой, увитой розами — они не цвели, зато были густо усыпаны листьями с красноватым оттенком. Перед ней располагался небольшой каменный фонтан — вот почему он сперва не увидел кузину.

Она носила черное, что ей совсем не шло, а волосы заколола под чепчик с крошечной кружевной окантовкой. Заметив обручальное кольцо, Уильям почувствовал легкий укол — вероятно, разочарования. Впрочем, он тут же увидел, что кольцо перекочевало с левой руки на правую.

Молодой человек остановился у фонтана и отвесил поклон.

— Значит, теперь ты не боишься?

Амаранта сухо оглядела его, затем встретилась с ним глазами. Бледно-голубыми, полупрозрачными.

— Я бы так не сказала. Но я точно не боюсь тебя.

Это не был вызов или насмешка — просто констатация факта, что его слегка обнадежило.

— Хорошо. Тогда почему ты убежала, когда я пришел вчера?

— Запаниковала, — призналась она. — Я и думать забыла о… батюшке Пардлоу, лорде Джоне и Саванне.

— И обо мне?..

— И о тебе, — подтвердила она ровным голосом. — Через некоторое время все произошедшее стало казаться нереальным, как фантазия, рожденная чтением хорошей книги. Поэтому, когда ты появился, как Король-демон в пантомиме… — Амаранта махнула рукой и, помедлив секунду, спросила: — Не хочешь присесть?

Он сел рядом, достаточно близко, чтобы ощутить ее тепло: скамья была маленькой, а Уильям — крупным молодым человеком. В настоящий момент он не знал, о чем спросить.

— Значит, ты теперь вдова? — наконец проговорил он и взял ее руку, рассматривая кольцо.

— Да, — холодно сказала она.

— По правде? Или только в глазах твоего отца — и Филадельфии?

Она сузила глаза, но руку не отдернула и не ответила.

— Потому что, — продолжил он, поглаживая тыльную сторону ее ладони большим пальцем, — если Бен действительно мертв, у тебя нет причин не возвращаться со мной в Саванну, не так ли? Разве ты не хочешь увидеть Тревора? Он скучает по маме.

— Ублюдок, — прошипела она. — Пусти!

Уильям повиновался и сложил руки на коленях.

На несколько минут повисла тишина, если не считать стуков и приглушенного гула с улицы да плеска воды в фонтане. В воздухе витал сильный запах сада — далеко не такой насыщенный, как южные ароматы Саванны, хотя достаточно резкий, чтобы пробудить кровь — и воспоминание о саде миссис Флери с его холодным мокрым камнем и черноглазой жабой в роли безмолвного свидетеля.

— Я единственный, кому ты можешь рассказать, — наконец тихо промолвил он. — Ведь твой отец не знает? О том, что случилось с Беном?

Амаранта с горечью усмехнулась.

— Что случилось с Беном? — повторила она. — Не «что сделал Бен»? К твоему сведению, генерал Вашингтон его не похищал. Он сам ушел. Он сделал все это сам!

— Ты ездила к нему, ведь так?

Предположение не было случайным. У всех, кто работал в типографии или торговал книгами, рано или поздно пачкались пальцы; как у ее отца, например. На пальцах кузины следов чернил не наблюдалось. Значит, она здесь недавно.

Какое-то время Амаранта сидела молча, плотно сжав губы и кипя от гнева.

— Да, — сказала она наконец. — Как полная идиотка. Надеялась его уговорить. Я видела, что происходило во время осады в Саванне. Думала, смогу вразумить Бена… Он был британским офицером, ради всего святого! Он знает, что такое армия и что с ним могут сделать!

— Полагаю, да, — мягко сказал Уильям. — Довольно смело с его стороны поднять против них оружие.

Зашипев, как разъяренная кошка, Амаранта отвернулась.

— Значит, Бен не захотел возвращаться с тобой в Саванну, — продолжил Уильям. — Почему ты сама не приехала? Ты же знаешь, Греи примут тебя с распростертыми объятиями хотя бы ради того, чтобы сбыть Трева с рук.

Кузина тяжело дышала через нос, затем резко повернула к нему лицо.

— Я видела мужа. В постели с черноволосой шлюхой, которая сосала его…

Она буквально давилась злостью, как, вероятно, чуть не подавилась любовница Бена, когда тот заметил застывшую в дверях Амаранту.

Уильям не решался что-либо сказать из опасения, что кузина вскочит и убежит. Вместо этого он положил руку на скамью между ними, едва касаясь ее пальцев. И ждал.

— Он встал, втолкнул меня в свою гардеробную и не давал вернуться в спальню, пока грязная курва не убежала.

— Где только ты нахваталась таких слов? — потрясенно спросил он.

— В книге эротической поэзии в библиотеке лорда Джона. — Амаранта сердито глянула на него. — Убила бы их обоих прямо на месте, было бы чем. Да только никто не ходит на встречу с бывшим мужем с ножом в чулке. — Кузина уставилась на свою левую руку без кольца. — Я сорвала кольцо и попыталась запихнуть его Бену в глотку. Мне почти удалось, — с вызовом добавила она, не замечая катившихся по щекам слез ярости.

— Жаль, что ты этого не сделала. — Уильям тихо вздохнул. — Я ни в коем случае не извиняю Бена, но… он ведь солдат и думал, что потерял тебя навсегда. Я имею в виду… случайную связь…

— Случайную, как же! — прорычала Амаранта, выдергивая руку. — Он женился на ней!

Слова врезались ему под дых. Уильям открыл рот, однако не нашел что сказать.

— Вот почему я забрала его с собой, — докончила она, глядя на кольцо. — Не хотела оставлять ей!

А еще для вдовьего прикрытия. Хотя, возможно, кольцо — пускай даже и на правой руке — было для нее своего рода власяницей. Впрочем, Уильям не сказал этого вслух.

— Выходи за меня замуж, — предложил он взамен.

Амаранта мрачно смотрела на птицу, севшую на край фонтана, чтобы напиться, — изящное маленькое существо с черно-белыми крыльями и темно-красными боками.

— Тауи, — сказала она.

— Что?

— Вон там. — Кузина указала подбородком в сторону птицы, которая тут же вспорхнула. Амаранта повернулась на скамье и прямо посмотрела на Уильяма; лицо ее было относительно спокойным.

— Выйти за тебя замуж? — медленно произнесла она. Уголок бледных губ на мгновение дернулся, однако вряд ли от желания рассмеяться. Возможно, от потрясения.

— Выходи за меня замуж, — повторил он тихо.

Ее покрасневшие глаза теперь затуманились. Амаранта отвернулась.

— Полагаю, ты имеешь в виду marriage blanc?[319] — сказала она чуть хриплым голосом. — Раздельные жизни, отдельные постели?

— Что? Нет. — Уильям взял обе ее руки. — Я определенно хочу разделить с тобой постель. И не раз. Как бы ты назвала такой брак?

— Ну, двоеженством для начала.

Однако она посмотрела на него иначе, и сердце гулко забилось в груди Уильяма.

— Мы можем обсудить детали на обратном пути в Саванну.

По-прежнему крепко сжимая ее руки в своих, он наклонился и поцеловал кузину. Губы девушки поддались, скорее от неожиданности, но все-таки…

— Я не сказала, что согласна! — Она резко отстранилась. Уильям отпустил ее, с легким удовлетворением отметив, что она не вытерла губы.

— Можешь дать ответ, когда мы доберемся до Саванны, — сказал он и, поднявшись на ноги, протянул ей руку.

135

Самое интересное

Уильям снял им комнаты в приличной гостинице в небольшом городке к югу от Филадельфии. К его удовольствию, на стене над умывальником обнаружилось маленькое зеркало. Он тщательно побрился (отросшая борода темно-рыжего цвета немало удивила и позабавила Амаранту), а затем облачился в свой капитанский мундир, несколько измявшийся в дорожной сумке, но чистый.

Кузина прищурилась, когда он сел в карету рядом с ней и положил шляпу на колено.

— Я думала, ты оставил службу.

— Да. Верно. А это, — он махнул на свой алый мундир, — так называемая ruse de guerre. Идея дяди Хэла. Он временно дал мне звание капитана с правом проезда через любые территории, контролируемые войсками короля, куда, несомненно, входят Ричмонд и Чарльстон. Я не шутил, — мягко добавил Уильям. — Он беспокоится о тебе и хочет, чтобы ты вернулась.

Отведя глаза, Амаранта посмотрела в окно и закусила губу.

— Я полагала, граф заслуживает определенного почтения даже без военной формы.

— Я не граф, — твердо сказал молодой человек.

Она резко повернула голову и воззрилась на него.

— Я должен был сказать раньше, — продолжил Уильям. — Если ты рассматриваешь возможность стать графиней вследствие замужества, то, боюсь, напрасно.

— Вовсе нет. — Амаранта слегка скривила губы и вновь повернулась к окну, за которым грязные улицы Ричмонда сменились такими же мокрыми от дождя кукурузными полями.

— Как тебе это удалось? — не оборачиваясь, спросила она. — Я думала, батюшка Пардлоу говорил, что пэр не может отказаться от пэрства без разрешения короля. Ты убедил короля?

— Я еще не обращался к Его Величеству, — почтительно ответил Уильям. — Но собираюсь. Однако, что бы он ни сказал, я принял решение и больше не являюсь графом Элсмиром — если когда-либо им был.

Амаранта обернулась.

Уильям почувствовал внезапный прилив… чего-то. Может, страха, но в основном волнения, как будто он вот-вот прыгнет с высокой скалы в море, не зная, достаточно ли глубока вода, и не заботясь об этом.

— Я бастард. — Он говорил это не в первый раз и наверняка не в последний и все же вздохнул, прежде чем продолжить: — Я имею в виду… официально я законнорожденный, потому что восьмой граф и моя мать состояли в браке, когда я родился. Только старый граф не был мне отцом.

Амаранта медленно оглядела Уильяма сверху донизу и в обратном направлении, остановившись наконец на его лице.

— Ну, твой отец, судя по всему, был… гм… очень эффектным джентльменом. Вот откуда… — Она провела рукой по своему подбородку.

— Да, — ответил он почти сквозь зубы. — И не «был» — он еще жив.

— Ты с ним встречался?

Амаранта полностью повернулась к нему, в ее глазах зажегся интерес. У молодого человека внезапно возникла иллюзия, что взгляд кузины касается его лица, щекоча кожу.

— Да. Он… знает обо мне. И что мне известно о нем.

Какое-то время девушка ничего не говорила, однако Уильям видел, как она обдумывает его откровение. Кузина по-прежнему носила черное, правда сменила белый фишю на темно-синий; глаза у нее снова заблестели, на лицо вернулся румянец. Очевидно, ей об этом прекрасно известно, подумал Уильям, пряча улыбку. Амаранта в свою очередь откинулась назад и поджала губы.

— Ты не скажешь мне, кто этот джентльмен?

— Не собирался, — признал он. — Но… если ты выйдешь за меня замуж…

— Я не принимаю твое предложение. Не сейчас. Возможно, никогда, — многозначительно прибавила она. — В любом случае будь уверен, я никому не скажу.

— Хорошо. Его зовут Джеймс Фрэзер. Шотландский горец и якобит или, скорее, был в прошлом. У него есть земля в Северной Каролине. Я бывал там в юности, не имея ни малейшего представления, что он… кто он такой.

— Он тебя признал? — Амаранта никогда не скрывала своих намерений, и сейчас ход ее мыслей был предельно ясен.

— Нет, и я не хочу, — твердо сказал Уильям. — Он мне ничего не должен. Хотя, если тебе интересно, смогу ли я тебя прокормить без поместья Элсмиров, — добавил он, — не переживай. У меня есть скромная маленькая ферма в Вирджинии, которую мне оставила мать… точнее, мачеха, первая жена лорда Джона.

Еще у него был Хелуотер, но, возможно, вместе с титулом Элсмира он лишится и поместья, поэтому Уильям не стал о нем упоминать.

— Первая жена лорда Джона? — Амаранта воззрилась на него. — Вот уж не думала, что он вообще был женат. И сколько раз?

— Два, насколько мне известно. — Он поколебался, но не смог отказать себе в удовольствии огорошить ее еще больше. — А что самое интересное, его вторая жена была — то есть и сейчас остается — женой Джеймса Фрэзера.

Амаранта прищурилась, словно решая, не издевается ли он над ней, затем покачала головой, отчего из прически высунулась шпилька. Не удержавшись, Уильям вынул ее и заправил освободившийся локон за ухо. Едва заметные мурашки побежали по шее кузины, и она слегка поежилась, несмотря на влажную духоту внутри кареты.

* * *

Две недели спустя

Для Уильяма выход из кареты был сродни вылуплению из куколки. Распрямив затекшие ноги и ноющую спину, он помог выбраться из недр экипажа Амаранте. Наконец-то кислород, солнечный свет и — свобода! Он неудержимо зевнул, и воздух наполнил его, раздувая до прежних размеров.

Уильям размышлял, не отвезти ли кузину в дом дяди Хэла, но она твердо заявила, что сначала поедет к лорду Джону.

— Я верю, что дядя Джон меня выслушает. Как бы я ни любила батюшку Пардлоу… Почему ты так смотришь? Я люблю его. Просто не уверена, как он отреагирует. В конце концов, Бен его сын.

— Резонно, — признал Уильям. — Правда, сомневаюсь, что и отцу под силу предсказать дядину реакцию, но он, по крайней мере, привык иметь с ним дело.

— Именно, — сказала Амаранта и больше не произнесла ни слова, пока они ехали по улицам города, а лишь поглядывала на свое отражение в окне кареты да время от времени поправляла волосы.

Уильям заподозрил неладное, когда дверь дома номер 12 по Оглторп-стрит открылась прежде, чем он успел постучать.

— Ох, вы ее нашли! — воскликнула мисс Крэбб, глядя через его плечо на Амаранту. Облегчение на худом лице женщины боролось с раздражением. — Ребенок спит.

— Его светлость уехал в Чарльстон, — добавила экономка, отступая на шаг, чтобы впустить их. — Он рассчитывал вернуться через две недели, но два дня назад сообщил письмом, что задерживается по воле милорда Корнуоллиса.

Амаранта скрылась наверху в поисках Тревора, так что объяснение Уильям выслушал в одиночку.

— Понятно, — сказал он, входя в дом. — Мой отец отправился с его светлостью?

Судя по всему, лорда Джона тоже не было, потому что иначе он уже явился бы их встретить.

Неизменное выражение недовольства на лице мисс Крэбб уступило место некоторому смятению.

— Нет, милорд, — промолвила она. — Он ушел позавчера, да так и не вернулся.

136

Двумя днями ранее

Записка прибыла в дом номер 12 по Оглторп-стрит сразу после легкого обеда, состоящего из сэндвичей с ветчиной и бутылки пива. Сидя в непринужденной обстановке кухни, лорд Джон наблюдал за тем, как Мойра возится с огромным палтусом, которого доставили этим утром. Женщина явно умела обращаться с тесаком, и лорд Джон пожалел о ее непреклонном отношении к помидорам — с такими способностями она бы одним махом превратила любой помидор в кетчуп. Он с жадным предвкушением наблюдал, как Мойра присматривается к рыбине (такой большой, что голова и хвост свисали с маленького столика) и решает, с какой стороны атаковать.

Однако, прежде чем она успела нанести удар, в проеме кухонной двери мелькнула тень и раздался короткий стук по косяку.

— Mein Herr?[320] — Гюнтер, конюх из платной конюшни, услугами которой частенько пользовался Хэл, с подобострастным видом застыл в дверном проеме в своем кожаном фартуке.

— Ja? Was ist das?[321] — спросил Грей.

Мойра, занесшая руку для удара, на миг замерла и подозрительно прищурилась, переводя взгляд с него на Гюнтера и обратно.

Гюнтер пожал плечами, поднял брови, как бы снимая с себя ответственность, и протянул аккуратно сложенную записку, запечатанную свечным воском. Он махнул рукой через плечо, показывая, что кто-то дал ее в конюшне. Грей порылся в кармане в поисках монеты, достал пенни и шиллинг, отдал шиллинг и, коротко поблагодарив, взял записку.

Сперва он подумал, что она для Хэла, но записка была адресована «лорду Джону Грею». Лаконичный, секретарский стиль совершенно не вязался с тем таинственным способом, каким ее передали. Сообщение, написанное тем же почерком, было не менее загадочным.

Милорд!

Мне сказали, что однажды на Вас работал человек по имени Томас Берд. Этот господин приплыл из Англии на моем корабле «Паллада» и рассчитался за свой проезд при посадке. Однако на борту он познакомился с молодой леди, которая не оплатила поездку, вместо этого спрятавшись в трюме. Мистер Берд изъявил согласие внести оплату за ее проезд, дабы шериф не упек ее в тюрьму, но у него нет наличных денег для этой цели. Не желая заключать такую миловидную молодую женщину в местную тюрьму, я спросил, нет ли, случайно, у мистера Берда друзей, которые взяли бы на себя его расходы. Он отрицал, не желая полагаться на свои знакомства, но я слышал, как он упомянул Ваше имя, и поэтому осмеливаюсь сообщить вам о его обстоятельствах.

Если Вы хотите помочь мистеру Берду или хотя бы поговорить с ним, он все еще на борту. «Паллада» пришвартована на самой восточной пристани у складов.

Ваш смиреннейший и покорнейший слуга, сэр,

Джон Дойл, капитан

— Весьма необычно, — проговорил Грей, переворачивая бумагу, как будто надеялся отыскать на оборотной стороне дополнительные сведения.

— О, ничего необычного, сэр, — заверила Мойра, вытирая рукой вспотевший лоб. — Это всего лишь самка.

— Что?

— Самка, говорю, — повторила она, указывая на обезглавленную рыбу. — Их яйца называются икрой.

— Хм…

Грей увидел, что кухарка не только отрезала голову, хвост и плавники, вскрыла большое плоское тело и выскоблила внутренности, но и отложила на тарелку внушительную массу какой-то темной маслянистой субстанции — предположительно рыбьей икры. На покрытой чешуей столешнице, где сама рыба превращалась в обед, места не хватило, посему тарелка дожидалась своей очереди на полке.

— Понятно, — сказал он. — Как думаете, может, подать ее с яйцами?

— Вы читаете мои мысли, милорд, — заверила она. — Свежие гренки с яйцами пашот, икрой и капелькой растопленного масла сверху. «Хорсдевр»[322], как называет их его светлость.

— Чудесно, — улыбнулся Грей. — Вернусь к ужину вовремя!

Если бы не внезапное упоминание особи женского пола, он, возможно, никуда не пошел бы. Однако разговор о самках напомнил ему о присущей Томасу слабости к молодым женщинам, от которой тот (насколько знал Грей) строго воздерживался во время двух своих браков. В последнем письме Том — писавший нечасто, но хорошо — сообщил о недавней смерти второй жены. Поскольку его старшему сыну уже исполнилось восемнадцать, Том решил на какое-то время оставить дела на юного Барни и съездить в Германию, где не бывал со времен их давнего знакомства с графом фон Намценом. Он умолял лорда Джона передать сердечный привет графу, если лорд Джон с ним свяжется.

Не исключено, что Том в поисках новых впечатлений покинул Европу. И что при этом, все еще убитый горем, он вполне мог увлечься молодой женщиной, находящейся в бедственном положении. Том был галантным человеком и очень добрым.

С другой стороны, от письма отчетливо попахивало, и явно не палтусом. Грей задумчиво сложил его и сунул в карман жилета.

— Какого черта, — произнес он вслух, напугав Мойру. — О, прошу прощения, миссис О’Мира. Я только хотел сказать, что сегодня приятный день для прогулки.

* * *

День и в самом деле выдался приятный. Ветерок разгонял тяжелый летний воздух, и Грей наслаждался прогулкой. На Бэй-стрит он спустился по ступенькам и немного прошелся босиком по песчаному пляжу, а затем снова неспешно побрел в сторону пакгаузов.

Продуктовая флотилия — рыбаки и фермеры, привозившие фрукты и овощи с верховья реки, — состояла в основном из небольших лодок, поэтому пристани возле Бэй-стрит, как правило, были узкими и располагались впритык. Однако складские причалы представляли собой крепкие широкие сооружения, по которым можно было перевозить тележки, перекатывать бочки и таскать ящики, не рискуя свалиться в воду. Большие корабли, вернувшиеся из дальнего плавания, стояли на якоре у складских причалов либо на реке — в периоды интенсивного судоходства.

Сейчас был именно такой период, и Грей замер, любуясь тем, как покачиваются высокие мачты, а солнце блестит на крыльях морских птиц, кружащих над кораблями. Красивое зрелище. Ему вообще нравились корабли, хотя они всегда напоминали некоего Джеймса Фрэзера, который терпеть их не мог и буквально умирал от морской болезни каждый раз, когда поднимался на борт. Грей улыбнулся при воспоминании об их насыщенном событиями пересечении Ла-Манша много лет назад — теперь, по прошествии времени, оно казалось забавным.

Не будучи дураком, лорд Джон решил приглядеться к самому восточному доку издалека. У одной из небольших пристаней он купил несколько яблок и, пользуясь случаем, осмотрел корабли.

— Что там за ост-индское судно бросило якорь на канале? — спросил он у торговки яблоками, махнув на большой корабль, явно способный пересечь Атлантику. Однако на нем не было опознавательного флага.

— Ах, это… — Она равнодушно оглянулась через плечо. — «Дворец», кажется. Нет, вру, «Палата». Точно.

Что ж, по крайней мере, судно по имени «Паллада» действительно существовало и плавало через Атлантику. Находился ли Том Берд сейчас или когда-либо на его борту — другой вопрос, но…

— Сэр? Сэр! — Повторный оклик вырвал его из размышлений, и Грей увидел перед собой низкорослого матроса с рыжей бородой. — У вас что-то на шляпе, сэр, — сказал он, указывая вверх.

Мгновенно вспомнив о чайках, Грей хлопнул себя по голове и снял шляпу для осмотра. Внезапно перед глазами у него потемнело, что-то невесомое защекотало лицо. Потом в голове что-то взорвалось, и окружающий мир померк.

* * *

Грей очнулся от острой боли в затылке и сильных позывов на рвоту. Он попробовал перевернуться и обнаружил, что руки привязаны к бокам, а на голову натянут холщовый мешок. Последнее удержало его от рвоты, хотя головокружительная качка туда-сюда делала позыв еще более настойчивым.

Проклятье. Лодка.

Теперь Джон различил плеск весел о воду и сопение того, кто ими управлял, а еще — плодородный запах далеких топей. Лодка была небольшая; его согнули пополам и затолкали в маленькое пространство между сиденьями. Колени намокли.

Не успел он поздравить себя с оправданными подозрениями или пожурить за глупость (в конце концов, он не проявил достаточной осмотрительности), шум весел стих, и в следующее мгновение лодка остановилась с глухим стуком, который болью отозвался в пульсирующей голове. Снова качка, затем его схватили и подняли сильные руки. Их обладатель крикнул — сверху упала веревка, ударив Джона по плечу. Похититель (только один?) обернул веревку вокруг его талии, завязал узлом и скомандовал: «Давай!» Рывком Джона подняли в воздух и потащили наверх, как говяжью тушу.

Чьи-то руки втянули его на борт и снова подняли, однако он не смог удержать равновесие со связанными запястьями и упал на колени. Мешок сдернули. Яркий солнечный свет ударил в глаза, и Грея вырвало на туфли стоявшего перед ним человека, затем он мягко повалился на бок и сомкнул веки в надежде обрести равновесие.

Над ним раздались проклятия и обмен репликами, но в настоящий момент ему было все равно, лишь бы его снова не заставляли встать.

Затем Грей услышал знакомый голос.

— Ради бога, развяжите его, — нетерпеливо сказал человек. — Что с ним случилось?

Он разлепил одно веко. Уши его не обманули, а вот на зрение он бы не положился: мачты, паруса, облака, солнце и лица кружились над ним, вызывая дурноту.

— Меня ударили. По голове. — Грей закрыл глаз, чтобы круговерть остановилась. Как ни странно, это помогло, и обходительное приятное лицо Иезекиля Ричардсона пришло в фокус.

— Мои извинения. — Наклонившись, Ричардсон поставил его на ноги и держал за локти, пока кто-то развязывал веревки. — Я велел вас доставить, но не уточнил, какими средствами. Давайте спустимся, и вы присядете. Думаю, вам не помешает выпить.

* * *

Он прополоскал рот бренди и сплюнул в миску, затем откинулся на спинку и осторожно отпил.

Они сидели в большой капитанской каюте — в высоких кормовых окнах мерцал свет, отражавшийся от реки внизу. Грея тошнило, если он смотрел на них дольше нескольких секунд, хотя понемногу он приходил в себя.

— Мне в самом деле жаль, — вполне искренне сказал Ричардсон. — У меня нет к вам личной неприязни, и если бы я мог решить дело, не привлекая вас, то так и поступил бы.

Грей неохотно перевел взгляд на собеседника, одетого в форму майора британской пехоты.

— Я слышал о двойных агентах и встречался с ними, — произнес он по возможности вежливо. — Но будь я проклят, если видел человека, так часто меняющего решения. Будьте добры сказать, на чьей вы стороне.

Ричардсон изобразил улыбку, однако попытка вышла не совсем удачной.

— Вы задали не такой простой вопрос, как вам кажется, — ответил он.

— В данных обстоятельствах это лучшее, на что вы можете рассчитывать.

Грей закрыл глаза и поднес стакан к носу: возможно, вдыхание паров бренди уменьшит головную боль, не опьяняя его. Он подумал, что в компании Ричардсона опасно быть пьяным.

— Тогда позвольте и мне спросить вас. — Капитанское кресло заскрипело, когда Ричардсон наклонился вперед. — Однажды я поинтересовался, есть ли у вас личный интерес к Клэр Фрэзер. Вы ответили, что нет, и сразу женились на ней. Почему?

Это заставило Джона открыть глаза. Ричардсон говорил мягко, взирая на него с видом терпеливой кошки, сидящей у мышиной норы. Джон осторожно коснулся затылка и посмотрел на пальцы. Кровь все еще шла, но не сильно.

— Я мог бы сказать, что это не ваше дело, — ответил он, вытирая пальцы о бриджи. — Однако причин для секретности нет. Вы угрожали арестовать даму за подстрекательство к мятежу. Она была вдовой моего хорошего друга. Я посчитал, что, спасая ее от ваших когтей, окажу последнюю услугу Джейми Фрэзеру.

Ричардсон кивнул.

— Ну, разумеется. Галантный жест, милорд.

Казалось, он слегка удивлен, хотя трудно было судить наверняка.

— Как я понимаю, брак просуществовал недолго из-за неожиданного возвращения мистера Фрэзера из подводной могилы. Но не рассказывала ли эта дама вам при обмене супружескими откровениями что-нибудь о своей прошлой жизни?

— Нет, — без колебаний ответил Грей.

— Весьма странно, — заметил Ричардсон. — Хотя, учитывая обстоятельства, вероятно, сдержанность леди оправданна.

Ручеек беспокойства потек по затылку Грея — или, возможно, это была просто капля крови. Обстоятельства, чтоб тебя. Он осторожно откинулся назад, стараясь не шевелить ноющей головой, и одарил Ричардсона непроницаемым (как он надеялся) взглядом.

Ричардсон долго смотрел на него, затем, коротко кивнув самому себе, встал, взял с полки кожаную папку и снова сел. Он открыл папку и вытащил официального вида документ с печатью и штампом, хотя Грей со своего места не мог разглядеть, что это за печать.

— Вы знакомы с человеком по имени Нил Стэплтон? — поинтересовался Ричардсон, вскидывая одну бровь.

— В каком смысле «знаком»? — спросил Грей, приподнимая обе свои. — Если я и слышал это имя, то очень давно.

Хотя прошло и в самом деле немало времени, имя Нила Стэплтона (более известного Грею как Нил Давалка) ударило его под дых с силой двухфунтового ядра. Он не видел Стэплтона много лет, но прекрасно помнил этого человека.

— Возможно, мне следовало поинтересоваться, знаете ли вы его… в библейском смысле? — спросил Ричардсон, в упор глядя на Грея. Он подтолкнул ему документ, и взгляд Джона сразу остановился на заголовке: «Признания Нила Патрика Стэплтона».

Нет, — подумал он. — Черт возьми, нет…

Грей взял бумагу, смутно радуясь тому, что руки не трясутся, и прочел умеренно подробный и вполне точный отчет о том, что произошло между ним и Нилом Стэплтоном в ночь на 14 апреля 1759 года и снова днем 9 мая того же года.

Отложив документ, Грей посмотрел поверх него на Ричардсона.

— Что вы с ним сделали?

Живот скрутило при мысли о том, что они (наверняка негодяй действовал не один) могли сделать с таким, как Нил.

— О чем вы? — вежливо уточнил Ричардсон.

— Шантаж, подкуп, пытки?.. Он написал это не по своей воле. Какой здравомыслящий человек пошел бы на такое? Уж глупцом-то Нил никогда не был.

Ричардсон пожал плечами.

— Он жив? — процедил Грей сквозь зубы.

— А вам не все равно? — спросил Ричардсон с наигранным безразличием. — Ах… ну конечно же нет. Будь он мертв, вы могли бы заявить, что документ — фальшивка. Но боюсь, мистер Стэплтон еще жив, хотя и не смею предположить, как долго он пробудет в таком состоянии.

Грей не сводил с него взгляда. Неужели Ричардсон действительно угрожает убить Нила? Хотя какой в этом смысл?

— Однако он в Лондоне. К счастью, у меня под рукой есть дополнительные… показания, скажем так.

Ричардсон поднялся, подошел к двери каюты, открыл ее и высунул голову.

— Входите, — пригласил он и отступил назад, пропуская Перси Уэйнрайта.

* * *

Выглядел Перси ужасно: изрядно потрепанный, без шейного платка, вьющиеся, тронутые сединой волосы местами спутались, местами торчали дыбом. Он был бледен, как обезжиренное молоко, а под глазами залегли темные тени. Сами глаза, налитые кровью, тотчас устремились на Грея.

— Джон, — сказал он немного хрипло, отвел взгляд и, с усилием прочистив горло, продолжил: — Прости, Джон. Я проявил слабость. Это ты всегда был храбрым.

Простая констатация факта, признанного между ними как часть любви, которая их когда-то связывала. Из них двоих именно Джон всегда смело встречал вызов. Сейчас, наряду с раздражением (и отчетливым страхом), Грей ощутил смутную жалость.

— Значит, вы и его заставили подписать признание, — сказал он Ричардсону, изо всех сил стараясь сохранять спокойствие.

Поджав губы, Ричардсон вновь открыл папку и на сей раз вынул более объемный документ. И немудрено, — подумал Грей. — Сколько времени мы были любовниками?

— Противоестественные действия и инцест, — заметил Ричардсон, перелистывая страницы нового документа. — Ну и ну, лорд Джон. Ну и ну.

— Сядь, Перси, — сказал Грей, чувствуя невыразимую усталость.

Однако его настроение капельку улучшилось, когда он мельком увидел заголовок документа: «Признание П. Уэйнрайта». Выходит, Перси сохранил последнюю частичку самоуважения и не назвал Ричардсону свое настоящее имя. Грей попытался перехватить взгляд Перси, но бывший сводный брат смотрел на свои руки, сложенные на коленях, как у школьника.

А ведь ты пытался меня предупредить.

— Напрасно хлопочете, мистер Ричардсон, — холодно произнес он. — Мне все равно, что вы будете делать с этими документами; джентльмен не спасует перед шантажом.

— Увы, почти все пасуют, — сказал Ричардсон едва ли не с сожалением. — Однако я вас не шантажирую.

— Разве? — Грей махнул рукой на папку и небольшую пачку бумаг. — Тогда что же означает эта шарада?

Ричардсон сложил руки на столе, откинулся назад и посмотрел на Грея, судя по всему собираясь с мыслями.

— У меня есть список, — наконец заговорил он. — Лиц, действия которых привели — прямо или косвенно, но бесспорно — к определенному результату. В некоторых случаях действия совершены самим человеком, в других — он или она просто способствовали. Ваш брат — один из тех, кто будет способствовать определенному развитию событий, которые, в свою очередь, решат исход этой войны.

— Что?

Действия привели… будет способствовать… решат… Грей покосился на Перси — тот поднял глаза, однако тоже пребывал в полном замешательстве, и неудивительно.

— В самом деле — что? — Ричардсон наблюдал, как мысли одна за другой отражаются на лице Грея. — Могу ошибаться, но, по моим сведениям, ваш брат собирается выступить с речью в Палате лордов. И последствия этой речи повлияют на решение британской армии — а значит, и Парламента — о продолжении войны.

Перси слушал в совершенном недоумении, и Грей его не винил.

— Я хочу, чтобы ваш брат не произносил эту речь, — заключил Ричардсон. — Думаю, ваша жизнь и честь — единственное, что может ему помешать.

Он склонил голову набок, наблюдая за Греем.

Джон моргнул.

— Вы плохо знаете моего брата, если так думаете.

Ричардсон пренеприятно улыбнулся.

— Вы сами видели, как человека повесили за содомию.

— Да.

По правде, он не только присутствовал на повешении, но и тянул Бейтса за ноги в отчаянной надежде ускорить его конец. Грей обнаружил, что одной рукой рассеянно потирает грудь в том месте, куда его пнул Бейтс.

— В американских колониях люди столь же нетерпимы к извращениям, как и в Англии… а может, и более. Хотя, при определенном везении, толпа забьет вас камнями прежде, чем вас официально вздернут, — рассудительно добавил Ричардсон и кивнул на бумаги на столе. — Уверяю, ваш брат оценит это предложение. Вы с мистером Уэйнрайтом останетесь на борту в качестве моих гостей, а копии заявлений передадут вашему брату. Что произойдет с вами дальше, будет зависеть от его светлости.

Ричардсон закрыл папку, взял ее и поклонился.

— Вам принесут еды. Доброго дня, господа.

137

Постыдные и возмутительные действия

Узнав об исчезновении отца, Уильям сразу же приступил к его поискам и начал со штаба генерала Прево.

Там ему сказали, что не видели подполковника лорда Джона Грея. Однако очень хотели бы знать, где он находится, поскольку командир полка, его светлость герцог Пардлоу, возложил ответственность за оставшихся в Саванне солдат на лорда Джона, и хотя старшие офицеры вполне способны держать солдат в полной боевой готовности, они, безусловно, будут признательны за более конкретные приказы, если таковые поступят.

По крайней мере, они знали, где дядя Хэл — или где он должен быть. В Чарльстоне.

— Что чертовски облегчает дело, — сказал Уильям Амаранте по прошествии двух дней поисков. — Но если папа в скором времени не объявится…

— Полагаю, тебе придется разыскать батюшку Пардлоу в Чарльстоне. При условии, что он… — Не договорив, она закусила губу.

— Что? — спросил Уильям, будучи не в настроении гадать.

Кузина ответила не сразу, а подошла к буфету и достала пузатую черную бутылку. Он тотчас узнал немецкий бренди, который папа и дядя Хэл называли черным бренди, хотя на самом деле он назывался «Кровь мучеников». Уильям нетерпеливо отмахнулся.

— Я не собираюсь пить.

— Понюхай.

Амаранта откупорила бутылку и теперь держала у него под носом. Молодой человек быстро понюхал, замер и снова принюхался, уже более внимательно.

— Я не претендую на роль знатока бренди, — сказала наблюдавшая за ним Амаранта. — Но батюшка Пардлоу однажды угостил меня. У этого другой запах… и вкус.

— Ты его пробовала? — Уильям вскинул бровь, и она пожала плечами.

— Только на кончике пальца. Вкус такой же, как и запах, — обжигающий, пряный. Словом, не такой, каким должен быть.

Уильям окунул кончик пальца и попробовал. Действительно, вкус какой-то… незнакомый. Он вытер палец о штаны и уставился на кузину.

— Ты намекаешь, что кто-то его отравил?

В суете последних дней его природный скептицизм несколько поутих, и предположение уже не казалось Уильяму невероятным.

Поморщившись, Амаранта осторожно вставила пробку обратно в бутылку.

— Несколько недель назад батюшка Пардлоу спросил, известна ли мне наперстянка. Я ответила «да», и что она в изобилии растет в саду у миссис Андерсон, возле дорожки. — Она прерывисто вздохнула, словно корсет был слишком тесным, и встретилась взглядом с Уильямом. — Я сказала ему, что растение ядовито. А потом нашла это, — кузина кивнула на бутылку, — в сейфе у него в кабинете. Некоторое время назад он дал мне ключ, — многозначительно добавила она, — потому что там все мои драгоценности.

Уильям посмотрел на бренди, черный и таящий опасность. Пальцы на руке, прикасавшейся к бутылке, внезапно похолодели и слегка задрожали. Молодой человек нетерпеливо потер их о рукав.

Не то чтобы он сомневался в способности дяди Хэла убить кого-то в случае необходимости; просто не предполагал, что дядя выберет яд. Уильям поделился этим соображением с Амарантой, которая долго смотрела на бутылку, а затем перевела обеспокоенный взгляд на него.

— Как думаешь, вдруг он собирался… покончить с собой? — тихо спросила она.

Уильям сглотнул. Перед лицом неминуемой перспективы рассказать жене о том, что стало с их старшим сыном, и возможной перспективы опозорить и уничтожить семью и полк… Уильям не верил, что Харольд, герцог Пардлоу, ухватится за самоубийство как за спасение, и все же…

— Ну, он ведь не взял ее с собой в Чарльстон, — твердо сказал Уильям. — Дотуда не более трех дней пути. Я поеду и разыщу его. А пока убери эту штуку в безопасное место.

* * *

Чарльстон

Уильям не чаял когда-нибудь снова встретиться с сэром Генри Клинтоном. Однако вот он, хмуро взирает на Уильяма, очевидно прекрасно его помня. Испросив краткую аудиенцию у одного из адъютантов Клинтона, Стивена Мура (своего приятеля и человека, знакомого с герцогом Пардлоу), Уильям ожидал в вестибюле роскошного особняка в Чарльстоне, который в настоящее время служил штабом гарнизона города. Он назвал свое имя, и пять минут спустя сэр Генри лично выскочил к нему как чертик из табакерки, почти с таким же безумным видом.

— Все еще капитан Рэнсом? — подчеркнуто вежливо спросил сэр Генри.

Ничто не запрещало офицеру уйти в отставку в одном месте и поступить на службу в другом, однако обстоятельства ухода Уильяма из-под командования сэра Генри были драматичными, а командиры, как правило, не любили драмы, связанные с их младшими офицерами.

— Так точно, сэр. — Уильям поклонился со всей вежливостью. — Надеюсь, у вас все благополучно, сэр?

Сэр Генри хмыкнул, но согласно кивнул. Еще бы, ведь его окружали свидетельства знаменательной победы: улицы Чарльстона были изрыты артиллерийским огнем, и солдаты (многие из них — чернокожие) кропотливо восстанавливали то, что взрывали неделю за неделей.

— Я прибыл с посланием для герцога Пардлоу, — сказал Уильям.

Сэр Генри, похоже, слегка удивился.

— Пардлоу? Но его здесь нет.

— Нет? — осторожно переспросил Уильям. — Герцог вернулся в Саванну?

— Он не говорил, что собирается туда. — Клинтон начал проявлять нетерпение. — Однако он уехал больше недели назад, так что, полагаю, он уже должен был вернуться.

По затылку Уильяма пробежал холодок, как будто в комнате произошло какое-то неуловимое движение или открылось невидимое окно.

— Конечно, — выдавил он и поклонился. — Благодарю, сэр.

Уильям вышел на улицу и машинально повернул направо, не отдавая себе отчета. Он встревожился и разозлился. Что, черт возьми, задумал дядя? Как посмел уехать по своим делам, когда его родной брат исчез?

Вдруг он замер как вкопанный. Что, если отец и дядя исчезли вместе? Но почему? Однако уже в следующий миг эта мысль растаяла без следа, ибо в сотне ярдов дальше по улице он заметил знакомую фигуру человека в красном мундире, покупающего пачку табака у негритянки в пятнистом тюрбане. Дэннис Рэндолл.

— Тебя-то мне и надо, — сказал Уильям секунду спустя, нагнав удаляющегося Дэнниса.

Тот поднял испуганный взгляд, огляделся по сторонам и только потом повернулся к Уильяму.

— Какого черта ты здесь делаешь? — поинтересовался он.

— Я мог бы спросить тебя о том же.

— Не смеши. Я там, где мне полагается быть, а вот ты нет.

Уильям не стал выяснять, чем занят Рэндолл. Ему было все равно.

— Я ищу своего дядю, герцога Пардлоу. Сэр Генри только что сказал мне, что он уехал из Чарльстона больше недели назад.

— Да, — тут же заявил Дэннис. — Я пересекся с ним, когда возвращался из Шарлотта… когда же… тринадцатого? Или четырнадцатого…

— Плевать на даты. Ты имеешь в виду, он направлялся на север, а не на юг?

— Какой ты сообразительный, Уильям, — сказал Дэннис с притворным одобрением. — Именно это я и имел в виду.

— Stercus. — У него скрутило живот. — Он был один?

— Да. — Дэннис искоса взглянул на него. — Мне это показалось странным. Однако я не настолько хорошо с ним знаком, чтобы расспрашивать, и у меня не было на то никаких причин.

Уильям задал еще несколько вопросов, но ничего не узнал и распрощался с Дэннисом Рэндоллом — если повезет, то навсегда.

Север… А что на севере могло заставить командира полка внезапно уехать в одиночку, никому ничего не сказав?

Бен. Он хочет увидеться с Беном. Перед мысленным взором Уильяма возникла черная бутылка. Так кого задумал отравить Хэл: себя, своего сына или их обоих?

— Слишком по-шекспировски, — вслух сказал Уильям, поворачивая лошадь на юг. — Чертов «Гамлет». Или это «Тит Андроник»?[323]

Интересно, читал ли дядя когда-нибудь Шекспира, если уж на то пошло. Впрочем, неважно: куда бы он ни поехал, он не взял бутылку. В настоящий момент Уильям мог только вернуться в Саванну и надеяться отыскать там отца.

Три дня спустя он вошел в дом номер 12 по Оглторп-стрит и застал Амаранту в гостиной, где кузина ворошила угли в камине. Она обернулась на звук его шагов и с лязгом уронила кочергу. Мгновением позже она уже обнимала его, но не с любовным пылом, а скорее как тонущий человек, ухватившийся за бревно, подумал Уильям. Тем не менее он поцеловал кузину в макушку и взял за руки.

— Дядя Хэл уехал, — сказал он. — На север.

Ее глаза потемнели от страха, а кровь отлила от лица.

— Чтобы увидеться с Беном?

— Не представляю, зачем еще. Есть вести от папы? Он вернулся?

— Нет. — Сглотнув, Амаранта кивнула на открытое письмо на маленьком столике под окном. — Пришло сегодня утром для батюшки Пардлоу, но я его распечатала. Оно от человека по фамилии Ричардсон.

Уильям схватил письмо и быстро пробежал глазами. Потом перечитал еще раз, силясь уловить смысл. И наконец прочел в третий раз — медленно.

— Кто этот человек? — Амаранта глядела на письмо так, словно оно вот-вот могло ожить и укусить. Уильям не винил ее.

— Один негодяй, — сказал Уильям онемевшими губами. — Бог его знает, кто он на самом деле. Что-то вроде… «генерального комиссара армии»? Не уверен, существует ли такое звание, но…

— Он пишет, что арестовал лорда Джона! — воскликнула Амаранта. — Как он мог? Почему? Что он имеет в виду под «постыдными и возмутительными действиями»? Лорда Джона?

Уильям возился с листом бумаги, пытаясь сложить его заново онемевшими пальцами. Официальная печать под подписью Ричардсона оцарапала ему большой палец. Письмо выпало из рук и, подхваченное дуновением воздуха, закружилось по ковру. Пригвоздив его к полу ногой, Амаранта вопросительно уставилась на Уильяма.

— Он хочет, чтобы батюшка Пардлоу пришел и поговорил с ним. Что, черт возьми, нам делать?

138

Унаследованное зло

Неделю спустя

Было тихо, если не считать обычных корабельных шумов и командных окриков с палубы «Паллады», слабым эхом отдававшихся от стоящих на якоре кораблей.

Грей полностью оправился от последствий похищения и не удивился, когда два матроса пришли забрать его из маленькой каюты. Ему небрежно связали руки спереди (он оценил подобную предусмотрительность, хотя это и не сулило ничего хорошего) и насильно потащили вверх, на палубу, а затем в капитанскую каюту, где его ждал Иезекиль Ричардсон.

— Прошу, садитесь.

Ричардсон жестом пригласил Грея сесть и замер, глядя на него сверху вниз.

— Я еще не получил ответа от Пардлоу, — сказал он.

— Возможно, пройдет какое-то время, прежде чем вы свяжетесь с моим братом, — заметил Грей как можно непринужденнее с учетом обстоятельств. Где тебя черти носят, Хэл?

— О, я могу подождать, — заверил Ричардсон. — Я ждал годы, несколько недель не сыграют роли. Хотя, конечно, желательно, чтобы вы сказали мне, где, по вашему мнению, он находится.

— Годы ожидания? — удивился Грей. — Ради чего?

Ричардсон ответил не сразу, а только задумчиво посмотрел на него, потом покачал головой.

— Миссис Фрэзер, — резко сказал он. — Вы действительно женились на ней лишь для того, чтобы угодить погибшему другу? Учитывая ваши природные наклонности, я имею в виду. Может, вы хотели завести детей? Или кто-то едва не докопался до правды о вас и вы женились на женщине, чтобы скрыть истину?

— Мне нет нужды оправдывать перед вами свои действия, сэр, — вежливо промолвил Грей.

Ричардсон, похоже, счел это забавным.

— Разумеется, — согласился он. — Но вы, я полагаю, задаетесь вопросом, почему я намерен вас убить.

— По правде, нет.

Грей не лукавил, и безразличие в его голосе не было притворным. Если бы Ричардсон вознамерился его убить, он уже был бы мертв. Тот факт, что он до сих пор жив, означал, что мерзавец хотел его использовать. Вот что действительно интересовало Джона, но об этом он предпочел умолчать.

Медленно вздохнув, Ричардсон оглядел Грея, затем покачал головой и выбрал новую тактику.

— Одна из моих прабабушек была рабыней, — вдруг сказал он.

Грей пожал плечами.

— Двое моих прадедов были шотландцами. Человек не несет ответственность за свое происхождение.

— Значит, вы не считаете, что грехи отцов следует возлагать на детей?

Грей вздохнул и прижал плечи к спинке стула, чтобы снять напряжение в спине.

— Будь это так, человечество уже перестало бы существовать, раздавленное накопившимся грузом унаследованного зла.

Ричардсон слегка пожал плечами (то ли в знак согласия, то ли с пренебрежением), затем повернулся к стене из стеклянных панелей и уставился вдаль, по-видимому обдумывая новый разговорный гамбит.

Солнце клонилось к закату; свет, проникавший в большое окно, сверкал миллионами крошечных вспышек, переливаясь по стеклу, потолку (интересно, на корабле это тоже называется потолком?) и столу, за которым сидел Грей. Его руки все еще были связаны. Он медленно разминал их, рассматривая близлежащие объекты с точки зрения их эффективности в качестве оружия. Ему на глаза попались солидные часы и бутылка бренди, но и то и другое находилось далеко, в дальнем конце салона… Черт возьми, это его бутылка бренди! Даже на таком расстоянии он узнал написанную от руки этикетку. Ублюдок обчистил его дом!

— Что, простите? — Он вдруг осознал, что Ричардсон задал вопрос.

— Я спросил, — сказал Ричардсон, изображая терпение, — как вы относитесь к рабству. — Не получив немедленного ответа, он произнес уже не столь терпеливо: — Ради бога, вы были губернатором Ямайки и наверняка хорошо знакомы с данным институтом?

— Полагаю, вопрос риторический. — Грей осторожно коснулся заживающей, но все еще припухшей раны на голове. — Однако, если вы настаиваете… да. Я вполне уверен, что знаю об этом гораздо больше вас. Что касается моих чувств по отношению к рабству, то я сожалею о нем как по философским, так и по гуманным соображениям. А в чем дело? Вы ожидали, что я объявлю себя сторонником рабства?

— Не исключал. — Некоторое время Ричардсон пристально смотрел на него, затем, видимо придя к какому-то решению, сел за стол напротив Грея и встретился с ним глазами. — Рад, что вы этого не сделали. А теперь… — Он решительно наклонился вперед. — Ваша жена. Или ваша бывшая жена…

— Если вы имеете в виду миссис Фрэзер, — вежливо сказал Грей, — то она на самом деле никогда не была моей женой, брак между нами был заключен в результате ложного известия о смерти ее мужа. Он жив.

— Мне это известно, — произнес Ричардсон с какой-то мрачной ноткой, вызвавшей у Грея неприятные ощущения внизу живота.

Часы на столе издали звонкое «дзинь!», а затем настойчиво повторили это еще четыре раза. Ричардсон оглянулся на них через плечо и недовольно фыркнул.

— Мне скоро уходить. Я спрашиваю, сэр, знаете ли вы, кто такая миссис Фрэзер?

Грей уставился на него.

— Вероятно, удар по голове несколько нарушил мой мыслительный процесс… сэр… но у меня сложилось стойкое впечатление, что из нас двоих не я страдаю непоследовательностью. Что, черт возьми, вы имеете в виду?

На лице собеседника выступил странный пятнистый румянец, отчего оно стало походить на подмороженный помидор. Однако выражение недовольства с него сошло, что встревожило Грея.

— Вы отлично понимаете, что я имею в виду, полковник. Она вам сказала, не так ли? Миссис Фрэзер самая невоздержанная женщина, которую я когда-либо встречал, в этом столетии или в любом другом.

Грей невольно вздрогнул и мысленно проклял себя, увидев удовлетворение в глазах Ричардсона.

О чем он толкует, черт возьми?

— Ну конечно. Что ж, тогда… — Ричардсон наклонился вперед. — Я тоже тот, кем являются миссис Фрэзер, ее дочь и внуки.

— Что? — спросил Грей с неподдельным изумлением. — И кто же, по-вашему, они такие, позвольте узнать?

— Люди, способные перемещаться из одного времени в другое.

Закрыв глаза, Грей подождал немного, глубоко вздохнул и снова посмотрел на Ричардсона.

— Я надеялся, что сплю, но, как вижу, вы все еще здесь, — сказал он. — Это мой бренди? Если да, налейте мне немного. Не собираюсь выслушивать вас на трезвую голову.

Ричардсон пожал плечами и наполнил стакан, который Грей выпил залпом, как воду. Он отхлебнул вторую порцию, и Ричардсон, терпеливо за ним наблюдавший, кивнул.

— Хорошо. Слушайте. В Англии существует аболиционистское движение. Вы знаете об этом?

— Смутно.

— Что ж, оно укоренится, и в 1807 году король подпишет первый Акт об отмене рабства, запрещающий работорговлю в Британской империи.

— Вот как? Очень… хорошо.

Грей тайно искал путь к спасению с тех пор, как очнулся на палубе и понял, что находится на корабле. И теперь он его увидел. Окна в нижнем ряду огромной стеклянной стены были на петлях, и два из них — открыты, чтобы впустить в салон прохладный морской бриз.

— А в 1833 году Палата общин примет закон об отмене рабства, который объявит этот институт вне закона и освободит невольников в большинстве британских колоний — около восьмисот тысяч человек.

Грей был стройным и невысоким. Вероятно, он мог бы протиснуться в одно из окон… И если ему удастся прыгнуть в реку, то он почти наверняка доплывет до берега, несмотря на течение.

— Восемьсот тысяч, — вежливо повторил он, когда Ричардсон сделал паузу, явно ожидая ответа. — Впечатляет…

Со связанными запястьями он мог управляться со стаканом бренди, но плавать — другое дело. Грей мельком взглянул на путы. Может, перегрызть один из узлов… Или подождать, пока он не окажется в воде, а то, не ровен час, кто-нибудь войдет и застанет его жующим веревку?..

— Да, — согласился Ричардсон. — Хотя далеко не так впечатляюще, как количество людей в Америке, которые не будут освобождены и продолжат находиться в рабстве, а затем пострадают…

Грей перестал слушать, когда монолог Ричардсона принял тон лекции. Он опустил руки на колени и незаметно потянул, проверяя натяжение веревки.

— Простите?.. — спросил он, заметив, что Ричардсон замолчал и пристально смотрит на него. — Приношу извинения. Должно быть, я снова задремал.

Ричардсон наклонился, взял со стола стакан с бренди и выплеснул остатки ему в лицо. Застигнутый врасплох, Грей вдохнул жидкость и закашлялся, отплевываясь; глаза горели огнем.

— Приношу свои извинения, — вежливо сказал Ричардсон. — Несомненно, немного воды вам не повредит.

Он взял кувшин со стола и вылил Грею на голову.

Это помогло смыть жгучий бренди по крайней мере из глаз, хотя Грей кашлял и хрипел еще несколько минут. Наконец отдышавшись, он откинулся на спинку стула и вытер глаза тыльной стороной связанных рук, затем тряхнул головой, разбрызгивая капли по столу. Несколько попало в Ричардсона, и тот шумно вдохнул через нос, но, очевидно, взял себя в руки.

— Как я говорил, — продолжил он, бросив на Грея свирепый взгляд, — именно американская революция позволит рабству беспрепятственно процветать здесь, а затем приведет — во всяком случае, косвенно — к новой кровавой войне и еще большему насилию…

— Да. Я понял. — Грей выставил обе руки ладонями вперед. — И вы предлагаете что-то с этим сделать, перемещаясь во времени. Прекрасно понимаю.

— Сомневаюсь, — сухо промолвил Ричардсон. — Однако вы поймете, со временем. Все очень просто: если патриоты потерпят поражение, американские колонии останутся под британскими законами. Они прекратят заниматься работорговлей, а всех нынешних рабов освободят в течение следующих пятидесяти лет. Не будет нации рабовладельцев и Гражданской войны, которая произойдет примерно через сто лет, если мы не сумеем остановить эту войну. Тем самым мы спасем сотни тысяч жизней и избежим долгосрочных последствий рабства. Вы снова притворяетесь спящим, лорд Джон? Возможно, мне придется разбудить вас пощечиной, так как кувшин пуст.

— Нет. — Грей покачал головой и немного выпрямился. — Просто думаю. Если я правильно понял, вы хотите, чтобы нынешнее восстание потерпело поражение и американцы остались британскими подданными, верно? Хорошо. И как же вы собираетесь это устроить?

Очевидно, негодяй не заткнется, пока не изложит свою теорию целиком — Грей знал таких людей. Он внутренне застонал (голова опять разболелась от кашля), однако изо всех сил старался изображать внимание.

Пристально посмотрев на него, Ричардсон кивнул.

— Как я уже сказал — надеюсь, вы помните, — мы с единомышленниками определили несколько ключевых фигур, чьи действия повлияют на ход войны. Ваш брат один из них. Если ему не помешать, он поедет в Англию и произнесет речь в Палате лордов, излагая собственные опыт и наблюдения за ходом войны и настаивая на том, что, хотя она в конечном счете может быть выиграна, затраты будут несоизмеримы с выгодой от сохранения колоний.

Господи. Что, если Хэл намерен сделать это ради Бена? Если война прекратится и американцам позволят победить, Бена не схватят и не повесят как предателя. Он не будет предателем, пока остается в Америке. Господи, Хэл…

Глаза у Джона снова заслезились, но не от бренди.

— Он не единственный человек, занимающий высокое общественное положение, кто придерживается такой позиции, — добавил Ричардсон, — просто герцог, по воле случая или судьбы, окажется в нужном месте в нужное время. Ваш брат даст лорду Норту предлог, который тот ищет, чтобы отказаться от войны и направить ресурсы Англии на более важные предприятия. Конечно, Пардлоу не один — у нас есть список…

— Да, вы уже говорили. — У Грея зародилось неприятное ощущение внизу живота. — Вы сказали «мы». Сколько вас, черт возьми?

— Вам об этом знать необязательно, — отрезал Ричардсон, и Грей с небольшим удовлетворением подумал, что, скорее всего, ответ — «очень мало», а то и вовсе «никого, кроме меня».

Ричардсон наставил на него палец.

— Вам следует знать только то, милорд, что ваш брат не должен произносить эту речь. Если повезет, беспокойство о вашем благополучии его остановит. В противном случае мы будем вынуждены самым публичным образом раскрыть ваши пристрастия и действия и сделать скандал предельно громким, казнив вас за содомию. Этого будет достаточно, чтобы дискредитировать герцога Пардлоу и все его заявления.

Ричардсон сделал драматическую паузу и уставился на Грея, но тот молчал. Ричардсон коротко усмехнулся.

— Однако вас утешит осознание того, что ваша смерть не напрасна. Вы спасете миллионы жизней и, между прочим, не допустите, чтобы Британская империя совершила величайшую экономическую ошибку в истории, отказавшись от Америки. Большинство солдат о таком и не мечтают, не правда ли?

139

Блаженные сны

Фрэзер-Ридж

4 сентября 1780 года

Мне снился дивный сон — из тех, когда ты понимаешь, что спишь, и получаешь от этого огромное удовольствие. Я чувствовала тепло, полнейшую расслабленность в теле и восхитительную пустоту в голове. Но едва я начала погружаться сквозь эту дымку блаженства в более глубокие сферы бессознательного, как резкое движение матраса мигом заставило меня очнуться.

Я рефлекторно перекатилась на бок и потянулась к Джейми. Осознанное мышление ко мне еще не вернулось, но синапсы уже сделали свои выводы. Он в постели, значит, на нас не напали и дом не горит. Никаких звуков, кроме его учащенного дыхания; с детьми все в порядке, никто не вломился. Следовательно… его разбудил собственный сон.

Едва эта мысль оформилась в моем сознании, я тронула плечо мужа. Джейми отстранился, хотя и не отпрянул, как бывало обычно, когда я прикасалась к нему слишком внезапно после дурного сна. Значит, он вполне проснулся и осознавал, что это я. Слава богу. Я глубоко вздохнула и тихо позвала:

— Джейми?

Глаза уже привыкли к темноте: я различила его, в напряжении свернувшегося рядом, лицом ко мне.

— Не трогай меня, саксоночка, — так же тихо сказал он. — Не сейчас. Погоди немного.

Он лег спать в рубашке. В комнате было еще прохладно, однако теперь он был голым. Когда он ее снял? И почему?

Джейми не шевелился, но слабый свет притухшего огня скользил по его коже, создавая иллюзию движения; он расслабился, волоски на теле улеглись, а дыхание замедлилось.

Я тоже вздохнула свободнее, хотя по-прежнему настороженно наблюдала за ним. Ему снился не Уэнтворт: Джейми не покрылся испариной и я не чувствовала запахов страха и крови, буквально исходивших от него после этих снов. Они являлись редко, но были ужасны.

Возможно, он видел во сне сражение? Хоть бы так. В них тоже мало хорошего, но обычно Джейми довольно быстро приходил в себя и позволял мне ласково баюкать его в объятиях, пока снова не засыпал. Мне очень хотелось сделать это сейчас. В очаге позади меня треснул уголек, и крохотная вспышка на миг осветила лицо мужа. К моему удивлению, он выглядел умиротворенным. Взгляд широко раскрытых глаз был устремлен на что-то, доступное только ему.

— Что такое? — прошептала я через несколько мгновений. — Что ты видишь, Джейми?

Он медленно покачал головой, по-прежнему глядя в одну точку. Однако постепенно сфокусировал взгляд на мне и глубоко вздохнул, плечи его расслабились. Он потянулся ко мне, и я едва ли не кинулась в его объятия и крепко сжала.

— Все в порядке, саксоночка, — произнес он мне в волосы. — Я не… Все в порядке.

Голос звучал странно, почти озадаченно, но, похоже, он и в самом деле был в порядке. Джейми нежно потер мою спину между лопатками, и я понемногу успокоилась. Несмотря на прохладу в комнате, от него исходил жар; доктор во мне быстро оценил его состояние — ни озноба, ни судорог. Дыхание совершенно нормальное, как и сердцебиение, которое я отчетливо чувствовала своей грудью.

— Ты… расскажешь мне? — спросила я, слегка отстраняясь.

Иногда он соглашался, и это немного помогало. Но чаще отказывался и просто трясся, пока сон его не отпускал.

— Не знаю. — В голосе по-прежнему звучала нотка удивления. — Это был… Каллоден, только… не такой, как всегда.

— А какой? — осторожно спросила я. Из его рассказов я знала, что он помнил только обрывки битвы, отдельные яркие образы. Я никогда не старалась вытянуть из него больше, но заметила, что такие сны приходили тем чаще, чем ближе на горизонте маячила очередная битва. — Ты видел Мурту?

— Да. — Удивление в голосе усилилось, рука замерла на моей спине. — Он был там, рядом со мной. Я разглядел его лицо: оно сияло, как солнце.

Такое описание его покойного крестного отца было более чем странным. Мурта представлял собой один из самых суровых образцов шотландской мужественности, когда-либо живших в Нагорье.

— Он был… счастлив? — неуверенно спросила я.

Я не могла представить, чтобы кто-нибудь ступивший в тот день на Каллоденскую пустошь мог выдавить из себя улыбку, даже герцог Камберлендский.

— О, более чем счастлив, саксоночка… Переполнен радостью. — Он отпустил меня и заглянул в лицо. — Как и все мы.

— Все вы… Кто еще там был? — Мое беспокойство почти улеглось, сменившись любопытством.

— Точно не знаю. Алекс Кинкейд и Ронни…

— Ронни Макнаб? — пораженно выпалила я.

— Да. — Джейми едва заметил мою ремарку. Его брови были сосредоточенно сдвинуты, а по лицу разливался какой-то странный свет. — А еще мой отец и дед… — Он громко рассмеялся, снова удивившись. — Не представляю, с чего вдруг… просто стоял у края поля, сердито наблюдая за происходящим, но однако же светился, как репа на Самайн.

Я не стала заострять его внимание на том, что все, кого он упомянул, мертвы. Многие из них даже не были на поле битвы в тот день — Алекс Кинкейд погиб при Престонпансе, а Ронни Макнаб… Я невольно взглянула на огонь, пылающий на новом черном сланце очага. Но Джейми все еще вглядывался в глубины своего сна.

— Знаешь, сражение отнимает у тебя все силы. Ты устаешь. Меч становится таким тяжелым, что кажется невозможным поднять его еще раз, хотя, конечно же, ты его поднимаешь. — Потянувшись, он согнул и повертел левую руку, наблюдая за игрой света на выбеленных солнцем волосках и выступающих мускулах. — Неважно, жарко или холодно… ты просто хочешь оказаться в другом месте. Боишься или просто не успеваешь испугаться, но когда все заканчивается, тебя трясет от сделанного…

Джейми тряхнул головой, отгоняя мысли.

— Но не в этот раз. Время от времени тобой завладевает нечто… красный свет, как я всегда это называл. — Он глянул на меня, почти застенчиво. — Я чувствовал его… в разы сильнее… когда шел в атаку при Каллодене. Теперь же… — Джейми медленно провел рукой по волосам. — Все было иначе. Я совсем не боялся и не устал. Ты когда-нибудь потеешь во сне, саксоночка?

— Если ты имеешь в виду буквально, то да. Если ты про то, осознаю ли я, что потею во сне… нет, не думаю.

Он кивнул, словно получив подтверждение.

— Да. А еще во сне не ощущаешь запахи, если, конечно, не загорелся дом, пока ты спал. Но я чувствовал много всего, только что. Трение болотных растений о ноги, утесник, прилипший к краю килта, и траву на щеке, когда упал. И холод от воды, в которой лежал. Холод проник мне в грудь, сердце замедлилось… Я знал, что истекаю кровью, однако ничего не болело, и я не боялся.

— Ты разделся во сне? — Я коснулась его обнаженной груди. Джейми непонимающе посмотрел на мой палец. Затем резко выдохнул.

— Господи. Я и забыл. Он тоже был там… Джек Рэндолл. Возник из ниоткуда, прямо в гуще сражения, в чем мать родила.

— Что?!

— Не спрашивай, саксоночка, я не знаю почему. Но… так было. — Его ладонь скользнула к груди и осторожно коснулась маленького углубления. — И я тоже.

140

Три раунда с носорогом

Фрэзер-Ридж

16 сентября 1780 года

— Смотри-ка, ты уже знаешь, что делать, — улыбнулась я, выглядывая между коленями Брианны.

— Если кто-то думает, что я снова это сделаю… — выдохнула она и резко умолкла, ее потное лицо скривилось, как у горгульи. — Нр-р-ргх…

— Прекрасно, дорогая. — Мои пальцы коснулись округлого волосатого объекта, ненадолго показавшегося между ног. Я ощутила его лишь на секунду, прежде чем он снова исчез: мимолетное биение пульса, но этого было достаточно; никакой паники, только удивление и сильное любопытство.

— Боже, напоминает кокос! — выпалил Роджер, стоящий на коленях на полу позади меня.

— Ар-р-ргх-х-х! Нг-гх-х! Я тебя убью! Ты… черт…

Не договорив, Брианна тяжело, по-собачьи задышала ртом, затем со всей силы уперлась окровавленными ногами в покрытый соломой пол и приподнялась с родильного кресла — младенец выскочил и упал мне в руки.

— Господи боже, — сказал Роджер.

— Не грохнись в обморок там. — Я протерла нос и рот новорожденного мальчика. — Фанни? Если он упадет, оттащи его с дороги.

— Не упаду, — произнес он дрожащим голосом. — Ох, Бри. Ох… Ох, Бри!

Я чувствовала, как он торопливо поднимается с соломы, чтобы подойти к жене, но моим вниманием целиком завладели Брианна (кровотечение, небольшой разрыв промежности, но без сильной кровопотери) и ребенок — розовый, извивающийся, с точно таким же выражением горгульи на сморщенном личике, какое было у его матери за мгновение до того; крошечное сердечко стучало, как молоток, и… Моя улыбка стала еще шире, когда он дернулся от прикосновения куска марли и заверещал, словно сердитая циркулярная пила.

— Девять или десять по шкале Апгар, — радостно сообщила я. — Молодцы, вы оба!

— Апгар? — озадаченно спросила Фанни, глядя на малыша. — Так вы называете его…

— Хм. Нет. Это перечень показателей, по которому оценивают состояние новорожденного[324]. Туда входят «активность», «пульс», «гримаса раздражения» — это у него точно есть, «внешний вид»… Смотри, какой он розовый. У ребенка, с которым не все в порядке, могут быть синюшные пальцы на руках и ногах или посинение всего тела — очень плохой признак.

Я вспомнила рождение Аманды — и последнего посиневшего младенца, которого приняла, — и ощутила мурашки на коже. Закрыв глаза, я вознесла короткую молитву за маленькую Эбигейл Клаудтри и за здорового внука в своих руках.

— А пятый показатель? — полюбопытствовал Роджер.

Я подняла глаза. Он поддерживал голову жены, нежно убирая прилипшие к ее лицу пряди мокрых от пота волос, однако взглядом неотрывно следил за малышом.

— Дыхание. — Я слегка повысила голос, чтобы перекричать ритмичный — и громкий — плач ребенка. — Если они кричат, значит — дышат. Иди сюда и перережь ему пуповину, папочка. Фанни, ты тоже подойди, плацента выйдет с минуты на минуту.

— Где па? — спросила Бри, поднимая голову.

— Здесь, дочка.

Джейми, притаившийся в дверном проеме, сунул четки в карман, подошел к дочери, поцеловал ее в лоб и прошептал что-то по-гэльски, отчего на усталом лице Брианны расцвела улыбка.

В комнате пахло кровью и прочими выделениями, а также особым плодородным, болотным запахом родовых вод.

— Держи, милая. — Кое-как поднявшись (колени у меня одеревенели после часа стояния на твердом полу), я положила голого ребенка ей на руки. — Будь осторожна, он все еще немного скользкий.

Новорожденного покрывала защитная первородная смазка, предохранявшая его в водах, из которых он вынырнул, что придавало ему слегка восковой вид. Спустя несколько мгновений я наконец смогла разогнуть спину и встать прямо, а затем со стоном вытянула руки вверх.

— Я еще ее не вижу. — Фанни опустилась на колени между расставленными ногами Брианны, пристально вглядываясь.

— Попробуй дать ему грудь, родная, — сказала я Бри. — Это поможет матке сократиться.

— Как раз то, что мне нужно, — пробормотала она, но ничто не тронуло блаженной улыбки, которая светилась на ее лице сквозь пелену усталости.

Она стянула верх испачканной потом и кровью рубашки и осторожно поднесла кричащего сына к груди. Все завороженно смотрели, как он трется лицом о грудь, не переставая визжать. Наморщив нос и держа ребенка в одной руке, другой Бри пыталась направить сосок. На сосках выступили крошечные капли прозрачной жидкости.

— Видишь? — кивнула я Фанни. — Это молозиво. Оно предшествует настоящему молоку. В нем полно антител и других полезных веществ. — Девочка повернула ко мне голову, вытаращив глаза. — Так ребенок будет защищен от любой болезни — ну, от большинства болезней, которые были у его матери, — объяснила я.

Младенец заерзал, и Бри чуть не выронила его. Присутствующие ахнули. Она сердито посмотрела на Роджера, стоявшего ближе всех, и сказала:

— Я его держу.

Малыш откинул голову назад, затем наклонил ее вперед, нашел сосок и зачмокал с красноречивым вздохом раздражения, так ясно говорившим: «Ну наконец-то!», что все облегченно рассмеялись.

Легкий стук в дверной косяк возвестил о появлении Пейшенс и Пруденс Хардман. Лица девочек светились любопытством.

— Мы услышали плач ребенка, — сказала Пруденс. — Скажите, кто?

— И как ты себя чувствуешь, Друг Бри? — спросила Пейшенс, неуверенно улыбаясь Брианне. Волосы у той начали подсыхать и пушиться, отчего она походила на льва, который провел три раунда с носорогом и еще не понял, кто победил. Однако она по-прежнему улыбалась, гладя ребенка по головке.

— Мальчик, — ответила Бри хриплым от крика, но спокойным голосом.

— О-о-о! — хором выдохнули девочки и, переглянувшись, рассмеялись. Пейшенс, однако, быстро опомнилась и спросила, не хочет ли Бри чего-нибудь поесть.

— Мама приготовила содовый хлеб с джемом на случай, если ты проголодаешься, и много сладкого молока, — добавила Пруденс. — Как зовут твоего сына?

— Умираю от голода, — сказала Бри. — Что касается… ай! — Она замолчала и, сморщившись, закрыла глаза. — Ммф.

— Вот она! — воскликнула Фанни, стоя на четвереньках и пристально всматриваясь. — Уже на подходе, я вижу… О! — Девочка резко выпрямилась.

Плацента, выскользнув, со смачным шлепком упала на устланные соломой половицы. Роджер и Джейми поспешно отвели глаза, зато две юные квакерши торжественно кивнули.

— Точно как у мамы, когда она родила Честити, — изрекла Пруденс. — Мы заварили из нее бульон.

Плацента — темная, с сетью извивающихся кровеносных сосудов и тянущимися остатками пуповины — добавила к едкому запаху пота и притоптанной свежей соломы свой мясной аромат.

— Думаю, мы лучше закопаем ее в саду, — поспешно сказала я, увидев выражение лица Бри. — Полезно для почвы. Кстати, насчет имени — у вас уже есть варианты?

— Куча. — Брианна посмотрела на ребенка и крепче прижала малыша к себе. — Мы хотели подождать и сначала увидеть его или ее, чтобы решить наверняка.

— Мы думали, возможно, Джейми? — Роджер поднял бровь в сторону нынешнего носителя этого имени, однако тот покачал головой.

— Нет, зачем вам Джемми и Джейми, — возразил он. — Они вечно будут путаться, кого зовут. Раз Джема назвали в честь твоего отца, Роджер Мак, тогда на сей раз, может, в честь преподобного?

Роджер улыбнулся.

— Хорошая мысль, но преподобного звали Реджинальд, и я не уверен… А в честь отца Джейми уже назвали Брианну. Клэр? Как звали вашего отца?

— Генри, — рассеянно сказала я, глядя на миниатюрные ягодицы. Уже скоро понадобится подгузник… — Он совсем не похож на Генри, правда? Или на Гарри? — После выхода плаценты кровотечение ослабло, однако еще не прекратилось. — Милая, нужно переместить тебя на кровать, чтобы я помяла тебе живот.

Роджер и Джейми подняли Бри вместе с ребенком и благополучно перенесли на кровать, где я расстелила парусиновую простыню. В обсуждении имен, продолжавшемся некоторое время, участвовали все, включая Фанни и девочек Хардман. Бри решительно заявляла, что не позволит маленькому Анониму месяцами оставаться без имени, как Огги-Хантер. Я меж тем массировала ее большой дряблый живот, прервавшись на мгновение, чтобы проверить ее нормально бьющееся сердце, а затем, когда матка понемногу начала сокращаться, зашила небольшой разрыв промежности и аккуратно вымыла ей ноги.

— Тогда, может, Дэвид, — предложил Джейми. — Это второе имя моего отца. К тому же его носили короли. Правда, всего два, шотландский и еврейский — великий воин, хотя и склонный к распутству.

Повисла тишина и тихий задумчивый гул размышлений.

— Дэвид, — сонно промолвила Бри. Младенец заснул, откинув голову и медленно выпустив изо рта набухший сосок. — Малыш Дэви. Неплохо.

Она зевнула и посмотрела на Джейми — он разглядывал ребенка с такой нежностью, что у меня защемило сердце, а на глаза навернулись слезы.

— А как насчет Уильяма в качестве второго имени? Можно, па?

Джейми прочистил горло и кивнул.

— Да, — хрипло ответил он. — Если хотите. Роджер Мак?

— Да, — сказал Роджер. — Может быть, еще Йен?

— Да, — согласилась Бри. — Боже, это еда?

На лестнице послышались шаги, и в комнату осторожно вошла Сильвия; в руках она держала поднос с хлебом, джемом, жареной картошкой, миской похлебки и кувшином молока.

— Я вижу, с тобой все в порядке, сестра, — мягко сказала она Бри и поставила поднос. — И с малюткой, слава богу.

— Роджер, — позвала Бри, пытаясь усесться прямее с ребенком на руках. — Возьми его.

Роджер принял ребенка и немного отступил назад, чтобы мы могли привести Бри в порядок и покормить ее. Оглянувшись, я заметила, как Роджер оторвал счастливый взгляд от только что запеленатого младенца и увидел Джейми, который из-за его плеча застенчиво рассматривал новорожденного внука.

— Вот, дедушка. — Роджер бережно положил маленького Дэвида Уильяма Йена Фрэзера Маккензи на руки деду. Большая ладонь Джейми обхватила головку мальчика, нежно удерживая ее, как мыльный пузырь.

Фанни, стоявшая рядом со мной с охапкой грязного и вонючего белья, отвернулась от этой блаженной сцены и серьезно посмотрела на меня.

— Я никогда не выйду замуж, — сказала она.

141

В жужжании пчел

Полковник Фрэнсис Локк, командир ополчения округа Роуэн

26 августа 1780 года от Р.Х.

Полковник Фрэзер!

Сообщаю Вам, что, согласно полученной мною от Исаака Шелби депеше, 19-го числа сего месяца в Масгроув-Милл, недалеко от реки Энори, группа числом в двести человек из отрядов местного ополчения Северной Каролины и Джорджии под командованием полковников Шелби, Джеймса Уильямса и Элайджи Кларка атаковала и разгромила лоялистов, охранявших склад зерна и переправу через реку, а также примкнувшую к ним сотню лоялистских ополченцев и примерно две сотни солдат регулярных войск, направлявшихся на соединение с силами майора Патрика Фергюсона.

Мне сообщили, что сражение выдалось жарким и лоялистские ополченцы атаковали штыками, но были повержены повстанцами, которые смело бросились в бой с боевым кличем, стреляя и рубя неприятелю руки, и таким образом сломили атаку.

Капитан Шадрах Инман из отряда ополчения Джорджии под командованием Кларка погиб в ходе первой атаки, но ему удалось расстроить ряды защитников города, которые затем были разбиты; около 70 человек захвачено в плен и почти столько же убито, в то время как повстанческие силы потеряли только четырех человек убитыми и дюжину пленными.

Я знаю, Вы разделите мою радость в связи с этим известием, однако Вам следует также разделить и мое беспокойство. Если столько регулярных войск и других лоялистов направлялись к Фергюсону из такого захолустья, как Масгроув-Милл, значит, неспокойно по всей Каролине и стоит ждать больших неприятностей, если Фергюсону удастся собрать серьезные силы, что весьма вероятно. Мы должны предотвратить это, пока еще есть время.

Я возобновляю свое приглашение Вам и Вашим людям вступить в число ополченцев округа Роуэн и повторяю обещание оставить за Вами право командовать Вашими людьми, тогда как сами Вы будете исключительно в моем подчинении наравне с другими командирами, с правом использовать припасы и порох, имеющиеся в распоряжении полка. Буду держать Вас в курсе дошедших до меня известий и надеюсь на Вашу поддержку в сем великом начинании.

Полковник Фрэнсис Локк,

командир ополчения округа Роуэн

* * *

Джейми осторожно сложил письмо, мельком отметив размазанные чернила на подписи Локка — след от его собственных вспотевших пальцев.

Соблазн был велик. Он мог бы собрать людей и присоединиться к Локку, а не сражаться с людьми из-за гор у Кингс-Маунтин. Локк со своим полком в июне разгромил большой отряд лоялистов у Рамсерз-Милл и справился с задачей весьма достойно, судя по тому, что он слышал. В книге Рэндолла этот инцидент освещался кратко, но все, что там говорилось, совпадало с рассказами, которые доходили до Джейми, вплоть до упоминания о незначительной группе пфальцких немцев, присоединившихся к войскам Локка.

Однако помимо этого в Книге (ибо он думал о ней исключительно так) Локк больше не фигурировал — до стычки у Колсонс-Милл в следующем году. Кингс-Маунтин, маячивший перед ним длинной тенью, произойдет как раз в этот промежуток времени. В любом случае Джейми не мог надолго оставить Ридж без защиты. Он знал, что среди его арендаторов есть тори, и подумал о Никодимусе Партленде. Джейми не слышал о новых попытках, но прекрасно понимал: почти кто угодно может пройти через границу с землями чероки без его ведома.

Он со вздохом сунул письмо в карман и, не в силах оставаться наедине с мыслями, пошел вверх по холму к саду Клэр — не для того, чтобы рассказать ей о письме Локка и своих соображениях, а просто ради мгновенного утешения от ее присутствия.

Не найдя там жены, Джейми помедлил у калитки, потом закрыл ее за собой и неторопливо пошел к ряду ульев. Он смастерил для Клэр длинную скамейку, и теперь на ней стояли девять ульев, наполненных мирным жужжанием под лучами осеннего солнца. Среди них были как соломенные ульи, так и построенные Брианной три ящика с деревянными рамами внутри и чем-то вроде дренажа, чтобы облегчить сбор меда. Где-то на задворках памяти всплыло стихотворение, которое однажды читала ему Клэр, что-то о девятках и пчелах. Джейми припомнил только «Бобовых девять грядок и улей смастерив, в жужжаньи пчел приют себе найду»[325]. Число «девять» всегда его настораживало после встречи со старой гадалкой в Париже.

«Перед смертью ты умрешь девять раз», — сказала она ему. Клэр время от времени пыталась сосчитать, сколько раз он мог умереть, но не умер. Сам Джейми редко это делал, из-за суеверного страха навлечь несчастье, зацикливаясь на нем.

Пчелы летали повсюду, занимаясь своими делами. В лучах закатного солнца их крылья сверкали среди зелени сада подобно искрам. Вдоль одной стороны ограды росло несколько оборванных подсолнухов (их семена походили на серую гальку), а также очиток и космея. Еще он узнал пурпурную горечавку (Клэр делала из нее мазь, которую не раз использовала на нем), привезенную из Уилмингтона и заботливо взращиваемую здесь, на специально созданном для нее песчаном пятачке. При виде бледного пятна среди более темного суглинка Джейми вспомнил, как копал песок, и улыбнулся. Пчелам, похоже, нравился золотарник, хотя Клэр говорила, что теперь они собирают нектар в основном в лесах и на лугах.

Он медленно подошел к скамейке и протянул руку к ульям, но не прикоснулся сразу, а подождал, пока одна или две пчелы сядут ему на руку, щекоча кожу лапками. «Так они будут знать, что ты не медведь», — пошутила Клэр. Джейми улыбнулся воспоминанию, положил руку на нагретую солнцем солому и просто стоял, понемногу отпуская беспокойные мысли.

— Вы позаботитесь о ней, да? — наконец тихо произнес он, обращаясь к пчелам. — Если она придет к вам и скажет, что меня больше нет, будете ее кормить и оберегать?

Джейми постоял еще немного, прислушиваясь к несмолкающему гулу.

— Я доверяю жену вам.

Облегчив сердце, он повернулся, чтобы уйти. Только когда Джейми закрыл за собой калитку и направился к дому, ему пришла на память еще одна строчка из стихотворения:

Покой накроет душу, неспешен и тягуч…

142

Разве нет?..[326]

20 сентября 1780 года

От пол. Джона Севьера

Пол. Джеймсу Фрэзеру

Нам стало известно, что лоялистское ополчение Фергюсона выдвинулось из Камдена вместе с Корнуоллисом и теперь направляется на юг, в Северную Каролину.

Ходят слухи, что он собирается атаковать и сжечь поселения повстанцев, которые попадутся ему на пути. Мы намерены перехватить его в какой-нибудь удобной точке. Если Вы со своим ополчением решите присоединиться к нам, то встреча и сбор назначены на 25 сентября в Сикамор-Шолс.

Возьмите столько оружия и пороха, сколько у Вас есть.

Джон Севьер, командир ополчения

* * *

21 сентября 1780 года

Жителям Северной Каролины

Джентльмены, если вы не желаете, чтобы вас поглотило нашествие варваров, которые убили безоружного сына на глазах у отца, а затем отрубили ему руки и чьи вопиющие жестокости и беззакония служат наилучшим свидетельством их трусости и отсутствия дисциплины, если вы не желаете, чтобы вас схватили, ограбили и убили, а ваши жены и дочери через четыре дня подверглись насилию со стороны отбросов человечества, — короче говоря, если вы хотите жить и заслуживаете звания мужчин, берите в руки оружие и приходите в лагерь.

Люди из глубинки перешли горы; их возглавляют Макдауэлл, Хэмптон, Шелби и Кливленд, так что вы знаете, к чему готовиться. Если вы предпочитаете, чтобы на вас вечно мочилась кучка шелудивых псов, скажите об этом сразу, и пусть ваши женщины отвернутся от вас и найдут себе настоящих мужчин, способных их защитить.

Пат. Фергюсон, майор 71-го полка

* * *

Фрэзер-Ридж

22 сентября 1780 года от Рождества Христова

Я, Джеймс Александр Малкольм Маккензи Фрэзер, будучи в здравом уме…

Джейми спросил себя, сколько мужчин в этот момент останавливалось, чтобы оценить состояние своего рассудка. Если ты разговаривал с мертвецом весь последний год, впору и усомниться, подумал он. С другой стороны, кто признается на бумаге в том, что спятил?

Но даже отбросить сумасшествие… Как насчет людей, которые за двадцать лет ни дня не были трезвыми, или тех, кто вернулся с войны с потерями или, наоборот, с тяжкой ношей за плечами. От этой мысли волосы у него зашевелились от затылка до задницы, и он так сильно сжал перо, что оно с треском разломилось.

Ладно, если он хочет, чтобы его последнюю волю и завещание приняли всерьез, он должен заявить, что находится в здравом уме, как бы ни думал на самом деле.

Джейми вздохнул и посмотрел на остававшиеся в банке перья: в основном гусиные или индюшачьи, но были среди них и два запретных совиных. Что ж, по крайней мере, об этом лучше помалкивать…

Он заточил кончик совиного пера, собираясь с мыслями. От свежих чернил исходил резкий запах железа и древесный аромат дубовых галлов[327]. Это его успокоило. Чуть-чуть.

…настоящим объявляю, что это моя последняя воля и завещание, и клянусь так перед Богом.

Оставляю моей жене, Клэр Элизабет Бичем (черта с два я упомяну здесь его имя) Фрэзер, всю собственность и имущество, которыми владею, целиком и полностью, за исключением отдельных распоряжений, перечисленных ниже:

Моей дочери, Брианне Эллен Фрэзер Маккензи, я оставляю двести акров из земли, переданной мне Кор… (еще два года, и чертова Корона лишится права голоса, если Клэр и другие не ошибаются насчет происходящего; до сих пор они были правы)…

— Ifrinn, — пробормотал он себе под нос и вычеркнул «переданной мне Короной», заменив на «известной как Фрэзер-Ридж».

Похожим образом он распорядился насчет Роджера, Джеремайи, Аманды и, после недолгих раздумий, Фрэнсис. Даже если их не связывают кровные узы, он не мог оставить девочку без имущества; и если у нее будет здесь земля, возможно, она останется поблизости, где Брианна и ее семья позаботятся о ней, помогут найти путь в жизни и хорошую партию.

Ах да… новый ребенок Брианны… И Джейми с улыбкой добавил: Дэвид.

Пятьдесят акров Бобби Хиггинсу; он способный помощник и заслужил это.

Моему сыну, Фергусу Клоделю Фрэзеру, и его жене, Марсали Джейн Маккимми Фрэзер, я оставляю сумму в пятьсот фунтов золотом.

Не слишком ли много? Если жулики прознают о таком богатстве, то слетятся, как мухи на дерьмо. Однако и Фергус, и Марсали были людьми осмотрительными, за них можно не беспокоиться.

Оставались еще разные мелочи: его рубиновая булавка, книги (те, что про хоббитов, он, возможно, завещает Джему), инструменты (конечно, для Брианны) и оружие (если оно вернется без меня). Но был еще один важный человек, которого необходимо упомянуть. Поколебавшись, Джейми написал (просто чтобы посмотреть, как это выглядит на бумаге):

Моему сыну…

Он осторожно положил перо, словно боясь оставить кляксы на бумаге, хотя и так придется переписывать из-за вычеркиваний.

Вряд ли Уильям нуждается в материальных подачках от него.

А вдруг? Бри говорит, парень хочет отречься от своего титула. В таком случае он потеряет все принадлежащее ему имущество? Хотя герцог думает, что отказаться нельзя… Но если и можно, Джон Грей позаботится о сыне: кому, как не Уильяму, он оставит деньги?

Это если руководствоваться логикой. На что сейчас, к сожалению, Джейми был неспособен. Движимый не то любовью, не то греховной гордыней или еще чем похуже, он не мог умереть, не оставив Уильяму что-то от себя. И я не умру, пока не признаю Уильяма публично, пускай даже не увижу его лицо, когда он об этом услышит. При мысли о сыне губы дрогнули, и он сжал их. Еще больше исправлений…

Моему родному сыну Уильяму Джеймсу Фрэзеру, известному также как Уильям Кларенс Генри Джордж Рэнсом, известному также как девятый граф Элсмир…

Джейми прикусил кончик пера, ощутив горький вкус чернил, и написал:

…сто фунтов золотом, три бочки «Особого виски» и мою зеленую Библию, дабы он нашел утешение и мудрость на ее страницах.

— Возможно, в виски он найдет куда больше мудрости, — пробормотал Джейми себе под нос, однако на душе у него полегчало.

Десять фунтов каждому внуку, поименно. Он с удовольствием перечитал список: Джем, Мэнди, Дэви, Жермен, Джоани, Фелисити, малыши Александр и Шарль-Клэр (рядом с именем Анри-Кристиана он поставил крестик и почувствовал ком в горле). И всем последующим отпрыскам… любого из моих детей. Было странно думать, что не только Брианна может родить еще детей, но и Марсали, и ее сестра Джоан, если выйдет замуж (черт, он забыл упомянуть Джоани вместе с другими своими детьми; дополнительные исправления…). Или жена Уильяма, кто бы она ни была.

Джейми начал жалеть, что не доживет до встречи с супругой Уильяма и его детьми, но решительно отбросил эту мысль. Если он попадет на Небеса, там, несомненно, есть какой-то способ узнать, как поживает без тебя твоя семья, а может, и глянуть одним глазком или протянуть им руку помощи. Наверное, интересно быть призраком… Он бы не отказался навестить в таком виде многих людей, просто чтобы взглянуть на выражение их лиц.

Вот наследие от Господа: дети; награда от Него — плод чрева. Что стрелы в руке сильного, то сыновья молодые. Блажен человек, который наполнил ими колчан свой[328].

При мысли об этом Джейми улыбнулся.

Размышления о детях навели его еще на одно: он забыл о Дженни, Йене, Рэйчел, малыше Хантере Джеймсе Маленьком Волке — и о пока еще неизвестном младенце, который должен родиться весной.

Джейми потер переносицу. Возможно, стоит подумать и дописать позже.

Беда в том, что он боялся ехать в Кингс-Маунтин, не распорядившись имуществом, на случай, если его догадки насчет слов Фрэнка Рэндолла оправдаются.

Стал бы он лгать? Историк, поклявшийся — по крайней мере, самому себе — говорить правду насколько возможно?

Любой человек солгал бы при определенных обстоятельствах, а учитывая то, что Фрэнк Рэндолл определенно знал о Джеймсе Фрэзере…

Он не мог рисковать. Джейми снова взял перо и продолжил:

Моей сестре, Дженет Флоре Арабелле Фрэзер Мюррей, я оставляю свои четки…

143

Сказать тебе кое-что?

Сикамор-Шолс, округ Вашингтон,

колония Северная Каролина

26 сентября 1780 года

Кому, как не мне, знать, что письменная история лишь поверхностно отражает происходившие на самом деле события. Что уж говорить о мыслях, действиях и реакциях их непосредственных участников. Разумеется, я это знала, но как-то забыла и отправилась в военную экспедицию с твердой, хотя и безотчетной, верой в исторические свидетельства.

Я предполагала, что встреча у Сикамор-Шолс будет обычным сборищем разрозненных групп людей, прибывающих вразнобой, что неизменно повлечет за собой беспорядок и неразбериху — следствие любого предприятия с участием нескольких предводителей. Именно так и произошло.

Однако я не предполагала, что никто, кроме меня, не позаботится о провизии или медикаментах и что командиры ополчения не будут знать, куда мы направляемся.

Мысль о Кингс-Маунтин так долго торчала у меня в голове грозным каменным выступом, что приобрела облик Роковой Горы. Предреченной и неотвратимой. Но никто из ополченцев, которые там рано или поздно окажутся, этого не знал. Не читавшие краткого, но досконального разбора битвы Фрэнклина У. Рэндолла (Иисус твою Рузвельт Христос, неужели родители Фрэнка и правда назвали его в честь Бенджамина Франклина? Успокойся, Бичем, ты впадаешь в истерику…), Севьер, Шелби, Кливленд, Кэмпбелл, Хэмбрайт и остальные понятия не имели, что мы направляемся в Кингс-Маунтин. Мы преследовали Патрика Фергюсона — куда менее четкую цель.

Новости о его передвижении доходили до нас обрывками, по мере беспорядочного прибытия разведчиков, и зависели от подробностей их отчетов. Нам было известно, что он со своим растущим отрядом из местных регулярных войск — официального британского ополчения — и лоялистов, примкнувших к нему из страха или негодования, двигался на юг, в сторону Южной Каролины, с намерением атаковать и разрушать небольшие поселения мятежников. Например, Фрэзер-Ридж. Насколько мы знали (или думали, что знаем), его силы насчитывали приблизительно тысячу человек, а это уже не шутки.

Нас было около девятисот, включая меня. Мое присутствие вызывало косые взгляды и перешептывания, так что Джейми даже вызвали на разговор с другими предводителями ополчения, вероятно чтобы попросить его отправить меня домой.

— Я отказался, — коротко ответил он, когда я поинтересовалась, как прошла беседа. — И заявил, что, если к тебе будут приставать или как-либо беспокоить, сразу же заберу своих людей и пойду сражаться в одиночку.

Как следствие, меня не беспокоили и не приставали, хотя косые взгляды и перешептывания продолжались еще некоторое время. Впрочем, и они прекратились за ту неделю, что я лечила мелкие травмы и болезни, сопровождающие армию. Я стала ротным медиком, и вопроса, что я там делаю, больше не возникало.

Не зная в точности, где находится Фергюсон, мы, однако же, не блуждали вслепую. Фергюсон со своими войсками не шел через горы по бездорожью, как и мы. Армии в большинстве случаев нужны дороги, и разведчики доложили, каким путем следует ополчение лоялистов. Очевидно, в какой-то момент мы сойдемся.

Мы с Джейми, Йеном-младшим и Роджером знали, где произойдет встреча, но это не имело практической ценности, поскольку мы не могли рассказать полковнику Кэмпбеллу и остальным, откуда нам все известно.

А если бы и могли, ничего бы не изменилось. Мы неумолимо двигались в направлении Кингс-Маунтин, как и Патрик Фергюсон.

Отряд выступил от Сикамор-Шолс 26 сентября. Сражение должно было произойти — если верить истории и Фрэнку — 7 октября.

* * *

Стояла осень, и погода постоянно менялась. Первые теплые дни быстро уступили место проливным дождям и ледяному ветру в горах, однако стоило нам спуститься в долину, как опять вернулась кратковременная жара. У нас не было палаток для укрытия, только отдельные куски парусины, поэтому мы часто промокали до нитки. И хотя каждый захватил с собой кое-какую провизию, в походе она быстро закончилась.

Не имея квартирмейстера или повозок с припасами, наш пестрый отряд существовал впроголодь, пользуясь гостеприимством родственников и знакомых повстанцев, фермы которых мы проезжали. Время от времени мужчины совершали набеги на поля и фермерские дома лоялистов; Севьеру и Кэмпбеллу стоило немалых усилий не дать своим людям расстрелять или повесить обобранных жертв. Имеющиеся две или три повозки (они постоянно вязли, и приходилось выуживать их из грязи или перетаскивать через ручьи) предназначались для перевозки оружия и бочек с порохом, коим миссис Паттон снабдила нас в достатке. Некоторые мужчины сами несли собственные ружья, мешки с патронами и пороховые рожки; другие складывали их в повозки до тех пор, пока не возникнет опасность. Джейми и Йен-младший со своими не расставались. У меня было два пистолета в кобуре, нож на поясе и еще один в чулке. Даже Роджер взял пистолет и нож, хотя обычно нес свое оружие незаряженным.

— У меня гораздо больше шансов врезать им кому-нибудь по голове, — сказал он мне. — А если буду носить его заряженным, то еще ногу себе отстрелю.

Я занималась лечением больных по вечерам, пока мужчины спорили о том, кто у них за старшего. Было ясно, что кто-то должен взять на себя общее руководство, но ни один из предводителей ополчения не желал подчиняться чьим-либо приказам. В конце концов лидером группы выбрали Уильяма Кэмпбелла, известного повстанца, богатого плантатора и зятя Патрика Генри[329]. Ему было около тридцати пяти лет, как Бенджамину Кливленду и Исааку Шелби. Если я правильно поняла, его главное преимущество перед остальными заключалось в том, что он был родом из Вирджинии и, следовательно, далек от интриг и соперничества среди людей из-за гор.

— И у него громкий голос, — заметила я Джейми, когда через два костра от нас услышала крик Кэмпбелла. Похоже, он проклинал дождь, непокорный огонь и тот факт, что кто-то снял парусину с одной из повозок, отчего ружья промокли.

— Ну да, — согласился муж без особого энтузиазма. — Без этого ведь никак? Если собираешься вести людей в бой и вывести их оттуда.

— Тогда лучше позаботься о своем голосе. — Я протянула ему в деревянной кружке горячую воду с запахом мяты.

Я развела костер под неким подобием маленького навеса, сооруженного из парусины (нашей личной, а не с повозок) и подходящего куста, но порывистый ветер то и дело трепал полотнище, сдувал воду с деревьев, а затем стихал, чтобы опять вернуться через несколько минут.

— Капнуть тебе виски?

На мгновение задумавшись, Джейми покачал головой:

— Нет, прибереги на потом. Вдруг понадобится.

Я села рядом и медленно отхлебнула из своей кружки, отогревая руки и внутренности. Готовить нам было не из чего, да и провизии — сущие крохи: кукурузные лепешки и мешок яблок, которые Роджер выпросил на встретившейся по дороге ферме. Джейми обошел своих людей, убедившись, что у них есть хоть немного еды и место для ночлега. Теперь он привалился спиной к стволу большой сосны рядом со мной, снял шляпу и стряхнул с нее воду.

— Сказать тебе кое-что, саксоночка? — заговорил Джейми после долгого молчания.

Он откинулся назад, наблюдая за мелькавшим сквозь клочья облаков полумесяцем, и положил правую руку мне на колено. Я видела тонкий шрам на том месте, где ампутировала безымянный палец, — белую полоску на покрасневшей от холода коже; четыре оставшихся пальца, которыми он весь день держал поводья, свело судорогой.

— Конечно. — Я взяла руку и начала ее массировать. Вид у Джейми не был взволнованный или расстроенный, так что, вероятно, он не собирался сообщить мне плохую новость.

— Как раз перед тем, как мы выехали, я сидел на крыльце с малышом Дэви на руках — он сосал мой большой палец, — и тут по ступеням поднялась Мэнди, грязная с головы до ног. Она нашла у озера кость и пришла спросить, кому та принадлежала. Я посмотрел и сказал, что это позвонок бобра, а она спросила, слышу ли я животных.

Я потихоньку выпрямляла и разминала его пальцы, и он крепче прижался спиной к дереву, тихо крякнув — не то от боли, не то от удовольствия.

— В каком смысле — слышишь?

Дождь лил весь день, но к вечеру прекратился, и хотя я промокла до исподнего, мне удавалось сохранять шаткий тепловой баланс и не дрожать, к тому же здесь, вдали от больших костров, было спокойно.

— Ну, знаешь, они с Джемом могут чувствовать друг друга, не видя один другого.

— В самом деле? Нет, не знала.

Впрочем, я не слишком удивилась. Пожалуй, несколько раз, сама того не осознавая, даже видела, как они это делали.

— Думаешь, их родители в курсе?

— Да. Она сказала, что мама знает… и в Бостоне устраивала им испытание, чтобы определить, на каком расстоянии они будут способны ощущать друг друга. Мэнди не запомнила, насколько далеко — для них это была всего лишь игра, хотя потом ей показалось странным, что родители не могут чувствовать, где она или Джем.

— Такое происходит только с ней и Джемом? Или они… хм… могут слышать и других людей? Родителей, например?

— Я спросил ее об этом, и она ответила, что да, но не всех подряд. Только друг друга и родителей. Тебя тоже, хотя не так сильно.

Меня пробрал озноб, не имевший ничего общего с холодом.

— А тебя они… слышат?

Джейми покачал головой.

— Нет. Я спросил. Она говорит, что у нее в голове я другого цвета. Она чувствует меня, когда я рядом, но не на расстоянии.

— И какого ты цвета? — полюбопытствовала я.

Он издал тихий смешок.

— Цвета воды.

— В самом деле? — Я покосилась на мужа. Было темно, крошечный костер бросал на влажное дерево лишь слабые всполохи, но мои глаза приспособились к темноте, и в лунном свете я разглядела черты Джейми. — Какой-то конкретной воды? Синей, как в океане, или темной, как в ручье?

Он покачал головой.

— Просто воды.

— Ты должен спросить Джема. — Я переплела свои пальцы с его, отводя их назад и разминая костяшки.

— Спрошу, — сказал Джейми со странной ноткой в голосе. — Если увижу его снова.

Вот оно. Камень у меня в сердце, кусок раскаленного свинца в животе. Измученная дневными тяготами, я ненадолго о нем забыла. Однако мысль о том, что может произойти у Кингс-Маунтин, никогда не выходила у меня из головы.

Чувствуя мое смятение, Джейми сомкнул свои пальцы — все еще холодные, но сильные — на моих и накрыл другой рукой.

— Если на этой неделе я умру, прошу тебя о трех вещах, a nighean, — тихо сказал он. — Только три вещи. Сделаешь их для меня?

— Ты знаешь, что сделаю, — хрипло ответила я. В горле пересохло. — Если смогу.

— Да, знаю, — тихо произнес Джейми, поднял мою руку и поцеловал, обдав теплым дыханием холодную кожу. — Ну, так вот. Первым делом постарайся найти священника, чтобы отслужил мессу за спасение моей души.

— Хорошо. — Я прочистила горло. — Только на это уйдет время. Вероятно, ближайший священник находится в Мэриленде.

— Сойдет. До тех пор поторчу в чистилище. Не так уж там и плохо — мне доводилось там бывать.

Я надеялась, он шутит. По крайней мере, о чистилище.

— А второе?

— Малыш Дэви. Аманда говорит, он похож на меня. Цветом воды. Он не такой, как они с Джемом… Думаю, это означает, что он не может пройти через камни.

От неожиданности я заморгала. Капли влаги с ресниц потекли по щекам, как слезы. Джейми сжал мои руки и едва заметным в темноте движением повернул ко мне голову.

— Я уже говорил это раньше, однако сейчас повторяю снова и не шучу. Если я умру, вы все должны вернуться. Если случится так, что Дэви не сможет перейти, отдайте его Рэйчел и Йену-младшему. Они будут любить его всем сердцем и оберегать.

Я хотела воскликнуть: «Я люблю тебя всем сердцем — и не могу уберечь».

Но одернула себя и сказала, изо всех сил стараясь сдержать настоящие слезы:

— Хорошо.

Джейми поднял мою руку и поцеловал холодные костяшки пальцев.

— Tapadh leat, mo chridhe.

Мы молча сидели рядом, слушая, как дождь барабанит по листве, с деревьев капает вода, а вдалеке раздаются звуки голосов. Зачатки огня потухли, не успев разгореться, хотя в воздухе еще висел едва уловимый запах дыма.

— Ты сказал, три вещи, — наконец хрипло выдавила я. — Что третье?

Джейми отпустил мою руку и распрямил пальцы, как я делала для него несколько минут назад, потом легонько провел по линиям на моей ладони и остановился у основания большого пальца, где буква «Д» на коже почти поблекла.

— Помни меня, — прошептал он.

Мы занимались любовью в промокшей одежде, и место слияния наших тел было единственным источником тепла. Мы продолжили, даже когда стало ясно, что ни один из нас не достигнет развязки. Медленно разделившись, мы тесно прижались друг к другу и лежали так в темноте до самого рассвета.

144

Дело пахнет виселицей

3 октября 1780 года

Джейми снова шел в бой на верную смерть. Разница была лишь в том, что теперь он этого хотел.

Дождь не позволил зажечь костры. Они съели те крохи, что еще оставались, а потом устроились на ночь в импровизированном укрытии. Джейми нашел упавшее дерево, большой тополь, корни которого торчали над землей, образуя примитивный навес. Места было мало; он сидел спиной к корням, скрестив ноги, а Клэр свернулась рядом, как мышка, закутавшись в промокший плащ и наполовину укрывшись его плащом. Ее голова покоилась у него на бедре под складками шерстяной материи, даря толику тепла.

Джейми был не из тех, кто любит вспомнить минувшие битвы за кружкой пива с соленым хлебом в таверне. Он не стремился вызывать призраков; те приходили сами по себе, в его снах.

Но сны не всегда говорят правду. Долгие годы Джейми снился Каллоден, и все же ни один из этих снов не открыл ему, как умер Мурта, и не наполнил покоем от осознания того, что он убил Джека Рэндолла.

А ты знал? — вдруг мысленно обратился он к Фрэнку Рэндоллу. В конце концов, тот был историком и считал Джека Рэндолла своим предком. Клэр сказала, с этого все и началось: Фрэнк захотел поехать в Шотландию, чтобы разузнать о своем прадеде в пятом колене. Может, он все-таки выяснил, что случилось, нашел свидетельство очевидца, где говорилось о Рыжем Джейми, якобите, вспоровшем брюхо доблестному британскому капитану. И, возможно, Фрэнк Рэндолл вышел на след этого якобита…

Джейми фыркнул и проследил, как вылетевшее белое облачко растаяло во мраке. Клэр шевельнулась и прижалась теснее; он положил на нее руку и успокаивающе похлопал, как собаку, которая услышала далекие раскаты грома.

— Дядя Джейми? — раздался из темноты возле самого плеча голос Йена. Он привскочил, и Клэр, вздрогнув, проснулась.

— Да. Я здесь, Йен.

Из сумрака выступила долговязая фигура, и племянник присел рядом с Джейми; с него текла вода.

— Ты нужен полковникам, дядя, — тихо сказал он. — Кто-то привел несколько пленных тори, и они спорят, повесить ли всех или только одного-двух.

— Господи. Можешь не говорить, чья это идея.

— Что? — сонно спросила Клэр, подняв голову с его ноги. Джейми почувствовал холод, проникший туда, где лежала жена. Она стряхнула его плащ и вылезла на холодный сырой воздух. — В чем дело? Кто-то ранен?

— Нет, a nighean. Но мне нужно ненадолго уйти. Ложись, только тут сыро; устройся вон там, я мигом вернусь.

Клэр кашлянула — куда же без простуды, когда день и ночь проводишь в мокрой одежде у едва дымящихся костров, — и тряхнула головой, чтобы прояснить мысли. Йену хватило ума промолчать, и она устроилась в маленьком, чуть нагретом углублении, разворошив мокрые листья и свернувшись в клубок.

* * *

Дождь прекратился, хотя капавшая с листьев вода издавала похожий звук. Пользуясь передышкой, кто-то разжег крошечный костер (видимо, догадался взять с собой немного растопки), но тот едва шипел в сыром воздухе, и при смене ветра собравшихся заволакивало клубами дыма. Джейми непроизвольно вдохнул и закашлялся, щуря слезящиеся глаза на большую темную фигуру Бенджамина Кливленда, который в резких выражениях и бурно жестикулируя обращался к нескольким фигурам поменьше.

— Йен, — сказал Джейми, вытирая лицо рукавом, — сходи за полковником Кэмпбеллом, хорошо? Расскажи ему, что затевается.

Йен покачал головой — в темноте едва заметно двинулась его шляпа.

— Нет, дядя. Что бы ни затевалось, это произойдет в ближайшие несколько минут.

— Что, кишка тонка, свиное отродье, черт вас дери! — говорил Кливленд — впрочем, довольно мягко — одной из меньших фигур. — Нам негде держать пленных, да и была нужда их судить. Носом чую тори. Вздернем их — и дело с концом!

Мужчины мялись и нерешительно бормотали, однако Йен-младший был прав; Джейми чувствовал изменившееся настроение группы. Сомневающиеся еще пытались добиться милосердия, но их тоже постепенно охватывало пламя гнева, зажженное и раздуваемое Кливлендом, который стоял в неверном свете костра, размахивая большим мотком веревки.

Не иначе как у него при себе дюжина удавок, просто на всякий случай, — раздраженно, со злостью подумал Джейми. Он протиснулся между двумя мужчинами и подошел достаточно близко к Кливленду, чтобы прервать его громким окриком.

— Stad an sin![330] — проревел он. Как и рассчитывал Джейми, Кливленд озадаченно повернулся.

— Фрэзер? — спросил он, вглядываясь в туманную тьму. — Это вы?

— Он самый, — не понижая голоса, ответил Джейми. — И я не позволю вам сделать из меня убийцу!

— Ну, если вас это беспокоит, мистер Фрэзер, — произнес Кливленд с изысканной учтивостью, — просто развернитесь и топайте обратно к жене, чтобы не мучиться угрызениями совести.

При этих словах многие в толпе рассмеялись, хотя все еще звучали несогласные выкрики: «Убийство! Он прав! Это чертово убийство, без суда!» Ветер снова переменился, и дымная завеса, скрывавшая пленных, рассеялась, явив шеренгу из шести человек, пытающихся устоять на ногах со связанными за спиной руками. А потом разошлись облака, и Джейми увидел лица пленников.

— Пресвятая Мария! — пробормотал он. Йен проследил за его взглядом и произнес нечто похожее на языке могавков.

В конце шеренги стоял Лахлан Хант, один из арендаторов, которых Джейми изгнал из Риджа. Лахлан не позволил своей жене ходатайствовать за него; он был среди тех, кто ушел. Внутри у Джейми все сжалось.

Лахлан тоже его заметил и устремил на него широко раскрытые от ужаса глаза.

Джейми колебался лишь несколько секунд.

— Отставить! — закричал он во всю мощь, и Йен-младший его поддержал.

— Этот человек… — Джейми указал на Ханта, — один из моих арендаторов.

— Проклятый тори, вот он кто! — ввернул Кливленд и, бросившись вперед, накинул петлю на шею Лахлана. Джейми расправил плечи и спиной почувствовал приближение Йена-младшего.

Однако прежде, чем он осуществил свой план — ударить Кливленда в массивный живот и сбить с ног, а затем кинуться на него и задержать как можно дольше, чтобы Йен смог увести Ханта в темноту, — раздался другой, исполненный страдания голос.

— Локки! — позвал он. — Это мой брат!

Сквозь толпу, которую новое вторжение весьма позабавило, протиснулся молодой человек.

— А ты, надо думать, чей-то дедушка? — закричал какой-то шутник, бросив мокрую сосновую шишку в грудь самого младшего пленника. Все засмеялись, и Джейми выдохнул.

— Неважно, кто они! — крикнул другой. — Смерть тори!

— Не без суда!

— Пожалуйста, пожалуйста, позвольте мне попрощаться с ним! — Брат Лахлана торопливо проталкивался сквозь толпу, которая, как заметил Джейми, ему не препятствовала. Слышался даже ропот сочувствия: и пленник, и его брат были совсем молодыми людьми, не старше двадцати лет.

Джейми не стал ждать; он ткнул Йена локтем и проскользнул сквозь толпу.

Облака снова сомкнулись, и под висельным деревом сгустился сумрак. Крошечный костер погас в последнем облачке дыма; Йен испустил индейский боевой клич, рассчитанный на то, чтобы у слышавших его застыла кровь. Джейми нырнул под дерево, схватил Ханта за связанные руки и быстро стал подталкивать в сторону леса.

Лахлан оступился, но все-таки рванул вперед изо всех сил, и через несколько мгновений они оставили позади костер и начавшуюся возле него драку.

Джейми выхватил кинжал и принялся резать веревку.

— Ты знаешь, где мы? — спросил он Ханта. От висельного дерева долетали звуки потасовки.

— Нет. — Лицо Локки Ханта едва виднелось в темноте, но страх в его голосе был ясен, как божий день. — Пожалуйста, сэр… пожалуйста. Моя… моя жена…

— Заткнись и слушай, — буркнул Джейми, занимаясь веревкой. — Запад там, — указал он, поднеся палец к самому носу Ханта. — Плантация Медуэй примерно в трех милях в этом направлении. Она принадлежит племяннику Фрэнсиса Мэриона; он тебе поможет. Не знаю, где ты теперь живешь, только мой совет — найди другое место. Пошли за своей женой, когда будешь в безопасности.

— Она… но она… тот здоровяк поджег нашу хижину. — Хант начал всхлипывать от волнения, облегчения и нового страха.

— Она жива. — Джейми надеялся, что так и есть. Кливленд был скотиной, однако, насколько мог судить Джейми, никогда не убил бы женщину, разве что задавив ее насмерть в постели. Во всяком случае, не нарочно. — Наверняка она укрылась у кого-нибудь поблизости. Отправь записку ближайшим соседям, ее найдут. Теперь проваливай!

Последние волокна веревки разошлись, и путы упали.

Лахлан Хант еще что-то говорил, бормотал слова благодарности, но Джейми развернул его и сильно толкнул в спину, отчего тот пошатнулся. Он не стал смотреть, как парень уходит, а направился обратно к висельному дереву, где происходило то, что Клэр называла грызней.

К его большому облегчению, изрядная доля криков исходила от Исаака Шелби и капитана Ларкина, которые решительно возражали против представлений Кливленда о забавах. Кроме того, снова пошел дождь, что еще больше ослабило энтузиазм по поводу перспективы повесить пленных тори; толпа начала таять.

Джейми и сам слегка раскис, поэтому, завидев рядом Йена-младшего, просто кивнул, похлопал племянника по плечу в знак благодарности и пошел по темноте обратно к Клэр, изнемогая от усталости.

145

Разбилось зеркало, звеня[331]

7 октября 1780 года

Четыре дня спустя показалась гора, и при виде ее людей охватила дрожь нетерпения. Джейми чувствовал бурление в крови и знал, что остальные мужчины ощущают то же самое. Он уже давно не сражался в рядах армии, но помнил этот прилив сил и возбуждения, перед которым отступают усталость и голод. Мысли о боли и утрате все еще не оставляли его, но теперь казались несущественными. Даст Бог, в битве они дойдут до такой точки, когда ты бежишь наперегонки со смертью и иногда можешь ее оседлать. Во рту у него пересохло; он сделал глоток прохладной воды и глянул на Клэр, предлагая фляжку.

Бледная, она сумела улыбнуться побелевшими губами и протянула руку. Однако лошади, которым передалась энергия мужчин, фыркали, толкались и мотали головами, и Клэр выронила флягу. Та мгновенно исчезла под грязными копытами. На миг Джейми решил, что жена кинется за ней, и удержал ее за руку.

— Не беспокойся, — сказал он, хотя вряд ли она расслышала из-за нарастающего шума голосов. Не видя смысла вести себя тихо, многие юнцы вопили и выкрикивали бессвязные угрозы врагу, который не мог их услышать с такого расстояния. Клэр кивнула и похлопала его по руке.

Впереди раздался хриплый рев Кливленда, и группа начала замедляться. Самое время сделать привал и проверить оружие, быстро справить нужду и привести себя в порядок.

Джейми остановился, поднял винтовку, созывая своих людей, и спрыгнул с лошади. Роджер Мак помог спуститься Клэр, ее длинные голые ноги мелькнули среди грязных лохмотьев нижних юбок. Подошел Йен-младший. На рассвете он разрисовал лицо, и теперь Джейми едва не рассмеялся, заметив реакцию зятя. Хлопнув Йена по плечу, он мотнул головой в сторону мужчин.

— Позаботься о них, ладно? Присматривай за Клэр, — наказал он Роджеру и пошел совещаться с другими полковниками.

Они спешились возле Кэмпбелла, который все еще сидел на своем большом черном мерине. Младший брат Джона Севьера, Роберт, и еще двое молодых парней затемно покинули лагерь, чтобы разведать обстановку, и теперь в красках описывали то, о чем говорил Фрэнк Рэндолл. На секунду у Джейми земля ушла из-под ног.

— Майора Фергюсона сразу видать. — В качестве иллюстрации Роберт Севьер провел рукой по груди. — На нем рубашка в красно-белую клетку и нет мундира. Отличная мишень на фоне зеленых мундиров местных.

Он сложил большой и указательный пальцы наподобие пистолета, закрыл один глаз и сделал вид, что целится.

Джон Севьер нахмурился, но ничего не сказал, а Кэмпбелл лишь кивнул.

— Только регулярные войска?

— Нет, сэр, — быстро ответил другой молодой разведчик, не давая Севьеру вставить слово. — По меньшей мере половина не в военной форме.

— Хотя у всех есть оружие, сэр, — не остался в стороне третий лазутчик.

— Сколько их? — спросил Джейми будто не своим голосом.

— Чуть больше, чем нас, пускай и не намного, — ответил Севьер. В голове у Джейми эхом раздался голос Фрэнка Рэндолла:

Силы были почти равны, хотя войска Фергюсона насчитывали более тысячи человек по сравнению с девятью сотнями атакующих его повстанцев.

Среди мужчин пробежал ропот согласия и удовлетворения. Джейми сглотнул, ощутив привкус желчи во рту.

— Их больше, но они в ловушке там, наверху, — выразил Кливленд чувства собравшихся. — Как крысы.

Он засмеялся и топнул большим сапогом, как будто раздавил крысу в кровавое месиво.

Наверное, так он обычно развлекается, — подумал Джейми, прокашлялся и сплюнул на сухие листья.

Потребовалось еще немного времени, чтобы решить, в каком направлении кто двинется. Группа Джейми должна была пойти с Кэмпбеллом и несколькими другими, и он вернулся собрать людей и рассказать им, как все будет.

* * *

Роджеру велели следить за мной, или, как вежливо выразился Джейми, подождать, пока нападавшие не достигнут седловины горы.

— Тогда и пользы от вас будет больше, — сказал он нам обоим твердым тоном, означавшим, что возражения не принимаются. Должно быть, мысли отразились на моем лице: мельком глянув на меня, Джейми невольно улыбнулся и опустил глаза. — Присмотри за ней, Роджер Мак.

Муж заключил мое лицо в ладони и быстро поцеловал. Руки и лицо у него горели, и когда он отстранился, я ощутила прохладу.

— Tha gràdh agam ort, mo chridhe[332], — сказал он и ушел.

Мы с Роджером понимающе переглянулись.

— Он рассказал тебе? — спросила я, наблюдая, как Джейми исчезает в зарослях наверху. — О книге Фрэнка?

— Да. Не волнуйтесь. Я пойду за ним.

Кусты наверху трещали и хрустели, как будто гора была объята пламенем. Среди листьев и стволов замелькали фигуры безрассудных и целеустремленных мужчин. Началось.

«Беда! Проклятье ждет меня!» — воскликнула Шалот. Встретив испуганный взгляд Роджера, я поняла, что говорю вслух. Однако его ответ потонул в крике Уильяма Кэмпбелла:

— Оп, оп, парни! Вопите, как дьяволы, деритесь, как черти!

Склон горы взорвался криками. Испуганная белка спрыгнула с ветки надо мной и бросилась наутек, оставив за собой комочки влажного помета.

Роджер тоже сорвался с места — правда, обошлось без помета — и торопливо полез вверх между деревьями, цепляясь за ветки.

Чуть ниже по склону я заметила Уильяма Кэмпбелла, все еще верхом на большом черном коне. Он тоже меня увидел и закричал. Я не стала слушать, а подобрала юбки и побежала. Что бы ни случилось с Джейми в ближайшее время, я буду рядом.

Роджер

— Мертвый ты никому не поможешь, а вот живой принесешь пользу. Возможно, ты и служишь Господу, но пока будешь следовать моим приказам. Оставайся здесь до поры до времени.

Широко улыбнувшись, Джейми хлопнул его по плечу, затем повернулся на каблуках и крикнул своим людям, что пора. Джейми вручил Роджеру два добротных пистолета в кобурах, с коробкой для патронов и пороховым рожком. И большой деревянный крест ручной работы на кожаном ремешке, который надел ему на шею.

— Чтобы никто тебя не пристрелил, — сказал Джейми. — По крайней мере, спереди.

Невзирая на напряжение и тревогу, Клэр невольно улыбнулась при виде креста, а затем протянула Роджеру фляжку.

— Вода. С капелькой виски и меда. Джейми говорит, на вершине воды нет.

Мужчины рвались в бой; они тотчас выскочили из-за деревьев и кустов, с ружьями на изготовку. Потные лица блестят под шляпами, зубы оскалены. На краткий миг Роджер почувствовал в крови такое же рвение, но для него сражение начнется позже, у тел павших. Воспоминание о поле битвы в Саванне сковало холодом его сердце, несмотря на теплый день.

Однако, к его удивлению, мужчины в ожидании столпились перед ним, сняв шляпы. Вдруг рядом появился Джейми.

— Благослови нас перед боем, a mhinistear, если можно, — почтительно проговорил он, снимая шляпу и прижимая ее к груди.

Боже. Какого…

— Господи, — начал Роджер, не имея ни малейшего представления, что говорить дальше, но слова постепенно пришли. — Защити нас, Господи, и не оставь в битве. Даруй нам милосердие в последние минуты и мужество проявить его там, где это в наших силах. Аминь. Аминь, — повторил он громче. Мужчины пробормотали: «Аминь» — и снова надели шляпы.

Джейми поднял винтовку над головой и крикнул:

— К полковнику Кэмпбеллу! Бегом марш!

Ополченцы с довольным ревом сомкнули ряды и направились к полковнику Кэмпбеллу, который ждал на своем вороном мерине на ухабистой дороге у подножия горы. Джейми посмотрел им вслед, затем вдруг повернулся и накрыл ладонью крест на груди Роджера.

— Помолись за меня, — тихо сказал он и ушел.

146

Проклятье ждет меня

Клэр

Стрелять начали еще до того, как я взобралась на сотню футов вверх по холму, поскальзываясь на сухих листьях и цепляясь за ветки, чтобы не упасть. В панике я повернула назад и побежала вниз по склону, но почти сразу споткнулась о камень и проехала несколько футов на животе, раскинув руки.

Я врезалась в молодое деревце; оно согнулось, и я кубарем перелетела через него, приземлившись на спину. Мгновение я лежала неподвижно, хватая ртом воздух, прислушиваясь к звукам разгорающейся битвы.

Затем перевернулась, встала на четвереньки и поползла в гору.

Джейми

Битва была стремительной и безжалостной.

Фрэнк Рэндолл назвал сражение рядовым и не сильно погрешил против истины, хотя, вероятно, он не задумывался, каково это — истекать потом и дышать пороховым дымом.

Джейми резко свистнул, и те немногие из его людей, кто услышал, подбежали.

— Мы поднимемся, только двигайтесь осторожно, — наказал он, перекрикивая треск ружей. — У солдат есть штыки, и они пустят их в дело. Если так, отступите и зайдите с другой стороны.

Кивнув, они устремились наверх, останавливаясь через каждые несколько футов, чтобы выстрелить и перезарядить, нырнуть за другое дерево и повторить все заново. Теперь в воздухе висел не только пороховой дым, но и запах изуродованных деревьев, смолы и горящей древесины. До штыков дело еще не дошло.

Клэр

Мне пришлось остановиться в сотне футов от вершины. Я стояла с закрытыми глазами, прижавшись к большому ореховому дереву и крепко вцепившись в него. Пуля ударила в ствол прямо над моей рукой, и я в панике отдернула руки назад. Пули с визгом летели по деревьям, кромсая листья, и врезались в стволы с отчетливым «чпок!». Отдельные короткие вскрики и стоны поблизости свидетельствовали о попадании в плоть.

Я так сильно вцепилась в кору, что острые кусочки впивались под ногти, но я была слишком напугана, чтобы обращать на это внимание. Меня заметили: мгновение спустя от выстрела разлетелись щепки, жаля мне лицо, попадая в глаза. Я вжалась в ствол и зажмурилась, изо всех сил стараясь не кинуться с визгом вниз по склону. Меня трясло с головы до пят, по ногам текла не то моча, не то ручейки пота — мне было все равно.

Казалось, прошла целая вечность. Я слышала гулкие удары сердца в ушах и цеплялась за этот звук. Я была напугана, очень напугана, но больше не паниковала. Сердце все еще билось; меня не застрелили.

Пока что.

При воспоминании о Монмуте меня передернуло. Перед глазами пронеслось головокружительное видение вальсирующих листьев и пустого неба; я почувствовала, как из меня вытекает кровь, колени подгибаются…

— Оп! Оп! Еще, еще!

Голос Кэмпбелла, откуда-то сзади и снизу. В следующую секунду воздух разорвали крики, вопли и визг; мимо меня с лязгом, стуком и ревом промчались люди.

Господи, где Роджер?

Джейми

Он несколько раз вогнал шомпол до упора, сделал паузу, чтобы глотнуть воздуха, и дотронулся до поясного мешка с патронами — сколько осталось? Еще хватит…

Они подобрались достаточно близко к лугу и уже видели неприятеля. Джейми высунулся из-за дерева и выстрелил. Затем услышал слабый, резкий свист. Фергюсон. По словам Рэндолла, сопляку не хватало голоса, чтобы перекричать грохот битвы, поэтому он управлял солдатами при помощи свистка. Все равно что созывать свору овчарок, — подумал Джейми.

Крик сверху повторился и эхом разнесся по лугу:

— Крепить штыки!

Клэр

Сверху, издалека, долетали отдельные крики. Затем вдруг снова раздался нестройный рев осаждающих, и лес вокруг меня зашевелился; люди выбегали из-под укрытия деревьев, прыгали, ползли вверх, размахивая пороховыми рожками и ружьями. Сквозь шум я расслышала пронзительный свист, высоко наверху, а затем еще и еще. Фергюсон созывал своих солдат.

Сражение возобновилось. Несколько выстрелов и нечленораздельный крик мужчин. Пронзительный свист и разнесшаяся по воздуху команда «Штыки!».

Меня все еще трясло, однако я заставила себя встать и вытерла лицо рукавом. Изуродованный лес вокруг превратился в месиво. С деревьев свисали отломанные ветки, а в воздухе стоял густой запах перемолотых растений и порохового дыма. Между деревьями по-прежнему мелькали люди: тяжело дыша, они бежали в гору; один врезался в меня на ходу, и я отлетела спиной на большое ореховое дерево.

— Тетушка! — Внезапно появившийся Йен схватил меня за руку. — Что ты здесь делаешь? Ты в порядке? Что с Роджером Маком?

В ответ я издала только слабое блеяние. Где-то внизу проревел Кэмпбелл:

— Еще, парни! Еще рывок!

Поблизости раздались ответные возгласы. Йен скрылся наверху в клубах дыма; я осталась стоять, покачиваясь, совсем как одна из сломанных ветвей на нитке коры.

Внезапно мое внимание привлек хруст и шорох осыпающейся земли: кто-то поскользнулся и приглушенно выругался. Обернувшись, я увидела лицо женщины. Она оторопела не меньше меня; мгновение мы смотрели друг на друга, и я не замечала ничего, кроме ее черных от ужаса глаз. Потом она пробежала мимо, спотыкаясь, падая и снова поднимаясь, и исчезла внизу. Я поморгала, неуверенная, что вообще ее видела. Но мне не почудилось: она порвала свое платье, и на кусте кизила развевалась полоска желтого ситца. Я ошеломленно огляделась.

— Какого черта вы здесь делаете? — Рядом возник полковник Кэмпбелл, уже спешившийся и все еще без мундира, с черным от порохового дыма лицом. — Спускайтесь, спускайтесь немедленно, мэм!

Он не стал ждать, пока я повинуюсь, а с гиканьем побежал наверх. Оттуда послышались крики, и лавина мужчин сошла вниз по склону, но ненамного; затем, следуя за офицером, они стали заходить с другой стороны. На соседнее дерево сели две вороны, с небрежным интересом разглядывая меня. Одна заметила хлопающий на ветру желтый лоскут и, спрыгнув, клюнула его.

Во рту пересохло. Я подняла руку, чтобы вытереть пот со лба, и почувствовала отпечатавшийся на лице рисунок коры.

Наверху пронзительно завизжал свисток, тотчас заглушенный громкими криками и шквалом выстрелов. Нападающие достигли поляны.

Джейми

Повязанный на голову платок промок насквозь, от пота и порохового дыма щипало глаза. Он поморгал, чтобы прояснить зрение, чувствуя отдачу и глухой удар выстрела, тяжесть винтовки в руках, упор приклада в ноющее плечо. Зеленые… Луг кишел мужчинами в зеленых мундирах. Джейми выстрелил, и один упал.

Сквозь шум тонко и пронзительно прозвучал свисток Фергюсона. Тот все еще был на лошади и пытался сплотить своих людей, хотя это больше походило на ловлю рыбы сетью — они носились взад-вперед со штыками, пронзая воздух, изредка стреляя и порываясь найти цель, но их сжимали все плотнее.

Почему бы и нет?

Джейми снова закашлялся — в груди хрипело от дыма — и сплюнул. Остались считаные минуты; из книги Рэндолла он знал, что произойдет с Фергюсоном. Избавь его от подобной участи… Пусть это хотя бы сделает шотландец… Он не успел больше ни о чем подумать — его взгляд остановился на клетчатой рубашке, а палец нашел спусковой крючок. Джейми сделал шаг в сторону, прицеливаясь, и тут что-то обхватило его щиколотку. Он нетерпеливо пнул цепляющийся куст, и острый шип пронзил икру.

— Ifrinn! — Джейми дернулся и посмотрел вниз. Вокруг ноги извивалась укусившая его большая змея. Он в панике отпрянул и стал отбиваться.

В этот момент первая пуля попала ему в грудь.

147

Лужа крови

Казалось, это никогда не закончится, но я знала, что минуты сочтены. Крики сверху, вопли, стрельба… грохот мушкетных выстрелов и пронзительный треск винтовок… Трясясь за деревом, я ощущала каждый выстрел своим телом.

* * *

Я услышала, когда в сражении произошел перелом. Мгновение тишины, снова стрельба и крики, но теперь все было по-другому. Меньше шума, меньше выстрелов. Свист умолк, а вопли усилились, однако тон их был безудержный. Ликующий.

Не в силах ждать дольше, я покинула свое убежище и начала взбираться по склону, поскальзываясь, падая и карабкаясь на четвереньках.

Поднявшись достаточно высоко, я увидела происходящее. Повсюду царил хаос, хотя стрельба почти прекратилась. Я забралась еще выше, на луг. Пот тек с меня ручьями, ноги тряслись от напряжения последнего часа, а сердце колотилось, как паровой молот.

Где ты? Где ты?

На одной стороне поляны толпилась кучка мужчин — пленные лоялисты, половина из них в зеленой солдатской форме, остальные — фермеры, как и наши люди.

Кстати, о наших… Я лихорадочно озиралась по сторонам, чтобы увидеть если не самого Джейми, то хотя бы кого-то знакомого.

Я заметила Сайруса. Высокое Дерево выглядел так, словно в него ударила молния; лицо его было черным от порохового дыма, за исключением дорожек, проделанных потом. Он ошеломленно взирал по сторонам, но, по крайней мере, держался на ногах.

Вокруг, толкаясь и толпясь, сновали люди. Один молодой человек налетел на меня и едва не сбил с ног. Обретя равновесие, я невольно стала извиняться.

И тут увидела у него винтовку Джейми.

— Где ты ее взял? — резко спросила я, со всей силы сжимая его плечо.

— Черт, а вы еще кто?

Потрясенный и возмущенный, он попробовал отстраниться. Я вонзила пальцы ему в подмышку, он завизжал и дернул руку, пытаясь вывернуться.

— Где ты это нашел?! — закричала я и что есть мочи вцепилась в него.

Он тоже закричал, корчась и ругаясь. Потом сильно пнул меня по голени, но ослабил хватку на винтовке; я отпустила другую его руку и вырвала оружие.

— Живо говори, где ты это взял, или, клянусь, я забью тебя ею до смерти!

Его глаза вылезли из орбит, как у испуганной лошади, и он попятился от меня, примирительно выставив ладони.

— Он умер! Ему она больше не нужна!

— Кто умер? — раздалось рядом.

Я едва могла слышать; кровь звенела у меня в ушах. Чья-то большая рука схватила меня за плечо и оттащила от мальчишки. Он тут же повернулся, чтобы сбежать, но Билл Эймос — а это был он — отпустил меня и двумя гигантскими шагами нагнал парня, поднял обеими руками и встряхнул, как тряпку.

— В чем дело, мэм? — спросил он, ставя мальчика на землю и поворачиваясь ко мне. Голос его был спокойным, хотя сам он дрожал с головы до ног то ли от жажды крови, то ли от сражения. Я подумала, что Билл может ненароком убить парня; его большой кулак ритмично сжимался на плече мальчишки, не в силах остановиться, а юнец визжал, умоляя отпустить его.

— Это… — Я не удержала винтовку; она выскользнула из моей руки, ткнувшись прикладом в землю. Я едва успела поймать ствол. — Это винтовка Джейми. Мне нужно знать, где он!

Эймос глубоко вздохнул и пару мгновений пыхтел, качая головой.

— Где полковник Фрэзер? — спросил он мальчика, снова встряхивая его, но уже мягче. — Где человек, у которого ты ее взял?

Парень плакал, его голова моталась туда-сюда, а слезы проделывали дорожки в грязи и пятнах от пороха на лице.

— Он мертв. — Мальчишка указал трясущимся пальцем на небольшой скальный выступ у края седловины, ярдах в пятидесяти.

— Нет, черт возьми! — Я влепила ему пощечину и протиснулась мимо, прихрамывая на ушибленную ногу (хотя боли не чувствовала) и предоставив Биллу Эймосу разобраться с ним по своему усмотрению.

Я нашла Джейми на клочке пожухлой травы сразу за скальным выступом. В луже крови.

* * *

Я упала на колени и лихорадочно ощупала его через одежду, отяжелевшую от пота и крови.

— Это все твоя кровь? — потребовала ответа я.

— Да.

Его глаза были закрыты, губы едва шевелились.

— Проклятье. Куда тебя ранило?

— Везде.

Я чертовски боялась, что так и есть, однако нужно было с чего-то начинать. Одна штанина насквозь пропиталась. Кровь не била струей, значит, артерия не задета, хорошо… Я принялась ощупывать бедро.

— Не… беспокойся, сак… — В груди у него захрипело. С огромным усилием Джейми открыл глаза и повернул голову в мою сторону. — Я… не… боюсь, — прошептал он. — Я не…

Его прихватил кашель. Почти бесшумный, но сотрясавший все тело. Однако он не харкал кровью…

Почему он кашляет? Пневмоторакс? Сердечная астма? Рубашка промокла насквозь. Если пуля задела сердце, но не проникла…

— А я чертовски боюсь! — отрезала я и крепче сжала его бедро, впиваясь пальцами в податливую плоть. — Думаешь, я просто буду сидеть здесь и смотреть, как ты умираешь?

— Да, — едва слышно прошептал он побелевшими губами и закрыл глаза.

Похоже, он говорил совершенно серьезно, и страх, ползавший у меня по коже, внезапно проник внутрь и впился когтями в сердце.

Темная венозная кровь медленно растекалась по земле. Я стояла коленями в пропитанной кровью грязи, и на подоле у меня были огромные черно-красные пятна; я чувствовала тепло на коже, хотя, возможно, только из-за дневной жары.

— Не смей, — беспомощно сказала я. — Джейми… не смей.

Он открыл глаза и посмотрел мимо и сквозь меня, как будто устремив взор на что-то очень далекое.

— Про… сти меня… — скорее выдохнул, чем сказал он, и я не знала, ко мне он обращается или к Богу.

— О господи… — Я чувствовала на языке холодный привкус железа. — Джейми… пожалуйста. Пожалуйста, не уходи.

Его веки дрогнули и закрылись.

* * *

Я не могла говорить. Не могла двигаться. Предавшись горю, я свернулась в клубок, все еще сжимая руку Джейми крепко, как утопающего, чтобы он не ушел от меня навсегда в кровавую землю.

За горем таилась ярость и такое отчаяние, какое дает женщине силы поднять автомобиль, спасая своего ребенка. Мысли о ребенке и запахе крови на долю секунды перенесли меня с бурлящего поля сражения, где я стояла на коленях в крови Джейми, на выщербленные половицы у бушующего огня, посреди криков и запаха крови, и мне было не за что ухватиться, кроме мокрого клочка жизни и одной фразы: «Не отпускай».

И я не отпустила. Я схватила его за плечо, перевернула на спину, откинула промокший мундир и разорвала рубашку посередине. Из пулевого ранения в груди, чуть левее центра, вытекала кровь. Медленно, а не толчками. Характерного хлюпающего звука я тоже не слышала; где бы ни засела пуля, она не проникла в легкое — пока.

Мне казалось, что я двигаюсь с неописуемой медлительностью, словно в патоке, и все же я делала сразу кучу вещей: затягивала жгут на бедре (слава богу, артерия в порядке, иначе он бы уже умер), зажимала рану в груди, звала на помощь, второй рукой ощупывала тело в поисках других повреждений, снова звала на помощь…

— Тетушка! — Йен рухнул на колени рядом со мной. — Он…

— Прижми тут! — Я схватила его руку и придавила к повязке на груди. Джейми застонал в ответ, что вселило в меня надежду. Но кровь под ним продолжала растекаться.

Я не сдавалась.

* * *

— Слушай меня, — сказала я спустя целую вечность. Лицо Джейми было неподвижным и белым; гул толпы доносился как далекий гром среди ясного голубого неба. Я чувствовала, как звук проходит сквозь меня, и выбросила из головы все, кроме небесной синевы — бескрайней, пустой, невозмутимой, мирной… и застывшей в ожидании.

— Слушай! — Я сильно потрясла его руку. — Ты думаешь, что вот-вот умрешь, но это не так. Ты будешь жить. Со мной.

— Тетушка, он умер. — Голос Йена был низким и хриплым от слез, большая теплая ладонь покоилась на моем плече. — Пойдем. Вставай. Давай я его понесу. Мы отвезем его домой.

* * *

Я отказывалась его отпускать. Я больше не могла говорить, у меня не было на это сил. Но я не отпускала и не двигалась.

Йен говорил со мной время от времени. Появлялись и исчезали другие голоса. Тревога, беспокойство, гнев, беспомощность. Я не слушала.

* * *

Синева. Она не пустая. Она прекрасна.

* * *

Я нашла четыре ранения. Одна пуля прошила мышцу бедра насквозь, но не задела ни кость, ни артерию. Хорошо. Рана на правом боку — глубокая борозда ниже грудной клетки — сильно кровоточила, но была непроникающей, слава богу. Третья пуля попала в левую коленную чашечку. К счастью, кровотечение минимальное, а насчет того, сможет ли он ходить в будущем, подумаем позже. Что касается ранения в грудь…

Пуля не прошла далеко за грудинную кость, иначе он бы умер. Правда, хотя грудина и замедлила ее скорость, пуля могла разорвать сердечную сумку или один из сосудов сердца.

— Дыши, — приказала я, заметив, что грудь не поднимается. — Дыши!

Я не видела движения грудной клетки, но когда поднесла руку к губам Джейми, то вроде бы уловила слабое шевеление воздуха. Я не могла делать массаж сердца из-за трещины в грудине и невидимой пули внутри или под ней.

— Дыши, — бормотала я себе под нос, накладывая свежую повязку на колено и торопливо приматывая ее отрезом бинта. — Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, дыши…

В какой-то момент рядом снова материализовался Йен-младший и, присев на корточки, стал протягивать мне вещи из моей сумки по мере необходимости. Похоже, он произносил «Радуйся, Мария», хотя я не могла разобрать, на гэльском или на мохоке. Откуда же тогда я знала, что это «Радуйся, Мария»?.. И тут меня озарило видение огромного голубого пространства. Синий, как плащ Богородицы… Я сморгнула обжигающий пот и глянула на лицо Джейми, спокойное и безмятежное. Может, я увидела Небеса его глазами?..

— Ты сходишь с ума, Бичем, — пробормотала я и продолжила работу, пытаясь остановить кровотечение. — Дай ему медовой воды, Йен.

— Он не может глотать, тетя.

— А мне плевать! Дай ему ее!

Чья-то рука протянулась поверх плеча Йена и взяла фляжку. Роджер… На лице и руках кровь, в темных волосах, растрепанных и мокрых от пота, запутались красные и желтые листья.

Кажется, я даже всхлипнула от облегчения, пусть и крошечного, какое дарило его присутствие. Одной рукой он поднес флягу к губам Джейми, другой нежно коснулся моего лица. Затем положил руку на плечо Джейми и тряхнул его.

— Не вздумайте умирать. Пресвитериане не проводят соборования.

Я рассмеялась бы, если бы могла перевести дух. Руки у меня были по локоть красными.

* * *

Я не отпускала. Я больше не могла говорить, у меня не было на это сил. Но не отпускала и не двигалась.

Йен говорил со мной время от времени. Появлялись и исчезали другие голоса. Тревога, беспокойство, гнев, беспомощность. Йен и Роджер. Я не слушала.

* * *

Синева.

Она прекрасна.

Она не пустая.

* * *

Я прижала лицо к груди Джейми, касаясь губами грудины, ощущая на языке металлический привкус крови и соленый пот. Мне показалось, что я чувствую медленное — очень медленное — биение его сердца.

Тук… Тук……… Тук…… Тук…

Я подумала о бешено колотящемся сердце Бри, о крошечных, уверенных ударах сердечка Дэвида и пыталась ощутить биение собственного сердца в кончиках пальцев, влить всю эту жизнь в него.

Не отпускай.

* * *

Время от времени я смутно сознавала происходящее вокруг. Крики людей, несколько выстрелов, снова крики…

Я слышала голос Роджера, но не могла в достаточной мере сосредоточиться и понять, что он говорит. Он опустился на колени рядом с Джейми и положил на него руку, и тут я почувствовала. Что-то затрепетало в нем и во мне, и я вдохнула это, как кислород.

* * *

Теперь от Джейми пахло по-другому, и это меня сильно пугало. Я чувствовала запах нагретой пыли и лошадей, горячего металла и ружейного дыма, вонь лошадиной мочи и острый запах поломанных растений и выщербленных стволов деревьев на склоне холма. Я чувствовала запах пота Джейми и его крови… боже, кровь пропитала мой лиф и корсет, ткань прилипла ко мне и к нему — тонкая липкая корка, от которой разило не свежей кровью, а густой вонью мясной лавки. Пот на его коже был холодным, скользким и почти не пах, лишенный живого мужского духа.

Кожа Джейми под пленкой пота и крови тоже была холодной; я изо всех сил прижалась к нему, крепко вцепившись в его спину, словно пытаясь проникнуть в мышечные волокна, добраться до грудной клетки и заставить сердце биться.

Внезапно я ощутила во рту что-то теплое и круглое, с металлическим привкусом, перебивавшим вкус крови. Я кашлянула, подняла голову, чтобы сплюнуть, и обнаружила, что это мушкетная пуля, нагретая его телом.

Он все еще дышал… Лишь слабое дуновение воздуха на моем лбу, холодившее мокрую от пота кожу.

Дыши, — яростно подумала я и прижалась лбом к его груди, к маленькому темному отверстию, через которое видела залитые кровью и посиневшие от нехватки воздуха легкие. Я потянулась к его сердцу, не находя слов, и ощутила тихое, замедляющееся биение, словно держала в руках по маленькому шарику, один тяжелее другого, и подбрасывала их туда-сюда, туда-сюда, ловя каждый по отдельности, один за другим.

Тут-тук… тук-тук… тук-тук…

— Может, нам лучше… увести ее? — Грубый неуверенный голос где-то далеко надо мной. — Я имею в виду… он…

— Оставьте ее.

Йен-младший сел рядом. Я услышала шорох земли под его мокасинами и скрип натянувшейся оленьей кожи штанов.

Быстро, захлебываясь, я поглубже вдохнула, глотая воздух за двоих; Йен осторожно положил руку мне на плечо, не зная, что ему делать, однако я чувствовала его.

Чувствовала. Плотная бесформенная фигура, сияющая прерывистым светом; Йен был ранен, но не опасно; его сила вспыхивала и угасала, вспыхивала и угасала…

Я ощущала его пульс своей плотью. На мгновение я словно растворилась и не осознавала границ собственного тела. Чувствовала медленную капитуляцию Джейми у себя в животе и венах, сильный пульс Йена в сердце и артериях.

Где я?

Я мрачно заключила, что это не имеет значения.

Помоги мне, — беззвучно взмолилась я, проваливаясь в пустоту.

148

Нет… пока

Мы вчетвером провели там остаток дня, ночь и большую часть следующего дня. Когда я наконец восстановила контакт с миром, то обнаружила, что лежу свернувшись калачиком рядом с Джейми, а над нами на легком ветру хлопает кусок парусины.

— Вот так, тетушка… — Йен взял меня под мышки и осторожно поднял в сидячее положение.

— Что? — прохрипела я.

Он поднес к моим губам флягу, и я глотнула. Это был сидр — никогда не пробовала ничего лучше. Потом я вспомнила.

— Джейми? — Я сонно огляделась в поисках мужа, однако перед глазами все расплывалось.

— Он жив, Клэр. — Роджер сидел на корточках рядом со мной. В кровоподтеках и заросший черной щетиной, но улыбающийся. — Не знаю, как вы это сделали. Мы боялись двигать вас — вас обоих, я имею в виду, потому что вы не хотели его отпускать.

Я огляделась. Мы все еще находились за скалистым выступом, скрывающим поле битвы, однако я слышала звуки — и чувствовала запах — расчистки. Кряхтение, разговоры, стук лопат и мягкий шорох отбрасываемой в сторону земли. Хоронили мертвых.

Но не нас.

Я положила руку на Джейми. Он выглядел как покойник. Я чувствовала себя мертвой. Хотя мы определенно были живы.

Грудь Джейми шевельнулась под моей ладонью. Он дышал — едва заметное движение, будто сквозь меня прошел легкий ветерок.

— Как думаешь, тетушка, его безопасно двигать с места? — спросил Йен. — Роджер Мак нашел неподалеку ферму, где вы можете пожить, пока оба не окрепнете для путешествия.

Я облизала потрескавшиеся губы и склонилась над Джейми.

— Ты меня слышишь?

Он слегка поморщился, затем — спустя мучительно долгое мгновение — открыл глаза. Только темно-голубые щелочки под налитыми кровью веками, но и этого хватило.

— Да, — прошептал он.

— Битва окончена. Ты не умер.

Джейми долго смотрел на меня, приоткрыв рот.

— Нет… пока, — произнес он. Как мне показалось, с легким сожалением.

— Мы едем домой, — заявила я.

С минуту он молча дышал, потом сказал: «Хорошо» — и смежил веки.

149

Вздорные, несдержанные, строптивые ублюдки

Фрэзер-Ридж

22 октября 1780 года

— Не хочу умереть во сне, — упрямо сказал Джейми. — То есть… если Господь призовет меня во сне, я, конечно, пойду. Но если мне суждено умереть от твоей руки, я хочу бодрствовать.

Руки у меня тряслись. Я спрятала их под фартуком, чтобы скрыть дрожь и не поддаться желанию задушить его.

— Тебя нужно усыпить, — постаралась вразумить я, хотя вышло не очень. — Нога должна быть полностью обездвижена, а я не могу этого гарантировать, пока ты бодрствуешь. Каким бы сильным ты себя ни считал, ты не сможешь лежать абсолютно неподвижно, даже привяжи я тебя к столу — что в любом случае намерена сделать.

Я строго посмотрела на него.

— Поэтому… — Руки, слава богу, перестали дрожать. Я вытащила их из-под фартука, взяла эфирную маску и наставила палец на Джейми. — Либо ты ляжешь прямо сейчас и примешь эфир, либо я попрошу Роджера и Йена тебя связать, и потом ты примешь эфир. Нравится тебе это или нет.

Он тут же сел и свесил ноги со стола, видимо решив, что с него довольно и плевать на трещину в коленной чашечке.

— Нет, приятель. — Роджер удержал его за плечо. Йен скользнул за спину Джейми, как водяной щитомордник, схватил его за второе плечо, а локтевым сгибом другой руки захватил шею.

— Ложись, дядя, — ласково проговорил он, не отпуская удушающий захват и притягивая Джейми к себе. — Все будет хорошо. Тетя Клэр тебя не убьет, а если вдруг и убьет, то Роджер Мак устроит прекрасные похороны, он ведь теперь настоящий священник.

Джейми издал нечто среднее между бульканьем и рычанием, его лицо побагровело от натуги. Вообще-то, я даже обрадовалась, что в нем достаточно крови для такого цвета.

— Отпустите. — Я махнула Роджеру и Йену. Те неохотно повиновались. Грудь у Джейми ходила ходуном, он сердито взирал на меня, но не отстранился, когда я подошла ближе. Я положила руку на его невредимое колено и, наклонившись, тихо заговорила:

— Если ты ляжешь сам, я усыплю тебя прежде, чем тебя свяжут. И развяжу, как только закончу операцию. Обещаю, ты не проснешься связанным.

Он понемногу восстанавливал дыхание и уже не выглядел так, будто его вот-вот хватит удар.

— Обещаешь, что я проснусь? — хрипло спросил он — не только из-за удушья.

— Не могу этого гарантировать, — как можно спокойней сказала я и сжала его колено. — Но даю сто против одного, что так и будет.

Джейми долго смотрел на меня испытующим взглядом, потом вздохнул.

— Ладно. Я с детства люблю риск. Полагаю, уже поздно меняться.

Опираясь на ладони, он снова закинул ноги на стол. От усилий, которых потребовала раненая нога, у него на лбу выступил пот, однако Джейми плотно сомкнул губы и не издал ни звука, когда Роджер с Йеном взяли его за плечи и уложили.

На рабочем столе позади меня лежала прокипяченная салфетка, а на ней — четыре узкие пластинки чеканного золота, изготовленные Брианной. Она старательно просверлила крошечные отверстия, чтобы я могла прикрутить пластинки к кости. Дженни с готовностью предоставила стальные винтики из своих часов.

Операция предстояла сложная и кропотливая, но я улыбалась под маской, намыливая, брея и протирая спиртом кожу на колене Джейми. Происходящее живо напомнило мне тот день, когда я готовилась ампутировать его укушенную змеей ногу — эту самую. Узкая бороздка, оставленная укусом, все еще виднелась прямо над лодыжкой, почти скрытая пушком рыжевато-светлых волос. Сегодня я не боялась за его жизнь и радовалась, что мои манипуляции с коленом не причинят ему боли. Я посмотрела на мужа; он встретил мой взгляд и нахмурился в ответ.

Я тоже насупила брови, передразнивая его. Джейми фыркнул и откинулся на спину, однако напряжение с лица исчезло. Такая реакция обрадовала меня больше всего; он боролся, и хотя ему пришлось уступить, он считал себя вправе злиться по этому поводу.

На своем веку я повидала много милых, любезных, послушных пациентов, которые умирали от своих недугов за несколько часов. Вздорные, несдержанные, строптивые ублюдки (любого пола) почти всегда выживали.

Ватно-марлевая маска отсырела в руке; я вытерла ладонь о фартук и кивнула Брианне на бутылку с эфиром на столе. Бри протянула ее мне, не отрывая встревоженного взгляда от отца, который скрестил руки на животе и упрямо смотрел в потолок — совсем как средневековый рыцарь в склепе какого-нибудь собора.

— Не хватает только меча на груди и маленькой собачки у ног, — сказала она. — И еще кольчуги.

Он слегка фыркнул, но лицо его расслабилось.

— Дыши медленно и глубоко, — попросила я тихим, успокаивающим голосом. Из открытой бутылки, словно призрак, поднялся запах эфира. Йен, почуяв его, затаил дыхание.

Глаза Джейми встретились с моими, когда я накрыла ему маской нос и рот; его мускулы напряглись.

— Просто дыши. На секунду у тебя закружится голова, только на секунду. — Прозрачные капли одна за другой падали на марлю и исчезали. — Вдохни. Считай для него, Бри, от десяти в обратном порядке.

Она слегка удивилась, но услужливо начала: «Десять… девять… восемь… семь…» Веки Джейми затрепетали, а затем широко распахнулись.

— Дыши, — внушала я.

«…шесть… пять…»

— Он больше не с нами, — тихо сказал Роджер и тут же поправился: — То есть… уснул.

«…три, два, один».

Я протянула Роджеру бутылку.

— Проследи, чтобы он оставался в этом состоянии. Одна капля каждые тридцать секунд.

Я пошла в последний раз протереть руки спиртом и проверить заготовленные инструменты и материалы, а Йен и Бри крепко привязали Джейми к столу тряпками и льняными бинтами. Пальцы его расслабились, кисти безвольно обмякли, когда руки положили по обе стороны туловища. Комнату заливал свет; тонкие волоски на руках и ногах Джейми сияли золотом; кровь, пропитавшая повязку, цветом напоминала сердцевину розы. Я сама задышала ровнее, сердцебиение замедлилось — я чувствовала его в подушечках пальцев. Какой-то святой был сейчас рядом. Я подавила желание убрать мягкие волосы со лба Джейми, боясь нарушить подобие стерильности, которого удалось достичь.

Джейми привязали так же крепко, как бочку с табаком в корабельном трюме, однако Брианна все равно держала его колено — для верности. Кивнув ей, я принялась за работу и как можно туже натянула кожу на коленной чашечке Джейми.

Я взяла тампон, и к мускусному запаху эфира присоединилась резкая вонь спирта, перебив долетающий с улицы аромат сосен и каштановых бревен.

— Пахнет настоящей больницей, правда? — сказала я и туго завязала маску на лице.

* * *

Я благополучно вывела Джейми из наркоза, после того как перевязала и зафиксировала колено шиной. Дав ему солидную дозу лауданума от боли, я оставила его спать в хирургической, а сама побрела по коридору в кухню, чувствуя голод наряду с глубоким удовлетворением. Операция прошла прекрасно; у него хорошие, крепкие кости, которые быстро срастутся, и хотя восстановление наверняка будет болезненным, я не сомневалась, что со временем он снова начнет легко ходить.

В доме царила тишина, все мои помощники разбежались: Фанни где-то гуляла с Сайрусом, а остальные ушли в хижину Мюрреев пить яблочный сидр и доить коз. Поэтому я несколько удивилась, обнаружив на кухне Дженни. Она в одиночестве сидела на скамье и задумчиво глядела на большой котел, медленно дымящийся на огне.

— У твоего брата все прекрасно, — сообщила я, открывая буфет в поисках чего-нибудь съестного.

— Хорошо, — ответила она рассеянно, но затем пришла в себя. — То есть… да, замечательно. Думаешь, он сможет нормально ходить?

— Возможно, не раньше чем через несколько недель. Но он обязательно будет ходить, и чем больше, тем легче. — Я нашла три четверти пирога с сушеными персиками и принесла его на стол. — Поешь со мной?

— Нет, — машинально ответила Дженни, и только потом до нее дошло, о чем речь. — Ох. Да. Спасибо.

Я разрезала пирог, набрала молока из бачка для охлаждения, который Бри соорудила в углу кухни, и расставила еду. Дженни медленно поднялась со своего места и села напротив меня.

— Сахем сегодня утром сказал, что ему пора вернуться на север.

— Правда? — Я отправила в рот кусочек пирога. Изумительно… Вероятно, его приготовила Фанни, которая пекла лучше всех домочадцев. Дженни ничего не ответила. Она по-прежнему сидела с вилкой в руке, так и не притронувшись к пирогу. — И что?

Ответа не последовало. Я принялась за второй кусочек.

— Ну, — сказала она наконец. — Он меня поцеловал.

Я подняла бровь.

— Ты ответила на его поцелуй?

— Да. — В ее голосе прозвучало удивление. На какое-то время Дженни призадумалась, а потом искоса посмотрела на меня. — Сама того не желая, — заметила она, и я улыбнулась.

— Тебе понравилось?

— Ну, лгать не буду, Клэр. Да. — Она откинула голову назад и уставилась в потолок. — И что теперь?

— Ты меня спрашиваешь?

— Нет, себя, — сказала она, добавив для выразительности легкое шотландское фырканье. — Он едет на север, обратно к своему племяннику. Рассказать все, что он узнал о войне, чтобы тот мог решить, оставаться ли ему с британцами или… — Она замолчала. — Ему нужно выехать до того, как погода изменится.

— Он просил тебя поехать с ним? — осторожно поинтересовалась я.

Дженни покачала головой.

— Ему не пришлось спрашивать — мне не пришлось отвечать. Он хочет меня, а я… ну, если бы речь шла только о нас с ним, это было бы одно, но все не так. Я не могу уйти и оставить здесь свою семью, особенно зная, что может случиться со всеми вами. А еще Йен…

По ее интонации я догадалась, что она имела в виду Йена-старшего, мужа, а не сына.

— Уверена, он бы не возражал, — продолжила Дженни. — И не только потому, что мне об этом сказал сахем, — добавила она, в упор глядя на меня голубыми глазами. — Он видит Йена со мной, хотя я и без него знаю, что Йен рядом. И всегда будет, — промолвила она тише. — Возможно, однажды все изменится. Не потому, что Йен оставит меня, просто… будет иначе. Я так и сказала сахему, и он пообещал вернуться. Когда война закончится.

Когда война закончится. Я почувствовала огромный ком в горле. Я слышала это раньше, давным-давно, оказавшись в пасти другой войны. Сказанное тем же тоном — с тоской, надеждой, покорностью. С осознанием того, что война никогда не закончится по-настоящему. Ничего не будет как прежде.

— Он вернется, непременно, — заверила я.

150

А как насчет Лазаря?

Фрэзер-Ридж

11 февраля 1781 года

Я почувствовала, как рядом проснулся Джейми. Потянувшись, он резко охнул и замер. Я зевнула и приподнялась на локте.

— Не знаю почему, но в лежачем положении травмированные колени и стопы болят сильнее, чем когда стоишь.

— Когда я стою, тоже больно, — сказал он, однако от предложения помочь отмахнулся и осторожно спустил больную ногу с края кровати, шипя и бормоча под нос: «Матерь Божья». Он воспользовался ночным горшком и посидел, собираясь с силами, потом оперся рукой о тумбочку и встал, покачиваясь, как стебелек на ветру.

Я вскочила с постели, достала его трость из угла, куда он ее бросил вечером, и вложила ему в руку, гадая, как жилось Марии и Марфе после того, как их брат Лазарь воскрес из мертвых. Наблюдая за попытками Джейми одеться, я подумала, каково было Лазарю.

В каком бы душевном состоянии он ни пребывал в момент смерти, бедняга, по-видимому, покинул свое тело с мыслью, что расстался с миром. Одно дело, когда тебя бесцеремонно возвращают в прежнее тело, и совсем другое — вернуться к жизни, которую ты не намеревался продолжать.

Джейми мрачно глянул на себя в зеркало, потер щетину, пробормотал что-то по-гэльски, провел рукой по волосам, тряхнул головой и стал спускаться вниз к завтраку; каждый его шаг сопровождался стуком трости.

Одеваясь, я подумала, что, в сущности, такое случается с кучей людей. Возможно, они и не подходят столь близко к физической смерти, как Джейми, но все же теряют привычную жизнь. Я вдруг с удивлением поняла, что и сама испытывала подобное — и не единожды. Когда в первый раз прошла через камни и оказалась оторванной от Фрэнка и нашей жизни, которую мы едва начали после войны… и снова, когда мне пришлось оставить Джейми перед Каллоденом.

Я давно не возвращалась к этим воспоминаниям, да и сейчас не хотела, однако было утешением знать, что они произошли… и что, будучи вырванной с корнем, лишившись всего, что знала и любила, я тем не менее выжила и возродилась из пепла.

Еще я подумала о Дженни. Со смертью Йена она потеряла большую часть своей жизни, а затем мужественно закрыла дверь в прошлое и поехала в Америку с Джейми.

Пленных солдат, участвовавших в битве, разоружили, скрутили и увели. Я не знала куда. Всех ополченцев распустили, и мужчины небольшими группами отправились по домам собирать осколки своей жизни, которые они растеряли по пути.

Интересно, скоро ли нам вновь предстоит через это пройти? Настал 1781 год. В октябре произойдет сражение при Йорктауне, американцы победят — и война закончится… во всяком случае, насколько это возможно с войнами.

До того времени будут еще сражения. Большая часть на юге, но не рядом с нами. По крайней мере, так говорится в книге Фрэнка.

— Значит, с ним все будет в порядке, — сказала я своему отражению в зеркале.

В физическом отношении Джейми оправился (колено со временем заживет), и он вернулся в свой любимый дом. Большая часть его ополченцев выжила в битве, получив в основном незначительные ранения, хотя мы потеряли двоих: Грега Макхью, второго сына Тома, и Балгера Финни, холостяка лет пятидесяти из Аллапула[333], прожившего в Ридже меньше года. И пускай Джейми подолгу просиживал в своем кабинете, задумчиво глядя на огонь, и откладывал планы по восстановлению перегонки (куда он еще ни разу не сходил: то ли ему было невыносимо видеть ее в заброшенном и обветшалом состоянии, то ли его пугал объем предстоящей работы), — я верила, что он поправится окончательно.

Малыш Дэви был большой подмогой и согревал наши сердца. Джейми любил сидеть с ним и говорить по-гэльски, чем очень смешил Фанни.

И все же… чего-то в нем не хватало. Я оглянулась на неубранную постель. После того как мы вернулись домой, он больше двух месяцев не испытывал желания заниматься любовью (что, в общем, неудивительно). И хотя по мере выздоровления мне удалось разбудить его физически… чего-то недоставало.

— Терпение, Бичем, — внушила я своему отражению и взяла расческу. — Он поправится.

Обычно я расчесывалась, не глядя в зеркало, и теперь замерла с поднятой щеткой.

— Черт.

Волосы побелели.

Однажды Джейми сказал, что мои волосы цвета лунного сияния, но тогда речь шла о нескольких седых прядях вокруг лица. Они и теперь не были целиком белыми — масса кудрей, облаком укрывавших плечи, по-прежнему пестрела каштановым, русым и серебристым оттенками, — но у корней, над ушами, я увидела абсолютно белые волосы, поблескивающие в лучах утреннего солнца.

Я отложила щетку и посмотрела на свою руку, поворачивая ее туда-сюда. Выглядела она совершенно обычно: худощавая, с длинными пальцами, сильно выраженными сухожилиями и проступающими синими венами.

Тогда я впервые за долгое время вспомнила, что мне сказала Найавенна: «Когда твои волосы станут белыми, ты обретешь полную силу». По спине у меня побежали мурашки. То, как я не отпускала душу Джейми на вершине холма, призывая ее обратно в тело… Роджер потихоньку сообщил мне наедине, что, когда я касалась Джейми, в моих руках появлялся и исчезал слабый голубой свет, мерцавший, как болотный огонек.

— Иисус твою Рузвельт Христос, — сказала я едва слышно.

* * *

После обеда я направилась в сад. Несмотря на прохладную погоду, сквозь тающий снег уже проглядывали участки голой земли; пора было готовить грядки для раннего гороха и фасоли. Джейми составил мне компанию, решив, что ему не помешает свежий воздух, и мы медленно, подлаживаясь под его колено, шагали вверх по склону.

Лейтенанты Гилберт и Оливер — за год до того, как все пошло кувырком, — вскопали мне хорошие грядки, и я вознесла краткую молитву за них, за Агнес (интересно, кого она выбрала в мужья?), за Элспет и Чарльза Каннингемов (добрались ли они до Англии?), а также за душистый горошек, фасоль и зеленый горох, сохранившиеся с прошлого года. Джейми услужливо высыпал навоз на одну грядку и лопатой принялся тщательно перемешивать его с землей, шипя сквозь зубы, когда ныло больное колено.

Грядка располагалась прямо за ульями. Теперь их было одиннадцать: один рой разделился незадолго до Кингс-Маунтин; я успела поймать новую матку и водворить ее вместе с последователями в новый улей; Йен-младший нашел дикий рой, который с помощью Рэйчел и Дженни принес из леса. Все пчелы пережили зиму; теперь некоторые из них время от времени вылетали и медленно кружили по саду, а потом возвращались обратно. Джейми оглянулся, удостоверяясь, что не заденет лопатой ульи, и с удивлением посмотрел на меня.

— Я их слышу! По крайней мере, мне так показалось… — Он осторожно приблизился к улью и приложил ухо к плетеной соломе.

— Тебе не показалось. — Меня развеселило выражение его лица. — Медоносные пчелы зимой не умирают и не впадают в спячку, если у них достаточно меда, чтобы продержаться до весны. Они собираются вместе, чтобы согреться, едят и… спят, я полагаю.

— Есть способы и похуже провести зиму, — улыбнулся он. — Греть тебе ноги.

Интересный вопрос относительно его частей тела, которые я хотела бы держать во сне, пришлось отложить, поскольку мы услышали шорох и шарканье тяжелых шагов на тропинке.

Я не удивилась (наоборот, обрадовалась), увидев Джона Куинси Майерса — он нередко останавливался во Фрэзер-Ридже на обратном пути из деревень чероки, где проводил зиму.

— Как поживаете? — спросила я после обмена приветствиями и объятиями. Заплечный мешок он, по-видимому, оставил в доме и выглядел как обычно, только похудел после зимы, как и все остальные.

— Бодро, миссис, бодро. — Он одарил меня широкой улыбкой, в которой было на один или два зуба меньше, чем во время нашей последней встречи. — Вижу, ваши пчелы тоже процветают.

— Да, кажется… Еще раз спасибо вам за них. Мы как раз говорили о том, что пчелы делают зимой. Едят и спят, я думаю.

— О, уверен, что так. — Он осторожно положил руку на один из ульев и улыбнулся, чувствуя легкую вибрацию. — И еще, наверное, проводят холодное время так же, как и мы, — рассказывают друг другу истории долгими ночами.

Джейми рассмеялся, однако подошел ближе и тоже положил руку на один из ульев.

— Какие, по-твоему, истории рассказывают пчелы, a charaid?

— Возможно, сказки о медведях и цветах. Хотя пчелиной матке, скорее всего, снится другое.

— Если вы про откладывание тысяч яиц, тогда это больше похоже на кошмар, — сказала я.

Джон Куинси рассмеялся и неопределенно покачал головой.

— Не мужчине судить, но, может быть, во сне она парит на воле с сотнями трутней в облаке безумного желания. Ах да… — Он умолк, шаря в сумке. — Совсем забыл, миссис. У меня для вас кое-что есть.

Гость вынул небольшой сверток, обернутый грязным розовым ситцем.

Я взяла его в руки. Он был легким, всего несколько унций, а внутри что-то слабо шуршало.

— От кого?

— Точно не знаю, миссис Клэр. Мне его дала женщина, которая содержит таверну неподалеку от Шарлотта, в январе. Она сказала, сверток оставил чернокожий мужчина для колдуньи из Фрэзер-Риджа и любезно попросил передать его с кем-нибудь сюда. Полагаю, он имел в виду вас, — добавил Майерс с улыбкой. — Не так уж много колдуний в этой глуши.

Я озадаченно вскрыла сверток и обнаружила лист плотной бумаги, аккуратно обернутый вокруг твердого предмета. Развернула бумагу — на ладонь выпал камень размером с куриное яйцо и примерно такой же формы. Он был пятнисто-серый с белыми и зелеными вкраплениями. Гладкий и на удивление теплый, учитывая прохладу на улице. Протянув камень Джейми, я расправила большой лист бумаги, в котором он лежал. Записка была написана пером и чернилами, почерк немного неровный, но вполне разборчивый.

Я ушел из армии и вернулся домой. Моя бабка посылает это вам в знак благодарности. Голубой гранит, очень древний; она говорит, что он исцеляет болезни духа и тела.

Немало удивившись, я уже хотела сказать Джейми, что записка, должно быть, от капрала — очевидно, уже бывшего капрала — Сипио Джексона, как вдруг он взял бумагу из моей руки.

— A Mhoire Mhàthair!

Джон Куинси заинтересованно вытянул шею.

— Будь я проклят, — сказал он. — Тут твое имя, Джейми?

Бумага была порядочно измятой, потертой и испачканной; один угол оторван, чернила, видимо, намокли и потекли, а красная сургучная печать отвалилась, оставив после себя круглое пятно, — однако не возникало ни малейших сомнений в том, что это.

Перед нами был экземпляр — оригинальный экземпляр с подписью губернатора Уильяма Трайона — дарственной на десять тысяч акров земли в Королевской колонии Северная Каролина некоему Джеймсу Фрэзеру в благодарность за его заслуги перед Короной. А к ней толстой черной бечевкой было пришито письмо лорда Джорджа Жермена.

151

Послание в бутылке

На борту «Паллады»

Пока они стояли на якоре, Джону Грею позволяли разминаться на палубе два раза в день без ограничения по времени. Повсюду его сопровождал крепко сложенный матрос, очевидно с единственной целью не дать пленнику прыгнуть за борт и спастись вплавь. Язык, на котором он говорил, не был ни английским, ни французским, ни немецким, ни латынью, ни ивритом, ни греческим. Возможно, польский. Если и так, это ничем не могло помочь Грею.

В остальное время его не просто запирали в каюте, но и приковывали с помощью ножных кандалов, снабженных длинной цепью, которая, в свою очередь, крепилась к кольцу, вставленному в перегородку. Он чувствовал себя улиткой.

В его распоряжении было достаточно еды, а также ночной горшок и небольшая стопка книг, в том числе несколько трактатов о пороках рабства. Если они и предназначались для того, чтобы примирить Грея с возможной судьбой, то не достигли своей цели, и он вытолкнул их из маленького иллюминатора, прежде чем взяться за перевод «Дон Кихота».

Его и раньше держали в плену — слава богу, нечасто и никогда подолгу, хотя ночь, которую он в шестнадцать лет провел со сломанной рукой привязанным к дереву на шотландской горе, казалась бесконечной. С чего вдруг он вспомнил о ней сейчас? Грей почти забыл об этом в вихре обстоятельств, сопутствовавших его знакомству с человеком, которого он не чаял больше увидеть, — и скатертью дорога. Однако чертов Джейми Фрэзер был не из тех, кого легко забыть.

Грей на мгновение представил, что подумал бы Джейми о его нынешнем положении — или, упаси боже, об обстоятельствах его возможной смерти, — но выбросил это из головы как несущественное. В конце концов, он не собирался умирать, так какой смысл строить догадки?

Единственное, в чем он не сомневался относительно Ричардсона и необычных мотивов джентльмена, так это что его, Грея, не убьют до тех пор, пока Ричардсон не найдет Хэла, поскольку для мерзавца его жизнь имела ценность только как рычаг давления на Хэла.

Что же до действий брата… Грей рассеянно поскреб подбородок. Ричардсон не доверял ему бритву; борода отросла и сильно чесалась.

Хэл и вправду порой отпускал несдержанные замечания по поводу хода войны и не раз угрожал отправиться в Англию и открыто высказать лорду Норту насчет растраты жизней и денег. «Ей-богу, есть вещи, которые нельзя замалчивать, и я один из немногих, кто может их высказать». В последний раз подобное замечание Грей слышал от брата… когда? По меньшей мере шесть недель назад, а то и больше.

Внутренне Джон был уверен, что Хэл отправился на север искать Бена. Убеждение подкреплялось тем фактом, что Ричардсону, по-видимому, до сих пор не удалось найти его ни в одном из южных портов. Грей понял это из регулярных донесений береговых агентов Ричардсона: его каюта находилась прямо под большой капитанской каютой, и хотя он не мог разобрать всех слов, тон разочарования — иногда сопровождавшийся ударом сапога над головой — был безошибочным.

Интересно, сколько времени уйдет у Хэла на поиски? И что, черт возьми, произойдет, когда он отыщет Бена? Ибо единственное, что могло помешать Хэлу найти заблудшего сына, это если несносный мальчишка и в самом деле умер, будь то в бою или от болезни. Грей вспомнил рассказ Уильяма о вакцинации населения Нью-Джерси от оспы.

Ветер изменился. Ворвавшись в крошечную каюту, он взъерошил Джону волосы и защекотал кожу. Грей инстинктивно прикрыл глаза и повернулся лицом к иллюминатору. Потом понял, что переменился не ветер: судно двигалось. Взглянув наверх, он подошел к двери с небольшим зарешеченным отверстием, в которое иногда попадал свет из люков, прижал ухо к отверстию и напряг слух. Ничего. Ни приказов, ни быстрых шагов, ни грохота и хлопанья разворачиваемых парусов. Слава богу, они не собирались поднимать якорь и уходить.

— Видимо, просто ветер шалит, как говорила моя бабушка, — пробормотал он, стараясь подавить приступ паники: при мысли, что корабль вот-вот отчалит, у него на мгновение скрутило живот.

Ричардсон несколько раз менял порты, хотя и не уходил далеко. Грей узнал гавань в Чарльстоне, но были еще два порта поменьше, ему неизвестные. Теперь они вернулись в Саванну; он видел коренастый шпиль маленькой церкви рядом со своим домом.

Грей пытался не разговаривать сам с собой, опасаясь выжить из ума, однако обнаружил, что для этого приходится крепко сжимать челюсти, поэтому время от времени позволял себе замечания вслух. Он также разговаривал с вероятным поляком, что фактически означало то же самое, хотя было куда менее предосудительным.

Тем не менее Джон поймал себя на том, что все чаще рассеянно таращится из иллюминатора на маленькие лодки, стаи пеликанов или бурых дельфинов, которые появлялись по одному, по два, а иногда дюжиной, и с удивительной грацией выпрыгивали из воды, но так плавно, что казались ее частью.

Грея как раз занимало это бессмысленное созерцание, когда в замке заскрежетал ключ; обернувшись, он увидел проклятого Перси Уэйнрайта.

Тот на секунду застыл с разинутым ртом, а затем разразился смехом, словно хотел еще больше растравить Джона.

— Что? — рявкнул он, и Перси умолк, хотя губы его все еще подрагивали. Он не видел Перси несколько недель. Очевидно, тот выполнил свою задачу и ему разрешили сойти на берег.

— Прости, Джон. Я не ожидал… то есть… — Он хихикнул. — Ты похож на Санта-Клауса. В смысле… молодого Санта-Клауса, но…

— Иди к черту, Персеверанс, — сердито сказал Джон и смущенно коснулся своей бороды. — Она что, правда белая?

Перси кивнул и придвинулся ближе.

— Ну, не совсем белая; просто волосы у тебя такие светлые, что они… гм… вроде как сливаются.

Джон раздраженно махнул рукой и сел.

— Что ты вообще здесь делаешь? Я так понимаю, ты явился не освобождать меня.

Кто-то сопровождал Перси: в замке снова щелкнул ключ, когда дверь за посетителем закрылась.

— Нет. — Перси внезапно посерьезнел. — Нет. Я бы с радостью, если б мог, Джон. Пожалуйста, поверь мне.

— Верю, если это поможет тебе спать по ночам. — Джон не поскупился на саркастические нотки и с мрачным удовлетворением отметил, как поник Перси. Он вздохнул. — Какого черта тебе надо, Персеверанс?

— Я… — Собравшись с духом, Перси поднял голову и встретился взглядом с Джоном. — Хотел сказать тебе две вещи. Во-первых… мне жаль. Очень.

Некоторое время Грей пристально смотрел на него, затем кивнул.

— Хорошо. Этому я тоже поверю, как бы там ни было. Это не так уж важно, поскольку я, вероятно, скоро умру, но все же. А второе?

— Я тебя люблю.

Слова прозвучали едва слышно, казалось, что они адресованы столешнице, а не Джону, однако он услышал и с некоторым раздражением и удивлением ощутил комок в горле. Грей тоже смотрел вниз, молча. Звуки с реки, прибрежных топей и далекого моря наполняли крошечную каюту, и он чувствовал пульсацию крови в подушечках пальцев, которыми касался шероховатого дерева.

Я жив. И я таков, какой есть. Грей прочистил горло.

— Как думаешь, почему пеликаны не кричат? — спросил он. — Чайки все время кричат и квохчут, как ведьмы, зато я никогда не слышал, чтобы пеликаны издавали какие-либо звуки.

— Не знаю, — ответил Перси уже громче, но тут же умолк, чтобы откашляться. — Я… это все, что я хотел… все, что мне нужно было тебе сказать, Джон. А ты… хочешь мне что-нибудь сказать?

— Господи. С чего бы начать? — Однако тон его был беззлобным. — Нет. Хотя… нет, подожди. Есть кое-что.

Эта мысль только что пришла ему в голову, и Грей сомневался, что она чем-то поможет. Перси был трусом и навсегда им останется. Хотя, возможно… Он наклонился к собеседнику; цепь загремела по полу.

— Ричардсон не дает мне ни бумагу, ни чернил — вероятно, чтобы я не попытался передать сообщение на какую-нибудь лодку внизу. Я не могу никому написать, пускай даже последние слова, прощальную записку и тому подобное. Насколько понимаю, ты обладаешь некоторой свободой. — Грей видел из своего иллюминатора, как Перси время от времени сходил на берег, предположительно выполняя поручения Ричардсона. — Если можешь, зайди хотя бы ко мне домой — дом номер двенадцать по Оглторп-стрит…

— Я знаю, где это.

Перси был бледен, однако на его лице застыла решимость.

— Ну, разумеется. Что ж, если ты сейчас говорил серьезно, то ради любви, которую когда-то испытывал ко мне, сходи и скажи моему сыну, что я его люблю.

Грею ужасно хотелось крикнуть: «Ради бога, расскажи Уилли о случившемся! Пусть он отправится к Прево за помощью!» Но Перси боялся Ричардсона (как и всего на свете, — устало подумал Джон), и попроси он его рискнуть подобным образом, тот еще, чего доброго, сбежит, напьется или перережет себе горло.

— Пожалуйста, — мягко добавил Грей.

В повисшей тишине казалось, что он слышит взмахи крыльев пеликанов, спокойно скользящих над рекой внизу. Наконец Перси кивнул и встал.

— Прощай, Джон, — прошептал он.

— Прощай, Персеверанс.

152

Тит Андроник

Вернувшись после очередного безрезультатного обыска доков и таверн в окрестностях Саванны, Уильям обнаружил Амаранту расхаживающей взад-вперед по палисаднику.

— Ну, наконец-то, — сказала она со смесью обвинения и облегчения. — Пришел какой-то мужчина. Я видела его у миссис Флери, правда, имени не знаю. Говорит, что он друг лорда Джона и знает тебя. Я проводила его в гостиную.

В гостиной Уильям увидел человека, которого у миссис Флери ему представили как кавалера Сент-Оноре. Гость взял с буфета одну из ценных мейсенских тарелок лорда Джона и осторожно водил пальцем по золоченому ободку. Да, это был тот самый француз; Уильям видел его мельком на обеде у мадам Прево.

— К вашим услугам, сэр. Puis-je vous aider?[334] — как можно спокойнее спросил он. Мужчина обернулся; при виде Уильяма усталость и напряжение на его лице сменились подобием облегчения.

— Лорд Элсмир? — уточнил он с безупречным английским произношением.

Уильям слишком устал и был не в настроении пускаться в расспросы или объяснения.

— Да, — отрезал он. — Что вам нужно?

Визитер был без парика и выглядел куда менее soigné, чем в прошлый раз: короткие волнистые волосы с проблесками седины слиплись от пота, рубашка грязная, а дорогой костюм измят.

— Меня зовут… Перси Уэйнрайт, — проговорил он не слишком уверенно. — Я… я был… хотя если подумать, то и сейчас являюсь… сводным братом лорда Джона.

— Что? — Уильям безотчетно выхватил мейсенскую тарелку из рук гостя, пока тот ее не уронил, и поставил обратно на полку. — Какой еще, к черту, сводный брат? Я никогда не слышал ни о каком сводном брате.

— Так я и предполагал.

Слабая гримаса, которая могла сойти за попытку улыбнуться, исчезла с бледного, измученного лица Уэйнрайта.

— Семья, без сомнения, сделала все возможное, чтобы вычеркнуть меня из памяти после… ну, это не имеет значения. Несмотря на разрыв и разлуку, я по-прежнему считаю Джона своим братом.

Он сглотнул и слегка покачнулся. Очевидно, ему нездоровилось.

— Присядьте и расскажите, в чем дело. — Уильям развернул маленькое кресло. — Вы знаете, где лорд Джон?

Уэйнрайт покачал головой.

— Нет. То есть… да, но он не…

— Filius canis, — пробормотал Уильям. Он оглянулся и дернул подбородком притаившейся у двери Амаранте, словно она была служанкой. — Принеси нам бренди, пожалуйста.

Не дожидаясь, Уильям уселся напротив Уэйнрайта. Желудок у него сжался от дурных предчувствий и волнения.

— Где вы видели его в последний раз? — спросил он в надежде добиться связного ответа при помощи простых логических вопросов. К его удивлению, сработало.

— На борту корабля. — Уэйнрайт немного выпрямился. — Ост-Индское судно, называется «Паллада». Кажется, это греческое имя… какого-то божества?

— Богини войны, — сказала Амаранта, входя со стаканом бренди на подносе. Она смерила Уэйнрайта подозрительным взглядом, затем покосилась на Уильяма и приподняла бровь. Ей остаться или уйти? Он коротко указал на другой стул и снова повернулся к Уэйнрайту.

— Корабль. Хорошо. Где он?

— Я не знаю. Он… не стоит на одном месте. Они как раз поднимали якорь, когда я… когда я уходил. Я его не бросал! — воскликнул гость, увидев, как Уильям нахмурился. — Я… я бы никогда его не оставил, но я не мог ему помочь и решил… ну, на самом деле это он мне сказал… разыскать вас.

Амаранта тихонько хмыкнула, выражая сомнение. Уильям разделял ее чувства, но у него не было иного выбора, кроме как дальнейшими расспросами выудить из этого человека вразумительные ответы.

— Разумеется, — попытался успокоить он. — А что отец велел передать, когда вы меня найдете?

— Он не… сказал… точно. Понимаете, для сообщения не было времени, они готовились…

— Еще бренди? — спросила Амаранта, привставая.

— Пока нет, — поднял руку Уильям.

Она села, настороженно глядя на Уэйнрайта, в настоящий момент еще более несчастного. Все трое молчали, пока часы лорда Джона мирно тикали на каминной полке, а эмалевая бабочка в куполе медленно поднимала и опускала голубые с золотом крылышки. Наконец Уэйнрайт оторвал взгляд от своих сцепленных рук.

— Это моя вина, — произнес он дрожащим голосом. — Я не знал, клянусь. Но… — Он облизнул губы и расправил плечи. — Лорда Джона похитил безумец. Он в большой опасности. И да, пожалуйста, еще бренди.

— Сейчас. — Амаранта подалась вперед на краешке сиденья. — Только сначала скажите, пожалуйста, о каком безумце речь?

Уэйнрайт посмотрел на нее и моргнул.

— Ах да… Его зовут Ричардсон. Иезекиль Ричардсон.

— Проклятье! — Уильям в мгновение ока вскочил на ноги, схватил Уэйнрайта за манишку и выдернул из кресла. — Какого черта ему понадобилось от моего отца? Отвечайте же!

— Так, значит, он безумен? — сказала Амаранта, вставая. — Уильям, может, тебе лучше отпустить мистера Уэйнрайта? Так он ничего не скажет.

Уильям неохотно послушался. Кровь грохотала у него в висках, голова грозила вот-вот лопнуть. Он отпустил Уэйнрайта и отступил назад, стараясь выровнять дыхание.

— Говорите, — снова потребовал он. Уэйнрайт, потея и дрожа с головы до ног, кивнул, совсем как марионетка, и начал говорить.

За те несколько минут, что длился рассказ, Уэйнрайт постепенно успокоился. Наконец он замолчал, уставившись на зеленый узорчатый ковер под ногами. Уильям и Амаранта переглянулись поверх его склоненной головы.

— Значит, этот джентльмен… то есть человек, — Амаранта скривила рот, словно собиралась плюнуть, — хочет, чтобы герцог не ездил в Англию и не рассказывал лорду Норту о войне. Поэтому он похитил лорда Джона и угрожает убить его, если только твой дядя не откажется от своих намерений?

Уильям различил нотки недоверия в ее голосе. Даже письмо Ричардсона вызывало большие сомнения, но это…

Уэйнрайт закивал.

— Все так, — глухо произнес он. — У него… есть свои причины желать продолжения войны, и он думает, что Пардлоу способен убедить премьер-министра в обратном.

— Что ж, он не единственный, кто заинтересован в продолжении войны, — сказал Уильям, постепенно беря себя в руки. — Война — дело дорогое, и те, кто ее обеспечивает, много на этом зарабатывают. Я могу назвать пару-тройку человек, которым невыгодно, чтобы герцог вел в Англии антивоенные разговоры. Но Ричардсон…

Он пристально посмотрел на Уэйнрайта, однако тот не выказывал никаких признаков умышленного обмана — или чего-либо еще, кроме глубокого смятения.

— Я же говорил, что знаю этого Ричардсона, — заявил Уильям, поворачиваясь к Амаранте. — И да простит меня Бог, но я почти уверен, что он помешанный. С учетом его прошлых поступков…

Он покачал головой.

— Подождите здесь, — обратился он к Уэйнрайту и протянул руку Амаранте. — Выйдем на минутку.

* * *

В доме было тихо; Мойра ушла на рынок, а мисс Крэбб прилегла. Даже Тревор спал, слава богу. Тем не менее Уильям на всякий случай вывел Амаранту в сад. При взгляде на маленькую, увитую виноградом беседку он смутно подумал, что ни один из них не упоминал о его предложении с тех пор, как они вернулись. Но мысль тут же развеялась, как дым.

— Что думаешь? — спросил он, оглядываясь через плечо на дом.

— Я думаю, что в письме этого Ричардсона куда больше правды, чем мы предполагали. Мистер Уэйнрайт, судя по всему, в более-менее здравом уме, а вот насчет капитана Ричардсона не уверена… Он ведь капитан?

— Ну, был, когда воевал за нас, — пожал плечами Уильям. — Теперь он переметнулся на другую сторону, и, возможно, американцы дали ему звание майора или даже какого-нибудь полковника. Они переманивают офицеров из европейских армий, потому что у них нет денег. У американцев, я имею в виду.

— Выходит, этот Ричардсон — умалишенный и предатель? Похоже, американцы не слишком щепетильны?

— Насколько я знаю, они сделали генералом Джеймса Фрэзера, если это тебе о чем-то говорит.

Амаранта удивленно вскинула брови.

— Очень надеюсь, что он не сумасшедший. — Она смерила Уильяма взглядом. — Измена вряд ли передается по крови, зато я почти уверена, что безумие наследуется. Возьми хотя бы короля.

— Нет, — сказал Уильям. — Мистер Фрэзер кто угодно, только не сумасшедший. И я согласен с тобой относительно мистера Уэйнрайта. Возможно, он и правда папин сводный брат. Моя бабушка Бенедикта вышла замуж за вдовца, и у того вполне мог быть сын. Это, конечно, объясняет его беспокойство, но как насчет остального?

— Ты имеешь в виду, что у него, возможно, есть и другая причина прийти к тебе?

Амаранта глянула из-за плеча Уильяма в сторону дома.

— Возможно. — Уильям отмел это предположение взмахом руки. — Однако вот основные факты, согласно его словам и письму: во-первых, папа находится в руках Ричардсона, который чертовски опасен. Во-вторых, похититель, по-видимому, держит его в заложниках, чтобы заставить дядю Хэла что-то сделать или, вернее, не делать. И, в-третьих, не имеет значения, можно ли заставить дядю Хэла, потому что его все равно тут нет.

— Но ведь это же хорошо? — возразила Амаранта. — Если Ричардсон держит твоего отца только затем, чтобы надавить на герцога, тогда лорду Джону ничего не грозит, пока герцога не найдут. Ведь так?

— Ммхм, — с сомнением промычал Уильям. — Не знаю. Уэйнрайт говорит, что отец в опасности, и, очевидно, у него есть основания так думать. В любом случае я должен его найти, и как можно скорее. Если Ричардсон действительно не в своем уме, то он непредсказуем; вдруг ему взбредет в голову выбросить папу за борт посреди моря или уплыть в Вест-Индию.

Эта мысль пронзила Уильяму сердце, будто нож для колки льда. Выбитый из колеи появлением гостя, он на мгновение забыл о самом главном.

— Уэйнрайт сказал, они поднимали якорь, когда он ух… — Уильям так резко схватил кузину за руку, что она вскрикнула. — Я должен идти в доки! Если корабль еще не уплыл…

— Если они поднимали якорь… то теперь наверняка уплыли!

— Скорей! Надо узнать, где корабль сейчас — или был!

Он отпустил ее руку и кинулся к дому. Амаранта побежала следом.

Уильям влетел в коридор, напугав Мойру, которая шла с огромной корзиной для покупок, доверху нагруженной рыбой и буханками хлеба. Она успела отскочить в сторону, но выпустила корзину из рук. Уильям услышал позади женские крики, однако не остановился.

Дверь в гостиную была приоткрыта. Толкнув ее, он смутно уловил запах. Бренди. И… рвоты.

Оба исходили от Перси Уэйнрайта, свернувшегося на полу в клубок, словно еж; спина его конвульсивно вздымалась. Рвоты было много, но ее вонь перебивал более резкий запах пролитого бренди.

— Господи. — Нервно сглотнув, Уильям опустился на колени и схватил Уэйнрайта за плечо. — Мойра! — закричал он, увидев лицо мужчины. — Амаранта! Найдите врача! Принесите немного воды и соли, живо!

Уэйнрайт был в сознании; лицо его сморщилось, как кулачок младенца. Губы посинели — в буквальном смысле. Уильям не видел такого раньше, но знал: это не сулит ничего хорошего.

— Что случилось? — настойчиво спросил он, пытаясь развернуть Уэйнрайта и усадить поудобнее. — Что с вами?

Уэйнрайт поднес дрожащую руку к груди и сильно прижал посередине.

— Этого… не будет… я не могу…

Уильям не раз видел, как матушка Клэр измеряла пульс, и поспешно прижал пальцы к шее Уэйнрайта. Ничего. Он пошевелил пальцами… по-прежнему ничего… Ага. Один удар. Потом еще один. И еще… Затем легкое, быстрое постукивание, но совсем не похожее на то, как должно биться сердце.

— Вот вода и солонка, — проговорила у него за спиной запыхавшаяся Амаранта. — Мойра побежала за доктором Эразмусом. Что с ним?

— Господи, он, наверное, выпил бренди!

Пульс — если это был он — замедлялся; Уэйнрайт скрючился и открыл рот, хватая воздух.

— Возможно, сердце… Дай-ка!

Уильям взял графин из рук кузины и плеснул на лицо Уэйнрайта — тот распахнул глаза. Он налил немного воды в открытый рот, но вода вытекла сбоку; вторая попытка закончилась тем же.

— А соль зачем? — с большим сомнением спросила Амаранта.

— Ее дают солдатам при тепловом ударе. — За неимением другого варианта, Уильям схватил солонку, ложкой насыпал соли на язык Уэйнрайта и попытался залить водой.

Это подействовало — во всяком случае, Уэйнрайт пришел в себя и сглотнул, — однако через несколько мгновений его сотряс новый спазм, и он все срыгнул, выплюнув соль, воду… и кровь. Крови было немного, однако вид ее встревожил Уильяма больше всего остального.

— Бренди, — быстро сказал он, сев на пятки. Это было самое популярное средство почти от всего. Возможно… Уильям заметил на полу бутылку и потянулся к ней, но едва его пальцы тронули округлое черное стекло, как раздался крик Амаранты.

— Только не этот! — Она наклонилась и выхватила из его руки бутылку. Та упала и покатилась по ковру, расплескивая последние красноватые капли запашистой субстанции. Надпись на этикетке гласила: «Кровь мучеников».

Уэйнрайт издал тихий булькающий звук, перешедший во вздох, сопровождаемый слабым урчанием расслабившегося кишечника.

В комнате воцарилась глубокая тишина, нарушаемая криками чаек вдалеке.

— Господи, — прошептал Уильям. — Корабль, наверное, уже уплыл.

153

Особый груз

Я была в саду — сеяла репу и разговаривала с пчелами, которые кружили в воздухе поодиночке и парами, влекомые неуловимым запахом раннего кизила и багрянника, — когда с дороги долетел слабый грохот повозки. Затем ветер донес безошибочно узнаваемый оклик йодлем.

— Наверное, Джон Куинси! — сказала я пчелам и, положив совок, поспешила к дому, вытирая грязные руки о фартук.

Это и в самом деле был Джон Куинси.

— Привез вам особый груз, миссис!

Сияя от восторга, он стянул брезент с повозки, и моему взору предстали возбужденные лица Жермена, Джоани и Фелисити, торчащие между ящиками и бочонками, точно кочаны капусты.

— Grand-mère! Бабуля! Бабушка!

Дети выскочили из повозки и бросились ко мне, треща наперебой. Меня тут же окружили долговязые длинноногие девочки и сладковатый душок немытых тел. Жермен с застенчивой улыбкой стоял в стороне. Когда же из-за угла дома вышел Джейми и крикнул: «Жермен!», мальчик кинулся к деду в объятия, чуть не сбив его с ног.

Джейми крякнул от удара, рассмеялся и поцеловал внука, затем посмотрел на Джона Куинси. В его взгляде отчетливо читался вопрос: Где остальные? Что случилось?

— Фергус и Марсали посылают вам сердечный привет, — заверил Джон Куинси, разгадав его. — И все у них хорошо. Они подумали, что горный воздух полезнее для здоровья детишек. Поэтому, когда я проезжал через Уилмингтон, они спросили, не возьму ли я их с собой. Повезло мне с компанией!

— Полезнее для здоровья, — повторил Джейми, по-прежнему глядя на Джона Куинси, и тот кивнул. Жермен все еще стоял, обхватив Джейми за талию и зарывшись лицом в рубашку деда. Тот похлопал мальчика по спине. — Что ж, пожалуй. Заходите и подкрепитесь с дороги. Есть свежая пахта, и девочки сварили пиво.

* * *

Жермен изменился. Конечно, все дети взрослеют с поразительной быстротой, но он за время отсутствия перескочил целую пропасть, отделявшую его от пубертатного периода, и разница между прежним и новым Жерменом была огромна. Дело не только в том, что он вырос на добрых четыре дюйма, — с его лица теперь смотрели глаза мужчины, внимательно следя за сестрами и за любой угрозой для них.

В шуме и гвалте мы проводили всех в дом, чтобы накормить, включая Джона Куинси. Расцеловав меня, девочки с криками радости бросились на Джейми, засыпая его вопросами и восклицая от ужаса при виде повязки вокруг колена, свежего шрама на руке и полузаживших на груди.

— С дедушкой все будет в порядке, — твердо сказала я, отвлекая их печеньем с патокой. — Только ему нужен отдых.

Я вздернула брови, давая понять, что он может уйти в спальню, однако Джейми улыбнулся и покачал головой.

— Я справлюсь, a nighean. Ты же не думаешь, что я уйду, пока у тебя в руке тарелка со сладостями?

Фанни налила всем молока — по-особенному улыбнувшись Жермену, отчего тот порозовел и уткнулся носом в чашку, — а я раздала печенье.

— Сердечно благодарю, миссис. — Джон Куинси, которому недоставало зубов, отщипывал печенье маленькими кусочками, как мышь. — Жермен, ты отдал дедушке с бабушкой то, что привез?

— Ах да!

Жермен хлопнул по небольшой кожаной сумке на перекинутом через грудь ремне. Виновато покосившись в сторону Джейми, он полез в сумку и протянул мне (так как я сидела ближе) письмо. Оно было написано на хорошей тряпичной бумаге и запечатано зеленым воском.

— Для вас с Grand-père. — На середине последнего слова голос его взлетел и оборвался. Мальчик нахмурился и повторил как можно басовитее: — Grand-père.

Изо всех сил сохраняя серьезный вид, я сломала печать.

Милорд, миледи!

В прошлом месяце здесь, в Уилмингтоне, произошло событие, которое нас очень обеспокоило. Не буду его описывать: хотя я полностью доверяю всем своим детям, печати на письмах имеют свойство ломаться по чистой случайности. Если коротко — двое мужчин были убиты при обстоятельствах, весьма нас встревоживших. Какая ирония: мы покинули Ричмонд, посчитав его небезопасным, и вернулись на знакомую землю Северной Каролины.

Я пожелал, чтобы Марсали и дети вернулись к вам, и если дела пойдут хуже, она обещает отправиться в Ридж вместе с близнецами. Но пока жена говорит, что не бросит меня — а я не могу оставить незавершенным Дело Свободы, к которому призван. Вы вложили меч в мою руку, милорд, и я не опущу его.

Votre fils et votre fille[335],

Фергус Клодель Фрэзер,

Марсали Джейн Маккимми Фрэзер

— Ох, — тихо сказала я. Губы Жермена были плотно сжаты, а глаза сверкали. Я поцеловала его в лоб. — Жермен, мы так рады всех вас видеть. И ты здорово справился, доставив своих сестер в целости и безопасности.

— Мф, — сказал он уже с чуть более счастливым видом.

* * *

Два дня спустя, после обеда, мы были у себя в спальне. Я пыталась читать «Манон Леско» на французском и следила, чтобы Джейми не отлынивал от своего занятия, которое он называл третьим кругом чистилища.

— Кто-нибудь из детей рассказывал тебе, что случилось в Уилмингтоне, саксоночка? — Джейми остановился посреди одного из упражнений, которые я для него разработала.

— Ты просто пытаешься увильнуть от выпадов, — нахмурилась я. — Больно, знаю. Но ты все равно должен их делать, если хочешь снова ходить без трости.

Смерив меня долгим спокойным взглядом, Джейми покачал головой и пробормотал:

— Но чуть беда обрушится на нас, ты добрым ангелом стремишься к нам тотчас.

Я рассмеялась и процитировала:

— «О женщина, когда забот не знаем мы, капризна, неприступна, своенравна ты»[336]. Откуда, черт возьми, ты его знаешь?

— От Роджера Мака, — сообщил он, осторожно сгибая больное колено и перенося на него вес. — Ifrinn!

— Когда ты лежал с дырками от пуль и сломанной грудиной, то не издал ни звука, — заметила я. — Но попроси тебя размять несколько мышц…

— Я умирал, не до того было, — буркнул Джейми сквозь стиснутые зубы. — Или думаешь, что с переломом грудины легко разговаривать? О боже…

— Еще три, — уговаривала я. — Если пообещаешь сделать вращения руками и отжимания, я пойду и поговорю с Фанни. Они с Жерменом проводят много времени вместе после его возвращения; если он кому-нибудь и расскажет, так это ей.

Джейми издал звук, похожий на согласие; вытерев ему лицо влажным полотенцем, я пошла искать Фанни. Девочка была в погребе, к счастью — одна.

— Ну да, рассказывал, — сообщила она в ответ на мое любопытство и честно добавила: — Я сама спросила. Он сказал, что мне знать можно, но только чтобы я не говорила его младшим сестрам или другим девочкам. Хотя уверена, вас он не имел в виду, — заверила меня Фанни.

Война шла повсюду, поэтому неудивительно, что новая типография Фергуса в Уилмингтоне так же подвергалась мелкому вандализму и анонимным угрозам под дверь, как в Чарльстоне. Однако этим все ограничивалось, и в городе в целом было довольно тихо.

Для надежности семья запирала двери и ставни на ночь, днем же они чувствовали себя в безопасности.

— Жермен и мистер Фергус работали с прессом, а мамы и девочек не было. Когда вошли двое мужчин, Жермен подошел к прилавку узнать, что им нужно.

Один сказал — достаточно любезно, — что хочет видеть хозяина. Однако у второго Жермен заметил под полой сюртука охотничий обрез. Он не знал, что делать, и пробормотал, что позовет отца. Когда он повернулся, первый быстро откинул щеколду прилавка и толкнул Жермена на пол. Мужчины побежали к задней комнате, где работал Фергус, но Жермену удалось вцепиться в ногу второго и завизжать во всю глотку.

— Он говорит, что смотрел прямо в дуло ружья. — Фанни широко раскрыла глаза. — Думал, его в любой момент убьют. Возможно, так бы и случилось, если бы из задней комнаты не выскочил мистер Фергус с полным ковшом раскаленного свинца из горна и не швырнул его в лицо первому человеку.

Естественно, мужчина взревел от боли и паники, развернулся и побежал, но сослепу споткнулся о лежащего на полу Жермена и врезался в сообщника, который пытался поднять ружье.

— По словам Жермена, мистер Фергус ухватил ствол одной рукой, и они сцепились из-за него, пока другой мужчина с криком ползал по полу. Потом ружье выстрелило и проделало дыру в потолке, повсюду летела штукатурка и куски дерева. Жермен был слишком напуган, чтобы пошевелиться, а его отец вытащил из кобуры большой пистолет и выстрелил человеку прямо в голову.

Фанни сглотнула, как будто ее слегка мутило.

— И… потом он сказал Жермену уйти в заднюю комнату. Тот послушался, но выглянул и увидел, как отец встал на колени и выстрелил в голову другому мужчине. Он сказал, что у мистера Фергуса специальная двуствольная пушка, — добавила Фанни, явно пораженная этой деталью. — Потому что у него только одна рука.

— Боже милостивый.

Я испытала почти такое же потрясение, как если бы видела все своими глазами: забрызганная кровью типография, повсюду битая штукатурка, Фергус с бледным лицом, ошеломленный случившимся, и Жермен, застывший от ужаса.

— Им с отцом пришлось вытащить тела через черный ход в переулок до того, как вернулись мама и девочки. Жермен сказал, что его братишки в это время визжали в своей колыбели, но они не могли бросить свое занятие.

Они спрятали тела под каким-то мусором, а потом все подмели и хорошенько вычистили. Когда мама с девочками пришли домой, папа велел Жермену отвести девочек в столовую и накрыть стол к ужину. Мистер Фергус, должно быть, рассказал все жене, потому что, когда Жермен вернулся, ее уже не было; она пришла чуть позже и что-то тихо сказала мистеру Фергусу. Ночью Жермен услышал повозку в переулке, а когда выглянул утром, никого уже не было.

— Жермен думает, это уилмингтонские Сыны Свободы пришли и забрали мужчин, — серьезно сказала Фанни. — Его папа знает их всех.

— Пожалуй… да, — пробормотала я с чувством некоторой благодарности за то, что Фергус и Марсали не остались совсем без поддержки и защиты. Впрочем, это отнюдь не растопило ледяной шар, застывший у меня в груди.

Я не могу оставить незавершенным Дело Свободы, к которому призван.

— Ох, Марсали, — сказала я себе под нос. — Ох, бедняжка.

* * *

Я проснулась от шороха снега о стекло и необычного серого света, проникающего сквозь ставни. Выглянув наружу, я увидела лесное царство — темные хвойные деревья и молодую весеннюю поросль — облаченным в чистую и нежную белизну. Через несколько часов весенний снег сойдет, но в настоящую минуту он был прекрасен; я коснулась ладонью холодного оконного стекла и вдохнула свежий воздух, желая раствориться в этом моменте.

Джейми все еще спал, и я не стала его будить. Сегодня утром Роджер присмотрит за скотом, а младшие дети ему помогут. Я на цыпочках вышла из комнаты и спустилась в кухню, где Сильвия и Фанни, сидя за столом, грызли тосты, прежде чем взяться готовить завтрак. Бри дремала на углу скамьи с Дэви на руках — малыш с причмокиванием сосал грудь.

Зевая и сонно моргая, я кивнула им и занялась своими делами. Накануне я заварила говяжий бульон и решила, что щедрая горячая порция подбодрит Джейми, когда он встанет.

У него выдалась плохая ночь — одна из тех, с какими время от времени сталкиваются все люди после сорока, когда тело одолевают судороги в мышцах и боль в суставах, а внезапные конвульсии вырывают из сна, словно вас вздергивают на виселице. Плюс в его случае почти наверняка жгучая боль от заживающих ран во время резких движений и поворотов.

Когда я поднялась наверх, Джейми уже проснулся и сидел на краю кровати в рубашке — помятый, небритый и, по-видимому, еще полусонный, сгорбившись и свесив руки между бедер.

Я поставила две принесенные чашки и нежно провела рукой по его взъерошенным волосам.

— Как ты себя сегодня чувствуешь?

Он застонал и приоткрыл глаза.

— Как будто мне наступили на член.

— Правда? И кто же? — шутливо спросила я.

Джейми снова закрыл глаза.

— Не знаю, но такое ощущение, что кто-то тяжелый.

— М-м.

Потрогав лоб мужа — горячий после сна, — я не обнаружила признаков лихорадки и вложила ему в руку чашку с бульоном. Джейми вдохнул пар, сделал глоток, затем отставил чашку в сторону и медленно потянулся, постанывая.

Смерив мужа оценивающим взглядом, я опустилась на колени и взялась за подол его рубашки.

— Дай-ка взгляну.

Джейми широко распахнул глаза и уставился на меня.

— Тебе ведь известно, что такое метафора, саксоночка… — начал он, безуспешно пытаясь поймать меня за руку, но от прикосновения моих нагретых от чашек ладоней выдохнул и немного откинулся назад.

— Хм-м… — Я легонько потерла обеими руками, медленно. — Похоже, кровообращение в порядке… Есть синяки?

— Пока нет, — чуть настороженно сказал он. — Саксоночка, не могла бы ты…

Муж резко замолчал, когда я откинула рубашку и протянула руку ниже, заставив его рефлекторно раздвинуть бедра. Маленькие кудрявые волоски у него на коже поднялись.

— …отпустить мои яйца? — договорил Джейми, беспокойно ерзая. — Не то чтобы я тебе не доверял, но…

— Проверяю признаки начинающейся грыжи. — Я мягко провела двумя пальцами по горячей плоти между его ног. Бедра были худыми и холодными, однако…

— Ох, что-то определенно начинается. — Он немного поежился. — Только не грыжа, я уверен. Что, черт возьми, ты делаешь?

Я отпустила его и потянулась к маленькой тумбочке, где лежали самые разные вещи — все, что я вытаскивала из карманов фартука вечером и не всегда брала с собой поутру. Голубой камень, который прислал мне капрал Джексон, тоже был там; я взяла его из кучки и, согревая, потерла между ладонями. Потом капнула немного оливкового масла, стоявшего тут же. Джейми с опаской наблюдал за процессом.

— Если собираешься засунуть камень мне в зад, саксоночка, то я бы предпочел, чтобы ты этого не делала.

— А вдруг тебе понравилось бы? — Я взяла его одной рукой, а другой стала прикладывать теплый, смазанный маслом камень в лечебной манере.

— Ага, именно этого я и боюсь.

Однако он немного успокоился и откинулся назад, опираясь на руки. А потом уже совсем расслабленно вздохнул и снова закрыл глаза. Продолжая медленный массаж одной рукой, другой я взяла чашку и отхлебнула еще горячего мясного бульона. Вкус был чудесный, успокаивающий. Сглотнув, я поставила чашку.

Джейми распахнул глаза, вцепившись в одеяло.

— Хммм? — сказала я.

Он пробормотал себе под нос что-то по-гэльски — какое-то незнакомое мне слово. Я беззвучно рассмеялась, зная, что он ощутит вибрацию; его большая и теплая ладонь покоилась на моей спине.

Что-то произошло между нами на поле боя, и хотя по большей части от этого остались лишь отголоски, я все еще могла чувствовать его тело сильнее, чем раньше. Я ощущала бурление и пульсацию его крови, согревающей кожу, и глубокие вдохи, наполняющие чистым воздухом мои собственные легкие.

Внезапно Джейми просунул руки мне под мышки и резко поднял.

— Внутри, — сказал он хриплым голосом. — Я хочу быть внутри тебя.

Я кое-как встала, запутавшись в юбках, и он снова лег на кровать. Последовала краткая возня, а затем — внезапное, твердое, скользящее слияние, такое предсказуемое и неожиданное одновременно. Мы оба вздохнули и прижались друг к другу.

Через несколько мгновений я легла на него, разомлевшая и абсолютно счастливая. Сердце Джейми билось подо мной, медленно и сильно. Вдохнув, я почувствовала острый горький запах.

— Ты чудесно пахнешь.

— Что? — Он повернул голову и обнюхал ворот рубашки. — Господи, я воняю, как дохлый кабан.

— Да, — сказала я. — Слава богу.

154

Не страшитесь вести переговоры, не ведите переговоры из страха[337]

Я разбивала молотком кусочки смолы асафетиды, когда Джейми просунул голову в хирургическую.

— Господи, саксоночка. — Он зажал нос двумя пальцами. — Что это за хреновина? И зачем ты колотишь по ней молотком?

— Асафетида. — Отступив на шаг, я наконец выдохнула. — Ее получают из корней растения ферула. Извлечь сок относительно просто, а вот застывшая смола очень твердая, и ее нельзя натереть на терке, приходится разбивать комки молотком или камнями. Гм…

Тут до меня дошло, что инструмент вообще-то принадлежит Джейми, и я протянула его рукоятью вперед, как сложенный меч.

— Он тебе нужен?

Удерживая молоток на расстоянии вытянутой руки, Джейми осмотрел его на наличие повреждений, затем покачал головой и отдал обратно.

— Да ничего. Только вымой, прежде чем вернуть, хорошо? Случайно, не эту штуку называют дьявольским навозом?

— Ну да. Мне говорили, там, где она растет, ее используют как пряность. В пищу.

Судя по выражению лица, он хотел плюнуть, но сдержался.

— Кто говорил?

— Джон Грей. Наверное, в приготовленном виде она вкуснее, — поспешно добавила я. — Ты пришел сюда с какой-то целью или просто искал свой молоток?

— Ах да. Меня послали спросить, не выступишь ли ты в качестве свидетеля.

— Чего? — Я уже растирала в ладонях угольную пыль, чтобы избавиться от вони.

— Я и сам не уверен. Прямо сейчас это больше напоминает бедлам, но дело может обернуться свадьбой, если они перестанут кричать.

Я не стала тратить время на выяснение подробностей; быстро смыв уголь и вытерев руки фартуком, я пошла за ним по коридору в гостиную.

Там я застала Рэйчел, Йена, Дженни и Сильвию Хардман вместе с Пруденс, Пейшенс и Честити, а также Бобби Хиггинса с его сыновьями Эйданом, Орри и Робом. Хардманы и Хиггинсы расположились как противоборствующие армии: Сильвия с дочерьми на диване, Бобби — напротив них в большом глубоком кресле Джейми. Эйдан стоял рядом с отцом, Орри и Роб восседали (если можно применить это слово к мальчишкам до шести лет) на ковре у его ног.

Рэйчел, Дженни и Йен стояли сбоку от дивана. Когда мы вошли, все обернулись, и я сразу же ощутила наэлектризованную атмосферу в комнате. Не то чтобы они ссорились, но напряжение явно висело в воздухе.

Джейми коснулся моей талии и подвел на сторону Бобби, а сам занял место за большим креслом.

— Мы готовы, — заявил он. — Итак, Друг Сильвия, что ты говорила, когда я уходил?

Женщина пристально посмотрела на него и с достоинством выпрямилась.

— Я объявила Другу Хиггинсу, — ровно начала она, — что меня называют шлюхой.

— Это мне известно, — сказал Бобби, дипломатично не уточнив откуда. Глядя ей в глаза, он коснулся поблекшей, но все еще отчетливой белой метки на своей щеке. — Я осужденный убийца. Возможно, тебе следует беспокоиться больше, чем мне.

Сильвия залилась румянцем, однако не отвела взгляда.

— Мог бы и не говорить, — промолвила она, — но я благодарю тебя за деликатность. Как Друг, я, естественно, сожалею о насилии, хотя понимаю, что ты исходил из обстоятельств и считал, что выполняешь свой долг.

Бобби на секунду опустил глаза, потом снова посмотрел на Сильвию.

— Это правда, — тихо сказал он и, наклонившись вперед, легонько коснулся ладонью нежной щечки Честити. — Полагаю, ты тоже.

Сильвия открыла рот, но не издала ни звука, и я увидела, что в глазах у нее блестят непролитые слезинки. Она лишь отрывисто кивнула, а Пейшенс и Пруденс, сидевшие с прямыми спинами и чинно сложенными на коленях руками, согласно хмыкнули.

— Я больше не солдат, — продолжил Бобби. — И с радостью поклянусь — если ты не имеешь ничего против клятв — больше не браться за оружие, исключая охоту. И… гм… ты ведь тоже не собираешься… э-э… вернуться к своим прежним занятиям?

Сильвия покосилась на Джейми и поджала выступающую верхнюю губу.

— Нет, не собирается, — твердо сказал Джейми. — Никогда.

Бобби кивнул.

— Итак. — Он откинулся назад и в упор взглянул на нее. — Ты выйдешь за меня замуж, Друг?

Сверкая глазами, Сильвия сглотнула. Она наклонилась вперед, но Эйдан опередил ее с ответом.

— Пожалуйста, выходите за него замуж, миссис Хардман, — настойчиво попросил мальчик. — Он ничего не умеет готовить, кроме каши и бобов с подгоревшим беконом.

— Ты думаешь, я умею? — Уголки ее губ приподнялись.

— Она тоже не очень хорошая повариха, — со всей правдивостью сказала Пруденс. — Зато умеет печь хлеб.

— А мы умеем варить похлебку из репы, картошки, фасоли, лука и свиной кости, — вставила Пейшенс. — Мы не дадим вам умереть с голоду.

Сильвия, совсем порозовевшая к этому времени, предостерегающе откашлялась.

— Если ты сможешь подстрелить добычу, Друг Хиггинс, думаю, я смогу ее разделать и зажарить. А подгоревшие края всегда можно отрезать.

— Отлично! — с восторгом воскликнул Эйдан. — Значит, договорились?

— Возможно, если ты умолкнешь. — Бобби с легким укором взглянул на сына.

— Папочка? — радостно вопросила Честити и протянула к Бобби ручонки. Все засмеялись. Покраснев, Сильвия прикрыла рот дочки рукой и сказала:

— Согласна.

155

И снова квакерская свадьба

Джейми отчетливо помнил первую квакерскую свадьбу, на которой побывал. В Филадельфии, в методистской церкви, присутствовали в основном Друзья — из тех, кто придерживался свободных взглядов, — плюс пара английских военных в парадной форме, хотя лорд Джон и герцог Пардлоу тактично оставили шпаги дома. Служба была необычной, и сегодня он ожидал чего-то похожего.

Пока больше всего поражало количество детей в Доме собраний. На двух скамьях лицом к присутствующим сидели семьи Хиггинс и Хардман соответственно. Роджер и Бри — с малышом Дэви на руках — заняли место в первом ряду. Фанни, Джема, Аманду, Тотиса, Жермена, Джоани и Фелисити (неспроста прозванную Физзи[338]) усадили на скамейку перед ним и Клэр — с тем расчетом, что тихое, но угрожающее покашливание с его стороны заставит их молчать. Джейми басовито прочистил горло, дабы убедиться, что голос в порядке, и увидел, как Джем и Жермен слегка напряглись. Хорошо.

Грудина все еще болела при глубоких вдохах, но он хотя бы мог глубоко вдохнуть и благодарил Господа за это.

От пешей прогулки до самой церкви левое колено чертовски болело, зато на сердце было легко. Он был жив, мог ходить, быть рядом с Клэр и до поры до времени не беспокоиться о смерти.

Бобби Хиггинс резко встал, и присутствующие тут же умолкли.

— Я благодарен всем вам за то, что пришли, — сказал он неестественно высоким голосом, затем громко откашлялся и повторил, кивнув гостям. Лицо у него раскраснелось — застенчивый Бобби не был оратором, — однако стоял он прямо и уверенно протянул руку Сильвии, бледной, но державшейся с достоинством. Она встала, взяла его за руку и сама повернулась к собравшимся.

— Как сказал Роберт, мы благодарим вас за то, что пришли, — просто сказала она.

— Я не делал такого раньше, — признался Бобби. — Возможно, тебе придется мне подсказывать.

— Это несложно, — ободрила его Пейшенс Хардман.

— Конечно, — подтвердила Пруденс. — Ты просто должен сказать, что берешь ее в жены.

— Да, и еще — что обещаешь кормить ее… то есть нас, так? — вставила Пейшенс. — И защищать?

— Возможно, — с сомнением согласилась Пруденс. — Но он не обязан это говорить. Достаточно «Я беру тебя в жены». Правда же, мама?

Сильвия крепко зажмурила глаза и залилась краской, как и ее будущий муж.

— Девочки, — пробормотала она. — Ради бога.

Когда смешки среди гостей стихли, Бобби и Сильвия с пылающими лицами посмотрели друг на друга, отвели глаза и снова встретились взглядами. Эйдан Маккаллум встал со скамейки и подошел к отчиму. В тринадцать лет он был почти такого же роста, как Бобби.

— Все в порядке, па. — Обернувшись, он подозвал к себе младших братьев, которые кое-как заняли место рядом. Затем Эйдан поманил девочек Хардман — те вопросительно переглянулись и, придя к молчаливому соглашению, тоже встали.

— Мы поженимся на вас, — твердо сказал Эйдан девочкам. — Все мы женимся на всех вас. А вы… согласны выйти замуж за нас?

— Согласны! — просияв, хором ответили Пейшенс и Пруденс. Пейшенс наклонилась и зашептала на ухо Честити. Малышка, повернув ангельское сияющее личико к Робу, громко сказала: «Согасна!», затем проковыляла к нему и обхватила вокруг талии. «Поселуй меня!» — добавила она и, встав на цыпочки, запечатлела звучное «Мва!» на его щеке.

Потребовалось некоторое время, чтобы восстановить порядок.

Наполовину зажившая грудина ужасно болела, однако Джейми был не единственным из гостей, кто смеялся до слез. Он просто не мог остановиться. Клэр протянула ему чистый носовой платок, и Джейми уткнулся в него лицом; прежние горести и теперешняя радость, страх и покой выплеснулись из него разом, как освежающая чистая вода.

* * *

Все спустились к Новому дому, где мы, прежде чем отправиться в Дом собраний, уже распаковали принесенные женщинами корзины и на скорую руку накрыли свадебный стол. Теперь в кухне царил по большей части организованный хаос: мы поспешно нарезали фрукты и мясо, пироги и хлеб, вытряхивали из формочек масло, черпали из мисок желе, кетчупы и соусы и поливали медом жареный ямс и каштаны.

Джейми, Роджер и Йен-младший принесли три бочонка виски двухлетней выдержки, а Лиззи и Рэйчел сварили достаточно пива, чтобы утолить жажду целого стада лосей. По крайней мере, я на это надеялась.

Я мельком увидела у окна Мэнди с голубым шелковым бантом в волосах; она заботливо совала кусочки еды в рот Честити, как малиновка, кормящая потомство, хотя Честити была уже достаточно взрослой, чтобы самостоятельно есть ложкой. Улыбнувшись, я огляделась в поисках других девочек и обнаружила их прямо у себя под носом. Они усердно раскладывали суккоташ в несколько больших деревянных мисок и трещали как сороки.

— Вам так повезло, — с завистью в голосе говорила Фанни. — Три брата! У меня и одного-то никогда не было!

Пруденс и Пейшенс, пребывающие в полном восторге и раскрасневшиеся от волнения под новыми накрахмаленными чепцами, рассмеялись.

— Мы поделимся ими с тобой, Фрэнсис, — заверила Пейшенс. — Особенно Робом.

— И станем твоими сестрами, — любезно добавила Пруденс. — У тебя не будет недостатка в родственниках.

Фанни изменилась в лице и опустила голову, чтобы скрыть это, и только тут заметила, что случайно вывалила ложку бобов с кукурузой на стол, а не в миску.

— Проклятье! — сказала она.

Пруденс и Пейшенс ахнули. Я шагнула вперед, готовая вмешаться, но тут Пейшенс на что-то изумленно уставилась. Я проследила за ее взглядом.

Кромби не пришли на церемонию: по их мнению, люди, вступающие в брак без участия духовенства, были если не безбожниками, то как минимум слегка безнравственными. Роджер на это заметил, что квакерская церемония, по сути, не отличается от обручения, которое они как горцы признают. Однако Хирам возразил, что к обручению прибегают, если нет священника, чтобы не допустить явного греха и внебрачных детей; но поскольку в настоящее время в Ридже есть священник, то почему мистер Маккензи не счел отказ от его услуг за личное оскорбление?

Рэйчел послала Йена сказать Кромби, что они могут прийти на свадебное пиршество, даже если не одобряют церемонию бракосочетания, хотя я сомневалась, что кто-либо из них явится.

И большинство не пришло. Однако в дверях кухни я увидела густо покрасневшего Сайруса, который решительно глядел на Фанни. На нем была его лучшая воскресная одежда, на плече — старый, но приличного вида темно-синий плед Хирама, а волосы аккуратно заплетены над ушами.

— Э-э… — Я взяла у Фанни ложку и кивнула Сайрусу, который держал в руке небольшой сверток, завернутый в льняную салфетку. — Почему бы тебе не проводить Сайруса, чтобы он поздравил счастливую пару?

К тому времени Фанни зарумянилась не меньше Сайруса, но оправила чепец, отряхнула спереди свое красивое белое платье с сине-желтой вышивкой и шагнула ему навстречу, демонстрируя полное самообладание.

— О-о, — уважительно выдохнула Пейшенс. — Это ее жених?

— А Друг Джейми одобряет? — спросила Пруденс, хмуро взирая на них. — Фанни слишком молода для таких вещей, разве нет?

— У нее уже есть месячные, — пожала плечами Пейшенс. — Она сама мне сказала.

— Но он такой высокий. Как же они…

— Думаю, пока рано называть Сайруса женихом, — твердо сказала я. — Они друзья, вот и все. Так, помогите-ка мне. Эти подносы с жареной рыбой нужно отнести к большому столу под елью.

Я выпроводила девочек на крыльцо и немного постояла, глядя на празднество. Сильвия с Бобби сидели рядышком на стульях под раскидистым белым дубом, и я увидела, как Фанни ведет Сайруса к ним сквозь толпу. Было еще слишком рано, но через часик-другой гости уже основательно захмелеют. Люди расположились за столиками на козлах и на траве, на крыльце и на ступенях, а в воздухе витали восхитительные запахи жареной свинины и пирога с корицей, сдобренные парами виски.

Внезапно у меня заурчало в животе, и я услышала за спиной смех Джейми, только что вышедшего из дома.

— Ты еще ничего не ела, саксоночка?

— Ну… нет. Я была занята.

— Что ж, теперь ты свободна, — твердо сказал он и протянул мне тарелку с кукурузой в масле, свежей жареной свининой и ямсом с каштанами. — Сядь и поешь, a nighean. Ты уже с ног валишься.

— Да, но нужно еще… — Я сглотнула. — Хотя…

Он взял меня за локоть и подвел к креслу-качалке, в настоящий момент пустующему. Я села — и с наслаждением ощутила волну облегчения, разлившуюся по всему телу, от лодыжек до затылка. Джейми поставил тарелку мне на колени и сунул в руку вилку.

— Ты никуда не пойдешь, саксоночка, пока не съешь это, и даже не спорь. Джем! Принеси бабушке ореховый хлеб и персиковый коблер[339] со сливками.

— Я… ну, если настаиваешь… — Я с улыбкой подцепила на вилку политый медом ямс, отправила в рот и с закрытыми глазами предалась экстазу.

Различив небольшую перемену в гомоне и болтовне толпы, я открыла глаза.

Может, все-таки пожаловали остальные Кромби? Но нет — это был всадник на сером коне, высокий человек в треуголке и темной шинели, которая крыльями хлопала на ветру, пока он галопом скакал по дороге к дому.

— Если опять чертов Бенджамин Кливленд… — Я привстала. Джейми остановил меня, положив руку на плечо.

— Нет, не он.

Что-то в его голосе заставило меня медленно подняться на ноги. Я опустила тарелку возле кресла и подошла к мужу. Он стоял достаточно уверенно, но так крепко сжимал набалдашник трости правой рукой, что костяшки пальцев побелели.

Люди, отвлекшись от разговоров, один за другим оборачивались, чтобы посмотреть на всадника. Джейми застыл с непроницаемым выражением на лице.

Человек остановился у самого крыльца, и сердце у меня подпрыгнуло, когда я увидела, кто это. Сидевший в седле Уильям сорвал шляпу и поклонился. Он тяжело дышал, взмокшие от пота темные волосы прилипли к голове, а на широких скулах лихорадочно краснели пятна. Юноша не сводил глаз с Джейми.

— Сэр, — задыхаясь, проговорил он и сглотнул. — Мне нужна ваша помощь.

Примечания автора

Историческая справка

Чугунная сковородка на ножках — большая сковорода с ручкой и тремя длинными ножками, которую ставили на угли и использовали для жарки бекона, выпекания блинов или кукурузных лепешек. Эту сковороду ставили под жарящееся мясо, чтобы собирать сок (и обжаривать в нем овощи).

Баночка эля — до появления алюминиевых банок существовали маленькие банки (также называемые «канникины»), изготавливаемые (обычно) из олова. Однако они не были одноразовыми.

Отзывчивые люди и хорошие друзья, чьи имена я позаимствовала

Стивен Мур — офис-менеджер на съемках сериала «Чужестранка» и Просто Незаменимый Человек!

Гиллебрайд Макмиллан — талантливый композитор-исполнитель, который играл барда Гвиллима в первом сезоне «Чужестранки» (эпизод 3) и великодушно позволил мне назвать его именем охотника и одного из уважаемых арендаторов Джейми.

Крис Хамфрис — замечательный автор исторических романов и мой хороший друг. Если ищете, что почитать после «Скажи пчелам…», советую ознакомиться с его библиографией.

«Кармина Гаделика» и гэльский язык

Большинство гэльских (и существенная часть французских) выражений в этой книге любезно предоставлены Кэтрин Макгрегор.

Гэльские заговоры взяты (с разрешения Общества Кармина Гаделика) из сборника устных гимнов, молитв и заклинаний горцев «Кармина Гаделика», составленного в начале девятнадцатого века преподобным Александром Кармайклом. (С некоторыми изданиями «Кармина Гаделика» можно подробнее ознакомиться в интернете.)

Газеты

Газеты того периода печатались частными лицами; их названия отражали политические симпатии, идеологические и личные взгляды владельцев, как и сегодня.

Газета «Беспристрастный осведомитель»[340] (The Impartial Intelligencer) в самом деле издавалась в Северной Каролине в 1770-х годах. Если вдруг кто-нибудь подумал, что «Л’Оньон» Фергуса и Марсали — просто красивая выдумка… В когорте степенных «обозревателей», «газет», «журналов» и «рекламных листков» Северной Каролины восемнадцатого века мы также видим «Вестник свободы», «Почтовый меценат, или Всеобщий досуг», «Минерва Северной Каролины» и «Анти-якобинец»[341]. (Примечание: «Анти-якобинец» начал издаваться в 1803 году, так что формально не выходил в восемнадцатом веке, но все же.)

Гольф и мячи для гольфа

В гольф на Британских островах играют с пятнадцатого века, поэтому мячи для гольфа хорошо знакомы Уильяму (часть третья).

Реальные лица и места

Сержант Брэдфорд. Мне жаль, что я не знаю имени сержанта Брэдфорда. Он восхитительный реконструктор, который (по крайней мере, в 2019 году) проводил для посетителей Исторического музея Саванны обзорную экскурсию, посвященную битве при Саванне (как по музею, так и по полю сражения), включая возможность пострелять из старинного оружия (увы, незаряженного) из редута. Он предоставил мне (нам) удивительно подробный отчет о сражении и сведения о многих политических и военных деятелях, участвовавших в битве, а также о своей оригинальной фуражке в форме сплющенной митры.

Джозеф Брант (Тайенданегеа). Одна из самых интересных личностей периода Войны за независимость, Джозеф Брант очень успешно жил в двух мирах. Выдающийся военачальник ирокезов (хотя в конце концов он был осужден как предатель за продажу земель британцам и изгнан из Конфедерации ирокезов), он также получил высшее образование и ездил в Англию по приглашению короля, который небезосновательно хотел установить теплые отношения с ирокезами и другими группами коренных жителей Америки, чтобы те помогали в подавлении американских повстанцев.

Патрик Фергюсон. Майору Фергюсону было поручено создать лоялистское ополчение на Юге и использовать его для подчинения местных повстанцев. Иногда это получалось, иногда — нет…

Фредерик Хэмбрайт. Одним из командиров ополчения, принимавших участие в битве при Кингс-Маунтин (фактически заместителем Уильяма Кроникла, убитого в начале битвы), был некто Фредерик Хэмбрайт, бывший колониальный офицер и местный патриот. Обычно я хожу по полям сражений, о которых пишу, и часто более одного раза. Я бывала в Кингс-Маунтин лет пятнадцать назад, но мне представился шанс сделать это снова совсем недавно. Во второй раз я приехала поздно днем. Меня встретил смотритель парка, на его бейдже значилось «Хэмбрайт». Он предупредил, что до закрытия парка остался всего час и я, возможно, не успею пройти по (круговому) маршруту. Я сказала, что смогу — это меньше мили, — и успела. Потом я встретила его снова на выходе и остановилась попрощаться. Мы немного поболтали, и он поведал, что один из его предков сражался в битве при Кингс-Маунтин. Я поблагодарила смотрителя и заверила, что упомяну его предка в книге, которую тогда еще не начала писать. Однако я запомнила — к тому же фамилию Хэмбрайт сложно забыть.

Бенджамин Линкольн и нарколепсия. Генерал Бенджамин Линкольн был важным участником Южной кампании в Войне за независимость. «Отличился» тем, что сдавался британцам четырежды, в последний раз (при осаде Чарльстона) в плен попала целая армия. Считается также, что он страдал нарколепсией — недугом, при котором больной часто засыпает ни с того ни с сего. Это, естественно, не задокументировано, но упоминания о болезни генерала настолько распространены, что я изобразила его спящим в том эпизоде, когда Роджер разыскивает Фрэнсиса Мэриона незадолго до битвы при Саванне.

Фрэнсис Локк. Командир Добровольческого полка Северной Каролины во время Войны за независимость. Как вы заметили, читая эту книгу, из-за особенностей территории и неравномерного заселения существовало много самостоятельных отрядов ополчения. Идея Локка заключалась в том, чтобы объединить все эти отряды и действовать сообща, — идея, которая в теории зарекомендовала себя лучше, чем на практике. Добровольческий полк (или его часть) участвовал всего в двух небольших сражениях. Как отмечает Джейми, расстояние и трудности со связью сделали полк непригодным для мелких чрезвычайных ситуаций и громоздким для крупных мероприятий.

Фрэнсис Мэрион, он же Болотный Лис. Был заметной фигурой в ходе Южной кампании. Начал кампанию как независимый командир собственного отряда (который можно было назвать как ополчением, так и бандой партизан-наемников) и действительно занимался тем, что преследовал и убивал освобожденных рабов, сражавшихся на стороне британцев (что, как отмечает Клэр, Дисней решил не включать в свой телесериал). Позже он сражался более традиционным способом в составе Континентальной армии, где служил подполковником, а затем бригадным генералом.

Казимир Пулавский — лихой и талантливый польский кавалерист, который добровольцем вступил в ряды Континентальной армии и стал генералом и командующим конницей. Пулавский был смертельно ранен во время рискованной атаки в битве при Саванне, однако не умер сразу. И здесь начинается череда загадок, продолжающаяся по сей день.

Пулавского серьезно ранили картечью — выстрелы попали в голову и туловище (в книге Роджер пытается остановить кровотечение на поле боя, пока не пришли люди Пулавского). Его бегло осмотрел хирург Континентальной армии, а затем по собственной просьбе генерала — как сообщается — его переправили на борт военного куттера «Оса» (оказавшегося поблизости) и вывезли в море под присмотром другого врача. Через день или около того он умер на борту, тело было доставлено на берег. Сообщается, что Пулавского похоронили где-то неподалеку, правда, позже останки (предположительно его) перезахоронили под памятником в Саванне (памятник стоит до сих пор).

Странные перемещения раненого генерала, возможно, объясняются сделанным в двадцать первом веке открытием. Когда предполагаемые останки генерала изъяли на время ремонта памятника, оказалось, что кости принадлежали, по всей видимости, женщине.

Что ж, случались и более необычные вещи; посмотрите на недавний переполох, возникший после вскрытия свинцового гроба (гипотетически) Саймона Фрэзера, Старого Лиса. Выяснилось, что в нем находится тело молодой женщины. В данном случае, однако, не исключено, что кости, похожие на женские, — в действительности Казимира Пулавского, поскольку недавний анализ ДНК указывает, что они принадлежали «интерсексуалу» или гермафродиту.

Если кости действительно Пулавского и если он на самом деле был интерсексуалом или женщиной, это объясняет, почему он захотел, чтобы его переправили на борт «Осы», и отказался лечиться у армейского врача на берегу, где тайна была бы раскрыта и обнародована.

Хаим Соломон — «финансист Революции». Польский еврей с талантом к банковскому делу, Соломон был одним из самых главных спонсоров американской революции, поскольку ему регулярно удавалось получать займы, которые поддерживали армию Вашингтона на плаву.

Остров Сент-Джонс — позже переименован в Остров Принца Эдуарда, как называется и по сей день. Именно сюда после начала Революции переехали Иокаста Маккензи Кэмерон Кэмерон Кэмерон Иннес и ее четвертый муж Дункан Иннес.

Городская таверна — реально существовавшая таверна в Солсбери, она так и называлась — «Городская таверна» (для дотошных читателей, которые подумают, что слово «городская» не должно писаться с большой буквы). Жители Солсбери, по-видимому, были людьми прагматичными, судя по названиям местных достопримечательностей, например «Городской ручей» («Town Creek») и «Старый каменный дом» («Old Stone House», 1766 г.). Великая фургонная дорога — название почти столь же романтичное для этой местности, поэтому ее переименовывать не стали.

Полковник Джонсон из Южного департамента (по делам индейцев). Департамент возглавляли два Джонсона, один вслед за другим, хотя не думаю, что они были родственниками.

УИЛЬЯМ БАТЛЕР ЙЕЙТС — «ОСТРОВ ИННИСФРИ»

Я встану и отправлюсь на остров Иннисфри.

Из прутьев и из глины домишко возведу;

Бобовых девять грядок и улей смастерив,

В жужжаньи пчел приют себе найду.

Покой накроет душу, неспешен и тягуч,

Когда сверчков услышу трещанье поутру,

Увижу ночью звезды, а в полдень — солнца луч,

И коноплянок стайку ввечеру.

Я встану и отправлюсь на милый остров мой,

Ведь днем и ночью слышу манящий плеск волны,

Бреду ли по дороге иль серой мостовой,

Я слышу зов из сердца глубины.

Пер. Е. Савиной

Разное

Название третьей части позаимствовано из цитаты писательницы Флоренс Кинг:

«В социальных вопросах бессмысленные условности — это не просто пчелиное жало этикета, но змеиный яд общественной морали».

Черные масоны. В одной из глав Клэр задается вопросом, существовали ли в то время черные масоны. Ответ: да. Принс Холл, известный аболиционист и лидер свободного чернокожего сообщества в Бостоне, основал так называемое Масонство Принса Холла.

Гаитянский флот

В исторических свидетельствах часто встречаются упоминания о стрелках-волонтерах «гаитянского флота», которые сражались на стороне американцев во время осады Саванны. В действительности Гаити как государства на тот момент еще не существовало, и эти чернокожие добровольцы были на самом деле из Сан-Доминго (позже Доминиканская Республика) и других мест. Их история очень увлекательна, но я не могла вдаваться в подробности во время описания битвы при Саванне. Однако следующие детали, взятые с веб-сайта blackpast.org, дают более полную картину.

Войска д’Эстена в основном состояли из полков, прибывших из разных колоний, таких как Гваделупа, Мартиника и Сан-Доминго. 800 человек из Французской Вест-Индии были организованы в так называемый полк стрелков-волонтеров. Его солдаты — des gens de couleurs libres (свободные цветные люди) — добровольно присоединились к французским колониальным войскам. Это были мужчины смешанного происхождения — африканского и европейского — из Сан-Доминго. Они родились на воле и, таким образом, отличались от свободных рабов, или affranchise, которые родились рабами или попали в рабство в течение своей жизни, а затем сбежали или были освобождены. Это различие позволило gens de couleurs занимать более высокий социальный и политический статус во Французской Вест-Индии. Согласно принятому во Франции «Черному кодексу» 1685 года, они имели те же права и привилегии, что и белое население колоний. На практике, однако, сильная дискриминация со стороны белых колонизаторов мешала gens de couleurs в полной мере использовать указанные права.

О культуре и языке

Сейчас не время и не место обсуждать изображение культурной среды в художественной литературе, скажу лишь следующее:

1) никакие два человека, принадлежащие к культуре, не воспринимают ее одинаково, и

2) если бы писатели чувствовали себя обязанными рассказывать только о собственном опыте, культуре, истории или прошлом… библиотеки были бы полны скучных биографий и многое из того, что составляет основу культуры — разнообразие и сила искусства, — было бы утеряно, а культура умерла бы.

Тем не менее, когда вы пишете о чем-либо выходящем за рамки личного опыта, вам нужна помощь других людей, черпаете ли вы ее из книг (необходимость, если вы пишете об исторических событиях) или из личных историй и советов.

В течение последних тридцати трех лет мне посчастливилось встретить множество добрых и отзывчивых людей, которые с готовностью делились со мной подробностями своей культуры (с точки зрения их личного опыта). Как следствие, я считаю, что различные изображения этих культур углублялись и совершенствовались в ходе написания книг. Я надеюсь, что это так.

Однако, когда так происходит, детали неизбежно разнятся. И по мере того как приобретаешь больше контактов и знаний, сталкиваешься с некоторыми несоответствиями между записями. Учитывая, что нельзя вернуться и пересмотреть основные события и персонажей в более ранней книге, лучшее, что можно сделать, — это по возможности скорректировать текущий текст и использовать новую информацию при написании следующей книги.

На заключительном этапе работы над «Скажи пчелам…» мне выпала счастливая честь встретить кахентинету[342], восьмидесятидвухлетнюю активистку из племени могавков, которая очень помогла в плане культурных подробностей, как и Ева Фадден, консультант по языку могавков в сериале «Чужестранка». Ева и ее семья являются кураторами Культурного центра Конфедерации шести наций (www.6nicc.com). Обе дамы снабдили меня увлекательной информацией; часть ее противоречила историческим свидетельствам (все они написаны людьми, не принадлежащими к могавкам), использованным в предыдущих книгах. Я учла эти сведения и продолжу включать их (и любые дальнейшие советы, полученные от них и других людей) в будущие произведения.

В качестве краткого примера приведу описание ритуала имянаречения, которое не согласуется с имянаречением сына Йена Мюррея в романах. Можно возразить, что обстоятельства были совершенно другими и что участники были связаны с Джозефом Брантом и, таким образом, не жили полностью в той культурной среде. Думаю, это справедливо. Но я хотела предоставить сведения кахентинеты просто в качестве иллюстрации (и в благодарность за ее любезный комментарий):

«Молиться… мы не молимся, как христиане, а собираемся нашим кланом и описываем сон. Мы не толкуем его. Нам остается ждать следующего сновидения и знака, который придаст смысл первоначальному сну. Также собрание дает имя ребенку. Потом его представляют всем кланам в длинном доме. Когда человек умирает, в последнюю ночь перед похоронами проводится церемония возврата имени, чтобы человек ушел без него. Тогда кто-то другой может его использовать. В мире не должно быть двух человек с одинаковым именем. Самый старший с этим именем волен оставить его себе, но младший обязан вернуться в длинный дом, надеть новую одежду и получить новое». (Цитируется с разрешения.)

Благодарности

Эта книга, как и другие, — огромный кирпич, на ее написание ушло несколько лет. За это время десятки, если не сотни отзывчивых людей помогали мне и снабжали информацией, и хотя я пыталась записать и запомнить их всех, я наверняка забуду множество добрых душ, которым тем не менее Глубоко Признательна!

Прежде всего хотела бы отметить:

моих бесценных редакторов Дженнифер Херши (США) и Селину Уокер (Великобритания), Эрин Кейн (помощник редактора) и команду издательства Penguin Random House, которые оказывают неоценимую помощь в редактировании, публикации и продвижении моих книг в течение стольких лет (Кару Уэлш, Ким Хови, Эллисон Шустер, Куинн Роджерс, Мелани ДеНардо, Джордан Пейс, Бриджит Кирни);

терпеливых и великодушных сотрудников редакции, получающих громоздкую рукопись в обложке: Лизу Фойер, Келли Чиан и Мэгги Харт;

Лауру Йорстад и Кэти Лорд, корректоров, чье неутомимое мастерство не дает роману свернуть с прямого (в основном) пути правописания, словоупотребления и других вещей, о которых я и не подумала бы.

Отдельная благодарность Вирджинии Нори, Книжной Богине, дизайнеру этой прекрасной книги и многих других!

И особая признательность моему дорогому другу и немецкому переводчику Барбаре Шнелл — без ее чуткого взгляда и полезных комментариев здесь было бы НАМНОГО больше ошибок, чем (несомненно) есть.

А также:

преподобной Джулии Уайли, из Церкви Шотландии, за ее бесценные идеи и советы относительно духовного развития и рукоположения пресвитерианского служителя;

доктору Кармен Шмидт за филигранные советы по вопросам медицины, анатомии и пчеловодству;

Сьюзан Батлер, моей личной помощнице и корректору, без которой остановилась бы работа с корреспонденцией, а в доме царил бы полный беспорядок;

Лоретте Маккиббен, администратору моего сайта (dianagabaldon.com), старейшей подруге и эксперту по вопросам астрономии и астрофизики;

Дженис Милфорд, которая следит за порядком во входящей электронной почте и не позволяет мне навсегда в ней утонуть;

Карен Генри, модератору и главной пчелке раздела Дианы Гэблдон на TheLitForum.com вот уже долгие годы;

Сэнди Паркер, которая вместе с Карен входит в Группу дотошных придир, без которой в этих книгах было бы гораздо больше ошибок;

моим двум агентам, Расселу Галену и Дэнни Барору. Они за эти годы вместе добились невероятного для «Чужестранки» и для меня;

чудесной Кэтрин Макгрегор, блестящего многоязычного переводчика, а также замечательных Кэти-Энн Макфи и мадам Клэр Флюет, которые предоставили большинство использованных здесь гэльских и французских выражений;

Адхаму О’Бройна, автору гэльского муравьиного проклятия Эми Хиггинс;

кахентинете из клана медведя, которая больше всего помогла с языком и культурой каньенкехака;

Еве Фадден за советы и помощь с диалогами могавков как для этой книги, так и для сериала «Чужестранка».

Много-много разных добрых людей из социальных сетей поделились со мной местными географическими или историческими наблюдениями, советами по правописанию и произношению слов на языках, которыми я не владею, и полезными историями, а также сотнями потрясающих фотографий пчел. Спасибо им за это.

Кроме того, особая благодарность Тине Андерсон и доктору Биллу Эймосу. Каждый из них пожертвовал крупную сумму через аукцион на Книжной ярмарке на острове Амелия на продвижение образовательных целей «Фонда острова Амелия» (посредством обеспечения книгами детей). Эти замечательные люди выведены в книге как а) гламурная светская львица из Саванны и б) (по просьбе)«крепкий черноволосый горец».

Мои извинения всем людям, которых я сейчас забыла; вы живете в моем сердце и всегда появляетесь (хотя порой случайно) в моих воспоминаниях.

Примечания

1

Отсылка к истории про Самсона-воителя из ветхозаветной Книги Судей. Однажды он голыми руками убил льва, а спустя некоторое время обнаружил, что в пасти поверженного хищника образовался улей диких пчел. Самсон извлек оттуда мед, и съел его, и по мотивам происшествия придумал загадку: «Из едящего вышло едомое, из сильного вышло сладкое». (Здесь и далее — прим. перев.)

2

Дочка, девочка (гэльск.).

3

Евангелие от Матфея, отрывок из Нагорной проповеди (Мф. 6:34).

4

Пледом в Шотландии называли традиционный большой килт (в отличие от малого, который представляет собой его нижнюю часть). Днем горцы носили его как верхнюю одежду, а ночью использовали в качестве одеяла.

5

Иов (5:7).

6

Гэльский (гэльск.).

7

Милая (гэльск.).

8

Зд.: Проклятье! (гэльск.).

9

Друг, подруга (гэльск.).

10

Боже (гэльск.).

11

Брат моей матери (гэльск.).

12

Стихотворение Уолта Уитмена «Я пою электрическое тело…» из цикла «Листья травы», 1855 г. (Пер. М. Зенкевича).

13

Округ в штате Джорджия (США).

14

Да поможет мне Бог (гэльск.).

15

Зд.: Ждал в засаде (гэльск.).

16

Сукин сын (гэльск.).

17

Спасибо, моя дорогая (гэльск.).

18

Одна из самых известных перестрелок в истории Дикого Запада. Произошла в три часа пополудни 26 октября 1881 года в городе Тумстоун на Аризонской территории. Впоследствии место перестрелки стало достопримечательностью, а сама она неоднократно обыгрывалась в сюжетах голливудских вестернов.

19

Кольца на хвосте — один из отличительных признаков гремучей змеи. Белая изнутри пасть — у водяного щитомордника (ядовитая змея семейства гадюковых).

20

Любовь моя (гэльск.).

21

В середине дела (лат.).

22

Отсылка к последним строкам стихотворения-эпитафии Роберта Луиса Стивенсона «Реквием».

23

От англ. fear the God — «бойся Бога»; fortitude — стойкость, храбрость.

24

Wisdom (англ.) — мудрость.

25

Мамочка (гэльск.).

26

1 фарлонг равен 201 метру.

27

Дерьмо поганое (лат.).

28

Уильям Шекспир. «Отелло» (Пер. Б. Лейтина).

29

Военная хитрость (фр.).

30

Эксцентричный, из ряда вон (фр.).

31

Мэкки-Нож — прозвище главного героя «Трехгрошовой оперы» (1928) Бертольта Брехта. Строка «Мэкки-Нож вернулся в город» взята из написанной для пьесы баллады, перепетой многими известными исполнителями.

32

Бабушка (фр.).

33

Жуть! (фр.).

34

Дедушка (фр.).

35

Шотландский праздник последнего дня в году с факельными шествиями и развлечениями с огнем (файр-шоу, фейерверками, сожжениями).

36

Святой архангел Михаил, защити нас (гэльск.).

37

Гефсиманский сад — место моления Иисуса Христа в ночь ареста. В переносном смысле — место мучительных терзаний, страдания и боли.

38

Родной (гэльск.).

39

Нижний прямой парус на самой большой мачте судна.

40

Мохок (также мохаук, могаук, могавк) — язык могавков.

41

Мое благословение (гэльск.).

42

Строки из детской книги Доктора Сьюза «Зеленые яйца с ветчиной» (1960) (Пер. М. Фокс).

43

Да (фр.).

44

Моя темноволосая (гэльск.).

45

Строка-рефрен из английской народной баллады «Ярмарка в Скарборо». Баллада обрела широкую популярность благодаря версии, записанной в 1966 году американским фолк-рок-дуэтом Simon & Garfunkel.

46

«Twist and Shout» — песня в жанре рок-н-ролл, написанная в 1963 году и неоднократно перепетая многими известными исполнителями.

47

Зд.: Семейство (фр.).

48

Cinnamon (англ.) — корица.

49

Да (фр.).

50

Откровение Иоанна 1:18 (Библия).

51

Мой друг (фр.).

52

Культовая фраза доктора Леонарда Маккоя из сериала «Звездный путь» (англ. «Star Trek»). Он произносил ее, заменяя последнее слово, всякий раз, когда ему давали немедицинское задание.

53

Ветхий Завет (Иов 30:29).

54

Согласно Библии, Иоанн Креститель «носил одежду из верблюжьего волоса и пояс кожаный на чреслах своих, а пищею его были акриды и дикий мед» (Матфей, 3:4).

55

Милый мой дружочек (фр.).

56

Дорогой сынок (фр.).

57

Мама (фр.).

58

Спокойной ночи, дружок (гэльск.).

59

Французская народная песня «Frère Jacques» («Братец Жак»).

60

Банши (гэльск.) — персонаж шотландской и ирландской мифологии, предвестник смерти. Издает пугающие стоны и рыдания, чаще всего является в виде прекрасной женщины.

61

Призрак, дух (гэльск.).

62

Спокойно, собачка (гэльск.).

63

Моя голубая девочка (гэльск.).

64

Господь милосерден (гэльск.).

65

Колокольчик (англ. «bluebell»).

66

Зд.: Голубая (англ. «blue»).

67

Роман Даниэля Дэфо (1724 г.).

68

«История приключений Джозефа Эндрюса и его друга Абрахама Адамса» — роман английского писателя Генри Филдинга (1742 г.).

69

«История кавалера де Грие и Манон Леско» — роман французского писателя Антуана-Франсуа Прево (1731 г.).

70

Доброе утро (гэльск.).

71

Невысокое фруктовое дерево (также его называют «банановое дерево» или «паупау»). Продолговатые плоды выглядят как гигантские бобы и по вкусу напоминают банан и манго.

72

Сплетник (гэльск.).

73

Печеночница обыкновенная (лат.) — гриб, похожий на кусок красного мяса, прилипшего к пню или основанию дерева.

74

Мои дорогие (гэльск.).

75

Строчка из песни американской певицы Карли Саймон «You are so vain» (1972 г.).

76

Город на севере Шотландии.

77

Zorro (исп.) — лиса.

78

Маркировка 14К (14 карат) соответствует 585-й пробе золота. 1 унция равняется 28,35 грамма.

79

Условленные фразы в масонской среде.

80

Fichu (фр.) — тонкий треугольный или сложенный по диагонали квадратный платок из легкой ткани или кружев, прикрывавший шею и декольте.

81

В западной традиции — Пальмовое воскресенье, у православных — Вербное.

82

Книга Бытия, 3:19.

83

Вторая Книга Царств, 7:8.

84

Шотландское искажение слова «whore» — «шлюха».

85

Зд.: Ляжешь со мной? (фр.)

86

Зд.: сладкого мальчика (фр.).

87

Боже милостивый! (гэльск.)

88

Дрянной заразы (гэльск.).

89

Мальчик, сынок (гэльск.).

90

Медведь (гэльск.).

91

Отец семейства (лат.).

92

Предмет особой неприязни (фр.).

93

Пойдем отсюда, идиот! Скорей! (фр.)

94

Парень (фр.).

95

Домашняя одежда мужчин и женщин в европейской моде XVII–XVIII вв.

96

Латинское название одной из разновидностей летучих мышей.

97

Строка из английской песни-канона XIII века «Летний канон» (или «Песнь кукушки»). Эту мелодию напевает Малыш Джон, друг Робин Гуда, при их первой встрече, в американском фильме 1938 года «Приключения Робин Гуда».

98

Торговцы съестными припасами, напитками и разными мелкими товарами при армии в походе (XVIII–XIX вв.).

99

Вечнозеленый кустарник семейства падубовых. Из его листьев североамериканские индейцы заваривали кассину — чайный напиток наподобие мате, содержащий кофеин. По некоторым данным, растение обладает рвотными свойствами, однако большинство исследований это не подтверждают.

100

Гийом — французский аналог имени Уильям.

101

Поверить не могу! (фр.)

102

Главный офицер масонской ложи. Руководит всеми делами, ритуалом и церемониями и облечен наибольшими полномочиями по сравнению со всеми другими офицерами и членами ложи.

103

Согласно католической версии Библии, третья заповедь предписывает: «Шесть дней работай и делай всякие дела свои, а седьмой есть день отдохновения, который посвяти Господу Богу твоему» (в православной традиции это четвертая заповедь).

104

Элемент литургического облачения в католицизме; представляет собой белую рубаху до середины бедра с широкими рукавами. Обычно его надевают нерукоположенные церковнослужители.

105

Гимн англиканской церкви «O God, Our Help in Ages Past» — стихотворное переложение 90-го псалма («Живый в помощи Вышняго»).

106

Евангелие от Матфея (4:18–22).

107

В русском синодальном переводе — псалом 132 («Песнь восхождения Давида»).

108

Бытие, гл. 18.

109

Гимн, написанный священником Исааком Уоттсом, «отцом английского гимна» (англ. «Jesus shall reign»). Стихотворное переложение 72-го псалма.

110

Евангелие от Иоанна, гл. 2.

111

Терпение, благоразумие, целомудрие (англ. Patience, Prudence, Chastity).

112

Этим качествам соответствуют имена Пис, Гуднес (англ. Peace, Goodness).

113

Благочестие, почтение к старшим (англ. Piety); послушание (англ. Obedience).

114

Наименования добродетелей (фр.).

115

По-видимому, Клэр озвучивает Фанни упрощенную версию событий (на самом деле Джейми отсидел в тюрьме до рождения Уильяма, а уехал от Элсмиров, чтобы его отцовство не было раскрыто).

116

Послание к Ефесянам (4:26).

117

Шварцвальд (нем. «черный лес») — горный и лесной массив на юго-западе Германии.

118

Ваше здоровье! (лат.)

119

Трепет, дрожь (фр.).

120

Зд.: Чертов английский ублюдок (гэльск.).

121

Сукин сын (гэльск.).

122

Ва́пити — общее название подвидов благородного оленя, обитающих в Северной Америке.

123

Священник (гэльск.).

124

Поэтическая вольность (лат.).

125

Дерьмо (лат.).

126

Опрятным (фр.).

127

Хладнокровие (фр.).

128

К вашим услугам (фр.).

129

Псевдоним (фр.).

130

Прекрасной Франции (фр.).

131

Готово (фр.).

132

Всей толпой (фр.).

133

У. Шекспир. «Гамлет, принц Датский», акт I, сцена 4. Пер. М. Лозинского.

134

Доброй ночи (гэльск.).

135

Строки из стихотворения «Высотный полет» американского поэта Джона Гиллеспи Маги-младшего (1922–1941). Пер. Е. Савиной.

136

Открытый артериальный проток (лат.).

137

Детская книга, написанная и проиллюстрированная Доктором Сьюзом, вышла в 1954 году.

138

Отказ от преследования (лат.).

139

У. Шекспир. «Макбет», акт IV, сцена 1. Пер. Б. Пастернака.

140

Хозяин (гэльск.).

141

Высокое дерево (гэльск.).

142

Война Алой и Белой розы (1455–1487) — династическая борьба за английский трон двух ветвей династии Плантагенетов — Ланкастеров и Йорков. Герцог Кларенс, Джордж Плантагенет (1449–1478) — один из претендентов на престол по линии Йорков, казнен по обвинению в измене. По преданию, утоплен в бочке со сладким вином — мальвазией.

143

В качестве родителя (лат.).

144

Строка из баллады «Разбойник» английского поэта Альфреда Нойеса (1880–1958).

145

Дьявол (гэльск.).

146

Скин-ду — небольшой нож с прямым клинком, часть шотландского мужского костюма (гэльск. — «черный нож»).

147

Матерь Божья! (гэльск.)

148

Сестра (гэльск.).

149

Пусти, козел (гэльск.).

150

Молитвы, составляющие вступление Розария.

151

Молитве Розария сопутствуют размышления о тайнах, соответствующих определенным евангельским событиям. Изначально в Розарий входило три вида тайн: Радостные, Славные и Скорбные.

152

После вступления объявляют название вида тайн и первой тайны. На большой бусине читают «Отче наш», на малых десяти (декада) — «Радуйся, Мария». В конце каждой из пяти тайн произносят «Славословие».

153

Моя дорогая (гэльск.).

154

Строка из стихотворения Р. Бернса «Comin’ Thro’ the Rye» 1782 г. Пер. Т. Щепкиной-Куперник.

155

Дьявольское отродье, выродок (гэльск.).

156

Геральдическая лилия (фр.) — символ королевской власти Франции.

157

Отсылка к образу Злой Ведьмы Запада из сказки Л. Ф. Баума «Удивительный волшебник из страны Оз». Клэр цитирует строчку из голливудского фильма 1939 года.

158

Откровение Иоанна (20:10).

159

Евангелие от Матфея (16:18).

160

Алюмокалиевые квасцы — минералы природного происхождения, применяющиеся в медицине и косметологии как основа для различных препаратов (в форме сладковатого на вкус белого порошка).

161

Галаадский бальзам — благоухающая мазь или смесь пряностей, применявшаяся для исцеления ран.

162

Прованское масло — старинное наименование оливкового масла.

163

Ганжа — индийское название местных сортов конопли.

164

Кассия крылатая — лекарственное растение, которое использовалось для лечения кожных заболеваний, гипертонии, перхоти, а также для полоскания рта и в качестве слабительного средства.

165

Человек, одинаково успешно владеющий обеими руками.

166

Английская народная песня-считалка, которую иногда поют как рождественский гимн.

167

Тушеные овощи с мясом в густой подливке.

168

Сторонний наблюдатель; болельщик, наблюдающий за карточной игрой (термин из бриджа).

169

Сладкий напиток на основе сырых куриных яиц и молока, родиной которого считается Шотландия. Является традиционным рождественским напитком.

170

Помещенный в специальный футляр свиток пергамента из кожи «чистого» животного, прикрепленный к дверному косяку еврейского жилища. На свиток нанесены два отрывка из Торы (Дварим 6:4–9 и 11:13), входящие в молитву «Шма Исраэль», в которых упоминается заповедь мезузы.

171

Воссоединение (фр.).

172

Густой суп из рыбы или моллюсков.

173

Водный настой древесной золы, обладающий сильнощелочной реакцией.

174

Preste — форма женского рода прилагательного «prest» (фр. Je suis prest — «Я готов»).

175

Сынок! Мой малыш! (фр.)

176

Разумеется, конечно (фр.).

177

Как дела? (фр.)

178

Сестра (фр.).

179

Мои дорогие (фр.).

180

Зд.: Переосмысление (греч. «перемена ума»).

181

Удачи, смельчаки (фр.).

182

Тот, кто спрашивает, выясняет, ищет (лат. inquirere).

183

Зд.: диалект (фр.).

184

Украшение на носу парусного судна.

185

Будь здоров! (нем.) — пожелание чихнувшему человеку.

186

Будь здоров! (букв. фр. «Пусть исполнятся твои желания!» — пожелание чихнувшему человеку).

187

Зд.: И тебе не болеть! (букв. фр. «За твою любовь!» — пожелание повторно чихнувшему человеку).

188

Удачи, брат! (фр.)

189

Приспособление для ручного набора строк в виде металлической пластинки с бортиками. В верстатку вставляют литеры и пробельный материал.

190

Густой суп, по консистенции похожий на рагу.

191

Овощная культура с удлиненными плодами, напоминающими стручки зеленого перца.

192

А ну вернись сейчас же! (гэльск.)

193

Чтоб вам просраться адским пламенем! (гэльск.)

194

Один из распятых вместе с Христом разбойников, который перед смертью раскаялся и уверовал в Спасителя.

195

Как дела? — Хорошо (фр.).

196

Зд.: А может, отлично? (фр.)

197

Элемент литургического облачения католического священника, представляющий собой шелковую ленту 5–10 см в ширину и около 2 м в длину с нашитыми на концах и в середине крестами.

198

Неплохо (фр.).

199

Закадычные друзья (фр.).

200

Дети (фр.).

201

Отлично (фр.).

202

Одна из наиболее известных ритм-энд-блюзовых песен XX века, впервые записанная ее автором Беном Кингом в 1960 году (англ. «Stand by me»).

203

Зд.: особняк (фр.).

204

Напиток из красного вина с сахаром, похожий на глинтвейн.

205

Заткнись! (фр.)

206

Я был знаком с девушкой по имени Амели. Но она умерла (фр.).

207

Девушка (фр.).

208

Английская версия произношения французской фамилии Beauchamp (Бошан).

209

Пожалуйста (фр.).

210

Зд.: Посудите сами (фр.).

211

Подлинность (фр.).

212

Зд.: Хорошего дня (фр.).

213

Дорогая, милая (фр.).

214

Зд.: Прощай, красавчик! (фр.)

215

Сучка (букв. фр. «собака»).

216

Я сказал, вон! (фр.)

217

Зд.: засранка (фр.).

218

Я не допущу, чтобы это повторилось (фр.).

219

Дикарки (фр.).

220

Дети знают, что возле двери ничего нельзя трогать (фр.).

221

Проклятье (фр.).

222

Богоматерь, Дева Мария (фр.).

223

Зд.: проклятые ублюдки (фр.).

224

Отлитая из металла строка со шрифтом и межсловными пробелами, на общем основании.

225

Ящик, в котором помещаются литеры для воспроизведения текста при ручном наборе.

226

Одно из «прозвищ» Филадельфии (от греч. philia — «любовь» и adelphos — «брат»). Город был основан переселенцами-квакерами, которые мечтали создать поселение, где мирно сосуществуют все религии и никого не преследуют за веру.

227

Брецели (нем.) — печеные крендели, традиционная немецкая выпечка.

228

Библия (Мф. 18:20).

229

Переговоры (фр.).

230

Время бежит (лат.).

231

Опоросом называют роды не только у свиньи, но также у самок ежа, барсука и некоторых других животных.

232

Титул вождя в ряде индейских племен США и Канады.

233

Лось (мохок).

234

Провидица (мохок).

235

Hunter (англ.) — охотник.

236

Спасибо, жена моя, любовь моя (гэльск.).

237

Стрелки (фр.).

238

Хорошо (фр.).

239

Доброго вечера (фр.).

240

До свидания (фр.).

241

«Мы умрем и будем как вода, вылитая на землю, которую нельзя собрать» (2 Цар. 14:14).

242

Книга Исайи, глава 6, стих 8.

243

Засека горит! (фр.)

244

Господь и Мария, помогите мне (польск.).

245

Псалтирь, Псалом 129.

246

Около 89 кг. 1 стоун равен 6,35 кг.

247

Там человек (нем.).

248

Военный. Хочет видеть ее (нем.).

249

Он сказал (нем.).

250

Господи, избавь нас от лукавого… (нем.)

251

Разумеется (фр.).

252

Зд.: Прощайте (польск.).

253

Сукин сын (лат.).

254

Stub (англ.) — обрубок, короткий обломок.

255

Inocencia (исп.) — невинность.

256

Извините, месье. Вы говорите по-французски? (фр.)

257

Да. А в чем дело? (фр.)

258

Вашему другу нужна помощь. Большому индейцу (фр.).

259

Говори. Живо! (фр.)

260

Куда ехать? (фр.)

261

Чем недовольна эта женщина? (фр.)

262

Ис. 6:11.

263

Perseverance (англ.) — настойчивость.

264

«Скромное предложение, имеющее целью не допустить, чтобы дети бедняков в Ирландии были в тягость своим родителям или своей родине, и, напротив, сделать их полезными для общества» — сатирический памфлет Джонатана Свифта, изданный в 1729 году.

265

Олух (фр.).

266

Большое спасибо (фр.).

267

Прощай! (фр.)

268

До встречи. И счастливого пути! (фр.)

269

Удачи (фр.).

270

Саранча (гэльск.).

271

Слова из популярного рождественского гимна (англ. «Away in a manger»).

272

Вот паскуда! (гэльск.)

273

Зд.: большие орудия (гэльск.).

274

Начальные слова псалма 129 (130), который представляет собой покаянную молитву (букв. лат.: «из глубины»).

275

Жрица богини очага Весты в Древнем Риме.

276

Крылатая фраза, приписываемая Наполеону, которого якобы изрядно утомляла сексуальная ненасытность жены.

277

Как дела, хозяин? (гэльск.)

278

Bodhran (гэльск.) — шотландский и ирландский бубен, который используется для ритмического сопровождения традиционной гэльской музыки и песен.

279

Друзья (гэльск.).

280

Декларация независимости Шотландии в период Войны за независимость от Англии (1320 г.).

281

Вольные каменщики (буквальный перевод старофранцузского «franc-maçon») — то же, что масоны.

282

Самая нижняя ступень посвящения в американской ветви масонства.

283

Исайя (9:5).

284

Да, хозяйка? (гэльск.)

285

Метафорическое название церемонии отлучения от церкви и предания анафеме в католицизме.

286

Вышел из строя? (фр.).

287

Традиционные штаны североамериканских индейцев, представлявшие собой кожаные или суконные отдельно скроенные штанины, привязываемые к поясу. Леггины украшались бахромой, бисерными полосами и прядями конских волос.

288

Согласно легенде, святой Лаврентий сказал своим палачам: «Вот, вы испекли одну сторону, поверните на другую и ешьте мое тело!»

289

Кожаная складка, которая расположена над слезным бугорком на верхнем веке. Характерна для представителей монголоидной расы.

290

Набивная хлопковая ткань с одноцветным рисунком, изображающим пасторальные сценки.

291

Техника рисования расплавленным цветным воском (от греч. enkaustikos — «выжигание»).

292

Ваш брат (нем.).

293

И (нем.).

294

Отсылка к сцене из пьесы У. Шекспира «Венецианский купец». Героиня, переодевшись в мужское платье, представляется адвокатом и обращается к ростовщику Шейлоку с просьбой проявить милосердие: не наказывать жестоко купца Антонио за невыполненные долговые обязательства.

295

Один английский центнер равен 50,8 кг.

296

Хорошо (гэльск.).

297

Я тоже (фр.).

298

Карточная игра, близкая к покеру.

299

Crab (англ.) — брюзга.

300

«Каждый вечер я умираю, когда ложусь спать. И на следующее утро я рождаюсь заново» — цитата из книги «Моя жизнь» Махатмы Ганди (1869–1948), индийского политического деятеля и философа.

301

Языковой шифр, основанный на принципе перемещения начальных согласных в конец слова и добавления «латинского» окончания.

302

Я не говорю по-английски (нем.).

303

Не волнуйтесь. Я говорю по-немецки (нем.).

304

Тихо! Я вас не трону! (нем.)

305

Нет. Он мой друг (нем.).

306

Мой тоже (нем.).

307

Идем (нем.).

308

Потише (гэльск.).

309

Мошенник (гэльск.).

310

Вперед! (гэльск.)

311

Каким-то чудом (лат.).

312

Моджо — мешочек-талисман из фланели, шелка или кожи, в который складывают травы, камни и другие компоненты. Один из атрибутов афроамериканской магии.

313

Галла — афроамериканская этническая группа, проживающая в основном на территории Джорджии, Флориды и обеих Каролин. Худу — афроамериканские духовные верования, основанные на мифологии, применении лекарственных трав и магии. Иногда худу упоминается как «врачевание корнем».

314

Корень ипомеи, широко применяется в худу для различных целей. Джон Завоеватель — герой афроамериканского фольклора.

315

Традиционный британский горячий напиток из молока, створоженного вином или элем, часто с пряностями. Служил в качестве средства от незначительных простуд или снотворного.

316

Волокуша индейцев Центральной Северной Америки. Основу травуа составляют две перекрещенные верхними концами жерди, закрепляющиеся на спине лошади.

317

Цитата из книги Генри Дэвида Торо «Уолден, или Жизнь в лесу» (1854).

318

Ральф Уолдо Эмерсон (1803–1882) — американский эссеист, поэт, философ, пастор, общественный деятель. Один из виднейших мыслителей и писателей США.

319

Фиктивный брак (фр.).

320

Милорд? (нем.)

321

Да? В чем дело? (нем.)

322

Искаж. от фр. «hors d’oeuvre» — закуска.

323

Трагедия «Тит Андроник» (1592) считается самой «кровавой» из пьес Шекспира.

324

Десятибалльная шкала оценки состояния новорожденного, предложенная в 1952 году американским врачом-анестезиологом Вирджинией Апгар.

325

Здесь и ниже цитируются строки из стихотворения Уильяма Батлера Йейтса (1865–1939)«Остров Иннисфри» в переводе Е. Савиной.

326

Окончание строки из песни американской певицы Карли Саймон «You are so vain». См. название главы 20.

327

Дубовые галлы (или чернильные орешки) — наросты на листьях, образуемые личинками насекомых. Содержащиеся в них танины в соединении с солями железа дают вещество, окрашенное в черный цвет, из которого изготавливали чернила.

328

Псалтирь, Псалом 126, стихи 3–5.

329

Патрик Генри (1736–1799) — американский государственный деятель и активный борец за независимость американских колоний. Первый и шестой губернатор штата Вирджиния.

330

Прекратить! (гэльск.)

331

«Разбилось зеркало, звеня. Беда! Проклятье ждет меня!» — строки из баллады «Волшебница Шалот» Альфреда Теннисона (1809–1892). Пер. К. Бальмонта.

332

Я тебя люблю, сердце мое (гэльск.).

333

Небольшой город на севере Шотландии.

334

Могу я вам помочь? (фр.)

335

Ваши сын и дочь (фр.).

336

Строки из романа в стихах «Мармион» (1808) Вальтера Скотта. Пер. Е. Петуховой.

337

Цитата из инаугурационной речи 35-го президента США Дж. Ф. Кеннеди.

338

Fizzy (англ.) — зд.: непоседливая, резвая.

339

Пирог коржевого типа с фруктовой начинкой, выпеченный в глубокой форме.

340

Историческая справка: данная газета издавалась в Нью-Берне, Северная Каролина, между (примерно) 1764 и 1775 годами, а «Вестник Кейп-Фир» (The Cape-Fear Mercury) несколько позже, около 1783 года. Не сохранилось никаких записей об издании газет в Северной Каролине в годы Войны за независимость. Это не значит, что газеты не выходили, просто они не пережили войну. Как и некоторые журналисты. Освещение событий было рискованным делом. (Здесь и ниже — примечания автора.)

341

«Якобинец» — не то же самое, что «якобит». Слово «якобинец» имеет несколько значений. Во-первых, существовал Орден французских доминиканских монахов с таким названием. Однако наиболее распространено другое его значение: «член экстремистской или радикальной политической группы, выступающий за эгалитарную демократию и занимающийся террористической деятельностью во время Французской революции 1789 года». (Отсюда в 1803 году к названию газеты была добавлена приставка «анти».) Якобиты, как мы все уже знаем, — это сторонники восстановления на престоле Стюартов, возглавляемые — вначале — королем Яковом III («Старым претендентом»). Английское слово «Jacobite» происходит от «Jacobus», латинской формы имени «James».

342

Кахентинета (ее имя означает «та, кто заставляет траву шевелиться») сообщила мне, что могавки не используют заглавные буквы, хотя она сделала исключение для своего блога Mohawk Nation News, чтобы он стал более доступным для широкой читательской аудитории (www.mohawknationnews.com).

Content

Диана Гэблдон
Скажи пчелам, что меня больше нет

Пролог

Часть первая Пчелиный улей в туше льва

1 Маккензи здесь

2 День голубого вина

3 Пасторально и очень романтично

4 Женщины будут в ярости

5 Размышления о подъязычной кости

6 Охотник вернулся с холмов

7 Живой или мертвый

8 Визитеры

9 Сказки на ночь

10 Петрушка, шалфей, розмарин и тимьян

Часть вторая Нет закона к востоку от Пекоса

11 Молния

12 Былые товарищи

13 «Что плохо для улья, плохо и для пчелы» (Марк Аврелий)

14 Mon cher petit ami

15 Кто эта старая ведьма?

16 Небесная гончая

17 Чтение у камелька

18 Тучи сгущаются

19 Дневная охота

20 Ты думаешь, что эта песня — о тебе…

21 На пороховой бочке

22 Прах, прах…

23 Ловля форели в Америке, часть вторая

24 Ночные тревоги

25 Voulez-vous coucher avec moi

26 Среди лоз мускадина

27 Лицо ее закройте

28 Math-ghamhainn

29 Помни, человек…

30 Вы должны узнать…

Часть третья Пчелиное жало этикета и змеиный яд общественной морали

31 Pater familias

32 Громко пой, кукушка!

33 Море возможностей

34 Сын проповедника

35 Двойная комбинация

36 То, что скрыто

37 Маневры на букву «В»

38 Старуха с косой

39 Я возвратилась

40 Черный бренди

41 Упрямый болван

42 Sasannaich clann na galladh!

43 Выбирай, на чьей ты стороне…

44 Жуки с крошечными красными глазами

45 Не совсем проказа

46 В лучах рассвета

47 Нем как рыба

48 Лицо в воде

49 Навеки ваш друг

50 Воскресный обед в Салеме

51 Колесо фортуны

52 Время жатвы

53 Первый гость

54 В лунном сиянии

55 Злоба северного ветра

56 Из тебя вышел бы хороший Друг

57 Готов ко всему

58 Молитвы по четкам

Часть четвертая Путешествие в тысячу миль

59 Личные просьбы

60 Всего один шаг

61 Если кто-то с кем-то где-то…

62 Лицо незнакомца

63 Третий этаж

64 Десять сахарных голов, три бочонка пороха и две иглы для сшивания плоти

65 Тростник зеленеет

66 Великое переселение народов

67 Réunion

68 Метанойя

69 Веселее, чем стирка

70 Меч в моей руке

71 Головы с плеч

72 Молитва святому Дисмасу

73 Будь рядом

74 Личина зла

75 Нет дыма без огня

76 Как тать в ночи

77 Город братской любви

78 От тебя пахнет кровью

79 Слишком много женщин

80 Нет такого слова

81 В опасной близости

82 «ДФ»

83 Перо из крыла виргинского филина

84 Жареные сардины с острой горчицей

85 Поспешный отъезд

86 Непрошеное пророчество

87 В которой Рэйчел раскрашивает лицо

88 В которой ситуация не проясняется

89 Филатура

90 Болотный лис

91 На осадном положении

92 Пролитую воду не соберешь

93 Портрет мертвеца

94 Эскорт

95 Pozegnanie

96 Единственная ценность

97 Отличный вопрос

98 Минерва Джой

99 Ис. 6:8

100 Власть плоти

101 Снова в путь

102 Ветра зимы

103 Виргинская свистопляска

104 Генерал, мать его, Бликер

105 Четыреста миль на размышления

106 Командная высота

Часть пятая Летите домой

107 В хлеву, на соломе

108 Заседание ложи

109 De profundis

110 …и одежда, обагренная кровью…

111 Утро настало

112 Мы встретились как равные…

113 …и расстались в согласии

114 В которой земля приходит в движение

115 Волчонок

116 В которой мы приобретаем новых друзей

117 Грибы, бобры и прекрасные звезды

118 Виконтесса

119 Энкаустика

120 В которой Уильям изливает душу, хотя и не полностью

121 Порция милосердия

122 Ополченцы выезжают на муштровку…

123 И жизнь продолжается…

124 Когда я впервые увидел Ваше лицо

125 Женщина второго типа

126 Каждый вечер я умираю, когда ложусь спать

127 Уководстворум длянум утешественниковпум вонум ременивум

128 Капитуляция

129 В погоне за счастьем

130 Герр Вебер

131 Громы и молнии над Риджем

132 Мужское лекарство

133 Такое странное чувство

134 Ф. Кауден, книготорговец

135 Самое интересное

136 Двумя днями ранее

137 Постыдные и возмутительные действия

138 Унаследованное зло

139 Блаженные сны

140 Три раунда с носорогом

141 В жужжании пчел

142 Разве нет?..

143 Сказать тебе кое-что?

144 Дело пахнет виселицей

145 Разбилось зеркало, звеня

146 Проклятье ждет меня

147 Лужа крови

148 Нет… пока

149 Вздорные, несдержанные, строптивые ублюдки

150 А как насчет Лазаря?

151 Послание в бутылке

152 Тит Андроник

153 Особый груз

154 Не страшитесь вести переговоры, не ведите переговоры из страха

155 И снова квакерская свадьба

Примечания автора

УИЛЬЯМ БАТЛЕР ЙЕЙТС — «ОСТРОВ ИННИСФРИ»

Благодарности

Примечания